Рафаил Гутер, Юрий Полунов

Джироламо Кардано. Гений времени и места

Этот исключительный гений поверг все будущие поколения в сомнения относительно него. Приходится верить, что величайший разум очень тесно связан с величайшим сумасбродством, или его характер останется неразрешимой загадкой.

Г. Э. Лессинг (1729–1781)

Предисловие

Шестнадцатый век — Чинквеченто — последний век Возрождения, этой героической и возвышенной эпохи, когда, по словам историка, «человек дрожал, как натянутая струна, приведенная в движение смычком: он проявлял исключительную энергию, гениальную изобретательность, умопомрачительную фантазию и с неслыханной быстротой достигал высот чистейшего героизма». Возвращенная культура классической древности, высокие нравственные ценности дохристианской цивилизации, великие художественные творения античности, открывшиеся человеку, сняли пелену с его глаз, разорвали цепи гиганта, и он превратился в творца и созидателя, гуманиста, философа, ученого, поэта, художника, с непостижимой щедростью и безоглядной верой в свои силы создающего пантеон собственной славы.

Чинквеченто — это век Леонардо да Винчи, Тициана, Лудовико Ариосто, Торквато Тассо, Микеланджело Буонаротти, Николая Коперника, Эразма Роттердамского, Тихо Браге, Мартина Лютера, Фернана Магеллана, Андреаса Везалия, Франсуа Виета, Джордано Бруно и многих, многие других.

Это век, когда Земля была низвергнута с пьедестала и перенесена из центра Вселенной на орбиту, по которой она вращалась вокруг великого и неподвижного Светила. Этим был нанесен сокрушительный удар по религиозному антропоцентризму, ибо если Земля — рядовая планета, то и человек — не венец божественного творения. А еще раньше монах-августинец Мартин Лютер прибил к дверям церкви в Виттенберге лист со своими знаменитыми богословскими тезисами, положив тем самым начало конца религиозного монополизма католической церкви. Церковная реформация отторгла от папской власти целые страны и народы. Перед угрозой дальнейшего падения авторитета Римской церкви ее руководители приняли ряд энергичных мер, и во второй половине века религиозный либерализм Возрождения сменился жестокой ортодоксией, свойственной испанскому католицизму.

Темная ночь, опускавшаяся на Европу, захватила в первую очередь родину Возрождения, где, по выражению Макиавелли, власть папы была недостаточно сильной, чтобы объединить страну, но достаточно сильной, чтобы такому объединению воспрепятствовать. Государственно раздробленная, состоявшая из многочисленных мелких монархий и городских республик, Италия стала легкой добычей двух могущественных держав — Франции и Испании. Соперничество между ними привело к тому, что французы в конце концов были вытеснены из страны и большая ее часть оказалась под пятой испанских Габсбургов: по мирному договору 1559 г. Испания получила Ломбардию, южную часть страны и Сицилию. Так в Италии XVI века гнет религиозный соединился с гнетом чужеземного владычества, и этот двойной пресс, усиленный общим экономическим упадком в стране, в начале следующего века переместил родину Возрождения на второй план театра европейской истории.

В это трудное время в Италии жил великий итальянский математик, врач, философ, астролог, изобретатель и писатель Джироламо Кардано. Его долгая и бурная жизнь была полна взлетов и падений: он то становился аскетом, то предавался всевозможным излишествам;

он знал застенки инквизиции и дворцы вельмож; ему пришлось познать голод, нищету, унижения, обиды, но и приобрести репутацию лучшего врача Европы, советов которого домогались римские папы и государи, вкусить славы великого математика, известного литератора, автора многих десятков книг. Почти ровесник своего века, он усвоил и принял все его предрассудки и заблуждения: гениальные алгебраические открытия у него соседствовали со средневековыми представлениями о мире, описания хитроумных механизмов перемежались сообщениями о чудесах, различных пророчествах и чудищах. Бесстрашный философ, отрицавший бессмертие души, он приходил в трепет от любого дурного предчувствия и твердо верил в амулеты, признавал «вещие сны», другие предзнаменования, мистическую власть чисел.

Для нас, конечно, важны не заблуждения Кардано, столь характерные для его времени, а замечательные математические открытия и смелые философские построения. История навсегда сохранит его имя среди имен тех, кто, по выражению А. И. Герцена, «приготовил пропилеи новой науки»: «Во главе их (не по времени, а по мощи) — Джордано Бруно, потом Ванини, Кардан, Кампанелла, Телезий, Парацельс и другие. Главный характер этих великих деятелей состоит в живом, верном чувстве тесноты, неудовлетворенности в замкнутом кругу современной им науки, во всепоглощающем стремлении к истине, в каком-то даре предвидения ее».

Жизни и творчеству Джироламо Кардано посвящены сотни статей, около двух десятков биографий ученого выпущено в разное время в Италии, Англии, Франции, Германии, США. На русском языке публикации о нем сравнительно малочисленны, а сколько-нибудь подробная биография отсутствует. Предлагаемая читателю книга является попыткой восполнить этот пробел. При работе над ней мы использовали, прежде всего, автобиографическую книгу Кардано «О моей жизни», а также публикации отечественных и зарубежных авторов.

Первый вариант книги «Джироламо Кардано» вышел тридцать лет тому назад и получил благожелательные отзывы читателей. За прошедшие годы появилось много интересных данных о выдающемся итальянском ученом — так родилась новая книга, которую читатель держит в руках. К сожалению, ее не увидит Рафаил Самойлович Гутер (1918–1978) — обаятельный, энциклопедических знаний человек, мой учитель, друг и соавтор.

Ю. Л. Полунов

Глава 1 Начало пути

Сентябрьским днем 1501 года через городские ворота Милана по дороге, что вела в Павию, торопливо прошла молодая вдова, которую звали Клара Микери. Покидая город, она спасалась не только от чумы, унесшей множество жизней, но и от гнева Фацио Кардано: этот человек противился появлению на свет своего ребенка, которого Клара носила под сердцем…

Трудное детство

Фацио было тогда пятьдесят шесть лет. Доктор права и медицины одновременно, «хорошо сведущий в математике», он пользовался в Милане известностью благодаря своей учености, вспыльчивости и далеко не добродушному юмору. Может быть, поэтому его дважды пытались отравить, но он поплатился только потерей всех зубов. У сгорбленного и косноязычного Фацио «лицо… было румяное, а глаза белесоватые и способные хорошо видеть в темноте». Как член городской коллегии юристов он носил красную суконную одежду, а голову постоянно прикрывал черной шапочкой, так как «некоторые части черепа были у него удалены вследствие полученной раны». К деньгам Фацио относился беззаботно и легко давал в долг; в кругу знакомых слыл любителем порассказать всякие загадочные истории, но друзей имел немного. Среди них он выделял сенатора Анджело Сельватико, своего бывшего ученика, и механика Галеаццо дель Россо, изготовлявшего замечательные мечи и небывалой крепости доспехи. Фацио Кардано верил в духов и демонов и превыше всего почитал великого геометра эллинов Евклида. На хлеб насущный он зарабатывал как юрист, а также как преподаватель гражданского права и математики; был близок кругу миланских ученых и инженеров, в который входили математик Лука Пачоли, архитектор Донато Браманте,[1] члены инженерной коллегии Пьетро Монти, Джакомо Андреа Феррари и Леонардо да Винчи. Великий Леонардо неоднократно советовался с мессером Фацио по вопросам геометрии.

Однажды некий миланский издатель вознамерился опубликовать нечто полезное для ученых своего города. Он обратился к Фацио за советом и помощью, и тот охотно подготовил к печати рукопись по геометрической оптике «Perspectiva Communis», принадлежавшую перу архиепископа кентерберийского Джона Пекэма (1240–1292). Фацио Кардано не только исправил многочисленные ошибки архиепископа, но и снабдил трактат дополнениями и комментариями. Книга, вышедшая в свет в 1480 году, имела большой успех и была затем переиздана в Лейпциге, Венеции, Нюрнберге и Париже.

Таким при первом знакомстве предстает перед нами человек, гнева которого страшилась вдова Клара Микери.

Джироламо Кардано так писал о своем появлении на свет: «Я родился, а вернее был извлечен из чрева матери, с курчавыми черными волосами и без признаков жизни; меня привели в чувство лишь ванной теплого вина.» Это произошло в Павии, в доме Исидора деи Рести, богатого горожанина и знакомого Фацио, около семи часов вечера 24 сентября 1501 года. Позднее Джироламо отмечал: «Положение планет предвещало, что я непременно должен был родиться уродом, чего едва не произошло… [мне] будут присущи некоторая хитрость и отсутствие свободы духа, а вместе с тем склонность к опрометчивым и необдуманным решениям».

Гороскоп Джироламо Кардано, составленный им же

Родившись в Павии, Джироламо, однако, всегда считал себя миланцем. В этом городе и в его окрестностях в течение многих веков жили члены семьи Кардано: еще в 1189 году префектом Милана был Милоне Кардано, а спустя полтора столетия Франческо Кардано возглавил ополчение герцога Маттео Висконти. Кое-кто утверждал даже, что семья Кардано является ветвью знатного рода Кастильоне, давшего папу Целестина IV, понтификат (первосвященство) которого продолжался всего пять месяцев. Правда, сам Джироламо на этой версии особо не настаивал, хотя на титульных листах своих первых книг именовал себя «Джироламо Кастильоне Кардано, Миланец». Он любил Милан и гордился им.

Ломбардия — север Италии, плодороднейший район страны. В центре его, на перекрестке путей, соединяющих полуостров с Францией, Германией и Швейцарией, и расположился богатый и могущественный Милан. Сто семьдесят лет (1277–1447) городом владел талантливый и энергичный род плутократов[2] Висконти. Три года в Милане была республика, затем власть захватил зять последнего Висконти кондотьер[3] Франческо Сфорца, присвоивший себе титул герцога Миланского. Сфорца — идеал воина эпохи Возрождения: атлетически сложенный, красивый, храбрый. Никто не мог превзойти его в рукопашной схватке, верховой езде, фехтовании. Он разделял со своими солдатами трудности походной жизни, славился как прекрасный военачальник и дипломат.

Милан. Большая больница (Ospedale Maggiore)

По мнению большинства историков, правление первого Сфорца было таким же успешным, как и его походы. Он организовал общественные работы, укрепил ирригационную систему Ломбардии, под его покровительством архитектор и скульптор Антонио Филарете построил Ospedale Maggiore — Большую больницу. Он поощрял науки, искусства и ремесла; пригласил в Милан известных гуманистов, побудил Винченцо Фоппа открыть в городе знаменитую впоследствии художественную школу; при нем на всю Европу гремела слава миланских оружейников. По приказу герцога архитектор Аристотель Фиораванти, будущий строитель Успенского собора в Московском Кремле, начал сооружать Castello Sforzzesco — Миланский замок, высокие и толстые стены которого, укрепленны частыми контрфорсами,[4] тянулись на шесть с половиной миль.

Милан. Кастелло Сфорцеско (Castello Sforzzesco)

После смерти Франческо в 1466 году власть перешла к его сыну Галеаццо Марии пьянице, развратнику и убийце, который в 1476 году был заколот тремя юношами в миланской церкви Св. Стефана. Наследнику второго Сфорца было в то время всего семь лет, и вместо него начал править его дядя Лодовико, четвертый сын Франческо, прозванный Моро[5] за то, что был черноволос и темноглаз. Лодовико — один из образованнейших людей Италии того времени, хитроумный дипломат, покровитель искусств и наук. При нем могущество Милана достигло наивысшего уровня, но сам Моро стал жертвой собственных политических интриг, способствовавших началу так называемых «итальянских войн», и умер в 1508 году пленником во Франции. В 1494–1535 годах Милан превратился в арену боевых действий между французами и испанцами. Герцоги Сфорца переходили то на одну, то на другую сторону и, в конце концов, потеряли город, который был присоединен к владениям Карла V. Отныне судьбой миланцев распоряжались вице-короли — правители, которых назначал испанский император. Но Милан — это не только могущество и богатство, это еще и красота. Этот город всегда славился своей архитектурой: в конце XV века Пьетро Антонио Солари и Джованни Антонио Амадео украшали его здания пленительными мраморными и терракотовыми рельефами, во второй половине XVI века здесь творил гениальный Браманте. Великий француз Анри Бейль, больше известный под своим литературным именем Стендаль, писал «о естественности в обращении, доброте и величайшем искусстве быть счастливым, которое здесь столь широко распространено». Влюбленный в этот город, он пожелал в собственной эпитафии назвать себя «Арриго Бейлем, Миланцем».

Считалось, что младенцу, выжившему при тяжелых родах, суждена долгая жизнь. К тому же все Кардано и Микери отличались долголетием. Но Джироламо как будто не желал следовать этому обычаю. Ему не исполнилось и месяца, как от чумы умерла его первая кормилица, а у самого младенца на лице появились пять нарывов, которые затем превратились в оспины. Пока подыскивали новую кормилицу, мальчика взяла к себе мать, продолжавшая жить в доме деи Рести. Тридцатичетырехлетняя Клара, дочь математика Джакомо Микери, «была вспыльчива, обладала хорошей памятью и даровитостью, была невысокого роста, скорее тучная, и отличалась благочестием», что, как мы видим, не помешало ей иметь внебрачного ребенка. Когда Джироламо было чуть больше месяца, дети Клары от брака с неким Антонио Альберио — два сына и дочь — умерли от чумы в Милане.

Новая кормилица была найдена в Мойраго, местечке, расположенном в семи милях от Милана. Чтобы обезопасить мальчика от «черной смерти», его искупали в уксусе и еще мокрого после ванны увезли из города. Но в Мойраго он стал быстро худеть, животик его вздулся и стал твердым, как барабан. Мальчика передали следующей кормилице. Там он прижился и провел несколько лет — ребенка отняли от груди лишь на третьем году жизни. Когда Джироламо исполнилось четыре года, мать забрала его в Милан. Здесь она поселилась с сыном и сестрой Маргеритой в доме на Песчаной улице, который снял для них престарелый Фацио, не пожелавший, однако, обвенчаться с Кларой и жить с ними. Джироламо не раз слышал жалобы матери на горькую судьбу. Да и сам он, noto, незаконнорожденный, значительно чаще встречался в детстве с розгой, чем с лаской. Его часто и без причины пороли — и мать, для которой он был обузой и позором, и отец, который, хотя и не жил с семьей, но считал своим долгом принимать участие в наказаниях сына, и тетка, которая, как писал потом Кардано, «казалось, совсем была лишена желчного пузыря», ибо всю свою желчь изливала на несчастного ребенка. После побоев Джироламо обычно заболевал, и первые годы сознательной жизни остались в его памяти временем страха и боли.

Когда мальчику исполнилось семь лет, родители отказались от телесных наказаний. Может быть, они приняли такое решение по совету доктора Лаццаро Санчино, в дом которого на улице Майнов Фацио перевез семью. В доме Санчино мальчик обрел, наконец, некоторую видимость семейного очага, так как Фацио решил поселиться под одной крышей с Кларой, впрочем, так и не вступив с ней в брак.

Одна из старейших построек Милана — базилика Св. Лаврентия

Однако жизнь с отцом не стала для мальчика благом, хотя его больше не пороли — даже тогда, когда он, казалось, вполне этого заслуживал. Старику нужен был famulus, слуга, который сопровождал бы его повсюду, неся сумку с бумагами, книгами и всем прочим, что требовалось юристу, обходящему своих клиентов. Эту заботу взвалили на хрупкие плечи семилетнего Джироламо. Целыми днями он мотался за отцом по городу, таща слабыми ручонками тяжелую сумку и слушая язвительные замечания, которые острые на язык миланцы отпускали в адрес Фацио и Клары. Ежедневное «усиленное и почти беспрерывное движение» очень утомляло мальчика. Он глубоко страдал от того, что ни мать, ни тетка никогда не высказывали ему сочувствия, не жалели и не заступались за него перед Фацио. По ночам усталость и дневные обиды нередко оборачивались фантастическими сновидениями, от которых мальчик просыпался возбужденный, с сильно колотящимся сердечком.

Но несмотря на равнодушное, если не сказать жестокое, отношение родителей Джироламо впоследствии никогда не отзывался о них непочтительно. Он лишь замечал: «.они были мало постоянны в своей любви к сыну. Отец казался более добрым ко мне и более нежно любил меня, чем мать». А вся-то любовь Фацио проявлялась в том, что он иногда разрешал сыну понежиться утром в постели. Вспоминая в старости свое безрадостное детство, Кардано об этих утренних минутах говорил как о самых счастливых. Лежа в постели, он предавался грезам, одно видение сменялось другим, «появлялись замки, дома, животные, всадники, растения, деревья, музыкальные инструменты, театры, люди, одетые в разнообразные одежды и разного вида, главным образом трубачи, как будто игравшие на трубах, но не издавая при этом никакого звука; затем видел я воинов, толпы народа, поля… луга, леса и множество других вещей… Я с большим увлечением предавался этому созерцанию».

Джироламо часто и подолгу хворал. Однажды — это случилось на восьмом году жизни — он заболел так сильно, что домашние смирились: мальчик не жилец на этом свете. Но, проболев семь или восемь месяцев, он вопреки молчаливому приговору окружающих поправился (Фацио был убежден, что тут не обошлось без вмешательства св. Иеронима, которого он просил о помощи, убедившись в бессилии врачей). Кардано запомнил этот день, потому что тогда «французы, победив на берегах Адды венецианские войска, устроили по случаю победы празднество». Из окна своей комнаты худой рыжеволосый мальчик, очень бледный и очень серьезный, смотрел на сверкающие под лучами майского солнца доспехи французских солдат, маршировавших по миланским улицам, слышал ржание лошадей и военную музыку.

Французы пришли в Италию уже в третий раз. В августе 1494 года король Карл VIII перевалил через Альпы с огромным по тому времени войском и артиллерией и прошел страну с севера на юг, грабя и разрушая все на своем пути. Так начались итальянские войны, длившиеся шестьдесят пять лет. Италия, не имевшая тогда централизованной власти, представляла собой неустойчивый конгломерат небольших государств: Венецианской Республики (основные города — Венеция, Падуя, Верона, Брешия), герцогства Милан (Милан, Павия, Кремона), Папской области (Рим, Равенна, Болонья), Флорентийской республики, Неаполитанского королевства и других. Такая политическая раздробленность страны явилась решающим обстоятельством, определившим ход итальянских войн.

В конце концов французы были вытеснены из страны, но не итальянцами, а испанцами, которых возглавлял император Священной Римской империи Карл V. В 1527 году его огромная армия, состоявшая из испанских солдат и немецких наемников, опустошив большую часть Италии, захватила и разграбила Рим. И хотя боевые действия продолжались еще около тридцати лет, хозяевами положения в стране стали испанцы.

Болезнь на время избавила Джироламо от роли слуги, но, едва окрепнув, ему опять пришлось таскать тяжелую отцовскую сумку. Правда, Фацио стал немного снисходительнее к сыну. Беседуя с ним во время хождений по Милану, он не мог не заметить смышлености мальчика, его тяги к знаниям и той легкости, с какой тот усваивал все новое. И старик стал смотреть на мальчика иными глазами: теперь он видел в нем формирующуюся личность, а не просто некое существо о двух ногах, пригодное лишь для того, чтобы безропотно волочить за ним пожитки. Фацио обучил сына чтению и письму, затем познакомил с началами арифметики и астрологии, а когда мальчику стукнуло двенадцать лет, заставил изучать первые шесть книг Евклида. Он теперь много говорил с сыном, рассказывая ему всякие истории, преимущественно о разных чудесах. Эти рассказы необычайно нравились Джироламо и оставили в его душе неизгладимый след, хотя, конечно, такое воспитание и образование «на ходу» скорее тревожило воображение Джироламо, чем давало ему прочные основы знаний. Кое-как он пополнял их, с жадностью читая отцовы книги, не все, разумеется, в них понимая. Переменив несколько домов, Фацио поселился с семьей у своего родственника Алессандро Кардано и взял к себе в услужение двух племянников. Джироламо стало легче — теперь он сопровождал отца вместе с одним из своих двоюродных братьев.

Мечты и реальность

Мальчику исполнилось пятнадцать лет. Тяжелое, без друзей, детство оставило на нем свою печать — он вырос замкнутым и угрюмым. Теперь уже не туманные видения и грезы тревожили его воображение. Все чаще и чаще он задумывался о смысле жизни и о своем месте в этом мире. Может быть, толчком к этому послужила смерть его тринадцатилетнего родственника Никколо Кардано. Мысль о том, что после короткой и безрадостной жизни, полной лишений и страданий, он, жалкий бастард, слуга своего отца, вот так же, как Никколо, сойдет в могилу и будет всеми забыт, поразила впечатлительного подростка. Джироламо впоследствии писал: «Я не мог рассчитывать ни на богатство, ни на власть, ни на телесное здоровье и силы, ни на помощь семьи, ни на собственные способности и достижения… друзей у меня не было, а мои родственники погрязли в бедности и унижениях». Отзвуки тягостного одиночества слышатся в его поздних признаниях: «Я жил сам по себе и так, как мне можно было жить; ожидая чего-то от будущего, я презирал настоящее».

Жизнь, все стремления и надежды представлялись ему пустой тщетой, и лишь одна пламенная страсть овладела им: «Цель, к которой я стремился, заключалась в увековечении моего имени, поскольку я мог этого достигнуть, а вовсе не в богатстве или праздности, не в почестях, не в высоких должностях, и не во власти. Я желал только, чтобы другие знали, что я такое, а не мечтал о том, чтобы всем было известно, каков я. Желание увековечить свое имя возникло во мне столь же рано, сколько поздно я оказался способен выполнить свое намерение».

Стремление юного Кардано к посмертной славе не удивительно — оно вообще характерно для людей эпохи Возрождения. «Mors acerba, fama perpetua, stabit vetus memoria facti» — «Смерть жестока, но слава вечна, память об этом сохранится надолго». (Эти слова приписывают Джироламо Ольжато, юному убийце герцога Галеаццо Мария Сфорца. Он будто бы их произнес, когда палач рассекал ему грудь нарочито тупым ножом.) Удивиться можно другому — точному и безоговорочному выбору пути к славе и тому, что этот выбор полностью оправдался. Пятнадцатилетний мальчик, едва знакомый с основами наук, решил прославиться написанием книг.

Он попытался перенести на бумагу все свои рассуждения о бренности человеческого существования и о бессмертной славе. Так родилось его первое сочинение, впоследствии утерянное: «О том, как достичь бессмертия». Немного позднее, найдя в бумагах отца рукопись о методах решения треугольников и основательно изучив ее, он сочинил и свой первый математический трактат «Об измерении положения тел». На нескольких страницах он показывал, как найти расстояние между двумя звездами, если заданы их широта и долгота.

Написав две книги, Джироламо понял, что ему не хватает знаний, и стал настойчиво уговаривать отца отпустить его учиться. Уже изучив самостоятельно один университетский предмет — диалектику (начала формальной логики), Джироламо даже преподавал ее основы желающим, зарабатывая скромные карманные деньги.

Юношу поддержали мать и друг семьи Агостиньо Лавициарио, имевший большое влияние на Фацио. Однако старик был неумолим. Он вообще вел себя довольно странно: с одной стороны, не желал расставаться с сыном, а с другой — не предпринимал никаких шагов, чтобы обеспечить его будущее. Он, например, заставлял Джироламо отказаться от наследства, оставленного ему дядей Оттоне, богатым откупщиком; часто повторял в кругу близких, что в случае смерти Джироламо все достояние Фацио отойдет другим юным членам семьи.

Опасные высказывания! Ведь их вполне можно было истолковать как прямое подстрекательство к устранению Джироламо как наследника. А в эпоху Возрождения конфликты на всех уровнях решались просто — и самым популярным средством их разрешения был яд. Все это удручало и беспокоило Клару, и не раз между ней и Фацио вспыхивали жестокие ссоры. Во время одной из них она в истерике упала на каменную мостовую и сильно ударилась головой. Три часа Клара была без сознания, «только пена бежала из ее рта». Джироламо решил помирить родителей, объявив, что по примеру своего другого дяди, францисканца Еванжелисты, намерен постричься в монахи. К счастью, этому намерению не суждено было сбыться, и юноша, вынужденный следовать воле отца, остался в городе.

Предоставленный самому себе, он часто исчезал из дома и целыми днями, нередко голодный, бродил по садам и пригородам Милана. Его видели в подозрительных компаниях, среди гуляк, там, где играли в кости и карты. Наряду с этим — страстное увлечение музыкой. Тайком от Фацио Клара оплачивала его музыкальные уроки, и Джироламо с удовольствием играл на лютне, распевая лауды[6] и фроттолы[7] со своими собутыльниками. Настоящих же, преданных друзей у него по-прежнему не было. Может быть, причиной тому была его вспыльчивость и обидчивый характер. Он не терпел оскорблений и даже неловко сказанных или двусмысленных фраз, как-то задевающих его достоинство или честь его родителей.

С юных лет он исповедовал простую философию поведения: «Если ты будешь сносить оскорбления безропотно, на тебя будут нападать как на человека, заслуживающего только презрения, и затопчут тебя». Впрочем, можно предположить, что Кардано не только защищался, но и нападал. Много лет спустя он признавался: «В молодости я был жаден до столкновений с сильнейшими». А для этого недостаточно было иметь бешеный темперамент и гордый нрав. Нужна была и сила, и поэтому Джироламо «предавался всякого рода телесным упражнениям». Преуспел он в этом настолько, что с ним «считались даже самые злостные задиры». Он вспоминал: «Я фехтовал иногда одним мечом, не прибегая к щиту, иногда же защищался либо овальным, либо большим или малым круглым щитом; бился я также кинжалом и мечом вместе и не без ловкости вскакивал на деревянного коня, вооруженный мечом и в плаще. Я умел безоружный выбивать у противника обнаженный кинжал; приучал себя к бегу и прыжкам, и, в конце концов, достиг значительных успехов, каких не мог добиться в рукопашной борьбе, так как руки у меня были слабы. Я не предавался с особым увлечением ни верховой езде, ни плаванию, ни стрельбе из ружья. Приобретенное мною искусство и опытность в телесных упражнениях придали мне такое мужество, что я даже завербовался в запасные войска».

Между тем Фацио исполнилось уже семьдесят пять лет, жизнь его клонилась к закату. Кому-то после смерти старого юриста надо было кормить и защищать Клару. Фацио, хоть и имел некоторое недвижимое имущество, никогда не слыл особенно богатым. Основным и, главное, постоянным источником его доходов был годовой гонорар в сто золотых дукатов за лекции по гражданскому праву, которые он читал в Милане. Место лектора вместе с гонораром могло бы по наследству перейти к его сыну, если бы тот был соответствующим образом подготовлен. Наверное, это и стало последним аргументом, которым Клара, Агостиньо и Джироламо сразили Фацио. Старик согласился отпустить сына на учебу и выбрал для него Павийский университет, который когда-то окончил сам. Так в начале ноября 1515 года в Павии появился новый студент.

«Учиться, учиться и еще раз учиться!»

Джироламо с жадностью принялся за изучение наук. До поступления в университет у него были довольно скудные познания в латыни — языке церковников и ученых, и он постарался прежде всего восполнить этот пробел в своем образовании. У случайного знакомого он купил томик Апулея, чрезвычайно популярного в те годы в Италии, и, пользуясь этой книгой и некоторыми другими, в короткий срок самостоятельно изучил латынь. Видимо, немалые успехи он делал и в академических науках, которые преподавались «младшим студентам», — риторике, грамматике, диалектике, началах философии и геометрии, так как на третьем году обучения и сам начал читать лекции по некоторым из этих предметов, успешно заменяя преподавателей. Пробовал Джироламо свои силы и в диспутах. Однажды его «удостоил чести вступить в спор» сам Маттео Корти, знаменитый врач и профессор медицины.

На четвертом году обучения следовало избрать «узкую специализацию», но именно этот ответственный год для Кардано пропал даром. Из-за активизации военных действий Павийская гимназия (университет) в 1524 году закрылась, и Джироламо вынужден был вернуться к отцу в Милан. Он продолжал заниматься самостоятельно, уделяя особое внимание математике, но во время своих вынужденных каникул принял важное решение — он будет медиком. «Медицина, — писал Джироламо впоследствии, — одинаково пригодна для всего земного шара и для всех веков; она опирается на доказательства более ясные и менее зависящие от мнения отдельных людей». К этому надо добавить, что характер эпохи требовал всестороннего подхода ко всем явлениям жизни и природы, и поэтому врачи изучали греческий и латынь, чтобы читать трактаты древних и современных авторов по медицине и алхимии. По большей части они интересовались тем ее разделом, который именовался ятро-химией (от греч. iatros — врач) — это была та же алхимия, только лекарственная, добавлявшая новые средства к уже известным медикаментам. Изучали они и математику, пытаясь разобраться в астрологии и понять влияние небесных тел на здоровье человека.

Фацио пытался возражать, но Кардано-младший твердо стоял на своем. Он решил завершить учебу в Падуанском университете, который славился своей медицинской школой, и в конце 1524 года отправился в Падую.

Лекция в университете

Джироламо опоздал к началу занятий: учебный год в университете начинался в День всех святых — 1 ноября, а кончался 30 июня. В августе следующего года он вернулся в Милан и нашел отца на смертном одре. Совершенно одряхлевший Фацио, который за несколько месяцев до этого обвенчался с Кларой, проявил, наконец, отцовские чувства. Он настоял на том, чтобы Джироламо отправился поскорее в Падую: во-первых, потому что в Милане свирепствовала чума, а во-вторых, сыну следовало получше подготовиться к экзамену на первую академическую степень — бакалавра искусств.[8]

Вскоре после возвращения в Падую Джироламо получил письмо с известием о смерти отца. Фацио Кардано умер 28 августа, в возрасте восьмидесяти лет, «на девятый день после начала полного воздержания от пищи». Его похоронили в миланском соборе Св. Марка, и сын сочинил ему трогательную эпитафию. Забыв свои детские обиды, Джироламо писал об отце как о мягкосердечном и благочестивом человеке: «Слезы душат меня, когда я размышляю о его доброжелательном отношении ко мне. О, отец, с рвением, на какое только способен, я воздам должное твоим заслугам и благочестию. Ибо ты был неподкупным и поистине святым!»

Фацио оставил сыну небольшое наследство и долговые расписки тех, кто занимал у него деньги. Однако право на наследство оспаривалось многими, и Джироламо в течение двадцати трех лет вел тяжбу с соперниками, окончившуюся, в конце концов, в его пользу. Свою долю наследства получила и Клара. Она купила дом и стала сдавать комнаты, благодаря чему могла не только содержать себя, но и помогать сыну. А сын в Падуе делал успехи, и немалые. Получив диплом бакалавра, он принял участие в диспуте, в котором выступили многие ученые университета. Услышав речь Кардано, претор[9] города Себастиано Джустиано, «человек мудрейший, обладавший глубокими познаниями в гуманитарных науках, в философии и богословии», подозвал его и в присутствии «всего университета» сказал: «Учись, юноша, и тогда ты превзойдешь самого Корти!».

И Кардано учился. У того же Корти — теоретической медицине, у Джироламо Аккоромбоне, врача будущего папы Павла III, — медицине практической, у Брандо Порро, Франческо Теджи и Джованни Монтесдока — философии. Весьма вероятно, что он слушал в Падуе и знаменитого философа Пьетро Помпонацци, учившего вечности мира и смертности человеческой души.

Учеба не мешала Кардано предаваться радостям жизни. Он проводил много времени за игорным столом, причем играл, как правило, очень успешно. Выигрыши служили не только приличным дополнением скудному студенческому бюджету, но и способствовали поиску «оптимальной стратегии игры», как мы сказали бы сейчас. Он начал делать наброски, которые составили затем «Книгу об игре в кости»;[10] в ней некоторые историки математики видят начала теории вероятностей. Но деньги не задерживались у Кардано: то, что присылала ему Клара, и то, что он сам добывал игрой, переходило к содержателям кабачков и питейных заведений. Были в жизни Джироламо и другие «излишества», которые заставили его много лет спустя говорить о «мерзости сарданапальской[11] жизни» в студенческие годы.

Анатомический театр в университете Падуи

Друзей в Падуе у Кардано было немного. Он обожал словесные баталии, и последнее слово почти всегда оставалось за ним. Он умел заставить оппонента замолчать и делал это не только путем тонкой аргументации, но и с помощью резких, а порой и непристойных выражений, поэтому все, кто хоть раз ранее сталкивался с ним в споре, предпочитали отмалчиваться. Впоследствии Кардано признавался: «Я был настолько едок в диспутах, что все удивлялись этой моей способности, но избегали испытывать ее на себе». Поэтому утверждение одного из биографов нашего героя о том, что «в Падуе его боялись профессора и ненавидели студенты», кажется вполне правдоподобным.

Джироламо часто повторял, что он не тщеславен, но, вероятно, именно тщеславие заставило его баллотироваться на должность ректора Падуанского университета. По традиции ректор избирался из студенческой среды. В конце 1525 года Кардано выдвинул свою кандидатуру и был избран. Позднее Джироламо признавался, что совершил непростительную глупость.

Ритуал, сопровождавший процедуру избрания в Падуе, был весьма торжествен. Вновь избранный ректор облачался на кафедре в тогу из алого или пурпурного шелка, поверх нее надевал ректорский знак из золота и драгоценных камней. Под звуки торжественной мессы ректор шествовал к собору в сопровождении восседавших на конях членов университетского сената, а также городской знати и двух сотен копьеносцев. Затем устраивался праздничный обед для профессоров и студентов, за которым следовало театральное представление или «джостра» — соревнование на копьях. И обед, и представление оплачивал новоиспеченный администратор.

Основную часть административной работы в университете выполнял проректор. Ректор же был, так сказать, для представительства. Он разрешал споры между профессорами и студентами в специальные «судные дни» и следил за тем, чтобы преподаватели добросовестно выполняли свои обязанности: устав университета был строг, без разрешения ректора ни один профессор не мог отлучиться из города более чем на три дня. Ему приходилось нести и определенные — надо сказать, немалые — финансовые расходы.

Претендентов на эту почетную должность находилось все меньше и меньше, особенно в тяжелые военные годы. В течение десяти лет — с 1516 по 1525 год — университет вообще оставался без ректора. Несмотря на то что у Кардано не было конкурентов, его избрали лишь после двух туров голосования — с перевесом всего в один голос. Это еще одно свидетельство того, что у Джироламо в Падуе была сомнительная репутация картежника, кутилы и задиры. Весьма вероятно, что, несмотря на избрание, мало кто в университете признавал его ректором. Во всяком случае, он не смог, как мы увидим, воспользоваться правом получения докторской степени без каких-либо формальных процедур. И уж наверняка не был выполнен торжественный ритуал, сопровождавший избрание ректора. С меньшей уверенностью можно говорить о том, что студенты отказались от званого обеда. Остается загадкой, зачем Кардано баллотировался, почему он был избран, как он выполнял свои обязанности и где раздобыл деньги, необходимые для «материальной основы избрания».

В том же 1525 году университет едва не лишился своего новоиспеченного ректора. Кардано с несколькими спутниками отправился в Милан, решив переплыть озеро Лагоди-Гардо. Поднялась буря, «у судна сломалась мачта, так же как и руль и одно из весел, а на малой мачте разорвался парус: все это произошло с наступлением ночи». С большим трудом путникам удалось добраться до берега и найти приют в сельской гостинице. «Если бы мы опоздали причалить даже на сороковую долю часа, — вспоминал Кардано, — мы погибли бы, ибо буря так свирепствовала, что даже железные засовы в окнах гостиницы были погнуты». Спутники Джироламо дрожали от страха, а он, увидев, что на стол подана огромная, искусно приготовленная щука, моментально успокоился и с удовольствием поужинал.

Однако этот молодой человек, невозмутимо поглощавший ужин вскоре после того, как жизнь его подверглась смертельной опасности, легко терял всякое самообладание, когда в комнату проникал лунный свет или за стенами дома начинал завывать ветер. Он боялся грома и молнии; грохот падающих досок внушал ему неописуемый ужас. В любом повседневном событии он видел проявление сверхъестественных сил, некое предзнаменование — и мучительно пытался установить, добро оно несет ему или зло. Его все время преследовали звуковые галлюцинации. «Я чувствую, что снаружи врывается мне в ухо звук прямо из того места, где идет речь обо мне; если речь направлена мне во благо, я слышу звук в правом ухе, и даже если речь идет с левой от меня стороны, то он все же проникает в правое ухо и производит звук равномерный. Если же происходит спор, то слышится невероятный гул; если речь направлена к моему вреду, то звук слышится с левой стороны и приходит он как раз из того места, откуда раздаются спорящие голоса. Таким образом, звук врывается через любую часть головы».

Вера в чудеса была вообще характерна для людей того времени, и Джироламо не представлял исключения. Удивляет, однако, та истовость, с которой он верил в сверхъестественные силы. В книге самого Кардано «О моей жизни», в жизнеописаниях, составленных его биографами, содержится огромное количество фактов, иллюстрирующих его искреннюю веру в демонов — покровителей семейного очага, в духов, во власть звезд над судьбами людей, в пророчества и предзнаменования.

В середине 1526 года Джироламо решил сдать экзамены на степень доктора медицины. Он получил соответствующие рекомендации от профессоров университета, доказал епископу свою религиозную добропорядочность (таков был обычай) и должен был в публичном диспуте перед членами университетского сената защитить четыре тезиса, два из которых выбирал он сам. Его оппонентами были молодые доктора, незадолго до этого получившие академические степени. При первом голосовании, несмотря на то, что Джироламо был ректором, а может быть, именно поэтому, его провалили сорока семью голосами против девяти. Второе голосование почти не изменило соотношение сил. И лишь в последнем, третьем туре будущий крупнейший врач XVI века был признан достойным степени доктора медицины.

Как требовал ритуал, Кардано получил в подарок две книги — открытую и закрытую, берет, кольцо и поцелуй. Открытая книга символизировала знания, которыми он обладал и которые ему доверялось передавать другим; закрытая — те знания, которые были ему еще неизвестны и которые он должен был приобрести во время своей врачебной деятельности; берет означал, что он посвящен в служители науки; кольцом он связывался с врачебным братством, а поцелуй символизировал мир, согласие и гармонию, которые должны установиться между ним и его коллегами. Увы, последнему пожеланию не суждено было сбыться.

Глава 2 Восхождение

Получив диплом врача, Джироламо немедля начал подыскивать работу. В Милан он возвращаться не хотел: родной город изнемогал от апокалиптических бедствий — войны, голода, мора. По совету профессора Франческо Бонафеде, врача и ботаника, Кардано остановил свой выбор на Сакколонго, маленьком городке, расположенном в десяти милях от Падуи и в двадцати пяти — от Венеции.

«Крутыми тропинками в гору…»

В конце сентября 1526 года Кардано переехал в Сакколонго, снял дом и начал практиковать. Гороскоп, составленный незадолго до этого, предвещал ему смерть в сорок или сорок пять лет, и он решил прожить оставленные ему годы весело и беззаботно. «Я там предавался играм и музыкальным упражнениям, гулял, пировал. никакие неприятности меня не постигали, и никакие опасности мне не грозили». Правда, практики у него было немного, но оставалось еще кое-что из отцовского наследства, и он легко расставался с деньгами, не очень задумываясь о будущем. Джироламо в городе пользовался всеобщим уважением, был дружен с местной знатью, а дом претора был его трибуной. Неискушенные в науках горожане с удовольствием слушали разглагольствования Кардано, веря, что перед ними — великий философ. «Не было ничего приятнее такой жизни», — вспоминал на склоне лет Джироламо.

В Сакколонго на некоторое время были забыты мечты о бессмертной славе, сочинительством Кардано занимался вяло и мало. За пять с половиной лет он написал лишь несколько медицинских трактатов, которые впоследствии были утеряны. Зато «…бывало, много дней подряд я с раннего утра до вечера занимался военными упражнениями, после чего, весь еще обливаясь потом, играл на музыкальных инструментах и часто всю ночь до самого рассвета бродил по улицам. Я всегда ходил в ночное время, вопреки запрещениям власти, вооруженным. Днем я выходил в башмаках со свинцовой подошвой около восьми фунтов, а ночью закрывал лицо черным шерстяным плащом и обувался в войлочные сапоги.».

Среди своих новых знакомых он выделял аптекаря Паоло Иллиричо и венецианских дворян Джан Мария Маурочене и Томмазо Лезиуса. В доме Лезиуса в Венеции произошел эпизод, который наилучшим образом характеризует молодого врача, бесшабашного, вспыльчивого и отчаянного: «.Мне случилось. проиграть много денег, в том числе и отложенные на следующий день; я находился в доме своего противника по игре; когда я заметил, что карты были крапленые, я выхватил кинжал и нанес ему, хотя и не тяжелую, рану в лицо. Здесь же находились двое молодых его родственников; под потолком висели два копья, а дверь дома заперта на ключ. Но мне удалось захватить не только свои собственные, но и его деньги, свою верхнюю одежду, а также кольца, проигранные мною накануне и теперь таким образом отвоеванные. Я хотел было отослать все это со своим слугой к себе домой, но потом по доброй воле оставил своему противнику часть денег, принимая во внимание его раны. Затем, обратившись к его слугам, которые не смели обнажить оружие, я, уступая их просьбам, согласился даровать им жизнь под условием отпереть дверь дома. Хозяин, видя происшедшее замешательство и скандал и считая, что всякое промедление может оказаться подозрительным, потому что (как я думаю) он беспокоился за то, что обыграл меня краплеными картами, и, рассудив, что при данных обстоятельствах мало будет разницы между выигрышем и проигрышем, приказал отпереть дверь, и я ушел… В тот самый день, около восьми вечера, пока я делал все от меня зависящее, чтобы избежать столкновения с полицией, пустившейся за мной после моего нападения на сенатора с оружием под платьем, я внезапно поскользнулся, пробираясь через темноту, и упал в канал. Я не потерял самообладания, оказавшись в воде, — правой рукой зацепился за проплывающую мимо лодку, и был спасен находящимися в ней пассажирами. Но как только я оказался на борту, я, к своему большому удивлению, увидел там сенатора, с которым только что играл в карты. На лицевую рану была наложена повязка; он охотно протянул мне сухую одежду, похожую на ту, что носят моряки. Я переоделся, и мы плыли вместе до самой Падуи».

Шулера (Фрагмент картины Микеланджело да Караваджо. 1595 год)

В конце 1530 года, вызванный письмом Клары, Джироламо отправился в Милан и нашел мать в крайне подавленном состоянии: болезни, одиночество, бедность — удел вдовы. Она так надеялась на помощь сына, а, оказалось, он и сам в ней нуждался. Естественно, не обошлось без упреков в легкомыслии, мотовстве, черствости и пренебрежении сыновним долгом. Пристыженный, Джироламо остался в Милане с матерью. Чтобы получить официальное разрешение на практику, ему было необходимо вступить в городскую коллегию врачей. Однако устав коллегии запрещал принимать в ее ряды. незаконнорожденных: средневековая традиция непостижимым образом связывала это обстоятельство с профессиональными достоинствами.

События развивались так. 30 декабря 1530 года Джироламо обратился в коллегию и предъявил некоторые документы, подтверждавшие право быть в ее рядах. 26 января 1531 года эти документы были переданы юристу, который месяц спустя доложил коллегии, что не нашел в бумагах Кардано ничего, что противоречило бы ее статусу. Но когда глава коллегии потребовал, чтобы все ее члены клятвенно подтвердили правильность этих выводов, некоторые из них признали: им известно, что Джироламо был рожден вне брака. Документы передали другому юристу, который установил, что вплоть до 1524 года Фацио не был женат на Кларе. Просьба соискателя была отвергнута. Не удалось ему и получить у графа Барбиано деньги, когда-то одолженные ему Фацио. В Сакколонго Джироламо вернулся совершенно подавленным. Вдобавок ко всему он еще сильно простудился и семь месяцев тяжело проболел. По убеждению Кардано, его спас лишь обет, данный Пресвятой Деве.

Оправившись от простуды, Джироламо вернулся к врачебной практике. Она была по-прежнему скудной, и он решил расширить ее за счет пациентов из соседних городов, предпочитая, однако, не поездки от случая к случаю, а контракты, гарантирующие постоянный заработок. Впервые Кардано попытался таким образом улучшить свое «финансовое положение» в 1530 году, получив приглашение от жителей Бассано. Однако они предложили ему слишком маленький, по его мнению, гонорар — всего сто золотых дукатов в год. Правда, спустя некоторое время он вынужден был согласиться и с пятьюдесятью пятью дукатами, которые смогли заплатить ему жители Мадженты. В следующем году Кардано договорился на восемьдесят дукатов с жителями Караваджо, но ему «приходилось работать как вьючному животному».

Неудачи и надежды

В 1531 году Джироламо женился на пятнадцатилетней Лючии, дочери Альтобелло Бандарени, владельца гостиницы в Сакколонго, а позже комиссара по набору венецианского ополчения в падуанской провинции. Кардано отказался от приданого Лючии, что, вообще говоря, противоречило его жизненным правилам. В ответ Альтобелло не только не взвалил на него какие-то обязанности по содержанию огромной семьи (у бравого комиссара было четыре сына и четыре дочери), но даже помог на первых порах молодым. Таким образом, обе стороны остались довольны друг другом.

В Сакколонго у Кардано не было возможности прокормить семью, поэтому в феврале 1532 года они с Лючией отправились в Милан и поселились в доме матери. Клара на удивление сердечно встретила юную невестку и сына, чего, к несчастью, нельзя было сказать о миланских врачах. Для них он по-прежнему оставался вспыльчивым и суеверным субъектом сомнительного происхождения, врачом с дипломом, но без практики. Мало кто знал в Милане, что этот игрок и задира исписывает страницу за страницей, не имея ни малейшей надежды увидеть их в отпечатанном виде, что этот полуголодный врач одержим мечтой о бессмертной славе.

Прозябание в неизвестности, ежедневная борьба за кусок хлеба вскоре стали невыносимы для Кардано, и он решил уехать из города. В конце апреля 1533 года он обосновался вместе с Лючией в Галлерате, маленьком городке, расположенном в двадцати четырех милях северо-западнее Милана, где жил его двоюродный брат Джакомо. На Галлерате власть миланской коллегии не распространялась, да к тому же и врачей в городке не было, воздух здесь был чище, чем в зачумленном Милане, а продукты дешевле. Единственное, чего не хватало молодому врачу, — это пациентов и, следовательно, заработков. «.Я перестал быть бедным, ибо у меня в то время уже не осталось ничего», — невесело шутил впоследствии Кардано. И тем не менее он находил в себе силы, чтобы заниматься сочинительством. Он начинает писать трактат «О судьбе», работает над книгой по астрологии. «События происходят часто вопреки человеческим желаниям, и подобные разочарования следует гордо переносить», — учил Джироламо. И разве его собственное поведение не является практическим осуществлением этой стоической теории? Он писал в то время, когда не было надежд не только на издание книги, но и на самое существование ее автора.

В Галлерате Кардано стал отцом. 14 мая 1534 года Лючия родила мальчика, которого назвали Джамбаттистой. С рождением сына у Кардано прибавилось забот. Сам он мог довольствоваться хлебом, зеленью и водой, но жене, кормящей Джамбаттисту, требовалась полноценная еда. Джироламо брался за любую работу: составлял календари и гороскопы, читал публичные лекции, давал платные консультации и частные уроки. Но все это вместе с гонорарами за лечение больных не принесло ему и двадцати пяти дукатов за те девятнадцать месяцев, что он провел в Галлерате. Даже в игре ему не везло. Пришлось продать кое-что из мебели и заложить драгоценности жены: «…Удивительно, как я мог продолжать существование. а еще более удивительно то, что я не побирался, как нищий, и к тому же не совершил и не замыслил ничего позорного ни для памяти предков, ни для своего доброго имени».

Кардано решил снова попытать счастья в Милане. В октябре 1534 года он переехал сюда с семьей и поселился в работном доме для бедняков, убогих и странников, содержавшемся на деньги церковной общины. Неизвестно, почему на этот раз Джироламо не захотел найти приют у матери: может быть, между Кларой и Лючией были какие-то трения. Пребывание в работном доме — низшая точка карьеры миланского врача. Джироламо исполнилось тридцать три года; уже восемь лет он владел дипломом врача, но почти не имел пациентов; в течение десяти лет писал книги, но ни одна из них не увидела свет. И тем не менее он не терял мужества: «будучи одарен железным характером», он «оказался способным преодолевать всякие злосчастные обстоятельства». Первым руку помощи протянул Джироламо знатный и хорошо образованный миланец Филиппо Аркинто, который был лишь на год старше Кардано. Они познакомились за игорным столом, и Филиппо на всю жизнь проникся уважением к учености своего партнера. Он настоял на том, чтобы врачу-неудачнику поручили чтение лекций в школе для бедных детей Scuola Piattina, содержавшейся на деньги некоего Томмазо Пьятти. За мизерный гонорар Джироламо читал здесь воскресные лекции по геометрии, астрономии, арифметике, географии и архитектуре. Он старался изо всех сил и приобрел определенную популярность в Милане как лектор по математическим дисциплинам. В начале 1535 года Аркинто устроил Джироламо врачом к монахам-августинцам. Лекции и врачевание приносили ему очень скромный заработок — пятьдесят дукатов в год, но все же это был некоторый финансовый успех. Он сопровождался и успехом медицинским: Кардано удалось вылечить каноника ордена Франческо Гадди который болел какой-то кожной болезнью (Кардано называл ее «проказой»). Миланским врачам не удалось с ней справиться, и Гадди, отчаявшись, уже «искал в смерти избавление от мучений». То ли фортуна обернулась на этот раз лицом к Кардано, то ли ему удалось найти верный путь лечения, но так или иначе через шесть месяцев он поставил каноника на ноги.

С исцелением высокопоставленного монаха начал расти авторитет доктора Кардано. При содействии Аркинто ему удалось заполучить еще нескольких богатых пациентов и среди них — ювелира Джироламо Гуеррини. Кардано очень подружился с ним и почерпнул из его рассказов много любопытных фактов, которые использовал затем в своих книгах.

Следуя своей привычке, Джироламо работал сразу над несколькими рукописями: одна была посвящена семи книгам «Географии» Птолемея, другая — «Трактату о сфере» профессора Парижского университета англичанина Иоанна де Сакробоско, третья — «Элементам» Евклида. В этих сочинениях Кардано мало оригинального; это всего лишь более или менее доступное переложение названных трудов, может быть, выполненное в угоду Аркинто или какому-то другому знатному дилетанту от науки.

Как только дела Кардано немного наладились, он снял дом и поселился в нем со своей семьей, нянькой Джамбаттисты, слугой и мальчиком-учеником. Потом перевез к себе и Клару. Он ждал поворота в своей судьбе, и сны подогревали его надежды.

Но в ожидании бессмертной славы или по крайней мере заработков Джироламо полагался не на фортуну, а на труд. Он работал напряженно, исписывая сотни листов, а отдых находил в музыкальных занятиях, играх в кости и шахматы. Ему довелось встретиться за шахматной доской даже с миланским герцогом Франческо II Сфорца, который в 1529 году выкупил свое герцогство у Карла V и мирно правил Миланом. Летом 1535 года сорокатрехлетний бездетный герцог умер, завещав свои наследственные владения императору. Для передачи этого наследства миланский сенат отправил к Карлу V делегацию, в которую вошел и Филиппо Аркинто. Зная, что его покровитель встретится не только с императором, но и с папой Павлом III, большим любителем наук и астрологии, Кардано поспешно сочинил два небольших астрологических трактата. Он снабдил их льстивым посвящением и вручил Аркинто для передачи папе. Однако должного впечатления эти сочинения не произвели, и вознаграждения за них Джироламо не получил.

6 июня 1535 года Кардано вновь решил попытать счастья со вступлением в миланскую коллегию врачей. Историк Ч. Бьянки в 1912 году установил, что биографы Кардано неправы, утверждая, будто врачебное сообщество по-прежнему было настроено против него. На самом деле к июню 1535 года коллегия не только не возражала, чтобы Кардано стал ее членом, но даже хотела всячески помочь ему в этом. Мешал ее устав, и обойти его не было никакой возможности. Из добрых побуждений было принято поистине соломоново решение: коллегия разрешила Джироламо лечить больных, но только после консультации у ее полноправных членов. Кардано не оценил такого шага навстречу и, посчитав себя оскорбленным, отомстил довольно оригинальным способом — за пятнадцать дней он сочинил книгу «О дурных обыкновениях во врачевании болезней».

Чтобы опубликовать ее, нужны были деньги и издатель. Кардано обратился за помощью к своему сокурснику и приятелю по Падуанскому университету Оттавиано Ското, владельцу большой печатни в Венеции. «То, о чем ты просишь, выполнить совсем нетрудно, — ответил он Джироламо. — Даже если я понесу на этом убытки, ради тебя я все равно издам рукопись. Думаю, однако, что я рискую немногим.» Вероятно, Ското высоко ценил ученость своего друга.

Первые книги и первые успехи

Так в 1536 году в Венеции увидела свет первая книга Джироламо Кастильоне Кардано, Миланца. Она была посвящена Аркинто и содержала описание семидесяти двух ошибок, распространенных, по мнению Кардано, в тогдашней врачебной практике. К ней было приложено небольшое сочинение о вредных ингредиентах в некоторых лекарствах. Книга разошлась довольно быстро, поэтому Ското в накладе не остался. А вот на долю автора выпали одни неприятности: книгу критиковали за ошибки в стиле, грамматике и излагаемых предметах.

К огорчению Кардано, большинство претензий критиков оказались справедливыми. Это было тем более обидно, что далеко не все ошибки лежали на его совести. В те времена расстояние между Миланом и Венецией было весьма серьезной преградой, и автор не смог сам выправить книгу перед выпуском в свет. За него это сделал Ското, но крайне небрежно. Много лет спустя, когда Джироламо решил переиздать свою первую книгу, он обнаружил на ее ста десяти страницах около трехсот ошибок; ему пришлось потратить почти месяц, редактируя текст, написанный всего за пятнадцать дней.

Но подлинная причина резких выступлений против книги заключалась, разумеется, не в стилистических и грамматических ошибках. Миланских врачей возмутил ее тон, наглость автора, уличавшего их, по сути дела, в невежестве. «В наше время, — утверждал Кардано, — репутацию врачу создают его манеры, слуги, карета, одежды, ловкость, притворство и жеманность, знания же и опыт в счет не принимаются».

Итак, первая попытка возвестить о себе со страниц книги окончилась провалом. «Там, где я искал чести, я познал лишь стыд», — вынужден был признать Джироламо. Пытаясь завоевать коллегию, он лишь углубил пропасть между собой и ею. Ничего не вышло у него и со службой у вице-короля Италии маршала Шарля Бриссака; не удалось также «прийти к соглашению относительно поступления на папскую службу», хотя за него ходатайствовал сам Аркинто. В конце 1536 года он удостоился, правда, первого реального приглашения — занять место профессора медицины в Павии, но отклонил его, «не надеясь получить следуемое жалование».

А пациентов по-прежнему почти не было. Миланцы знали Кардано скорее как игрока и лектора по математическим дисциплинам в заведении Пьятти, чем практикующего врача. Они полагали, что этот эксцентричный молодой человек слишком поглощен математикой, астрологией и азартными играми, чтобы при этом быть еще и хорошим лекарем. Лишь немногие обращались к нему, как правило, те, кто от отчаяния был готов обратиться к любому знахарю, лишь бы исцелиться. Однажды Джироламо вылечил графа Камилло Борромео, но отказался постоянно находиться при нем, и разгневанный патриций ославил врача на весь город. Тем не менее, когда заболел семилетний сын Борромео, Кардано вновь был приглашен в дом графа.

О том, как развивались дальнейшие события, имеет смысл рассказать со слов самого Кардано. Это добавит еще одну выразительную деталь к общему представлению и о медицине того времени, и о духовном мире Миланца.

Итак, осмотрев мальчика, Джироламо решил прописать ему лекарство под названием «диароб». Он написал рецепт, и слуга собрался идти к аптекарю, но Джироламо вдруг вспомнил, что накануне видел во сне огромного ужасного змея. «А что, — сказал я себе, — если мальчику суждено умереть от прописанного лекарства?.. Другие врачи, столь враждебно ко мне расположенные, несомненно припишут этому лекарству смерть больного». Он поспешно забрал у слуги рецепт, незаметно разорвал его и написал другой — такой, чтобы ни у кого не вызвал сомнений: «порошок из жемчужин, толченных с костью единорога и с драгоценными камнями». Порошок, однако, не помог, более того, мальчику стало хуже. Собрался консилиум из трех видных врачей; они, к счастью, одобрили лекарство Кардано и даже вновь прописали его. Но когда на следующий день мальчик умер, граф обвинил в смерти сына одного Кардано. Он бранил его повсюду так жестоко, что Джироламо с ужасом спрашивал себя: «А что было бы, если бы больной выпил диароб?»

Заключая свой рассказ об этом печальном событии, Кардано пишет: «Я не думаю, чтобы рассказанный сон и все то, что я сообщил, было случайностью, но. это было предупреждением, данным человеку благочестивому, подавленному многими, разного рода бедствиями, которого Бог не захотел покинуть в несчастье».

В 1536 году произошло еще два важных события: во-первых, у Джироламо родилась дочь, которую в честь бабушки назвали Кларой; во-вторых, в доме Кардано появился ученик Лодовико Феррари, сыгравший немалую роль в жизни учителя.

Потерпев неудачу с первой своей книгой, Кардано на некоторое время забросил работу над медицинскими трактатами и обратился к сюжетам математическим и философским. Он начал трудиться над трактатом по арифметике. Его интерес к математике резко усилился, когда он в ноябре узнал об открытии Сципионом дель Ферро и Никколо Тартальей «великого алгебраического секрета» — способа решения кубического уравнения.

В следующем году к уже написанным рукописям добавились сочинения по «нравственной философии» — «О мудрости» и «Об утешении», приобретшие впоследствии широкую известность, и трактат «Загадки вечности». Джироламо посвятил его новому правителю Милана генералу Альфонсо д\'Авалосу маркизу дель Васто. Этот беспринципный щеголь, обильно орошавший духами не только собственную персону, но и седло своего коня, оказался умным человеком и покровительствовал людям науки. Поэтому Кардано искал его дружеского расположения. «Загадки вечности» никогда не были опубликованы, так как церковная цензура считала книгу недостаточно ортодоксальной. Миланец же любил ее и часто упоминал в других своих сочинениях. В ней он впервые попытался изложить свои онтологические[12] идеи.

Покровителем Джироламо, сыгравшим, пожалуй, решающую роль в его судьбе, стал Франческо Сфондрато, профессор гражданского права в Павии, миланский сенатор, советник императора Карла V и папы Павла III. Помимо этих высоких постов, у Сфондрато был еще один особо полезный для Кардано пост — он был попечителем миланской коллегии врачей.

Когда младший сын сенатора заболел «сильнейшей лихорадкой с очень тяжелыми судорогами», его лечили ректор коллегии Лука делла Кроче и ее старший врач Амброджо Кавенаго. Но мальчику становилось все хуже, и Сфондрато, прислушавшись к совету аптекаря Донато Ланца, пригласил на консультацию Кардано. В присутствии своих высокопоставленных коллег Джироламо поставил диагноз («сокращение спинных нервов») и назначил лечение — «обтирания и компрессы из льняного масла и масла лилий». После того как младенец через несколько дней выздоровел, Сфондрато стал верным союзником Кардано. Повсюду — в сенате, у маркиза дель Васто, у кардиналов — он с восторгом рассказывал о необычайном искусстве бедного врача, которому так не повезло с рождением. Ему удалось привлечь на сторону Джироламо влиятельного сенатора Джованни Батиста Специарио и известного миланского юриста и математика Франческо делла Кроче, брата ректора коллегии. Общественное мнение было, таким образом, достаточно подготовлено, когда Кардано 15 января 1539 года вновь обратился в коллегию. Вопрос о его зачислении был, по существу, решен, но для выполнения формальностей потребовалось еще восемь месяцев.

Кардано тем временем упорно шлифовал и готовил к изданию свою рукопись «Практика общей арифметики и простые измерения». Ради нее он изменил своей привычке сочинять одновременно несколько трактатов. Более того, в 1538 году он даже сжег девять рукописей, сочтя их недостойными «вечной славы». Все силы его были направлены на то, чтобы не допустить еще одного литературного поражения. На этот раз Кардано решил не отдавать рукопись Ското. Он был готов пожертвовать гонораром, лишь бы не дать завистникам и конкурентам повода для мелочной критики: описок, опечаток, погрешностей стиля и т. д. в математической книге могло быть еще больше, чем в медицинской. К счастью, в Милане нашелся издатель Бернардо Калуско, который согласился за свой счет отпечатать рукопись и даже выплатить автору гонорар, правда, чисто символический — всего десять крон.

Книга уже набиралась, когда Кардано вознамерился завязать отношения с Тартальей, чтобы выведать у него секрет решения кубических уравнений и привести его в своей «Практике.». Эта попытка кончилась «громаднейшим и отвратительным скандалом», о котором подробно рассказывает пятая глава. «Практика.» увидела свет в 1539 году. Кардано посвятил ее канонику Гадди. Книга вышла с портретом автора, увенчанным многозначительным афоризмом: «Нет пророка в своем отечестве». Связав многие свои надежды с ее выходом в свет, Джироламо приложил к ней список своих еще не изданных рукописей. Он надеялся, что достоинства книги привлекут к ней не только читателей, но и издателей, которые, быть может, захотят помочь непризнанному автору.

Весьма любопытен следующий текст, напечатанный в книге: «Мы запрещаем кому-либо в пределах нашего миланского государства в течение десяти лет печатать или способствовать изданию вышепоименованных сочинений без согласия их автора, а также продавать их. Наказанием за нарушение настоящего декрета будет штраф в десять скуди за каждый экземпляр: половина его должна быть выплачена автору, а оставшаяся половина поделена между нашим казначейством и осведомителем». Был ли этот текст официальным или хотя бы согласованным с властями Милана или же это было хитроумным ходом автора с целью подогреть интерес издателей к неизданным трактатам, — сказать трудно.

Но как один из ранних примеров охраны авторского права он заслуживает внимания.

«Практика.» оправдала надежды Кардано. Она была хорошо встречена не только в Италии, но и во Франции и в Германии. Нюрнбергский издатель Иоганнес Петрейус прислал Джироламо весьма лестное предложение — напечатать любое из сочинений, которое он сочтет достойным публикации. «И это было, — вспоминал Кардано, — началом моей славы». Письмо было составлено лютеранским богословом Андреасом Оссиандером (1498–1552) — под его редакцией у Петрейуса в 1543 году вышел в свет гениальный труд Коперника. Впоследствии Оссиандер, хорошо знавший языки и «имевший склонность к математике, астрономии и философии», отредактировал, а Петрейус издал ряд сочинений Миланца.

В конце августа 1539 года Кардано стал наконец полноправным членом миланской коллегии, изменившей ради этого случая свой устав: отныне она принимала в свои ряды и тех, чьи родители сочетались законным браком после рождения будущих врачей.

Глава 3 На вершине славы

Вступление в коллегию было необходимым, но далеко не достаточным условием расширения практики и приобретения врачебного авторитета. Еще в течение трех-четырех лет Джироламо не мог похвастать обилием пациентов. Миланские медики словно в насмешку избрали его в 1541 году ректором коллегии, и он в новом звании нес балдахин при въезде императора в город (о чем не без гордости вспоминал впоследствии). Ректор в Павии без гроша в кармане, ректор в Милане без пациентов. Это ли не лучшая иллюстрация смешного тщеславия нашего героя!..

«Головокружение от успехов»

Кардано, казалось, не стремился утвердить свой авторитет врача и ученого. Впрочем, в его поведении была и своя закономерность: одолев очередную жизненную вершину, Джироламо на время останавливался. Так было в Сакколонго, где он с долгожданным дипломом врача предавался радостям жизни и почти забросил занятия наукой; теперь в Милане повторилась та же самая картина. Вечерами в доме его матери неподалеку от церкви Св. Михаила, где он жил с семьей, собиралась «недостойная компания». Гости пили, ели, играли в кости и распевали с хозяином развеселые квартеты. Кардано презирал своих собутыльников. «Большинство из этих певцов, писал он, — пьяницы, обжоры, наглецы и бродяги; они тупы, раздражительны и склонны ко всяческим проявлениям похоти». Но остановиться он не мог. «Я не переставал ежедневно совершать проступки (хотя и намеревался жить честно), то по необходимости, то впадая в соблазн доставить себе наслаждение. Из-за суетной надежды на последнее, я пренебрегал самым существенным в жизни, заблуждался в своих суждениях и нередко грешил в своих действиях».

Между тем жил Джироламо по-прежнему довольно скромно, добывая средства к существованию не только врачеванием, но и лекциями в школе Пьятти, составлением гороскопов и игрой. Дела его совсем пришли в упадок, когда судьба подарила ему курицу, несущую золотые яйца: «Я имел обыкновение ежедневно посещать дом патриция нашего города Антонио Викомерато и там посвящать целый день игре в шахматы. Мы играли по одному, а иногда и по три или четыре реала за каждую партию; при этом, так как я обычно выходил победителем, то уходил домой каждый день, выиграв около дуката, а то и несколько больше. Таким образом, он ради удовольствия входил в издержки, за мной оставались и поле сражения, и выигрыш. Это настолько меня избаловало, что я… не заботился ни о медицинской практике, ни об изыскании иных источников дохода, кроме только что упомянутого, пренебрегал мнением о себе других и забросил занятия наукой».

Действительно, за три года, с 1540 по 1542 год, Кардано сделал до смешного мало. Он написал всего лишь одно сочинение, имевшее, правда, большое значение для становления его философии, — «О бессмертии души» (1541), «изрядно овладел» греческим, да еще подготовил к печати рукопись «Об утешении». Книга, увидевшая свет в 1542 году в венецианской печатне братьев Ското, разошлась хуже, чем сочинение «О дурных обыкновениях.». В первой книге читателя (особенно непрофессионального) привлекало интригующее название, полемический запал и скандал, разразившийся после ее выхода. Трактат «Об утешении», посвященный моральным проблемам, был лишен этих «достоинств». Правда, переизданный позже Петрейусом, он был принят значительно лучше. Вероятно, его дидактический тон более соответствовал вкусам немецкого, чем итальянского читателя. Затем книга была переведена на многие европейские языки. В Англии перевод был выполнен (еще при жизни автора) неким Томасом Бедингфельдом, «эсквайром, джентльменом-пенсионером Его величества». Некоторые шекспироведы считают, что именно эту книгу держал в руках Гамлет, произнося свой знаменитый монолог «Слова, слова…».

В конце августа 1542 года Викомерато нашел в себе силы отказаться от дорогостоящего удовольствия и даже заставил Джироламо поклясться, что тот никогда не придет к нему в дом с мыслью об игре. Кардано в отчаянии бросился к д\'Авалосу: он сопровождал покровителя во Флоренцию в надежде выпросить во время путешествия какую-нибудь милость. Ничего из этого не вышло. Тогда на обратном пути он завернул в Сиену, правителем которой был в то время Сфондрато. Сенатор обещал похлопотать. И действительно, в начале октября Джироламо пригласили в Павийский университет, который в это время находился в Милане, поскольку сама Павия оказалась в зоне активных военных действий. Но так как в Милан приехали не все профессора (часть из них посчитала Пизу более безопасной), то в университете появились вакансии. Одну из них, а именно кафедру практической медицины, сенат университета предложил Кардано. Помимо Сфондрато, его рекомендателем был также профессор Корти. Джироламо к этому времени уже успел рассориться с маститым медиком: «Корти обвинял меня в хищении, так как я отказался возвратить ему залог, который удерживал вместо денег в обеспечение долга, сделанного им без свидетелей». И все же на вопрос сенаторов, сможет ли Кардано заменить его в университете, Корти ответил, что не знает более подходящей кандидатуры.

Signore professore

Кардано с радостью принял приглашение. Он не хотел покидать родной город и, кроме того, натерпевшись бед со вступлением в коллегию, опасался официальных конкурсов. Поэтому простое зачисление в профессора его очень устраивало, тем более что сейчас он особенно остро нуждался в постоянном заработке: Лючия готовилась еще раз стать матерью.

Весь 1543 год Кардано читал лекции по медицине перед почти пустой аудиторией в Милане. Когда в следующем году война отступила от Павии, ему предложили переехать вместе с университетом в этот город. Кардано очень не хотелось покидать Милан, и неизвестно, сделал бы он это, не случись очередное «удивительное событие». В ночь, предшествующую тому дню, когда Джироламо должен был принять окончательное решение, его дом рухнул, уцелела лишь спальня. Восприняв это как предзнаменование, Кардано согласился с предложением сената и занял должность профессора с зарплатой в двести сорок крон в год. Видимо, благодаря лекциям в Милане, несмотря на полупустую аудиторию, Джироламо приобрел некоторую популярность («при моем переезде в Павию многие по собственному желанию сопровождали меня»). И все же он чувствовал себя еще недостаточно уверенно. Вспоминая об этом времени, он писал: «С 1 сентября 1539 года до 1 ноября 1543 года я только и делал, что всячески старался избавиться от происков соперников и заслужить почет» (первая дата связана с зачислением в коллегию, вторая — с окончанием первого академического года в качестве профессора медицины).

Профессорская должность изменила образ жизни Джироламо. «Когда мне приходилось читать лекции — сначала в Милане, а потом в Павии, — я чаще всего читал их рано утром. После того я шел гулять в тени за городской стеной, обедать, а затем занимался музыкой; после этого я шел удить рыбу… потом я занимался научной работой и писал, проводя свои вечера дома». Единственным, что досаждало Кардано в это относительно спокойное время, были болезни. Он страдал геморроем, подагрой, недержанием мочи и грыжей, его мучила бессонница, «повторявшаяся ежегодно и длящаяся около недели весной, летом, осенью и зимой». От нее он лечился воздержанием в пище, «убавляя более чем на половину обычное ее количество», и лекарствами — тополевой мазью, медвежьим салом или маслом из водяных лилий; он натирал ими «семнадцать различных частей тела: ляжки, ступни, шею, локти, запястья, ключицы, сердце, печень и верхнюю губу».

В 1543 году число написанных Джироламо сочинений уже превысило количество прожитых им лет и с этого времени увеличивалось столь стремительно, что нет никакой возможности дать даже краткое их описание. Вот, например, литературная продукция его первого академического года: книга о жизни Галена (осталась незавершенной); трактат о метопоскопии — разновидности авгуральной науки, иллюстрированный собственными рисунками; целый том эпиграмм и поэм, диалоги о сравнительных достоинствах латинского, греческого, итальянского и испанского языков и ряд других сочинений.

Адепт астрологии

В том же 1543 году Петрейус издает в Нюрнберге первое крупное астрологическое произведение нашего автора: «Два Трактата Джироламо Кардано, миланского врача, из которых один — «Дополнение к Календарю», а другой — «О восстановлении небесных времен и движений». Также сорок семь гороскопов, замечательных из-за событий, которые они предсказывают». Книга содержала «Приложение», в котором сообщались практически полезные сведения: как найти полюс, как по наблюдениям определить положения небесных тел и т. д.

Кардано, как и многие его выдающиеся современники (Тихо Браге, Иоганн Кеплер, Николай Коперник, Джордано Бруно, Томмазо Кампанелла и другие), свято верил в астрологические предсказания: «Мне кажется, мы должны признать, что формы и содержание всего живого были уже с самого начала определены влиянием звезд». И далее: «Относительно звезд и их тайной силы, с которой они правят всем происходящим, никто не может сомневаться. Я не могу надивиться тому, что некоторые упускают из вида это влияние звезд. и то Бога, то демона, то случай привлекают как объяснение всех явлений. Если бы злые духи могли производить такие действия, они давно бы уничтожили род человеческий, который они ненавидят». Столь же фатальную роль играли и кометы, появление которых непременно знаменовало начало всевозможных бед для человечества.

Кардано составил множество гороскопов (до нас дошло около 500 из них, в том числе гороскопы Петрарки, Дюрера, Везалия, Лютера) и написал целый ряд астрологических книг — «О годичных, месячных и дневных обращениях», «О вопросах», «Примеры ста генитур[13]», «Примеры гороскопов», «Астрономические афоризмы в семи сегментах» и другие. Последняя книга включала 1172 (!) «афоризма» — так Кардано называл свои астрологические рекомендации и рецепты, например, такие:

…

«Жизнь коротка, Искусство вечно, Опыт нелегко приобретается, Суждение трудно дается, и поэтому необходимо, чтобы Изучающий не только упражнялся в рассмотрении некоторого количества гороскопов, но также чтобы он прилежно читал сочинения других, кто трактовал разумно эту Науку, сделал своим делом поиск истинных естественных причин вещей посредством опытов, определение точных положений и движений планет и неподвижных звезд, но превыше всего, чтобы он был страстным искателем истины».

…

«Кометы, когда они неподвижны, означают подстрекательства к мятежам, но когда подвижны, они означают войны между странами, и одна страна захватывает другую. если комета появляется, когда женщина вынашивает ребенка, если это будет на четвертом, шестом либо восьмом месяце, такой ребенок окажется склонным к гневу и ссорам, а если он будет из высших классов общества — то к подстрекательству против власти…»

…

«Срывать плоды и рубить лес для использования следует на убывающей Луне, но если тебе нужно сохранить строевой лес надолго, руби его к самому концу зимы, при Луне под землей, созерцаемой Сатурном, ибо это предотвратит гниение древесины и придаст ей чрезвычайную твердость и прочность».

…

«Когда деревья цветут, они наиболее подвержены вредоносному влиянию Небес, ибо тогда они подобны беременной женщине, а когда они приносят свои плоды, то подобны кормилицам, кормящим грудью, которые могут вытерпеть больше, чем когда они носили ребенка; следовательно, если затмения случаются, пока дерево цветет, это в большинстве случаев вызывает нехватку данного вида плодов в этом году…»

У астрологии были, конечно, и недоброжелатели. Великий поэт Франческо Петрарка недоуменно вопрошал: «Зачем превращать рожденных свободными людей в рабов бесчувственных звезд?» С другого «фланга» авторитет этой науки подтачивал один из «отцов» Реформации Жан Кальвин, который в «Предостережении против юдициарной астрологии[14]» (1549) писал: «Все, кто берется узнать жизненный путь человека, являются по своей природе обманщиками… В битвах часто участвует до шестидесяти тысяч солдат… И я спрашиваю: следует ли приписывать всем тем, кого смерть соединяет в бою, один и тот же гороскоп? В такой толпе Козерог, Овен и Телец так столкнутся рогами, что все смешается, Водолей выплеснет такое количество воды, что случится потоп, Дева лишится невинности. Рак попятится назад, Лев подожмет хвост, Близнецы сольются в одного, Стрелец предаст, Весы испортятся, Рыбы спрячутся под воду».

Учитывая нечастые, но все же существовавшие отзывы о «божественной науке» (по определению Кардано), Миланец, посвящая «Два Трактата…» Аркинто, писал: «…Неблагоприятные условия нашего времени таковы, что ни уговоры, ни награды не заставят меня вновь употребить свое искусство». Но и здесь еще раз проявилась непоследовательность Кардано — он по-прежнему практиковал астрологию, и делал это не без пользы для своего кармана.

Много ли нужно для славы?

Его литературная продукция продолжала прибывать: Петрейус издал трактаты «О бессмертии души» и «Пять книг о мудрости», а братья Ското выпустили в свет сочинение «О противоречиях среди докторов». В начале 1545 года Кардано вернулся в Милан, так как университетская казна была пуста и гонорары профессорам выплачивались не полностью. Здесь, в родном городе, ему суждено было познать величайший литературный и творческий успех, сопутствовавший появлению его нового труда: «Artis magnae sive de regutis algebraicis» — «Великое искусство, или О правилах алгебры». Подготовленная к печати А. Оссиандером, эта книга увидела свет в типографии все того же Петрейуса.

Иоганнес Петрейус

«Для славы нужно, чтобы сохранился какой-нибудь выдающийся и знаменитый памятник совершенного деяния», — написал Джироламо Кардано в автобиографии. Для Миланца таким памятником стало «Великое искусство.». Европейский читатель впервые встретился с сочинением, полностью посвященным вопросам алгебры и, в частности, правилам решения кубических уравнений. Это был совершенно новый математический результат, неизвестный великим математикам античности, чьи сочинения считались в Средние века конечным пределом человеческих возможностей в этой области знания.

«Чтобы завоевать веру в свои собственные силы, столь необходимую для увеличения их продуктивности, нужно было иметь смелость счесть себя способным к нахождению того, что еще не открыто признанными мастерами. Этим можно объяснить, почему открытие решения кубических уравнений в первой половине XVI века дало толчок к быстрому развитию всех ветвей как чистой, так и прикладной математики», — отмечал известный историк математики Г. Г. Цейтен.

Книга Джироламо Кардано вместе с появившимися почти одновременно гениальными сочинениями Николая Коперника («Об обращениях небесных сфер», 1542) и Андреаса Везалия («О строении человеческого тела», 1543) знаменовала, таким образом, начало Новой Науки, свободной от схоластических традиций и слепого преклонения перед авторитетами. Конечно, прогресс человеческого знания объясняется не только лишь психологическими факторами, но и социально-экономическими потребностями. В Италии XVI века, века Высокого Возрождения, наблюдался бурный рост мануфактур, развитие торгового и банковского дела. Необходимость в решении математических проблем и в практических вычислениях остро ощущали ремесленники, купцы, подрядчики, архитекторы, моряки, землемеры, артиллеристы, банкиры и т. д. Этим объясняется тот факт, что в период с 1472 по 1500 год было издано двести четырнадцать математических сочинений.

Обложка книги Кардано «Великое искусство, или О правилах алгебры»

Страницы книги «Великое искусство…»

Обложка книги Коперника «Об обращениях небесных сфер»

Обложка книги Везалия «О строении человеческого тела»

После выхода «Великого искусства» все издатели Европы почитали за честь публикацию трудов Кардано. Книга закрепила за ним славу выдающегося математика, и в 1546 году он получил лестное предложение от Павла III читать в Риме лекции по этому предмету. Предложение было передано через кардинала Джованни Мороне, одного из наиболее высокочтимых миланцев, любимца папы. Но Кардано ответил отказом. «Папа уже дряхл, стоит ли поэтому подпирать стену, которая уже рушится, и менять прочное настоящее на непрочное будущее»,[15] — рассуждал он. Кроме того, Кардано надеялся вновь занять место профессора в Павии, где намеревался руководить образованием своего старшего сына, для которого он избрал профессию врача.

Смерть Лючии

В конце 1546 года в судьбе Джироламо произошло горестное событие: на тридцать первом году жизни умерла его жена Лючия. Все шестнадцать лет, с тех пор как вышла замуж за Кардано, она жила надеждой на лучшую долю; рукописей мужа в доме было предостаточно, а вот денег даже на жалкий обед для детей часто не хватало. Джироламо, постоянно поглощенный своими делами, книгами, развлечениями, болезнями, почти не уделял внимания семье, и все заботы о доме и детях лежали на плечах Лючии.

Любил ли ее Кардано? В своих сочинениях он посвятил жене лишь несколько строк — ничтожно мало по сравнению с тем, что написано им о родителях и детях. Он писал о ней как о мужественной, храброй и в то же время мягкосердечной и ласковой женщине. Но, видимо, особой духовной близости между супругами не было.

Иначе как понять горькое признание, сделанное Джироламо на склоне лет: «У меня не было ни одного разумного и честного близкого мне человека; ибо если бы у меня был такой человек, он во многом облегчил бы мне жизнь и сумел бы уберечь меня от многих мелких неприятностей». Если Джироламо так обрисовал свои отношения с женой, становится понятным, почему он считал детей, которых она ему родила, главной причиной своих несчастий.

После смерти Лючии присматривать за хозяйством и детьми взялась теща Таддеа (Клара Микери умерла летом 1537 года). Но она была стара и, конечно, не могла заменить детям мать. Будь жива Лючия, может быть, и не произошли бы те трагические события, которые так резко изменили жизнь Джироламо. Тогда же ушел из жизни еще один человек, который был не столь дорог, сколь полезен Кардано, — маркиз д'Авалос. Правителем Милана стал Фернандо Гонзага — человек жестокий и грубый, но так же, как и его предшественник, склонный к меценатству. Правда, в отличие от д\'Авалоса, он не стремился к обществу ученых, но к знаменитому медику и математику относился хорошо.

На университетской кафедре и за письменным столом

Осенью 1546 года Кардано вернулся в Павийский университет и в течение следующих четырех лет занимал там кафедру теоретической медицины. Вероятно, именно тогда он установил дружеские отношения с великим анатомом Везалием, профессором медицины в Падуе, одновременно читавшим курс анатомии и в других университетах, в том числе и в Павийском. Кардано относился к нему с огромным уважением — и как к ученому, и как к человеку, хотя, видимо, никогда лично с ним не встречался. Очевидно, и Везалий высоко ценил Миланца, потому что когда в 1547 году его попросили рекомендовать какого-нибудь выдающегося медика на должность личного врача датского короля Христиана III, он назвал имя Кардано. Обратившийся к Джироламо посланник короля сообщил такие условия: триста золотых венгерских дукатов в год и еще не менее тысячи в виде отчислений от различных налогов, пропитание для Кардано, пять слуг и три лошади; наконец, право свободной практики.

И на этот раз Миланец отказался — «из-за холода и сырости Дании, а также из-за грубости нравов ее жителей и значительной разницы в таинствах и учении их церкви по сравнению с римской…». Христиан III был убежденным лютеранином и насаждал новую религию в своей стране жестокими методами. Естественно, что эти события доходили до итальянцев в виде слухов, иногда сильно преувеличенных. Кардано опасался, что «вследствие отличия установленных там религиозных обрядов» он будет плохо принят, если не откажется от «законов и обычаев отечества и предков».

Университет в Павии

Думается, что дело было не в лютеранстве, ибо религиозной ортодоксальностью Джироламо, как мы увидим, никогда не отличался и, судя по многим фактам, особого отвращения к протестантским обрядам не испытывал. Скорее всего, он не пожелал расставаться с профессорской должностью, которая давала ему возможность заниматься и математикой, и астрологией, и сочинительством, не хотел терять связи с центром медицинской мысли, каким была в XVI веке Италия. Да и, кроме того, он всегда стремился держаться подальше от политических и теологических распрей, прекрасно понимая, что добром они редко кончаются.

Итак, ни папа, ни король-еретик не смогли заставить Кардано свернуть с избранного им пути. Он остался в Павии — со своими рукописями, детьми, врагами, студентами и пациентами. Гонорар, который в 1547 году установил сенат Павийского университета для Кардано, составлял четыреста золотых крон, и это в какой-то степени соответствовало росту его популярности как лектора. Пожалуй, только Везалий собирал в Италии такие же аудитории студентов-медиков. Но как отличались друг от друга эти знаменитости!

Фламандец Андреас ван Везел (в латинизированной форме — Везалий) — молодой, блестящий профессор, приветливый и учтивый, прекрасный оратор, увлекающийся и умеющий увлечь слушателей. На своих лекциях он (неслыханное дело!) производит вскрытия, на трупах и скелетах демонстрирует строение человеческого тела. Студенты боготворят его, а противники-галениты злобствуют и клевещут. Но они бессильны перед полемическим даром Везалия и безупречной логикой его доказательств.

Андреас Везалий

А вот мессер Джироламо: «Я среднего роста, с короткими и широкими у основания пальцев ступнями ног и настолько высоким подъемом, что я никогда не мог найти подходящей для себя обуви; мне всегда приходится прежде всего ее пригонять по ноге. Грудь у меня несколько впалая, руки довольно тонкие, правая рука потолще, и пальцы ее не сходятся плотно… Напротив, левая моя рука красива, с тонкими продолговатыми, плотно прилегающими друг к другу пальцами и блестящими ногтями. Шея довольно длинная и худая; подбородок раздвоен, нижняя губа толстая и отвислая. Глаза мои очень невелики и как бы прищурены… Лоб мой достаточно широк и лишен волос с боков, там, где он граничит с висками. волосы я подстригаю, бороду ношу короткую и раздвоенную, по форме подбородка. Взгляд мой пристален, как у человека, погруженного в размышления; верхние передние зубы велики, цвет лица бледный, с румянцем, лицо овальное, хотя и не в сильной степени, череп суживается к затылку как бы в виде небольшого шара. Из всего изложенного видно, что во мне нет ничего особенного.»

Походка Джироламо неровная — то скорая, то медленная; в одежде небрежен (его мало беспокоит, что скажут по этому поводу окружающие) и непостоянен: то выйдет на улицу в лохмотьях, то — «одетый с изяществом». Причина? «…Прежде всего изменчивость моих мыслей и нравов, затем неуклонная забота о своем здоровье и то, что довольно частые перемены отечества и места жительства принуждали меня к перемене одежды, которую мне не имело смысла ни продавать в убыток, ни понапрасну беречь. Законом для меня была одна необходимость».

Джироламо Кардано

На университетской кафедре Кардано — неважный оратор («я слегка косноязычен»), говорит громко и резко; строго следует традиционной программе обучения будущих врачей, которая сводилась, в сущности, к толкованию сочинений великих целителей прошлого — Гиппократа, Галена, Авиценны. Ничего особенно оригинального и нового его лекции не содержат, но они аргументированны и логичны. Он и сам осознает свои достоинства и недостатки как лектора: «…Я освоился с импровизационной речью, так как почти всегда читал лекции без подготовки. И хотя это порождало высокое мнение обо мне, однако в моей речи отсутствовало изящество и не было истинного красноречия в изложении мыслей.»

После занятий в университете профессор спешил домой. Его беспокоило здоровье младшего сына Альдо. Мальчик, которому звезды предсказывали большие таланты и успехи, с первых дней жизни непрерывно болел: то судороги, то «желудочные лихорадки», то опухоль в мозгу.

В 1547 году Джироламо написал для своих детей маленькую «Книгу наставлений». Это сборник афоризмов, изречений, поговорок как собственного сочинения, так и заимствованных у Сенеки, Цицерона и других классиков. Они рекомендуют правила поведения в обществе, отношений с родителями, друзьями, врагами, со знатью, бедняками и т. д. Интересен список авторов, чьи произведения Джироламо советует изучить своим детям: в поэзии это Гомер, Вергилий, Гораций, в математике — Евклид, Аполлоний, Архимед, Витрувий, Птолемей, в философии и истории — Аристотель, Плотин, Плутарх, в медицине — Гиппократ, Гален, Авиценна, Геснер, Везалий.

Мысли о воспитании и советы родителям занимают несколько десятков страниц в написанной позднее книге Кардано «Об извлечении пользы из несчастий». «Когда малыш пошел, — пишет он, — следи за ним особенно внимательно. Старайся, чтобы он не видел и не слышал ничего дурного. Когда ему исполнится семь лет, начинай обучать его арифметике и геометрии и тем самым развивай его воображение и тренируй память. С помощью силлогизмов учи его искусству доказательств. Обучай его музыке (а особенно игре на струнных инструментах) и рисованию, ибо это развивает вкус, но не позволяй ему углубляться в эти занятия. Затем учи его правописанию, астрологии, а позднее греческому и латыни… Никогда не жалей денег на обучение. Учителей выбирай среди людей женатых, любящих и знающих свое дело. Манера обучения должна быть непринужденной, все предметы, кроме греческого и латыни, должны усваиваться легко, с удовольствием. Следи, чтобы обучение обязательно сопровождалось игрой и развлечениями. Однако дисциплина при этом должна быть строгой. Если ученик делает успехи и укрепляется в своих добродетелях, его следует передать более суровому воспитателю, который может применять и телесные наказания. Дома же будь ласков с ребенком — отец не должен «раствориться» в воспитателе. Никогда не бей ребенка — пусть уж его ненависть обратится только на учителя. Внушай также ему отвращение к азартным играм».

Лучшим воспитателем сына является отец, потому что никто лучше его не знает пороки сына, так же как свои и жены; дети же наследуют порочные слабости родителей и дедов. Отец должен подавлять свой гнев, прежде чем наказывать сына, и не запугивать ребенка последствиями того или иного поступка. «Думайте о печали и укорах, которые будут терзать вас, когда сын, объект больших трудов, бодрствований и жертв, умрет. Никто не может представить тоску отца, лишенного собственного создания».

Такова «философия воспитания» Кардано, основанная на его собственном горьком опыте. «Но, — писал Джироламо, — легче выучить рекомендации, чем следовать им». Он не мог закрыть глаза и уши своих детей на «все дурное», ибо они были свидетелями его разгульной жизни; советуя отвращать подростков от азартных игр, он обучал своих сыновей играм в карты и кости, в чем горько потом раскаивался. Мудрый и рассудительный в книгах,

Кардано был удивительно непоследовательным в повседневной жизни. Ему важнее не совершить некий поступок, а написать о том, как следовало бы поступить в том или ином случае. Никогда не обременявший себя ведением хозяйства, в своих сочинениях он приводил подробные советы по домоводству: как хранить вино, как приготовить уксус, как вывести мышей, как поддерживать огонь в очаге, как отличить ядовитые грибы от хороших, как уберечь дом от воров (этот совет был дополнен рисунком изобретенного им замка «с секретом»), как метить белье и простыни, отдавая их в стирку. А чего стоит следующий «тест»: «Если ты хочешь взять. служанку, то спроси ее, умеет ли она шить, стирать, печь хлеб, а затем прикажи ей зажечь огонь. Пожалуйся также, что у тебя нет вина, и спроси, есть ли у нее родители, как будто ты в них нуждаешься; спроси у нее, кроме того, есть ли у нее друзья и при каких обстоятельствах она покинула предыдущего хозяина; сколько у нее было мужей и сыновей. и после всего этого воздержись приглашать ее или, во всяком случае, прими надлежащие меры.»

Широта интересов, писательская ненасытность Кардано не только изумляла, но и ставила в тупик биографов, пытавшихся проследить внутреннюю логику его творчества. Что, например, связывает советы по домоводству с «Комментариями к Гиппократу»? Джироламо очень гордился этим обширным произведением и считал, что оно намного превосходит все другие его книги. Это верно, если и не по качеству, то, во всяком случае, по количеству: «Комментарии» составляют по объему около десятой части его печатных трудов.

Высоко ценил Джироламо и книгу по музыке, утверждая, что ему принадлежит первенство в попытке сделать из музыки науку. Книга делилась на пять частей: в первой были приведены общие принципы построения музыкальных сочинений, вторая была посвящена старинным гимнам, хорам, танцам; в третьей говорилось о современной музыке, в четвертой — о сочинении песен и контрапункте и, наконец, пятая состояла из описания различных музыкальных инструментов и приемов игры на них.

Другое сочинение — «Метопоскопия» — уводит нас из жизнерадостного мира музыки в загадочную область пророчеств. В ней описан метод, изобретенный Кардано и позволявший, как ему казалось, определять характер и судьбу человека по линиям на лице: их положению, длине, направлению и даже цвету. «Астрология утверждает, — рассуждал Джироламо, — что различные небесные тела влияют на определенные части тела человеческого, а поскольку лоб ближе к небесам, чем любые из них, изучение линий на нем особо важно». Он делил лоб испытуемого параллельными линиями на семь областей и каждой присваивал покровительство одной из планет. Выше всего располагался Сатурн — самая удаленная от Земли планета; далее следовали Юпитер, Марс, Солнце, Венера, Меркурий и Луна. Морщина, попавшая в область Юпитера, наделялась теми же характеристиками, что и эта планета, обозначая великодушие, благородство, гордость и т. д.

Вот примеры предсказаний Кардано:

…

«Короткий диагональный штрих над левой бровью предвещает насильственную смерть».

…

«Прямая черта с крючком на одном конце означает болезненность, немощь и прочие физические недостатки».

…

«Линия с легким наклоном сулит мужчине победу над врагами и удачу на войне; женщине же такой знак обещает блаженство и счастье, а также превосходство над мужем».

…

«Если лоб женщины в области Марса пересекает прямая линия, то она должна быть счастлива в семейной жизни, если же эта линия была искривлена, то ее ждет ужасная смерть».

…

«Женщина с глубокой морщиной у основания носа способна на любое преступление, она кончит жизнь позорно».

…

«Знак сильного и смелого мужчины — Т-образная линия, идущая вверх от носа; если этот знак наклонен так, что верхняя линия начинается в области Марса, а кончается в области Солнца, то его обладатель достигнет успеха во всех начинаниях».

…

«Мужчина, в верхней части лба которого находятся три параллельные линии, имеет миролюбивый и кроткий нрав».

Кардано проделал трудоемкую и утомительную работу по сравнению сотен человеческих лиц, что позволило ему приложить к тексту своей книги около восьмисот гравюр с изображениями голов и «небесных отметин» на них. Автор намеревался расширить свое сочинение, дав толкование линий на коленях и на пупке, но этот замысел остался нереализованным. Джироламо не имел большого числа последователей в этом разделе авгуральных наук, но стоит, пожалуй, заметить, что более двух веков спустя итальянский психиатр и родоначальник антропологического направления в криминологии Чезаре Ломброзо (1835–1909) писал о Миланце как о своем предшественнике.

В 1550 году Кардано вновь оставил университет (снова из-за нерегулярной выплаты жалования) и прожил год в Милане. Здесь он окончательно отредактировал «Метопоскопию» и завершил работу над одной из самых любопытных своих книг — «О тонких материях».

«Всезнайки»

Замысел этого энциклопедического однотомника родился. во сне. Кардано приснилась книга, разделенная на двадцать одну часть и составленная из небольших трактатов, легко и увлекательно раскрывающих все тайны мира. Книга так ему понравилась, что, проснувшись, он вознамерился написать такую же и немедля приступил к работе. В течение нескольких лет, отрываясь по своему обыкновению на другие сочинения, трудился он над созданием «О тонких материях». Для этого был собран колоссальный материал, с которым Джироламо никак не мог совладать, много раз переделывая структуру книги. Вконец отчаявшись, он оставил все в неупорядоченном, хаотическом состоянии. Впрочем, в некоторых главах прослеживается определенная логика изложения.

Чем же любопытен труд Кардано? Тем, что он дает почти исчерпывающее представление об уровне знаний и характере мышления не только Кардано, но и его современников. Задавшись целью «вскрыть те тонкие истины, которые лежат в основе чудесного многообразия вещей, наполняющих Вселенную», автор ведет читателя от абстрактного к конкретному, от философского описания сил природы к практическому их использованию. Так, в первой части («книге»), посвященной общим свойствам материи, он от обсуждения проблемы пустоты переходит к описанию изобретенной им удивительной лампы, от рассуждений о природе движения к рассказам о различных механических устройствах. Но в этой же «книге» безо всякой связи с предыдущим он дает советы по домоводству и пытается выяснить, почему «собаки лают на луну», а «обезьяны глупы».

Во второй «книге» рассматриваются «первоэлементы» — вода, земля, воздух, огонь — и все, что с ними так или иначе связано. От огня автор переходит к молнии, от молнии к артиллерии, пытаясь разрешить проблему: «как определить, взорвется ли пушка, как это случилось в Павии во время Хода Всех Святых». От артиллерии следует переход к вулканам, а от них — к дымоходам. Попутно выясняется, почему тепло есть источник гнили и почему из камня можно выбить огонь. Описав свойства воздуха, Кардано не забывает сказать, что через него распространяется чума; сказав все, что знал о воде, он тут же переходит к приливам, обсуждает природу рек и интересуется, почему рыбы и камни, если смотреть на них сквозь воду, кажутся больше, чем они есть на самом деле.

В третьей «книге» говорится о небе, солнце, звездах, кометах, радугах, коронах, о зеркалах, в том числе зажигательных, о мерцаниях звезд и тенях; о том, почему, когда мы движемся, кажется, что Луна и Солнце движутся вместе с нами. Он заявляет, что радужное сияние не существует вне наших глаз, и спорит с теми, кто утверждает, что деревья источают аромат под влиянием радуги.

Четвертая «книга» — о свете, пятая — о «субстанциях, состоящих из ряда элементов», шестая — о металлах, седьмая — о камнях, восьмая посвящена ботанике, а девятая — «живым существам, которые рождаются при гниении останков». Обсуждая «животворящую силу тепла», Кардано пересказывает легенду: когда в Египте палач разрубал преступника пополам, то его верхняя половина, помещенная над огнем и обсыпанная негашеной известью, якобы в течение четверти часа выслушивала вопросы и давала на них ответы. Никакому сомнению эта легенда, как и многое другое, столь же фантастическое и даже нелепое, не подвергается. Для Кардано все это — вполне реальные вещи.

Десятая «книга» — «О совершенных животных» (в том числе об овцах), одиннадцатая — о человеке, о пропорциях между частями человеческого тела, о религиях, воспитании и образовании. Далее идут «книги»: о природе и темпераменте, о чувствах, в том числе о том, почему люди поклоняются красоте и почему человек с развитым обонянием редко бывает дальнозорким, но зато более изобретателен, чем другие; почему люди с острым зрением менее влюбчивы, а также почему розы имеют шипы и как ловить рыбу; о душе и разуме человека, о мудрости и памяти, о страстях (застенчивость — «это страх и надежда», зависть — «разбавленная ненависть»; подозрительность — «малый страх», наглость — «обширная надежда»); о науках вообще, о музыке и геометрии в частности. С емнадцатая книга посвящена ремеслам и механическим изобретениям: блокам, мельницам, часам, зубчатым колесам, телеграфу (факельному), фортификационным сооружениям, методам и средствам криптографии и т. д. В восемнадцатой «книге» говорится о чудесных вещах: об искрах из волос, о канатоходцах и снах, о том, что черная собака может якобы взглядом удержать от лая других собак, и о виденном автором безволосом и толстом солдате, который мог грудью кормить ребенка. И прочая, и прочая.

Хотя Кардано и сомневался в реальности некоторых невероятных вещей и событий, он все же принимал их на том основании, что ему сообщили о них люди уважаемые, не склонные ко лжи. Три последние «книги» — о демонах, ангелах и Боге.

Автор, наделенный столь необузданным воображением, такой неутомимый в работе и жадный до знаний, собрал богатейшую коллекцию реального и фантастического — от стирки белья и приготовления чернил до ангелов и богов, предполагая написать сочинение не для того, чтобы углубить представление читателей о природе, а для того, чтобы доставить им удовольствие от самого чтения.

И этого Кардано вполне достиг: книга «О тонких материях» стала настоящим научно-популярным бестселлером XVI и даже XVII века. Первое ее издание имело семьдесят шесть глав и увидело свет в Нюрнберге, у Петрейуса, который написал в предисловии: «Из этой книги, искренний читатель, ты узнаешь причины, силы и свойства более полутора тысяч различных и не обыкновенных, а трудных, скрытых и прекраснейших вещей, то тут, то там наблюдаемых составителем на опыте, которые приятны не только для познания, но и для различного использования, личного и общественного». Затем книгу перепечатали в Париже (1550, 1551), Лионе (1551, 1554), Базеле (1553). Последнее издание содержало уже сто тридцать две главы, оно было повторено в Лионе в 1559 и 1580 годах. Наконец, третье, еще более расширенное издание появилось в 1570 году, вновь в Базеле.

Успех книги несомненный и повсеместный. Но удивительное дело: автор не включил ее в число тех сочинений, которые должны были принести ему бессмертие!

Он считал достойными вечной славы лишь четыре свои книги: «Великое искусство», «Об астрологии», «О музыке», «Комментарии к Гиппократу», причем наибольшую «ставку» делал на «Комментарии». Астрология, рассуждал он, часто подвергается осмеянию и изучается немногими, «Великое искусство» доступно лишь пониманию ученых, книга о музыке не нужна тем, кто владеет этим искусством, да и к тому же музыканты недостаточно подготовлены, чтобы понять ее. А вот здоровье и, следовательно, книги о врачевании интересуют всех.

Первым читателем многих сочинений Кардано в Павии был Андреа Альчиато, выдающийся итальянский юрист. Он приобрел широкую известность как энергичный противник применения пыток для получения показаний у «ведьм». Великолепный оратор, профессор многих университетов и советник многих государей, он в отличие от Джироламо свой жизненный путь прошел легко и счастливо. У этого жизнерадостного холостяка, любителя хорошо поесть и хорошо заработать, было мало врагов и много друзей. Альчиато был в восторге от учености Кардано и называл его «мужем открытий». Это не мешало им иногда расходиться во взглядах. Юрист, например, резко выступал против астрологии и даже требовал наказаний предсказателей. Но Миланца это не очень пугало: он, словно бы в насмешку, не только составил гороскоп своего друга, но даже опубликовал его.

По тематическому содержанию «О тонких материях» не была исключением в пестрой мешанине книжной продукции XVI века, когда рынок непрерывно пополнялся трактатами, названия которых звучали примерно одинаково и не нуждались в переводе: Secreti Nuovi, De Secretis, It Secreti, Secreti marvigliosi de Natura, Secretos de naturales и т. п. Это были книги о «секретах» природы, подлинных и мнимых, «секретах», кочевавших из одного сочинения в другое и порождавших — в зависимости от эрудиции и трудолюбия их авторов — либо тонкие брошюры, либо пухлые энциклопедии.

Джамбаттиста делла Порта

Такой энциклопедией, во многом напоминающей книгу Кардано, была, например, «Magia Naturalis[16] , или О чудесах вещей естественных, в четырех книгах» — внушительное собрание алхимических, физических и ботанических диковин, фокусов и «секретов». Она появилась в 1558 году в Неаполе и принадлежала перу небесталанного итальянского дворянина Джамбаттисты делла Порта (ок. 1535–1615).

Так же, как «О тонких материях», книга делла Порта имела оглушительный успех. «Ее читали так усердно, она прошла столько рук, что первое издание было почти совершенно истерто от употребления и до нас дошли лишь позднейшие отпечатки», — писал историк науки Гульельмо Либри (1803–1869). В течение следующего десятилетия книга была переиздана не менее пяти раз и переведена на латинский, итальянский, французский, немецкий, голландский и (как утверждал автор) испанский и арабский языки.

Джамбаттиста неоднократно подчеркивал, что его чудеса и секреты необходимы для практически полезных дел и развлечений, что естественная — белая — магия основана на природных явлениях, и резко отмежевывался от магии того рода, которую называли черной, или демонической. Тем не менее многие видели в нем адепта оккультных наук, тайными узами связанного с потусторонними силами, и поэтому автор вынужден был оправдываться перед инквизиционным трибуналом. Справедливости ради надо сказать, что у обвинителей делла Порта были определенные основания: грань между черной и белой магией казалась весьма зыбкой, а он, сообщая об очередном «чуде», не считал нужным подчеркивать его божественное или, напротив, дьявольское происхождение. Он утверждал, что лично проделал все опыты, описанные в книге; если это так, то он, очевидно, не обращал ни малейшего внимания на их успех или неудачу, поскольку многие из опытов и рекомендаций автора являются совершеннейшей нелепицей. Он, например, заявлял, что можно придать глазам ребенка карий цвет, смочив ему затылок оливковым маслом, смешанным с пеплом из сожженного креста.

В 1589 году Джамбаттиста расширил «Естественную магию» до двадцати «книг». Он писал: «Магия — двояка. Одна имеет дело с нечистыми духами, состоит из заклинаний, заговоров, гаданий и именуется демонической. Все ученые и благоразумные люди против нее. Другая магия — естественная; она любима и уважаема мудрецами как нечто высокое, приличествующее людям, преданным науке. Ученейшие люди признают ее вершиною естественных знаний. Другие рассматривают ее как деятельную часть натуральной философии, производящей свои действия через взаимное и благовременное приложение. Согласно суждениям платоников, магия есть наука, которая подчиняет низшее высшему, земное небесному. Поэтому египтяне саму природу называли магом, ибо она имеет силу взаимного привлечения и притяжения подобного подобным; сила эта состоит в любви. И когда что-либо влечется природным средством, мы называем это магическим притяжением. Для нас магия есть созерцание всей природы. Она вытекает из рассмотрения движений небесных звезд, элементов и их превращений; она раскрывает тайны животных, растений, минералов, их рождений и разрушений, так что вся наука как бы исходит от лица природы».

Этот гимн магической философии является кратким конспектом тех идей, которые делла Порта далее развивает и уточняет и которые, по существу, являются повторением философских и астрологических воззрений Кардано.

О чем еще писал делла Порта в своей книге, выдержавшей свыше тридцати изданий? О разведении животных, зарождении живых организмов из гнили, влиянии воображения в период беременности на плод, человеческих уродствах, инкубации яиц, устройстве садов, уходе за растениями, выведении фруктов и овощей, скрещиваниях и прививках, ведении домашнего хозяйства, сохранении пищевых материалов и продуктов, охоте и рыболовстве, взрывчатых веществах, окраске тканей, алхимии, медицинских экспериментах, приготовлении лекарственных средств и ядов, подделке драгоценных камней и печатей, методах незаметного вскрытия писем, гипнозе и методах гипнотического внушения («как заставить человека плавать по полу подобно рыбе, ходить вперевалку, как утка, хватать ртом траву»), магнитах и магнитных явлениях, перегонке, приготовлении вина, спирта, уксуса, соды, духов, а также снадобий, сохраняющих женскую красоту и мужскую силу, фейерверках, факелах, не гаснущих на самом сильном ветру, кузнечном деле, кулинарном искусстве, охоте на животных и ловле рыб, тайнописи, оптических экспериментах, линзах, зеркалах, камере-обскуре, законе Архимеда, гидростатических весах, пневматических и акустических опытах, изготовлении воздушных змеев, музыке и музыкальных инструментах, фокусах, трюках …

Вот некоторые сведения, рекомендации, рецепты и умозаключения, которые приводит делла Порта.

…

«Природа в такой мере не терпит пустоты, что скорее бы разрушила машину мира, чем допустила бы в ней пустоту».

…

«Зная устройство воздушного змея и его поведение в потоках воздуха, хитроумный человек найдет способ, как совершать полеты с помощью огромных крыльев, привязанных к его локтям и груди».

…

«Мыши и лягушки зарождаются в гниющих останках; змеи заводятся в черепах, пчелы — в трупах быков».

…

«Приготовь смесь из сока болиголова, семян белены, корня мандрагоры и опиума. Добавь еще мускус, чтобы заглушить запах, и помести все это на несколько дней в свинцовый ящик. Если затем открыть на короткое время ящик перед носом спящего человека, то он потеряет сознание, но когда очнется, болезненных ощущений у него не будет. Действуй осторожно: если это время увеличить, то человек может лишиться рассудка и даже умереть».

…

«Рыбу можно ловить, собирая ее в стайки светом от свечи, помещенной в стеклянный сосуд, который опущен в воду».

…

«Музыка оказывает поистине удивительное действие: Агагемнон, отправляясь в Трою и, видимо, не полагаясь на верность супруги, оставил при ней арфиста, который своей игрой настолько возбуждал в ней стыдливость и целомудрие, что влюбленный Эней не смог овладеть ею, пока не убил музыканта».

…

«Если хочешь подшутить над гостем, наполни комнату парами спирта, которые получаются кипячением его в кастрюле над древесными углями; когда в комнату войдет человек с горящей свечей, весь воздух в ней воспламенится».

…

«Чтобы выпроводить непрошенного гостя, посыпь салфетку смесью сухого порошкового купороса и истолченного чернильного орешка; когда гость намочит лицо и руки, а затем вытрет их такой салфеткой, то станет черным, как уголь».

Последняя «книга» «Магии» делла Порта называется Chaos, что можно либо истолковать буквально, либо перевести как «О всякой всячине». Пожалуй, этот заголовок вполне подошел бы в качестве названия для всей энциклопедии в целом. Не стоит углубляться дальше в эту «шахту информации, достоверной и ложной». Иногда создается впечатление, что делла Порта писал книгу как пособие для «мастера на все руки»: осилив «Магию», читатель должен был стать тем самым dominus experi-mentorum (господином опыта), о котором так говорил в своем «Третьем сочинении» Роджер Бэкон: «Он знает естественные науки посредством опыта, а равно знает медицину, алхимию и все относящееся к небу и дольнему миру. Он испытал бы стыд, если кто-либо из людей мирских, то ли старая женщина, то ли воин, то ли крестьянин из деревни, знал бы то, чего он не знает сам. Он знаком с литьем металлов и с тем, как обрабатывается золото, серебро и другие металлы, а также все минералы. Знает он и все, относящееся к военному делу, оружию и охоте. Он изучил сельское хозяйство, землемерное дело и земледелие. Он ознакомился также с опытом и гаданиями колдуний, с предсказаниями их и всех других магов. Равным образом он знает фокусы и искусство всех жонглеров, дабы от него не укрылось ничто, достойное познания.»

Конечно, проще всего посмеяться над подобными наивными, ошибочными и фантастическими заявлениями делла Порта, Кардано и других их коллег, которые, по словам выдающегося историка науки Леонардо Ольшки, «с болтливостью старых дев и с детским легковерием сообщали о своем «опыте», чтобы подтвердить или опровергнуть то, что они узнали из ученых книг». Но не будем слишком суровы к этим труженикам пера, памятуя, что век может быть судим другим веком, но человек — только веком собственным.

Обложка книги делла Порты «Магия»

Осенью 1551 года Кардано вновь расстался с Павией, на этот раз надолго.

Этому предшествовало как всегда «загадочное» происшествие: «Смирная домашняя кошка влезла на полку и разорвала конспект лекций, но не тронула рукописи книги «О судьбе», которая лежала сверху и, казалось бы, подвергалась наибольшей опасности». «И вскоре, — писал Кардано, — я против всех ожиданий перестал читать лекции и не читал их с тех пор в течение целых восьми лет».

На самом же деле у Джироламо были по крайней мере три вполне объективные причины, заставившие его покинуть университет: вновь разразившаяся война, смерть его покровителя Сфондрато и заботы о будущем старшего сына, Джамбаттисты, который уже завершил образование и успешно практиковал в Риме. Кардано хотел, чтобы сын, его надежда и гордость, был при нем и работал в Милане. Для этого необходимо было получить согласие коллегии, и Джироламо полагал, что его личное присутствие в городе будет этому способствовать. Но получилось так, что в родном городе он прожил всего несколько месяцев.

«Вдали от родных берегов…»

В ноябре 1551 года проезжавшие через Милан купцы передали Кардано письмо от коллеги из далекой Шотландии. Оно содержало добрых три десятка страниц и было написано высокопарным, витиеватым слогом. Некий Казанато, врач архиепископа Джона Гамильтона, восторгался ученостью Кардано, его книгами, его замечательным врачебным искусством. Отдав своему знаменитому собрату дань восхищения и порассуждав о мудрости, славе и дружбе, он переходил к описанию болезни своего высокопоставленного пациента. Гамильтон страдал «затруднениями дыхания, повторявшимися в виде припадков, сначала через довольно продолжительные промежутки времени, а затем, по наступлении сорокалетнего возраста, через каждую неделю. Эти припадки настолько мучили его, что он казался едва ли не умирающим, хотя уже по прошествии одних суток освобождался от них или сам собою или с помощью самого легкого лечения». Казанато с грустью сообщал о своих безуспешных попытках избавить архиепископа от страданий и переходил, наконец, к самому главному: «Так как я часто говорил ему [Гамильтону] о ваших выдающихся способностях, бесподобной эрудиции и огромном опыте практикующего врача, он пожелал, чтобы вы помогли ему. Он не только хочет услышать ваш совет, но надеется извлечь пользу из вашего личного участия в его лечении; он не постоит за вознаграждением, если вы согласитесь в назначенный день приехать в Париж или, по крайней мере, Лион». Убеждая Миланца приехать во Францию, Казанато писал, что здесь он будет радушно встречен многими восторженными поклонниками его таланта.

Кардано согласился. В начале февраля 1552 года он получил от архиепископа «проездные» — двести золотых крон — и 22 февраля отправился в Лион. Ни Гамильтона, ни Казанато Кардано здесь не нашел и в течение сорока шести дней ожидал их прибытия. Времени, однако, даром не терял. Известие о прибытии знаменитого итальянского врача быстро распространилось в городе, и у Джироламо не было отбоя от пациентов или от лестных предложений. Командующий пехотой короля Франции итальянец Луиджи Бираго склонял его, например, поступить на службу к некоему французскому маршалу с годовым гонораром в тысячу дукатов.

Наконец, прибыл Гульельмо Казанато, тридцатишестилетний испанец, окончивший Сорбонну и служивший шотландскому архиепископу уже в течение десяти лет. Он привез Кардано еще триста дукатов и личное послание Гамильтона. Архиепископ писал о «серьезных, срочных и неизбежных делах», которые вынуждают его остаться в Шотландии, и просил Кардано приехать к нему в Эдинбург.

Путешествие в холодную северную страну вовсе не прельщало Джироламо, и Казанато пришлось, видимо, немало потрудиться, прежде чем удалось склонить Миланца к согласию. Впоследствии Кардано писал, что принял это предложение не из-за денег и не из-за славы или желания увидеть новые страны, а из-за боязни сплетен, которые неизбежно возникли бы, вернись он так скоро в родной город.

Оба врача отправились в Париж по Луаре 18 апреля. Незадолго до этого некий школьный учитель, обратившийся к Кардано за консультацией, подарил ему томик, в котором были переплетены латинский перевод одной из книг Архимеда и астрологический трактат Птолемея. Последний очень заинтересовал Джироламо, и по пути в Париж он написал «Комментарии в четырех книгах к «Тетрабиблосу[17]»». Эта книга, опубликованная в 1555 году в Париже, содержала ряд любопытных гороскопов, в том числе гороскоп Христа, составленный Кардано еще в середине 1530-х годов.

В столице Франции Кардано ждал радушный прием. Он был допущен ко двору, и сам Генрих II, милостиво протянув руку для поцелуя, пригласил его к себе на службу. Вежливо, но твердо Джироламо отклонил предложение: правитель Милана, его родины, находится в состоянии войны с Францией — что скажут в Италии, если он останется в Париже?

Встретился Кардано и со своими коллегами — знаменитыми французскими королевскими врачами. Один из них — Жак Дюбуа (1478–1555), более известный по своей латинизированной фамилии Сильвиус, — оказался маленьким, веселым и совершенно лысым человеком лет семидесяти. Отличный лектор, блестящий знаток языков, он, как и Кардано, был преданным галенитом и учил анатомии на трупах животных. Этот жизнерадостный старичок люто ненавидел своего бывшего ученика Везалия[18], посмевшего посягнуть на учение Клавдия Галена[19], называл его Везанусом[20] и делал все возможное, чтобы отправить великого анатома в застенки инквизиции. «Он дышал ненавистью к Везалию, — вспоминал Кардано, — и потребовал от меня вещи совершенно несправедливой, а именно — чтобы я стал его врагом».

Совершенно другим человеком был Жан Фернель (1497–1558), еще один учитель Везалия. В юности он приехал в Париж, чтобы изучать здесь философию и математику, а после окончания курса начал преподавать в коллеже Св. Варвары. Вскоре женился и по настоянию жены оставил малоприбыльную преподавательскую должность и занялся медициной. На этом поприще его ждали успех и слава, особенно после того, как он вылечил от бесплодия Екатерину Медичи. Став профессором Сорбонны и первым королевским медиком, он в то же время охотно и, главное, бесплатно лечил бедняков. Фернель был известен также и тем, что измерил расстояние от Парижа до Амьена путем подсчета числа оборотов колеса своей кареты (а затем, используя полученный результат, с замечательной точностью вычислил градус земного меридиана).

Еще один королевский медик — Николя Легран — вызвался показать Кардано достопримечательности французской столицы. Они осмотрели сокровищницу королей Франции в базилике Сен-Дени, где Миланца поразили не драгоценности, а «цельный рог единорога».

В честь знаменитого гостя французские медики дали обед, сообщая о котором в автобиографии, Кардано ограничился фразой: «…[В Париже] мы встречались с королевскими врачами; во время совместной трапезы они безуспешно пытались узнать мое мнение о медицинском случае, о котором сообщили мне перед тем, как сесть за стол». Более подробный рассказ о том, что произошло во время этой встречи, принадлежит перу бретонского дворянина, юриста и малоизвестного французского писателя Ноэля дю Фейля (1520–1591). Он одно время увлекался медициной и даже посещал лекции Сильвиуса («профессор приносил с собой в аудиторию части животных. спрятанные им в профессорскую мантию, и анатомировал их перед сгоравшими от любопытства студентами»). По словам дю Фейля, шесть самых знаменитых во Франции («а точнее — во всей Европе») врачей, среди которых были Сильвиус, Фернель и Легран, решили выведать у Кардано методику лечения болезни их знатного пациента, которого они без видимого результата пользовали в течение долгого времени. Один из медиков начал путано и многословно, ссылаясь на авторитеты великих греков, арабов и латинян, излагать историю болезни, и говорил так долго, что в середине рассказа забыл, с чего начал. Его сменил другой врач, которому помогали репликами Сильвиус и Фернель. В течение всего этого словоизлияния Кардано молчал и оставался совершенно спокойным, не перебивал коллег, и лишь изредка кивал головой в знак согласия. Французы с нетерпением ждали «приговора», а Кардано, после некоторой паузы, завершил высоконаучный доклад своих коллег словами: «Ha besongna d\'onno clystere» («Поставьте ему клистир») и, вставая из-за стола, пробормотал: «Ingannati tutti los pedantes, io son medico non di parole, ma d\'effetto» («Все эти педанты[21] ошибаются; я доктор не слов, а действий»). По непонятной причине он предпочел отвечать на родном языке, а не на латинском, которым щеголяли его сотрапезники.

Оронс Фине

Единственным человеком, отказавшимся в Париже от встречи с Кардано, был Оронс Фине (1494–1555), профессор математики Коллеж де Франс, известный астроном и географ. Причина неприязни Фине к Кардано неизвестна, тем более что сам Парижанин никогда публично не нападал на Миланца. Однако его ученик Жан Борель в своей книге по арифметике весьма резко критиковал Джироламо за попытки решения таких задач, как подсчет числа потомков Адама и Евы или определение времени, необходимого для возведения Вавилонской башни. «Эти задачи, — в раздражении писал Борель, — мог придумать только ненормальный». Кардано, видимо, спокойно воспринял эти нападки и не удостоил оппонента ответом.

Карта мира Оронса Фине

Наконец, путешественники оставили Париж. Французская столица с ее узкими, грязными и зловонными улицами не понравилась Кардано, и он предположил, что древнее название Парижа — Lutetia — происходит от латинского lutum (грязь). По Сене Кардано и Казанато добрались до Булони, где губернатор провинции выделил им для охраны отряд из четырнадцати всадников и двадцати пехотинцев. В Кале путешественники сели на корабль и в начале июня прибыли в Лондон. После трех дней отдыха они отправились на север страны, а 29 июня наконец достигли Эдинбурга и были представлены Джону Гамильтону, архиепископу Сент-Эндрюса — духовной столицы Шотландии. Он был незаконнорожденным братом графа Джеймса Аррана, регента при малолетней королеве Марии Стюарт. В отличие от слабовольного и нерешительного Джеймса архиепископ был человеком предприимчивым и жестоким; он вершил в стране не только духовные, но, по существу, и мирские дела. Гамильтон принимал Миланца в своем загородном имении, расположенном в тринадцати милях от Эдинбурга, в небольшом, квадратной формы замке, окруженном прекрасным тенистым садом.

В течение сорока дней Кардано лишь наблюдал за пациентом, изучая его характер и образ жизни. Он установил, что Гамильтон — человек вспыльчивый и раздражительный; он много работает за письменным столом, физическим трудом не занимается, питается обильно и нерегулярно и мало спит. Казанато, лечивший архиепископа по методе своих парижских коллег, полагал, что причиной болезни был «холодный и влажный мозг» архиепископа: в нем постоянно скапливалась «дистиллированная флегма», которая через дыхательное горло попадала затем в легкие, вызывая кашель, мокроту и затруднение дыхания.

Кардано отверг этот диагноз. «Если это действительно так, то почему же остались ненарушенными все функции мозговой деятельности? — резонно спрашивал Джироламо. Нет, дело заключается не в слабости мозга, а в его слишком высокой температуре, при которой мозговое вещество разжижается и с повышенной и вредной активностью поглощает влагу из желудка и других органов!

Следовательно, чтобы вылечить архиепископа, необходимо снизить температуру его мозга. А сделать это можно, очистив его тело и мозг от вредных веществ с помощью диеты, медицинских процедур и режима. Врачебные предписания Гамильтону Кардано изложил в пространном документе, который он затем поместил в книгу «Медицинский совет».

Для борьбы с образованием в организме вредных веществ архиепископу рекомендовалась пища легкая и холодная, ибо она «сопротивляется силе притяжения мозга, каковой по своей природе выделяет и воспринимает лишь горячую материю». Особо полезными являются куриный бульон, ячменный отвар и черепаший суп. Рекомендуется ежедневно выпивать от двух до четырех пинт молока от ослицы, которую следует кормить цветами розы, а также листьями мальвы и свеклы.

Для «очистки мозга» потребуются лекарства и специальные процедуры. Необходимо приготовить возбуждающую мазь из греческой смолы, горчицы, корабельного дегтя и меда — и приложить ее к венечному шву. Полезно также смешать по полпинты воды и козьего молока и, растворив в этой смеси два грана элатериума (отстой сока «бешеного огурца»), втягивать ее натощак через ноздри. Этой же цели служит и душ (почти неизвестный тогда в Шотландии): «Ванная комната должна быть хорошо прогрета. Сначала вымой голову горячей водой, в которой размешано небольшое количество золы, потом опрокинь на себя одним духом сосуд с холодной водой (на первых порах — кувшин, позднее — бадью), вытри насухо голову полотенцем и оставайся в ванной еще не менее двух часов».

Душ, если он войдет в привычку, будет поддерживать постоянную температуру мозга. Наконец, следует соблюдать определенный режим дня: ограничиться двухразовой едой, ежедневно совершать верховые прогулки, работать и отдыхать попеременно, ко сну отходить не ранее чем через полтора часа после ужина и спать в течение семи-десяти часов: «Пусть достопочтенный лорд поверит, что нет ничего лучше, чем непрерывный сон: пусть он, следовательно, занимает время для постели у времени, которое он отводит на дела или занятия, ибо это является главным способом обеспечения его жизни…» Не рекомендуется показываться на улице в дождь или в сильную жару, нельзя нюхать розы, так как от их запаха. мозг становится теплее. Нельзя также спать на перине из перьев — при этом разогревается позвоночник, и горячее вещество попадает прямо в мозг. Поэтому следует заменить перину шелковым матрацем и спать не на спине, а на боку. Наволочка подушки должна быть не кожаной, как это было принято в Шотландии, а льняной, наполненной мелко нарубленной соломой.

Строгий режим и другие здравые рекомендации Кардано резко изменили образ жизни Гамильтона, и он довольно скоро почувствовал значительное облегчение.[22] Джироламо оставался с пациентом еще тридцать пять дней. Слава исцелителя архиепископа привлекла к Кардано шотландскую знать, от пациентов не было отбоя, и ему случалось зарабатывать в день до двадцати золотых крон — вдобавок к десяти кронам, которые положил ему архиепископ. Ожидали Миланца и другие пациенты. Из Франции друзья писали, что в Париж съехались со всех сторон сорок дворян; они надеются, что по дороге в Италию Кардано сможет осмотреть их и дать совет. Просили знаменитого врача о помощи и из Лондона, где медленно умирал от чахотки юный король Эдуард VI.

Во Францию Джироламо ехать не рискнул. Там неспокойно, война породила бандитизм, и путнику, проезжающему через страну с большой суммой денег, небезопасно появляться на больших дорогах. Он решил вернуться домой через Фландрию и в начале сентября начал собираться в обратный путь. Джироламо скучал по детям, его пугала суровая шотландская зима, кроме того, ему всячески досаждал Казанато, успевший возненавидеть своего более удачливого коллегу. Да и слуги Миланца вели в Эдинбурге слишком уж разгульную жизнь.

Гамильтон попытался удержать Кардано хотя бы до апреля, но безуспешно, и 12 сентября Джироламо со слугами и небольшим эскортом отправился в Лондон. Он получил от архиепископа тысячу восемьсот крон, массивную золотую цепь и замечательного иноходца, и в свою очередь оставил письменное предписание о том, как ему следует вести себя в зависимости от жизненных обстоятельств и времен года. Кроме всего прочего, Кардано составил гороскоп Гамильтона: архиепископа ждало блаженство и успех, которых он достигнет через великие труды и заботы. Но тут Кардано-астролог оказался не на высоте: в 1571 году его шестидесятилетний бывший пациент был схвачен врагами в замке Дунбартон и повешен на стене замка, став первым шотландским епископом, умершим от руки палача.

В начале октября Кардано добрался до Лондона. Здесь он остановился в доме известного преподавателя древнегреческого языка в Кембриджском университете, учителя короля сэра Джона Чика (1514–1557), который и представил миланскую знаменитость Эдуарду VI. Пятнадцатилетний король — невысокий сероглазый мальчик с бледным миловидным лицом — произвел на Кардано сильное впечатление: «Почти ребенок, он был искусен во многих языках: латыни, его родном английском, французском, хуже знал греческий, итальянский и испанский, разбирался в диалектике, натуральной философии и музыке. Его человеческая природа была отражением нашей смертной юдоли. Знак близкой смерти лежал на его лице…»

Король Эдуард VI

Вскоре Кардано убедился, что приближенных короля мало волнует здоровье их суверена, не так давно тяжело переболевшего корью и оспой. Они ждали не врача, а астролога и, преследуя свои честолюбивые цели, хотели прежде всего знать, сколько еще проживет Эдуард. Кардано, превосходно знакомый с придворными нравами и кровавыми заговорами правителей своей родины, их ожесточенной борьбой за власть, всячески стремился избежать участия в закулисных интригах английского двора. С большой неохотой согласился он составить гороскоп короля. Между тем, что Джироламо увидел воочию, и тем, что пророчили звезды, была огромная разница. По гороскопу, Эдуарда VI ждала удача во всех делах и долгая счастливая жизнь, хотя и не без болезней (особенно тяжелых в возрасте 55 лет 3 месяцев и 17 дней). Однако через девять месяцев, в июне 1553 года, король умрет. А Кардано сочтет необходимым публично объяснить причину своей «ошибки», опубликовав в «Собрании гороскопов» (1554) специальную главу «Что я думаю по этому поводу». Джироламо объяснит, что, во-первых, у него не было достаточно времени, чтобы должным образом изучить движение планет и их взаимное влияние. А во-вторых, он слишком хорошо знал, что предвещать смерть властителям небезопасно: разве не был уморен голодом священник, предсказавший позорную гибель герцога Галеаццо Мария Сфорца? Миланец предпочел сказать то, что сказал, ибо как врач понимал, что Эдуарду уже ничем помочь не сможет! (Надо заметить, что английский астролог Роберт Аллен, ранее предсказавший смерть юного короля, был заключен в тюрьму и вышел на свободу только после того, как его предсказание сбылось.)

Но все это будет позже. В октябре 1552 года Эдуард VI был еще жив, Кардано оставался в Лондоне, и его опять соблазняли службой у сильных мира сего. Французы обещали ему восемьсот крон в год, если он согласится стать врачом Генриха II, другие дипломаты предлагали покровительство Карла V. Однако император осаждал в это время крепость Мец и находился в очень затруднительном положении — в его войсках начались голод и смута. И Джироламо решил, что в такой ситуации император не будет стеснять себя взятыми обязательствами.

Гороскоп короля Эдуарда VI, составленный Кардано

Французам же он отказал по патриотическим соображениям. А главное, как уже упоминалось, Кардано постоянно стремился держаться подальше от дворцовой суеты и интриг. «Жизнь слишком коротка, — писал он, — чтобы превращаться в мертвеца ради пропитания и быть в течение длительного времени несчастным ради надежды стать когда-либо счастливым». Точно так же он уклонялся от участия в противостоянии католиков и протестантов. Поэтому когда ему предложили подписать документ, в котором Эдуард именовался «защитником веры», он решительно отказался и поспешил покинуть английскую столицу. Отказ обошелся Кардано дорого: вместо обещанных пятисот крон за гороскоп короля он получил только сто.

Материальные потери частично были компенсированы духовным приобретением — знакомством и дружеской беседой с одним из самых замечательных английских ученых XVI века Джоном Ди (1527–1608) — математиком, географом, знатоком навигации, астрологии, алхимии, белой магии и проч. Собеседники обсуждали достоинства драгоценных камней и наблюдали работу «вечного двигателя». Об этой встрече упоминается в книге приходского священника и неутомимого переводчика Томаса Тимме (ум. 1620), вышедшей в 1612 году в Лондоне под названием «Философский диалог, в котором скрытые тайны природы раскрываются и объясняется причина всяких движений в природе как по характеру, так и по форме. Вместе с хитроумным изобретением искусственного движения». Тимме замечал: «В Предисловии, написанном Джоном Ди к «Элементам» Евклида[23], говорится, что он и Иеронимус Кардано видели прибор вечного движения, который был продан за 20 талантов золота и затем подарен императору Карлу V; в этом приборе было одно колесо, находившееся в столь неощутимом [invisible] движении, что за 70 лет оно совершало только один поворот. А для того чтобы ржавчина не могла вызвать разрушение, каждая деталь прибора была покрыта двойным слоем прекрасного золота…»

Джон Ди

Гемма Фризий

Из Лондона Кардано направился в Дувр, из Дувра — во Фландрию. Обратный путь Кардано — калейдоскоп городов, десятки встреч с коллегами, учеными, меценатами. Дорога пролегала через Гравелин, Брюгге, Гент и Брюссель к Лувену. Здесь он нанес дружеский визит профессору медицины местного университета, известному математику и астроному Гемме Фризию (1508–1555). Следующим пунктом был Антверпен, где путники сделали первую большую остановку («жители Антверпена всеми силами старались удержать меня»). Далее, миновав Льеж, Кобленц и Страсбург, они достигли Базеля и вновь решили передохнуть. Некоторое время Джироламо провел на вилле Карла Аффетата, «человека благородного, исключительной любознательности и любящего людей выдающихся». Он подарил Кардано породистого мула, на котором наш путешественник добрался до Безансона и был принят и щедро одарен епископом города Лизье. Последним городом перед Италией был Цюрих: здесь Кардано встретился с великим швейцарским натуралистом Конрадом Геснером (1516–1565). Наконец, в начале января 1553 года он добрался до Милана. Джироламо отсутствовал свыше трехсот дней и вернулся с репутацией лучшего врача Европы.

«…Но лучше дома»

Ему шел уже шестой десяток, и, подводя итоги прожитых лет, он был доволен тем положением, которого достиг в обществе: «Я, рожденный бедным и болезненным, в век, почти непрерывно волнуемый войнами и мятежами, не получил никакой поддержки от своей семьи и вынужден был преодолевать упорное сопротивление миланской коллегии. Я был озабочен борьбой как с заговорами, которые плелись против меня, так и с открытым насилием. И после всего этого я могу сказать, что либо удостаивался всех тех почестей, которыми может обладать врач, либо отвергал их, когда они мне предлагались. Всему, что я написал, постоянно воздавали хвалу, а написал я, если говорить искренне, так много и о столь разнообразных вещах, что вряд ли кто-либо смог бы прочитать все мои сочинения, даже если бы он посвятил этому всю жизнь. Я был столь удачлив в открытиях и внес так много нового как в Знания, так и в Практику моего искусства, что моя слава, поначалу вызывавшая лишь зависть, в конце концов одолела противников и уничтожила враждебное отношение ко мне».

Сразу же по возвращении Джироламо правитель Милана предложил ему тридцать тысяч дукатов при условии, что он до конца своих дней будет служить врачом у его племянника Гульельмо Гонзага, герцога Мантуи. Согласиться на это предложение означало стать рабом герцога, и Кардано решительно отказался. Правитель настаивал и даже угрожал, но Джироламо был тверд: «Я лучше умру, чем приму бесчестье». И Фернандо Гонзага вынужден был оставить Кардано в покое.

Еще одно предложение Миланец получил два года спустя от все того же архиепископа Сент-Эндрюса. Покидая Шотландию, он просил Гамильтона сообщать ему в Милан о состоянии здоровья. Большинство писем архиепископа, переданных с оказией, не дошло до адресата, и в 1554 году высокий пациент отправил в Милан своего главного постельничего. Гамильтон писал, что приступы астмы почти не мучают его, и вновь предлагал Кардано стать его личным врачом (разобиженный Казанато к тому времени покинул Шотландию). Джироламо ответил отказом.

Шесть лет (с 1553 по 1559 год), проведенные Кардано в Милане, не отличались обилием событий. Он был свободен от лекций и каких-либо других обязанностей, хорошо обеспечен материально, во всяком случае, избавлен от ежедневных утомительных забот о куске хлеба для себя и своей семьи. Джироламо вел спокойную и размеренную жизнь, как и подобало знаменитому врачу и ученому. Медицинской практикой и литературным трудом он себя не изнурял; увлекался коллекционированием перочинных ножей, дорогих перьев, медных и серебряных корзинок, шариков из расписного стекла и редких книг. Подолгу возился с животными, которых дарили ему ученики и пациенты, — с зайцами, овцами, козами, кроликами, лисами. Занимался плаванием, рыбной ловлей, чтением книг по философии и истории, а также стихов, особенно выделяя таких поэтов, как Франческо Петрарка и Луиджи Пульчи. Круг людей, с которыми он поддерживал дружеские отношения, был весьма ограничен: философ Франческо Викомерато, кардинал Франческо Альчиато, врачи Джампьетро Альбуццо и Мельхиор делла Балле, гуманист Маркантонио Майораджо и некоторые другие.

В литературном отношении «миланский период» был не самым плодотворным в жизни Кардано. За шесть лет он написал ряд медицинских трактатов, в том числе «О моче», «Краткое руководство по врачеванию», несколько философских сочинений (в частности, «Об извлечении пользы из несчастий»), книгу басен для юношества. Но главным литературным событием стал выход в свет книги «О разнообразии вещей», напечатанной в 1557 году в Базеле издателем Петрусом (не путать с Петрейусом). Поскольку в ней рассматривались, в общем, те же вопросы, что и в книге «О тонких материях», Кардано пришлось немало потрудиться, чтобы не быть уличенным в самоплагиате. Обе книги роднит логическая непоследовательность в расположении материала, невероятное многообразие фактов и причудливая смесь реального с фантастическим. В работе «О разнообразии вещей» автор проявляет даже значительно больший интерес ко всякого рода оккультным «наукам», используя любую возможность для того, чтобы «проникнуть за занавес». Если в сочинении «О тонких материях» рассказы о духах, демонах, суккубах, инкубах, гаданиях и прорицаниях занимают только одну страницу, то в «О разнообразии вещей» им отведено целых десять. Джироламо исследовал сочинения Гектора Боэтиуса, Николауса Дониса, Льва Африкануса и других авторов, писавших о чудовищах, монстрах и ведьмах; посвящает отдельную главу хиромантии. После возвращения из Шотландии Кардано добавил в рукопись книги много страниц, касающихся истории, природы, политики и быта Англии и Шотландии, — то, что видел, и то, что слышал, смесь фантастических историй и вполне реальных описаний нравов и обычаев этих стран. «О разнообразии вещей» была переиздана в 1558 (Авиньон), 1580 (Лион) и 1581 (Базель) годах. В 1559 году она была переведена на немецкий язык.

«И вечный бой!..»

Слава миланского врача породила немало завистников, самым ярым из которых был известный гуманист Жюль Сезар Скалигер. Взаимоотношения Кардано и Скалигера — любопытная иллюстрация из жизни «литературных гладиаторов» Возрождения.

Скалигер (1484–1558) — отпрыск древней и знатной семьи делла Скала, много лет правившей в Вероне. Рослый и физически очень сильный, он с юношеских лет избрал профессию воина и долгие годы служил то испанскому, то французскому королям, совмещая службу с изучением языков и античных авторов. В конце концов, тяга к знаниям (а также подагра) заставила его оставить военное ремесло и поступить в университет. Диплом доктора медицины Скалигер получил, когда ему перевалило за сорок. Но в дальнейшем он прославился не как врач, а как поэт, филолог, памфлетист и авторитетнейший астролог, один из наставников Мишеля Нострадамуса.

Жюль Сезар Скалигер

В 1529 году, оказавшись на юго-западе Франции, в Ажене, Скалигер познакомился с очаровательной сиротой, четырнадцатилетней Андьеттой делла Рок, и влюбился в нее с первого взгляда. Он остался во Франции, где взял имя Ж. С. де Лескаль, и спустя два года женился на Андьетте. Она родила ему пятнадцать детей, из которых выжило семь; один из них, Жозеф Юстус (1540–1609), стал известным филологом и историком.

Но, найдя счастье в семейной жизни, Скалигер не обрел душевного покоя: сердце старого бойца жаждало новых сражений и новых побед. В качестве поля боя он выбрал литературу.

Обладая блестящей памятью, будучи превосходным филологом и прекрасно зная около десятка языков, Скалигер избрал своеобразный путь достижения славы. В то время королем гуманистов был Эразм Роттердамский (ок. 1466–1536). А разве не оставляет свое имя в истории тот, кто даст королю пощечину? И Скалигер обрушился на Эразма, посмевшего критиковать Цицерона. Эпитеты «отцеубийца», «пьяница», «злобный лжец» — не самые сильные из тех, которыми он одарил своего оппонента. «Этот клеветник мне хорошо знаком; он имеет некоторые сведения по медицине, но вообще — человек, не заслуживающий никакого уважения и полнейший атеист» — так высказался о Скалигере Великий Эразм.

Желание скрестить оружие с лучшими литераторами Европы толкнуло Скалигера в 1557 году на полемику с Кардано, который был очень популярен во Франции. Свой вызов миланскому врачу Скалигер назвал так: «Пятнадцатая книга общедоступных упражнений по поводу «Тонких материй» Иеронимуса Кардануса» (имея в виду, что он написал уже четырнадцать книг под тем же названием). Этим 900-страничным «упражнениям», которые современный английский историк Энтони Грэфтон назвал «самой большой и резкой рецензией в истории литературы», было предпослано «Обращение к читателю» некоего доктора Иоаннуса Бергиуса. Суть его сводилась к тому, что этот доктор, прослышав о славе Кардано, купил его книгу и, прочитав ее, отослал Скалигеру, а тот обнаружил в сочинении Миланца множество ошибок и написал к нему комментарий. Уступая его, Бергиуса, настояниям, безмерно сожалея об ошибках Кардано и испытывая к нему отцовские чувства (как-никак на семнадцать лет старше), Скалигер согласился указать Кардано (и всему образованному миру) на его заблуждения. За обращением Бергиуса следовало вводное письмо автора, полное почтительности и уважения к Миланцу. Можно было бы ожидать, что и книга будет написана в том же духе. Но нет — она полна грубых оскорблений и выпадов против Кардано, который, по мнению его критика, написал в ней лишь чепуху, достойную осмеяния.

Итак, Скалигер вознамерился возвысить себя на обломках блестящей репутации Джироламо и с нетерпением ждал ответа из Милана. Но проходил месяц за месяцем, а Кардано ответного удара не наносил. Кто-то передал Скалигеру, что его оппонент будто бы не вынес позора и от огорчения умер. Как ни странно, Скалигер поверил этому и, так как убийство выдающегося литератора не входило в его планы и могло подорвать его репутацию, шестнадцатой книге аналогичных издевательских «Упражнений» он предпослал торжественную надгробную речь. В пышных, цветистых выражениях Скалигер превозносил достоинства Кардано, называя его «умом глубочайшим, счастливейшим и несравненным», «великим Мастером», который умер оттого, что его ошибки стали очевидны всем. Вероятно, Скалигер раздавал комплименты так же искренне, как оскорбления. Его мораль — мораль солдата Возрождения — позволяла ему отдавать дань уважения сокрушенному врагу после тяжелой битвы. Война — шпагой ли, пером ли — была для Скалигера игрой, грубой, жесткой, но игрой с правилами и ритуалами. А оскорбления и комплименты были ее неотъемлемой частью.

Можно предположить, какое удовольствие получил Кардано от такого поворота событий. Ответ своему критику («Первая речь против клеветы на сочинение «О тонких материях»») он опубликовал спустя два года после смерти Скалигера в виде приложения к третьему изданию книги. Он не называл имени своего оппонента и отвечал ему сдержанно, с чувством собственного достоинства. Там, где Скалигер использовал широкий меч, Кардано предпочел пользоваться тонкой рапирой. Позднее он писал, что Скалигер критиковал его исключительно для создания себе громкого имени, и не без удовольствия цитировал эпитеты из «Упражнений».

Глава 4 Закат

Единственное, что тревожило Кардано в «миланский период» жизни, — это судьба детей. Правда, дочь Клара не огорчала его; у нее был ровный и покладистый характер. В 1555 году она вышла замуж за «богатого и прекрасного юношу, миланского патриция Бартоломео Сакко». «Она, — вспоминал Кардано, — не причинила мне никаких беспокойств, если не считать расходов на ее приданое, но этот свой отцовский долг я исполнил с удовольствием и не обделил ее». А вот младший сын Альдо превратился из болезненного мальчика в дерзкого и непослушного подростка, немало досаждавшего отцу своими выходками. Но еще больше беспокоил Миланца старший сын Джамбаттиста…

Ах, дети, дети…

Детство Джамбаттисты было, в сущности, повторением детства Джироламо. «Он ощутил на себе все мои напасти, — писал Кардано, — а от моих успехов ему досталось очень немногое». Мальчику не везло с кормилицами, он часто болел и после одной из многочисленных лихорадок оглох на правое ухо. Внешностью он очень напоминал деда: как и Фацио, он был невысокого роста, с белесыми бегающими глазами и нежной кожей. Красноватая реденькая бородка, слабые и округлые, как у женщины, плечи и небольшой горб на спине делали его малопривлекательным юношей.

Кардано очень любил сына. Он занимался с ним науками, обучил игре на цимбалах и лютне, так как Джамбаттиста, несмотря на частичную глухоту, оказался способным к музыке. Мальчик был одарен и другими талантами, и Джироламо с гордостью писал о том, что споры между ними на медицинские темы всегда кончаются в пользу сына. Поэтому Миланец надеялся, что при благоприятных обстоятельствах Джамбаттиста сможет стать выдающимся врачом. Под влиянием отца он пробовал свои силы и в сочинительстве, опубликовав небольшой трактат о пользе употребления лука и чеснока.

Хотя Джироламо явно переоценивал способности сына, но даже он не мог не отметить некоторые печальные черты его характера. Джамбаттиста был неразговорчив, но легко возбуждался и тогда так сыпал словами, что производил впечатление человека не вполне нормального. В житейских делах он был неумел и безынициативен, иногда его поступки окружающим трудно было понять. Все это очень беспокоило Кардано, опасавшегося, что безвольный сын погубит свою научную карьеру, попав под каблук властной особы. Он решил, что будет лучше, если Джамбаттиста поскорее женится, и стал энергично подбирать достойную невесту. Но сын отвергал одну кандидатуру за другой.

В начале декабря 1557 года Джироламо донесли, что его наследник хочет жениться и что это событие произойдет в ближайшее время. Джамбаттиста не подтвердил этого, хотя над ним был учинен форменный допрос. Тем не менее отец не на шутку встревожился и несколько дней жил сознанием чего-то неприятного. Предчувствие не обмануло его: 20 декабря слуга принес известие — сын сочетался браком с Брандонией Серони, «девушкой, в которую он был влюблен, но у которой не было решительно никакого состояния».

Огорчился Джироламо чрезвычайно: Брандония пользовалась репутацией девушки сомнительной нравственности и дурного характера. Миланцу Лючия Бандарени досталась тоже без приданого, но ее родители не только не обременили его заботами, но даже поначалу помогли молодым. Тут же было все наоборот: Брандония вышла замуж явно по расчету. Она взвалила на слабые плечи молодого врача бремя содержания ее семьи: отца Еванжелисты, успевшего промотать свое состояние, матери, двух или трех незамужних сестер и трех братьев, промышлявших «законным разбоем» (они были солдатами-наемниками), а иногда и незаконным. Семейство Серони, надо полагать, надеялось не столько на заработки Джамбаттисты, сколько на деньги его отца, поскольку влюбленный простак умудрился рассказать своим будущим родственникам о якобы колоссальных гонорарах Кардано.

Джироламо решительно отказался принять молодых в свой дом и поддерживать их материально. Поэтому в течение всего 1558 года старший сын с женой вынуждены были жить лишь на его скромный заработок. Джамбаттисте пришлось распродать личные вещи, и в зимние дни он ходил по Милану в легкой одежде, совершенно неподобающей положению доктора медицины и члена коллегии. Жена и ее родственники всячески издевались над ним, а однажды Брандония, сорвав с руки своего незадачливого мужа обручальное кольцо, отдала его Еванжелисте.

Нельзя сказать, что Джироламо жалел денег для сына. Но он считал, что, помогая Джамбаттисте, он лишь усугубляет его тяжкую долю: почуяв «запах денег», родственники будут ненасытными, а он, «идущий к старости», не сможет долго кормить семейство Серони. Кардано очень тяжело переживал ссору с сыном, его одолевала бессонница и сильные сердцебиения. Когда в 1558 году родилась внучка, он обратился к Джамбаттисте с письмом, умоляя сына открыть глаза на то, что происходит вокруг него: «Я пишу тебе эти слова потому, что чувствую скорее жалость к тебе, чем гнев из-за оскорбления, которое ты нанес всем близким. Если ты правильно поймешь меня и будешь следовать тому, что написано в этом письме, то у тебя появится надежда на спасение». Он рекомендует сыну тщательно изучить книги «Об утешении» и «Об извлечении пользы из несчастий» и приводит длинный перечень «жизненных правил», которыми ему надлежит руководствоваться. Заканчивая письмо, Кардано обещал сыну половину своего годового дохода, если тот восстановит мир в семье и отделится от родственников. В качестве «аванса» он послал Джамбаттисте новую шелковую одежду такого покроя, который обычно носили врачи.

Павия (Старинная гравюра)

В октябре 1559 года Джироламо с младшим сыном уехал в Павию — ему предложили место профессора с окладом в шестьсот крон годовых. Миланец вновь встретился со студентами в аудиториях и с коллегами на диспутах; в том же году ему удалось победить в трехдневном состязании знаменитого медика, профессора Андреа Камуцио. Кардано критиковал Галена, а Камуцио безуспешно пытался ему возражать. «Этот диспут сделался настолько широко известен всем, — вспоминал Джироламо, — что, обсуждая его, не говорили уже о самом предмете спора, а только о силе моих доказательств, которая представлялась несокрушимой». Камуцио, потерпев поражение в очной схватке, попытался взять литературный реванш, опубликовав в 1563 году «Возражения, коими разбиваются выводы Иеронима Кардануса и отражаются его несправедливые нападки на Галена…». Он жаловался, что в Павии и других университетах имя миланского врача приводят в противовес славному имени Галена.

Трагедия

В Милане же тем временем происходили следующие события. Хотя Брандония собиралась во второй раз стать матерью, ссоры между супругами не прекращались. Не примирило их и рождение сына, которого в честь прадеда назвали Фацио. Однажды — это было через несколько дней после родов — Брандония в пылу гнева заявила, что Джамбаттиста не является отцом ее детей и даже назвала имена настоящих отцов. Этого молодой человек не мог перенести: он замыслил убийство. У знакомого аптекаря раздобыл яд и уговорил своего слугу подсыпать его в праздничный торт, пообещав денег и одежду. За день до этого Джамбаттиста попытался помириться с семейством Серони, выкупив все векселя Еванжелисты.

Торт был испечен, и слуга сделал свое дело. Родственники со стороны жены и сам отравитель, отведав торта, отделались желудочными болями. Но для Брандонии, организм которой был ослаблен недавними родами, праздничный обед окончился трагически. Врач, «человек незапятнанной репутации», установил, что причиной смерти была лихорадка. Но поскольку о ссорах супругов было хорошо известно в Милане, власти заподозрили недоброе, и на следующий день после смерти Брандонии, 17 февраля 1560 года, Джамбаттисту и его слугу взяли под стражу. Был арестован также и Альдо.

Джироламо поспешил в Милан, испуганный и подавленный: его любимому мальчику, его надежде и гордости грозит смертельная опасность! Да и сможет ли он сам рассчитывать на уважение и почет, если окажется, что его сын — убийца? Кардано использует все свое влияние и связи, чтобы помочь Джамбаттисте. Правда, Фернандо Гонзага умер еще в 1557 году, но в Милане живут его дети, с которыми Джироламо дружен. Кроме того, новый правитель — Гонсало Фернандес де Кордова (1585–1635) — также благоволит к Кардано, которого сделал своим личным врачом. Большим влиянием в Милане пользуются и духовные покровители Джироламо — кардиналы Джованни Мороне и Карло Борромео, будущий архиепископ города. Но высокие друзья и покровители не захотели помочь Кардано в этом, в общем-то, не очень ясном деле, и он продолжал сражаться за жизнь сына в одиночку. А тот, видимо, и не понимал, какая ему грозит опасность: через случайного человека он просит отца внести залог в десять тысяч крон для того, чтобы выйти из тюрьмы и наблюдать показательный бой у стен Миланского замка. Недаром Кардано писал, что сына погубила его простота.

Кардинал Карло Борромео

Некоторая надежда появилась у Джироламо, когда пять врачей, осматривавших тело Брандонии, подтвердили, что она умерла не от яда, а от лихорадки. На этом можно было и закрыть «дело», но сенатская комиссия, проводившая расследование, была настроена по отношению к Кардано довольно враждебно (так во всяком случае считал Джироламо). И допросы продолжались.

Первым не выдержал слуга. Он признался, что получил от хозяина порошок, но подумал, что это лекарство, чтобы у Брандонии было больше молока. Когда же нашли аптекаря, у которого был куплен яд, сознался и Джамбаттиста.

Следствие закончилось. С Альдо и со слуги обвинения были сняты, а главный виновник должен был предстать перед сенатским судом. Не доверяя профессиональным юристам, Кардано решил защищать сына сам. «Семь обстоятельств, — говорил он, — должны быть рассмотрены в этом деле: пример для общества, поступок, средства, причина поступка, характер действия, лицо, совершившее поступок, и внешние обстоятельства». Он построил защиту на следующих положениях:

1. Джамбаттиста — юноша простого и бесхитростного характера. Будь он половчее, разве дал бы он жене столь малую дозу яда, если бы действительно решился погубить ее? Или вовлек бы в свое преступление слугу? Или признался бы во всем?

2. Брандония, напротив, — женщина низкой нравственности и злобного характера. Даже ее отец не смог на дознании утверждать, что она досталась своему мужу девушкой.

3. Доказано, что Брандония умерла не от яда, а от лихорадки. Но разве столь уж был бы виноват несчастный, постоянно оскорбляемый юноша, если бы он и отравил ее? Известны случаи, когда суд оправдывал мужа, заколовшего неверную жену. А ведь эта распутница сама хвасталась своей неверностью!

4. Точно не установлено, что именно приказал Джамбаттиста слуге. Может быть, тот неверно его понял. Если подсудимый решил отравить жену, зачем было ему самому есть торт?

5. Но, допустим, подозреваемый действительно замыслил убийство. Можно ли его оправдать в этом случае? Да, можно. Ему необходимо было избавиться от унизительного положения, в которое поставила его жена, в противном случае он потерял бы право быть членом коллегии, был бы изгнан из общества и в конце концов погиб бы от руки одного из любовников Брандонии.

Исчерпав все доводы, Кардано пытался разжалобить членов суда, среди которых было немало его пациентов: «Разве не худшее из наказаний терзать отца казнью сына, а не казнить его самого? Если вы убьете меня, погибнет один человек, уже готовый умереть и не могущий принести плода; умерщвляя сына, вы отрезаете вместе с ним всякую надежду на продолжение рода. Представьте себе, что у ваших ног молит вас здесь род человеческий за сына того, кому вы все обязаны, за юношу, одержимого гневом, терзаемого столькими несчастьями, пораженного величайшим позором, обманутого в браке с женщиной, не принесшей ему приданого, с женщиной испорченной и бесстыдной, с которой он сочетался против воли и без ведома отца!»

Он умолял не посылать сына на эшафот или на галеры, а наказать изгнанием из города. Может быть, члены суда и сочувствовали Кардано, но вынести мягкий приговор человеку, давшему яд матери десятидневного ребенка, они не решились. Суд, правда, оставил несчастному отцу последнюю надежду: приговор будет смягчен, если Джироламо выплатит Еванжелисте денежную компенсацию. Но Еванжелиста, введенный в заблуждение хвастовством своего легкомысленного зятя, запросил такую сумму, какую Кардано никак не мог выплатить. Поэтому 13 апреля Джамбаттиста взошел на эшафот и распрощался с жизнью.

Естественно, этому трагическому событию не мог не сопутствовать «знак» свыше: «Перед смертью сына на своей правой руке у основания безымянного пальца я обнаружил кроваво-красное пятно в виде меча, которое подымалось вверх к кончику пальца, все больше краснея, в течение 53 дней. Сын был казнен отсечением головы, а знак стал бледнеть и через три дня исчез».

Смерть сына потрясла старого доктора, он был близок к состоянию невменяемости. Ему казалось, что весь мир смотрит на него, отца казненного преступника, с отвращением и негодованием. Что он только не делал, чтобы забыться! Как безумный, носился целыми днями на коне по полям, а ночи напролет играл в шахматы со своим учеником Эрколе Висконти; пытался заглушить душевные страдания физической болью и голодом: «…я бил себя самого розгами по ногам, кусал себе жестоко левое предплечье и постился; очень облегчали меня слезы в тех случаях, когда мне удавалось плакать, чего я, однако, часто не мог достигнуть». По примеру стоиков Кардано искал помощи в «оружии рассудка»: «…ничего нового не произошло, только изменилось и ушло вперед время; разве возможно, чтобы оно не переставало мне благоприятствовать при его вечном течении? Но у тебя выхвачено несколько лет жизни! А что значит эта часть времени в сравнении с вечностью? Наконец, если мне остается прожить лишь немного лет, тут нет большой потери, а если я могу рассчитывать на более долгую жизнь, то, может быть, наступят такие обстоятельства, которые облегчат мою скорбь, и я за нее заслужу вечную славу?»

Милан (Старинная гравюра)

Но все было напрасно. И тогда несчастный отец обратился с мольбой к Богу: «Чтоб он сжалился надо мной, ибо от постоянной бессонницы мне предстояло либо умереть, либо сойти с ума, либо, по крайней мере, отказаться от своей профессорской должности. Поэтому я просил Бога, чтобы он послал мне смерть, ибо это все равно общий жребий всех живых, после чего я немедленно лег на кровать… Сон тотчас же обуял меня». Во сне некий «голос из мрака» повелел Кардано взять в рот изумруд, который он носил на шее: «Пока будешь держать его там, ты не будешь вспоминать о сыне». Проснувшись, Джироламо выполнил приказание: «и тут произошло то, что выходит за пределы всякого вероятия: я немедленно позабыл все, что связано было с воспоминаниями о сыне. и впоследствии почти в течение полутора лет я не вспоминал о нем, прибегая к этому средству. С другой стороны, когда мне приходилось вкушать пищу или читать лекцию, так как нельзя было в этих случаях пользоваться благодетельным действием изумруда, я делался жертвой страшных терзаний, доводивших меня до предсмертного пота».

Исповедь Кардано о необычайном якобы избавлении от душевных мук относится к числу тех немногих его рассказов о чудесах вообще, в которых, собственно, ничего чудесного нет: в данном случае перед нами превосходный пример эффективного самовнушения. Сомнительно звучит в рассказе лишь утверждение о том, что Кардано вспоминал о сыне, «вкушая пищу или читая лекции». Книги, написанные им после казни Джамбаттисты, говорят об обратном: в большинстве своем это морально-этические сочинения, и в каждом из них слышны скорбь и стенания отца, оплакивающего сына. В одну из книг он поместил элегию на смерть Джамбаттисты и музыкальное сопровождение к ней, которое написал его друг, композитор Гуидо. Другую — «Об извлечении пользы из несчастий» — Миланец дополнил главой «О горе», где поведал печальную историю своего сына. Несчастной судьбе отца, потерявшего сына, невинно убиенного, посвящен обширный диалог «Тетим, или О состоянии человека». Морально-философские проблемы поднимаются в трактате «Теоностон», состоящем из книг: «О спокойствии», «О продолжении жизни», «О бессмертии души», «О созерцании», «О жизни души после смерти и о ее блаженстве». Лишь одно медицинское сочинение вышло из-под пера Кардано в это время — «Комментарии к «Анатомии» Мондино де Луцци».

Эти книги Джироламо писал в 1560–1562 годах — то в Милане, то в Павии. В Павийском университете он не появлялся, но сохранял место профессора, читая лекции на дому. Это, видимо, вызывало неудовольствие у некоторых его коллег и членов сената, и Джироламо, дабы не вызывать пересудов и интриг, решил уехать из города. Он обратился за помощью к высоким покровителям — кардиналам Джованни Мороне, Карло Борромео и Франческо Альчиато. Последний, племянник известного юриста и друга Кардано, был в то время секретарем папы Пия IV. Борромео тоже жил при папском дворе, но покровительствовал Болонскому университету, для которого добился разрешения и средств на строительство нового здания. Кардиналы договорились с властями университета о месте для Миланца. 23 марта 1562 года он был избран на должность профессора медицины Болонского университета, но к занятиям приступил лишь в конце года.

В Болонью, в Болонью, в Болонью…

Подробный рассказ Кардано о событиях, сопутствующих его переезду в Болонью, свидетельствует о том, что нервное потрясение не прошло для него бесследно. Везде ему чудились интриги и происки врагов. Конечно, недоброжелателей у Кардано всегда хватало, но все же кажется, что большинство «заговоров» рождено скорее его болезненным воображением. Впрочем, рассказ о том, как он добивался отставки в Павии и что он тогда пережил, кажется правдоподобным.

Сенат Павийского университета, в общем-то, очень неохотно расставался с Кардано, но конкурентам не терпелось поскорее от него избавиться. Сначала было решено осрамить престарелого профессора во время публичного диспута. По наущению ректора по фамилии Дельфино — главного и наиболее злобного врага Миланца — молодой коллега прославленного медика решил показать «миру и граду» беспочвенность его нападок на некоторые рекомендации Галена. На диспут было отведено три дня, но, как утверждал Кардано, ему хватило и дня, чтобы разгромить оппонента.

Далее события приняли криминальный оборот. «Не рассчитывая на то, что сенат сам уволит меня, хотя я и просил об увольнении, враги возымели намерение убить меня, но не оружием, опасаясь огласки и наказания со стороны сената, а хитростью, ибо мой конкурент видел, что он не сможет занять первое место, если я не уступлю его сам». В середине апреля Миланцу доставили письмо якобы от его зятя Сакко, в котором тот, ссылаясь на грязные слухи сексуального характера, объявлял родство с Кардано постыдным для себя и заявлял, что сенат и коллегия ожидают, что он будет признан недостойным выполнять обязанности преподавателя. Спустя несколько дней Джироламо получил письмо и от своего бывшего ученика Фиораванти: тот умолял Кардано принять меры против публичного шельмования его имени, ибо ему было стыдно считаться учеником миланского профессора. Джироламо догадался, что инициатором заговора был не зять, всегда относившийся к нему уважительно, а Фиораванти или тот, кто стоял за его спиной. Бывший ученик путался, врал и, наконец, сознался, что писал по настоянию Дельфино. Увидев, что дело может кончиться для него большими неприятностями, экс-ученик поспешил отказаться от своих слов.

В июне Джироламо получил долгожданную отставку. Он отправился в Милан, чтобы забрать некоторые свои вещи и рукописи, но вскоре вернулся в Павию в связи с тяжелой болезнью внука. В Милане, куда он приехал в начале августа, ему пришлось вновь крепко поволноваться. Некий врач, находившийся в фаворе у герцога Сессы, просил Кардано взять в ученики своего сына. Когда Джироламо отказался, злопамятный коллега нашептал правителю, что Миланец в своих книгах непочтительно отзывался о нем. Только вмешательство друзей — фламандца Андриана и испанца Антонио Пезано — спасло Джироламо от преследований. Он уже собрался отправиться в Болонью, когда прибыл делегат от сената Болонского университета и сообщил, что условия договора с ним изменены: «Размер жалования был уменьшен, помещение для преподавания не обеспечивалось и не давалось никаких подъемных денег». Джироламо решил повременить с отъездом и начал практиковать в Милане. Но вскоре к нему явились представители городских властей и заявили, что в сенате города слушалось дело по обвинению его в очень тяжелых оскорблениях, и лишь возраст и положение Кардано в обществе спасли его от тюрьмы. Ему запрещалось читать лекции и предписывалось покинуть город. Не без помощи влиятельных друзей обвинения были сняты, но имя Кардано так и не появилось в списке тех, кому разрешалось в Милане заниматься преподавательской деятельностью.

Наконец, 16 ноября вновь прибыл представитель Болонского университета и на этот раз подтвердил первоначальные условия договора. Кардано с сыном Альдо и внуком Фацио отправился в Болонью (внучка умерла в год казни старшего сына). Среди студентов Джироламо быстро приобрел популярность, благодаря импровизационной манере чтения лекций. Власти университета относились к нему доброжелательно, чего нельзя сказать о коллегах-профессорах. «…Когда я уже приступил к преподаванию, у меня отняли аудиторию, назначив мои лекции в самый час завтрака и предоставив другому профессору читать в тот же час или немного ранее. Сколько было у меня из-за этого огорчений и слез!» Не исключено, конечно, что Кардано зря обижался на своих коллег: новое здание университета только строилось, а старое находилось в плачевном состоянии, и распределение аудиторий, пригодных для занятий, вызывало очевидные трудности.

Болонья (Старинная гравюра)

Более серьезного внимания заслуживает следующий инцидент: «Когда я находился в Болонье. ко мне два или три раза ночью приходили некоторые лица от имени сенаторов и судей, чтобы я подписал заявление об освобождении от наказания женщины, уже осужденной за безбожие и отравление или колдовство как гражданской властью, так и именем папы; главным поводом для ее освобождения выставлялось соображение, что, по мнению философов, никаких демонов не существует. Впрочем, все эти лица, обратившиеся ко мне, не добились ничего иного, кроме бесполезной траты времени.»

Интересно, что Кардано, всегда подробно распространявшийся о коварстве и кознях врагов, в данном случае ограничивается простой констатацией факта. Можно предположить, что ходатаи не столько хотели спасти несчастную, сколько надеялись услышать из уст Миланца подтверждение мнения «некоторых философов» о том, что ведьм не существует. В условиях усиливающейся реакции, возглавляемой светскими и духовными феодалами, такое подтверждение было бы крайне неосторожным шагом, ибо оно свидетельствовало бы о недостаточном благочестии Кардано и позволило бы противникам осудить его за отступление от «веры христианской». Однако доктор был настороже.

Нельзя сказать, что в Болонье Джироламо был совершенно одинок. Здесь работал Лодовико Феррари, здесь он приобрел верных почитателей и учеников — Джулио Поццо, Камилло Данолио и Родольфо Сильвестри (последний был рядом с учителем в самые трудные годы его жизни). Университетские и городские власти также остались довольны Кардано, и 3 апреля 1563 года соглашение с ним было перезаключено, и даже повышен гонорар за лекции. Более того, 26 мая того же года он был избран почетным гражданином города. Джироламо очень гордился этим званием: на титуле книги «Краткое руководство по врачеванию», изданной в 1566 году в Базеле, рядом с уже привычным «Иероним Карданус, Миланец» появилось добавление: «Болонский гражданин».

Жизнь его постепенно вошла в более или менее спокойное русло. Он купил дом и поселился в нем с сыном, внуком, двумя слугами и мальчиком-чтецом. Всегда легко расстававшийся с деньгами, он стал скуповат и скромен в тратах. Годы брали свое: «Я беден, болен и стар. Неправдою я лишился моего лучшего сына, моей самой большой надежды, юноши, который более чем кто-либо был дорог мне; мой второй сын не оставляет мне ни малейшей надежды на счастье или на продолжение рода; моя дочь, которая вот уже девять лет как замужем, — бездетна. Я, некогда так процветавший, счастлив и сейчас, несмотря на перемены в моей судьбе. Я научился подчиняться долгу. и управляюсь со своими делами более мудро, чем прежде. Если кто-либо сравнит мои последние сочинения с более ранними трудами, он убедится, что ум мой стал разнообразнее, живее и чище, чем был до этого».

Так философствовал старый врач, убеждая себя в том, что судьба, несмотря ни на что, все-таки благосклонна к нему. Он продолжал увеличивать число своих рукописей: написал натурфилософский трактат «О природе», переработал книгу «О собственных сочинениях», добавил к числу математических трудов «Новое сочинение об отношениях чисел» и «Правило Ализа».[24]

«Что наша жизнь? — Игра!»

В Болонье Кардано, вероятно, объединил в единую рукопись свои заметки об азартных играх, которые начал делать еще в студенческие годы. Охваченный страстью к систематизации и компиляции знаний во всех областях человеческой деятельности, Кардано собрал в своей «Книге об игре в кости» множество сведений о настольных играх. В этом смысле она представляет собой ценнейший материал для изучения истории человеческой культуры. Азартные игры,[25] по мнению Джироламо, изобрел Галамед во время осады Трои: она длилась десять лет, и для спасения армии от скуки была выдумана игра в кости.

Кардано делил игры на три группы: шахматы — победа в них определяется искусством игрока; кости — здесь результат зависит от случая; карты и игры, в которых успех приносит и искусство, и случай (например, «триктрак» у французов, «тейбл» — у англичан и «фритиллус» — у итальянцев). Все они происходят от старинной персидской игры «нард», или «нерд». Любимой карточной игрой Миланца была «примеро» — игра, напоминающая современный покер и чрезвычайно популярная в XVI веке в Европе. В нее, например, играли герои Шекспира: в «Виндзорских проказницах» сэр Джон Фальстаф восклицает: «Я никогда бы не почил в богатстве, не будь я знатоком примеро», а в «Генрихе VIII» король играет с графом Сэффолком (в то время как Анна Болейн в муках рожает будущую королеву Елизавету). Книга Кардано была издана лишь в 1663 году, но он упоминал о ней в других своих сочинениях, откуда следует, что до нас дошла меньшая часть работы. В частности, исчезли главы, посвященные шахматам («.Я сделал много прекрасных открытий в своей книге о шахматной игре»).

Кардано не мог, конечно, не дать оценку своему пристрастию к азартным играм, которому он был подвержен, особенно в молодости. В книге он пытается обелить себя моралистическими пассажами, в которых признает, что игра — зло. Но тут же делает оговорку: «.Принимая во внимание количество людей, поддающихся ей, можно было бы сказать, что это необходимое зло. С медицинской точки зрения, страсть к игре можно назвать неизлечимой болезнью». Впрочем, по мнению Кардано, по крайней мере одну болезнь карты могут излечить: «они являются прекрасным средством против меланхолии».

Незадолго до смерти Кардано вновь вспомнил о своем увлечении играми: «Возможно, что я ни в какой области не заслуживаю похвалы, но менее всего достоин я ее за то, что с такой неумеренностью предавался игре в шахматы и кости, и вполне сознаю себя заслуживающим за это справедливого порицания. В ту и другую игру я играл много лет. и проводил за игрой, стыдно сказать, целые дни. Из-за этого, кроме потери времени и сил, я утрачивал уважение людей, и нет мне в этом малейшего оправдания; разве только тот, кто взялся бы меня оправдывать, укажет, что играл я не из пристрастия к самой игре, но из-за негодования на то, что заставляло меня ей предаваться, а это были клеветы, обиды, бедность, наглость некоторых людей, сословные предрассудки, презрение, болезненная натура и проистекавшая из всего этого недостойная праздность. Подтверждением этому служит то, что, как только я получил возможность заниматься достойным делом, я сейчас же бросил играть. Итак, это было не пристрастие к игре и не распущенность, а следствие негодования и стремление забыться». Можно соглашаться или не соглашаться с этой моральной самореабилитацией. Гораздо важнее другое: игра и попытки математически обосновать ее возможные результаты, которым Кардано посвятил последние главы книги, позволили ему сделать важный шаг в развитии вероятностных понятий и представлений.

Инквизиция и Рим

В конце 1560-х годов истекал срок договора Кардано с Болонским университетом, тогда вновь активизировались его противники. Они стремились помешать подписанию нового договора и даже добились кратковременного успеха: «Были распущены слухи, главным образом у кардинала Мороне, будто я преподаю при почти пустой аудитории. И хотя это было совершенно неверно, а наоборот, с начала академического года и самого поста у меня было множество слушателей, но так велико было число моих противников и столько было направлено против меня козней, что под конец, как говорится, судьба одолела добродетель. Поэтому, когда кардиналы под предлогом охранения моей чести, убедили меня добровольно отказаться от моей должности, враги мои добились того, что ее занял мой противник».

Отставка Кардано по времени почти совпала с другим горестным событием в его жизни — окончательным разрывом с младшим сыном. Альдо опускался все ниже, он стал бродягой и вором. Все попытки Джироламо вернуть сына на путь добродетели оказались бесполезными, и однажды во время ссоры с сыном Миланец отрубил ему ухо — он, столь много писавший о методах гуманного воспитания! В конце концов, Альдо с приятелем ограбил отца, которому теперь ничего не оставалось, как обратиться к властям города за помощью. Это было в июле 1569 года, а через неделю он вновь заявил в магистрате, что сын грозится поджечь дом и убить его. Альдо арестовали, судили и приговорили к пожизненному заключению, однако 22 мая 1570 года по просьбе Джироламо приговор смягчили, и сын был осужден лишь на изгнание из Болоньи.

«Безработным» Кардано оставался недолго. 28 июня 1570 года сенат продлил договор с ним еще на два года. Но в начале октября того же года Джироламо постигло новое несчастье: его арестовали и заключили в тюрьму, а все его имущество было конфисковано. Правда, 22 декабря 1571 года престарелого доктора освободили под залог в 1800 крон, однако еще в течение 86 дней он находился под домашним арестом. Власти лишили его права публиковать свои сочинения и преподавать в университете. Влиятельные друзья выхлопотали для Миланца скромную папскую пенсию, и в сентябре 1571 года он, навсегда покинув Северную Италию, отправился в Рим.

Что послужило поводом для ареста Кардано? Столь словоохотливый во всем, что касается его личности, он практически нигде об этом не упоминал. Лишь однажды он заметил: «После того, как я сохранил жизнь вопреки всякой надежде, мне дано было понять, что мне следует укрепиться в вере и уразуметь, что я исхожу от Бога, что он для меня — все; что я не должен позволять себе ничего такого, что не было бы достойно великих его милостей». Большинство биографов Джироламо сходятся на том, что причиной ареста были его неосторожные высказывания о религии. Вероятно, его обвинили если не в безбожии, то, во всяком случае, в недостаточной прочности веры в христианские догматы.

Вторая половина XVI века характеризовалась усилением католической реакции в Италии. Перед угрозой падения авторитета Римской церкви ее «отцы» предприняли ряд энергичных мер, в результате которых некоторый религиозный либерализм итальянского Возрождения сменился жестокой ортодоксией, присущей испанскому католицизму. В 1542 году папа Павел III учредил в Риме центральный инквизиционный трибунал. Несколько раньше, в 1540 году, он же утвердил устав «Компании Иисуса», или иезуитского ордена, основанного Игнатием Лойолой для борьбы с «христовыми врагами». Чтобы еще больше укрепить папскую власть и упрочить католицизм на «вечные времена», Павел III созвал в 1545 году в Триенто — городке в Южном Тироле — Вселенский собор, вошедший в историю под названием Триентского. Деньгами и войсками он помогал императору Карлу подавлять протестантское движение в Германии.

Политику Павла III продолжали его преемники — Юлий III (1550–1555) и бывший глава верховного инквизиционного трибунала в Риме Джампьетро Карафа, принявший имя Павел IV (1555–1559) — ограниченный, жестокий и упрямый человек. В 1559 году он издал «Индекс запрещенных книг», согласно которому категорически возбранялось «переписывать, издавать, печатать, давать под предлогом обмена или под иным каким видом, принимать открыто или тайно, держать у себя или отдавать на хранение книги или писания из тех, что означены в этом индексе святой службы».

Когда в 1562 году Пий IV (1559–1565) возобновил работу Триентского собора, был издан новый список, который потом (вплоть до наших дней) регулярно переиздавался и дополнялся. Пия IV, в большей степени политика, чем церковника, сменил кардинал Александрии Антонио Микеле Гислиери — Пий V (1566–1572). Это одна из самых мрачных фигур на папском престоле. Миланец по происхождению, он рано вступил в доминиканский орден, проникнувшись фанатичной ненавистью к еретикам. Возглавив инквизицию в Бергамо, он своей жестокостью превзошел даже страшного кардинала Джампьетро Карафу. Аскетом и инквизитором остался Гислиери и на престоле Св. Петра. В Риме запрещены были праздничные увеселения, инквизиция карала за преступления, совершенные двадцать лет назад. Даже незначительное отклонение от католической догмы было чревато самыми суровыми преследованиями. «Христианское человеколюбие» не мешало Пию V в одной из булл писать: «Мы запрещаем любому врачу, вызванному к постели больного, оказывать ему помощь более чем в течение трех дней, если он не получит подтверждения, что пациент исповедался в грехах». Чтобы усилить церковную цензуру, в 1571 году папа организовал и самолично возглавил специальную конгрегацию «Индекса» — организацию, которая следила как за составлением и пополнением, так и за строжайшим соблюдением списка запрещенных книг.

Папа Павел III

Папа Павел IV

В Болонье, где жил и работал Кардано, антипапские настроения были довольно сильны. Недаром местный инквизитор доносил в Рим: «Здесь положение особо опасно, так как еретики в этом городе многочисленны». Но ведь Кардано, как мы уже говорили, всегда старался держаться подальше от религиозной борьбы, и среди его покровителей было много выдающихся деятелей католической церкви. Кроме того, в 1562 году он предпринял следующий шаг: «Я припомнил все свои сочинения и, учитывая, что в них много темных мест, которым мои враги могут придать нежелательный смысл, обратился к Совету, предоставив мои труды его суду. Этим действием я спас себя от большой опасности и бесчестья в будущем».[26] Вряд ли нашелся бы официальный цензор, который смог бы осилить все, что написал Кардано, и разобраться в его теолого-философских построениях, зачастую, действительно, запутанных и двусмысленных. Поэтому церковники хотя и занесли в «Индекс» книги «О тонких материях» и «О бессмертии души», но до 1570 года, очевидно, не ставили под сомнение правоверность Миланца.

Однако понтификат Пия V открывал широкие возможности не только для официальной цензуры, но и для, так сказать, инквизиторов-любителей. Для тех, кто задался целью погубить Кардано, не надо было опускаться в темные глубины его философии. Достаточно было указать на то, что лежало на поверхности. Чего стоили, например, гороскоп Христа, или книга, в которой воздавалась хвала Нерону — одному из самых жестоких гонителей христиан, или частые ссылки на сочинения «язычников» — Платона и Аверроэса. Самого серьезного порицания заслужил, должно быть, и абзац, вставленный в книгу «О разнообразии вещей» ее издателем, протестантом Генрихом Петрусом. В нем говорилось о том, что доминиканцы подобны прожорливым волкам, которые охотятся за предполагаемыми ведьмами и еретиками не из-за их преступлений, а из-за того, что эти несчастные владеют некоторым добром. Хотя Кардано и протестовал против такой вольности издателя, но делал это, видимо, не очень энергично, поскольку крамольный пассаж сохранился в переизданиях книги 1556 и 1557 годов.

Миланец осознавал, что в любой момент может быть «востребован» инквизицией: «Как неверие, так и умопомешательство являются серьезными обвинениями, но неверие более опасное обвинение, особенно в наши дни». Так как сам папа в молодые годы был доминиканцем,[27] Кардано счел необходимым впоследствии публично откреститься от обвинений в адрес ордена Св. Доминика. В третьем варианте книги «О собственных сочинениях», законченном уже в Риме, он писал: «Поскольку даже в труды самого св. Иеронима делались вставки теми, кто был не согласен с его мнением, то для того, чтобы никто не мог ввести других в заблуждение моими сочинениями, я заявляю, что нигде не выступал как теолог и никогда не имел намерения портить обедню другим. Что же касается моего образа жизни и моей религии, то я желаю следовать тому, что безопасно, и подчиняться установленному закону, его обрядам, церемониям и обычаям, при которых я рожден и которым в течение многих веков следовали мои предки: я не имею намерения сеять разлад, придумывать собственного Бога и знать больше необходимого».

Как вел себя Кардано в инквизиционном трибунале? Может быть, так, как советовал другим: «Если клевета касается религии (а в наше время это наиболее опасный вид клеветы), никогда не признавай своих ошибок и старайся вообще не касаться этого предмета». Но, может быть, он и на этот раз не воспользовался своими же рекомендациями… Мы никогда не узнаем об этом, так как, видимо, с него взяли слово не разглашать содержания допросов. Остается невыясненной также причина довольно гуманного наказания Миланца (гуманного, конечно, с точки зрения судей инквизиции, ибо на самом деле, запрещая Кардано преподавать и публиковать книги, они лишили его всего, что составляло главное содержание его жизни). Вероятно, во внимание были приняты почтенный возраст ученого, его эксцентричный характер, душевное потрясение, вызванное смертью сына, и заступничество таких людей, как Мороне и Борромео. Церковники не были заинтересованы в том, чтобы виднейший ученый и писатель Италии, не имея явных и значительных прегрешений перед верой, умер по их воле в тюрьме. Можно полагать, что арест Кардано был скорее профилактической мерой болонских инквизиторов, так как, если бы их обвинения были весомы, вряд ли Пий V даровал бы ему пенсию.

Кардано прибыл в Рим 7 октября 1571 года, в день морского сражения при Лепанто между объединенными силами ряда христианских стран и флотом Османской империи, битвы, положившей конец турецкому могуществу в Средиземноморье. Сначала он поселился в доме на площади Сан-Джироламо, затем переехал на улицу Джулия, в дом около церкви Санта-Мария-ди-Монте-Серрато. Здесь Миланец жил до конца своих дней с внуком Фацио, учеником Пиццио и слугой. Эпизоды его «римской жизни», рассказанные им самим, малозначительны: несколько «чудесных» событий, пара-тройка мелких происшествий и «заговор» (один-единственный!).

Историк Жак-Огюст де Ту (1553–1617), познакомившийся в те же годы с Миланцем, вспоминал: «Во время моего пребывания в Риме — это было за несколько лет до его смерти — я часто говорил с ним и с удивлением наблюдал за ним, идущим по городу, одетым в странные одежды. Я познакомился со многими трудами этого известного человека, но после бесед с ним не нашел в нем ничего, что подтверждало бы его славу… Он впал в безумие и ужасное неверие, когда вознамерился по химерическим знакам звезд составить гороскоп истинного владыки звезд, нашего Спасителя Иисуса Христа». Другой посетитель скромного жилища Кардано — француз Франсуа д\'Амбуаз — писал: «В комнате, где он живет, нет ни одной картины,[28] но все стены увешаны листами с изречениями вроде «Tempus possessio mea» («Время — это единственное, чем я владею»).

Не имея возможности преподавать, Кардано занимался в Риме врачебной практикой и сочинительством. Обстоятельства отставки в Болонье, видимо, не пошатнули его врачебный авторитет, и римские врачи охотно приняли его в свою коллегию. Практиковал Джироламо, если верить его словам, очень успешно: «Я восстановил здоровье более чем ста больным в Милане, Болонье и Риме, признанным неизлечимыми». Среди его пациентов были кардиналы, епископы, князья. Некоторые биографы утверждают даже, что он лечил папу Григория XIII (в миру Уго Бонкомпаньи), известного введением так называемого григорианского календаря. Покидая Болонью, Кардано взял с собой свой архив — рукописи неопубликованных книг, черновики, наброски (церковники не конфисковали их, и это еще одно доказательство того, что арест ученого носил «профилактический» характер). В Риме он попытался их упорядочить и отредактировать. Это было нелегкой задачей: даже после того как в 1573 году он сжег 120 рукописей, очевидно, опасаясь дальнейших преследований, у него осталось еще 111 сочинений.[29]

В Вечном городе он добавил к ним еще двенадцать. Почти все они написаны на философские или морально-этические темы. Старая боль слышна в этих книгах. «Что с твоим сыном? Не из-за своей ли беспечности и распущенности ты потерял его?» — восклицал дух отца в одном из последних сочинений Миланца. И он сам, а не «дух», глядя на ворох незавершенных рукописей, горестно замечал: «Я надеялся, что после моей смерти сын приведет их в порядок, но был лишен этой радости. Они пожелали уничтожить не его, а меня». Раскаяние и боль мучили его, «одинокого старика, подавленного несчастиями и поверженного во прах». И это порой отвращало его даже от любимых занятий: «Посмотри, что со мной случилось вчера и упорно продолжается до сегодняшнего дня. Я пообедал в достаточно хорошем расположении духа, но после обеда почувствовал вдруг такое отвращение ко всем изданным книгам, как к чужим, так и к своим, что не в состоянии был даже думать, а не то чтобы взяться за чтение. Я считаю, что причиной такого состояния является нечто, похожее на меланхолию.»

Исповедь в конце жизни

В 1575 году Кардано оставил врачебную практику и тогда же начал работать над одним из последних своих сочинений — автобиографией «О моей жизни». «Написать книгу. меня побудили и досуг, и необходимость сделать это, и многое другое.» Это замечательное сочинение, законченное автором за четыре-пять месяцев до смерти, представляет собой выдающийся литературный памятник Ренессанса. Кардано описал свою жизнь, мысли и чувства с откровенностью, совершенно не характерной для сочинений подобного жанра того времени. Пожалуй, в XVI веке с ней рядом можно поставить лишь автобиографию выдающегося итальянского скульптора, живописца, ювелира и музыканта — «Жизнь Бенвенуто,[30] сына маэстро Джованни Челлини, Флорентийца, написанная им самим во Флоренции». Книга Кардано увидела свет в 1643 году в Париже (ее издал Габриэль Нодэ[31]) и впоследствии многократно переиздавалась. В 1821 году ее перевели на итальянский язык, в 1914 она вышла на немецком, в 1930 — на английском, в 1936 — на французском и в 1938 — на русском.

Когда-то в юности Кардано попытался перенести на бумагу свои рассуждения о тщетности человеческого бытия и вечной славе — так родилось его первое сочинение. Теперь ему, «идущему к смерти», захотелось осмыслить и понять основные этапы своего жизненного пути: «Имея в виду, что из всего того, что может быть достигнуто человеческим умом, нет ничего отраднее и достойнее познания истины, и что ни одно из созданий смертных людей не может быть завершено, не подвергнувшись хотя бы в малой степени клевете, — мы, по примеру мудрейшего и, без сомнения, совершеннейшего мужа Антонина Философа,[32] решили написать книгу о собственной жизни. Мы заверяем, что ничего не внесли в нее ради хвастовства или из желания что-нибудь приукрасить.» — так начинается книга Кардано.

Он не собирался восстанавливать минувшее последовательно, год за годом. Действуя по своей обычной методе, он припомнил и записал огромное количество фактов, характеризовавших его как личность, привычки, поведение и т. д. и попытался разделить их на главы так, чтобы каждая из них освещала одну из сторон его жизни. Если «О тонких материях» и «О разнообразии вещей» — энциклопедии о Вселенной, то сочинение «О моей жизни» — энциклопедия, целиком посвященная личности автора. Даже шире — личности, определенным образом выражающей эпоху. Как врач и астролог, он занимался углубленным самоанализом и, разбирая себя с разных сторон, рассказывал о своем «росте и наружности», своих «полезных упражнениях» (благодаря которым, будучи трусливым от природы, приобрел мужество), «о питании» (предпочитал рыбу мясу, перечислял излюбленные сорта рыбы, причем советовал у крупных экземпляров «есть голову и брюхо, а у мелких — спину и хвост»), «о болезнях» (всего у него их десять, десятая — бессонница, от которой он лечится воздержанием от пищи), о том, «как он лелеял мысль увековечить свое имя», «о друзьях и покровителях», «о врачах и соперниках», «об учителях», «о воспитанниках и учениках», «о некоторых присущих ему от природы свойствах».

Обычно авторы собственных жизнеописаний тщательно отбирают материал, желая предстать перед будущим читателем в наиболее благоприятном виде. Кардано не таков. Он вовсе не желает возводить себя на пьедестал и с безжалостной откровенностью пишет о своих «грехах, пороках и заблуждениях» («самое крупное из моих заблуждений заключалось в дурном воспитании моих сыновей»), «о недостатках, которые он в себе сознавал» (их перечисление занимает добрый десяток страниц); сообщает подробности, о которых умолчали бы и его современники, и более поздние авторы (например, о том, что у него осталось всего четырнадцать зубов, об импотенции, которая мучила его несколько лет, и о том, как он вылечился), и т. д., и т. п.

Собственная жизнь напоминала Кардано корабли во время бури: «они то возносятся из глубины на самый гребень волны, то вновь низвергаются в бездну с вершины». «Сколько раз, — вспоминал Миланец, — я горько оплакивал свое несчастное положение, не только когда все шло как нельзя хуже и всякая надежда на спасение, казалось, исчезла, но и когда я сам не мог найти никакого выхода, как бы я ни напрягал свои умственные силы, чтобы направить обстоятельства в желательную для меня сторону. Слишком достаточно было того, что мне столь недоставало.» Подробно перечислив все, что ему недоставало и что ему мешало, он с изумлением вопрошал: «.кто не удивится тому, что я выжил доныне?»

Сам он находил объяснение этому «удивительному обстоятельству» в особом попечении о нем Господа. В юные годы он искренне верил рассказам Фацио о том, что у каждого человека есть собственный демон или гений-покровитель — некая промежуточная субстанция, через посредство которой Бог осуществляет заботу о нем. В зрелом же возрасте он думал иначе. «Не верьте, что вы слышали, как демоны говорят с вами. Не пытайтесь узнать правду об этих вещах, ибо они скрыты от нас», — писал Миланец в «Наставлениях детям». Однако в ужасные дни, когда Джамбаттиста был казнен как преступник, а сам Кардано был близок к помешательству, старый предрассудок вновь нашел место в его воспаленном мозгу. Он писал о своем добром демоне-покровителе и вскоре после казни сына (диалог «Тетим»), и тринадцать лет спустя в Риме: «Я уже давно убедился, что меня охраняет некий дух; но каким путем он предупреждал меня о грозивших мне бедах, этого я не мог понять, пока мне не миновал семьдесят четвертый год и пока я не приступил к описанию собственной моей жизни. Ибо множество угрожавших мне событий, предвиденных с полной точностью, на самом, что называется, их пороге, могут быть признаны чудесными, как совершавшиеся пусть и без божественной помощи, но никак не без содействия духа. Из всего испытанного я убеждаюсь, что этот дух, приставленный ко мне, обладает большим могуществом». Кардано приписывал своему сверхъестественному покровителю все те события и происшествия, которые он не мог объяснить, но которые, по его мнению, служили предзнаменованием для него самого и для его близких.

Но почему же он, руководимый и оберегаемый могущественным духом, оказался в конце жизни в полном одиночестве, полузабытым стариком в чужом городе? На этот вопрос Кардано не мог, естественно, дать ответа. Он пытался утешить себя: «.У меня есть знание множества предметов, беспорочное, хотя и оскорбленное потомство, изданные книги и столько еще подлежащих изданию; имя, звание, честно заработанные средства, могущественные друзья, знание разных тайн и, что самое главное, страх Божий. Что касается. серьезных несчастий, то я полагаю, что они случились со мной по заслугам, и не считаю за большую беду то, что может быть уничтожено временем, понимая вместе с тем, что все наши испытания происходят от Бога, и хотя бы даже казалось, что они причиняют мне вред, я не сомневаюсь, что в общем порядке мирозданья они являются высшим благом».

Собор Св. Марка в Милане, где захоронены останки Джироламо Кардано

Смог ли он убедить себя в том, что, несмотря на все беды и злоключения, жизнь его «удалась»? Ничтожность, тщетность всех человеческих стремлений и деяний — с этим убеждением он вступал в сознательную жизнь и с ним же он заканчивал ее. Он ждал смерти и боялся ее: «Всякая смерть тяжка, но почти так же тяжело и долгое ожидание неминуемого ее наступления». Так думал и писал великий математик, знаменитый врач, философ, инженер. Он умер в Риме 21 сентября 1576 года.[33] Родилась легенда, будто Миланец, предсказавший свою смерть на известный день, уморил себя голодом, чтобы поддержать свою славу астролога. Большинство биографов Миланца не верят в это, но стоит, пожалуй, вспомнить, что Фацио Кардано умер «на девятый день после начала полного воздержания от пищи». Тело Джироламо предали земле в римской церкви Св. Андрея; затем останки ученого были перевезены в Милан и перезахоронены в семейном склепе, рядом с могилой отца в миланском соборе Св. Марка. Все свое состояние и рукописи Кардано завещал внуку.

Глава 5 Великая контроверза

Приоритетные распри среди выдающихся ученых, инженеров, изобретателей нередки. Вспомним славные «сражавшиеся пары»: Исаак Ньютон и Готфрид Вильгельм Лейбниц; Роберт Гук и Христиан Гюйгенс, Алессандро Вольта и Луиджи Гальвани.

Не избежал участия в научном споре и герой нашей книги: Джироламо Кардано боролся с учителем математики из Брешии Никколо Тартальей за право называться автором способа решения кубического уравнения. Этот спор интересен не только per se[34] , но и как живописное свидетельство научных и бытовых нравов XVI века.

К счастью для будущих поколений, историю «великой контроверзы» подробно, хотя и не без пристрастия, изложил один из ее участников, Никколо Тарталья, в книге «Разные вопросы и изобретения» (1546), рассказав о взаимоотношениях с Миланцем и приведя часть их переписки и диалогов (чем мы и воспользуемся в этой главе).

Перед вами драматическое повествование в трех действиях со вступлением, прологом, эпилогом, а также жизнеописаниями неизвестных доселе читателю лиц.

Пролог

1494 год

В Венеции выходит книга францисканского монаха, друга Леонардо да Винчи — Луки Пачоли (1445–1517) «Сумма знаний по арифметике, геометрии, отношениям и пропорциональности». Брат Лука из Борго-Сан-Сеполькро, как иногда называли Пачоли, утверждает, что кубические уравнения не имеют решения и потому их следует относить к числу «невозможных».

Около 1515 года

Сципион дель Ферро находит «великое правило» — способ решения кубического уравнения вида

x3 + qx = r. (A)

Дель Ферро родился 6 февраля 1465 года в Болонье, где его отец Флориано то ли содержал лавку письменных принадлежностей, то ли владел мастерской по изготовлению бумаги. О юности математика никаких сведений не сохранилось. Известно, что в 1496 году, получив диплом магистра искусств в Болонском университете, он начал читать здесь же лекции по арифметике и геометрии. Возможно, среди его слушателей был и Николай Коперник, учившийся в Болонье в 1496–1500 годах. После тридцати лет непрерывной преподавательской деятельности дель Ферро переехал в Венецию, но 29 октября 1526 года вернулся в родной город и вновь вступил в корпорацию профессоров. Вскоре он умер.

Как преподаватель дель Ферро пользовался огромной популярностью. Об этом свидетельствуют гонорары, различные привилегии и эпитет matematico eccelentissimo, сопровождающий записи о нем в университетской «Книге профессоров». Особой известностью пользовались его лекции по алгебре, перспективе и методам решения геометрических задач с постоянным раствором циркуля. Был высокавторитет дель Ферро и среди ученых XVI века. Раффаэле Бомбелли говори л о нем как о математике, «редчайшем в этой области знания», а Лодовико Феррари называл его «гениальным геометром».

У дель Ферро не было печатных работ: вероятно, он намеревался сохранить полученные им результаты в тайне и сообщал их лишь родственникам и близким друзьям. В таком поведении был свой резон. Историк математики В. А. Никифоровский писал: «Обладание общим методом решения некоторого класса задач доставляло ученому большие преимущества перед другими математиками. В те времена получил распространение особый вид общения и соревнования ученых — публичный научный диспут (поединок, турнир). Такой поединок по математике состоял в том, что два математика предлагали друг другу для решения определенное количество задач (несколько десятков) с числовыми данными. Выигрывал поединок тот, кто решал большее число предложенных задач. Победитель получал денежное вознаграждение, известность, нередко ему предлагались должности на выгодных условиях».

История не сохранила сведений об участии дель Ферро в таких диспутах, но зато достоверно известно, что он изложил найденный им способ решения в рукописи, которую передал своему зятю и преемнику по кафедре Аннибалле делла Наве.[35] Хотя впоследствии эту рукопись найти не удалось, современники ученого никогда не оспаривали его приоритета, и во многих математических сочинениях XVI века можно найти упоминание о «правиле дель Ферро». Кроме делла Наве, об открытии узнали некоторые ученики болонского профессора и в их числе — довольно посредственный математик брешианец Антонио Мария Фиоре.

1530 год

Фиоре вызывает на публичный диспут учителя математики из Брешии Жуано ди Тонини да Кои. Он предложил ему задачи, большинство которых сводилось к решению кубических уравнений. Да Кои обратился за помощью к другому брешианцу — Никколо Тарталье.

Никколо Тарталья

Тарталья родился, вероятно, в 1499 году в очень бедной семье. Его отец Микеле, «неизвестного рода», содержал лошадь и добывал пропитание тем, что был конным почтальоном — доставлял письма знатных синьоров в Бергамо, Верону и другие города. Честный труженик, он выбивался из сил, чтобы прокормить семью и дать хоть какое-то образование детям — Никколо, его старшему брату и сестре.

Мальчику не исполнилось и шести лет, когда Микеле умер, оставив вдову без каких-либо средств к существованию. Через шесть лет, в феврале 1511 года, французские войска под водительством двадцатидвухлетнего маршала Гастона де Фуа, нанеся поражение венецианцам, захватили и разграбили Брешию. Узнав о приближении французов, многие горожане — и в их числе мать Никколо с детьми — укрылись в местном соборе. Но солдаты ворвались туда и устроили варварскую резню, не щадя ни стариков, ни младенцев. Никколо получил несколько сабельных ударов по голове, один из которых рассек обе губы и повредил верхнюю челюсть и нёбо. Со временем раны затянулись, но остался уродливый шрам, которого Никколо очень стыдился. Мальчик долгое время говорил с трудом, заикаясь. Сверстники дразнили его «Тартальей[36]». Под этим именем он и вошел в историю науки, хотя в завещании, составленном за три дня до смерти, объявив своим наследником брата, Никколо называл его Джампьетро Фонтана; может быть, это и была его истинная фамилия.

Четырнадцатилетний Никколо пошел в школу, но проучился всего пятнадцать дней, дойдя в изучении алфавита до буквы «к». Не имея средств, чтобы заплатить учителю, мать вынуждена была забрать сына домой, поэтому в школьные годы Тарталья так и не научился писать свою фамилию. «С тех пор я учился сам, и у меня не было другого наставника, кроме спутницы бедности — предприимчивости», — вспоминал он. Самостоятельно он овладел началами математики и латынью (правда, мог лишь читать) и с двадцати трех лет, поселившись в Вероне, зарабатывал свой хлеб как «магистр абака[37]», читая за скудное вознаграждение всем желающим лекции по геометрии, арифметике и механике. Кроме того, он консультировал по различным вопросам математики и технике «мастеров, инженеров, купцов, артиллеристов и архитекторов».

Среди задач, которые да Кои послал Никколо, две требовали знания способа решения уравнений:

х3+ 6х2= 5; х3+ 6х2+ 8х = 1000.

Поначалу Тарталья отказался помогать коллеге и даже упрекнул его в том, что тот пытается навязать ему задачи, которые не имеют решения. Но спустя некоторое время заявил: «Я не говорю, что такие случаи невозможны. Наоборот, я убежден, что нашел общую формулу для главы:[38] «куб плюс квадрат равны числу». Но в настоящее время я об этом по многим причинам умалчиваю. Что касается второй главы, то есть: «куб плюс квадрат плюс вещь[39] равны числу», то я сознаю, что по настоящее время не имею еще готового решения. Однако я не говорю и никогда не скажу, что его найти невозможно».

Итак, Тарталья утверждал, что знает формулу решения неопределенного уравнения вида

х3 + рх2 = r.

Но придуманная им процедура не указывала, как решить его, а только давала возможность построить уравнение, которое допускает заданное иррациональное решение, известное лишь предлагающему. Однако даже такой скромный результат, полученный, вероятно, путем простого подбора, вскружил Тарталье голову, и он стал повсеместно заявлять, что владеет «великим алгебраическим секретом».

1535 год, январь-февраль

Узнав о похвальбе Тартальи, Фиоре решает вызвать его на публичный диспут. Он убежден, что «скорее божественное, чем человеческое» открытие дель Ферро не под силу скромному самоучке-учителю, и Тарталья либо заблуждается, либо попросту лжет. 22 февраля соперники должны были передать друг другу через нотариуса 30 задач, на решение которых отводилось 50 дней. Победителем становился тот тот, кто в течение этого срока решит большее число задач. Проигравший должен был оплатить обед победителя и двадцати девяти его друзей.

Уже после заключения условий состязания Тарталья обнаружил, что все задачи Фиоре сводятся к уравнению (А) при разных q и r, и до него дошли слухи, что соперник получил от дель Ферро формулу его решения. Тарталья, дабы избежать позора поражения и затрат на парадный обед, предпринял неимоверные усилия, чтобы найти «великое правило», над которым математики бились на протяжении почти двух тысячелетий. Он писал, что «…приложил все рвение, прилежание и искусство, чтобы найти правило этих уравнений, и это удалось сделать за десять дней до срока. благодаря счастливой судьбе».

Итак, в ночь с 12 на 13 февраля 1535 года Тарталья открыл вожделенную формулу. Во время диспута он за два часа одолел все задачи Фиоре, которые действительно требовали решения уравнения (А), а его противник не справился ни с одним из предложенных ему вопросов из различных областей математики. Через день Никколо нашел способ решения еще одного уравнения:

x3 = qx + r. (В)

Заметим, что в XVI веке было принято записывать уравнение так, чтобы его коэффициенты были положительны. Поэтому уравнения (А) и (В) не эквивалентны.

1535 год, сентябрь Вновь появляется да Кои и предлагает Тарталье задачи, две из которых сводятся к решению кубического уравнения, а одна — уравнения четвертой степени. Никколо решает одну из первых задач, а от решения уравнения четвертой степени отказывается. Он не в состоянии с ним справиться, хотя открыто и не говорит об этом.

1536 год, ноябрь

Кардано пишет:

«Случилось так, что в это время ко мне в Милане пришел некий брешианец по имени Джованни да Кои, человек высокого роста, очень худой, слабого сложения, смуглолицый, с глубоколежащими глазами. Он был нетороплив в движениях, вежлив, скуп на слова, талантлив и искусен в математике. Он появился у меня для того, чтобы сообщить о недавно открытых двух новых алгебраических правилах для решения задач, в которых имеются куб и число. Я спросил, кто открыл их, и он назвал мне имя изобретателя, Сципиона Ферро из Болоньи. «А кто еще знаком с этими правилами?» Он ответил: «Никколо Тарталья и Антонио Мария Фиоре»».

Так Миланец узнал о существовании «великого правила». Готовя к печати «Практику арифметики», он в значительной мере улучшил «Сумму» Луки Пачоли и даже посвятил целую главу его ошибкам. Но до сообщения да Кои Кардано безоговорочно принимал точку зрения брата Луки о невозможности решения кубических уравнений.

1537–1538 годы

Кардано пытается самостоятельно найти способ решения кубического уравнения (А). Безошибочное чутье подсказывает ему, что, опубликуй он «великое правило» в своей первой математической книге, — слава знаменитого математика ему обеспечена. Но все его попытки безуспешны, и к концу 1538 года он решил выведать «алгебраический секрет» у тех, кто им владел. К кому обратиться — к Фиоре или к Тарталье? Джироламо выбрал последнего. Правда, со слов да Кои он знал, что Никколо никому не раскрывал тайны, но надеялся, что скромный учитель не вполне понимает значение своего изобретения и не устоит перед льстивыми словами, деньгами, а может быть, и перед хитростью.

Лука Пачоли и его ученик герцог Урбино (Картина Якопо Барбари. 1495 год)

Тарталья к тому времени перебрался в Венецию. Путь к университетской кафедре для него, самоучки, был закрыт, но венецианцы нуждались в таких людях, как он. Венеция продолжала оставаться важнейшим торговым центром Европы, в городе находились крупный арсенал, верфи, мастерские; рядом, в Мурано, процветала стекольная мануфактура. И люди практики, простые и высокопоставленные, наталкиваясь на трудные задачи, приходили к Тарталье за советом. Благодаря этому он стал представителем нового направления, поставившего своей целью подчинить науку практическим нуждам.

Еще в 1531 году в Вероне к Тарталье обратился с вопросом старый артиллерист: «Под каким углом следует поставить ствол пушки, чтобы достичь наибольшего полета снаряда?» Несмотря на то что артиллерия применялась в войнах уже 200 лет, этот вопрос еще не был разрешен. Тарталья дал правильный ответ: сорок пять градусов. Далее он занялся задачей увеличения меткости и эффективности огнестрельного оружия путем более точного определения расстояния до цели и усовершенствования способа изготовления пороха. Так родилась книга «Новая наука», которую Тарталья издал в 1537 году за свой счет, руководствуясь, как он утверждал, патриотическими мотивами: «Так как я вижу, что волк[40] подкрадывается к нашему стаду и что все наши пастухи готовятся к защите, то мне представляется предосудительным скрывать далее эти вещи; и поэтому я решил ознакомить с ними… каждого христианина, чтобы каждый был лучше вооружен как для нападения, так и для защиты».

Кардано решил послать к Тарталье в Венецию своего доверенного — миланского книготорговца Жуано Антонио да Бассано.

Действие 1 Ловушка

1539 год, 2 января, Венеция

Жуано Антонио:

«Мессер Никколо, меня послал к Вам честный человек, врач города Милана по имени Джироламо Кардано; он является выдающимся математиком и читает в Милане публичные лекции об Евклиде. В настоящее время он печатает свой труд по прикладной арифметике, геометрии и алгебре. Это будет прекрасной работой. И так как он слышал, что у Вас было состязание с мессером Антонио Мария Фиоре и что Вы сговорились на том, чтобы каждый из Вас предложил друг другу тридцать задач или вопросов, и что это было сделано, и так как его светлость слышал, что мессер Фиоре дал Вам тридцать задач, которые свелись к одной и той же главе — «Вещь и куб равны числу», и что Вы нашли для этого случая общую формулу и в силу этого открытия решили все предложенные Вам задачи в течение двух часов, то его светлость просит Вас любезно переслать ему найденную Вами формулу. Если Вам это удобно, то он опубликует в своем теперешнем труде эту формулу под Вашим именем, если же не хотите, то он будет держать ее в секрете».

Никколо: «Передайте его светлости, чтобы он простил меня, но если я захочу опубликовать мое открытие, то я сделаю это в моем собственном труде, а не в книге другого».

Жуано Антонио: «Его светлость поручил мне, в случае, если Вы не захотите передать мне Вашего открытия, просить Вас прислать ему по крайней мере те тридцать задач, которые были Вам предложены, с Вашим решением их, а также тридцать Ваших случаев, которые Вы задали ему [Фиоре]».

Никколо: «И этого не будет, потому что если его светлость получит эти случаи с их решением, то он сейчас же поймет найденную мною формулу, а вместе с нею много других формул, которые могут быть найдены в отношении этого предмета».

Ничего не добившись, книготорговец передает Никколо семь задач «его светлости» и просит решить их. Тарталья категорически отказывается и заявляет, что задачи принадлежат не Кардано, а да Кои. Единственное, что удалось да Бассано сделать в Венеции, — это получить текст тридцати задач Фиоре. С этим он и вернулся в Милан. Итак, первая попытка завладеть «секретом» оказалась неудачной. Но Кардано не теряет надежды. Он покупает «Новую науку» для себя и для испанского вице-короля маркиза дель Васто и решает завязать переписку с Никколо, чтобы сделать этого мизантропа сговорчивее. Начинает Кардано с нападения, используя в своем письме те приемы, которые он применял в диспутах, но избегал в книгах.

1539 год, 12 февраля, Милан

Кардано пишет:

«Я очень удивлен, мой дорогой мессер Никколо, тому нелюбезному ответу, который Вы сочли уместным дать книготорговцу Жуано Антонио да Бассано, когда он от моего имени попросил Вас передать ему решение шести или восьми вопросов, посланных мною, а также копию предложений, которыми Вы обменялись с мессером Антонио Мария Фиоре, вместе с их решениями. Я по-дружески пишу Вам, чтобы рассеять фантазию относительно того, что Вы великий человек. Я искренне хочу, чтобы Вы знали, что Вы — как это следует даже из Ваших собственных слов — в знаниях значительно ближе к долине, чем к горной вершине. Позвольте мне заверить Вас, что я относился к Вам ранее с большим уважением, и как только появилась Ваша книга об артиллерии, я купил два экземпляра… один я оставил себе, второй преподнес синьору маркизу. Более того, я расхвалил Вас синьору маркизу».

Далее Кардано в довольно резких выражениях отрицал, что автором задач, переданных да Бассано, является да Кои, а также обвинял Никколо в заносчивости и самонадеянности. Он критиковал некоторые положения «Новой науки» и в конце письма вновь предложил Тарталье «ради дружбы и ради доказательства Вашего великого искусства» решить две новые задачи.

1539 год, 18 февраля, Венеция

Ответ Тартальи не заставил себя ждать. Никколо сообразил, что вторая задача Кардано приводит к кубическому уравнению, и не позволил заманить себя в ловушку. В весьма пространном письме от 18 февраля 1539 года он оставляет ее без внимания, хотя подробно излагает решение первой задачи. Тарталья жалуется на Кардановы «хвастливые, высокомерные и оскорбительные слова» и, в свою очередь, называет Миланца «человеком со слабой рассудительностью». Впрочем, далее он признает, что некоторые из взаимных обид являются следствием недоразумений: «Я утверждал, что вопросы исходят от мессера Жуано да Кои, потому что полтора года назад он предложил мне один вопрос, подобный Вашему предпоследнему, но выраженный иными словами, и я вынудил его признаться здесь, в Венеции, что он не понимает его и не знает на него ответа».

Изменение тона письма связано, вероятно, с тем, что Тарталья увидел некую пользу от дружбы с Миланцем: Кардано мог представить его ко двору, и тогда он имел бы возможность лично объяснить правителю «артиллерийские» изобретения и, может быть, получить должность технического советника. Письмо заканчивается так: «Я упомяну, что предложил два новых инструмента. Я полагал, что они будут сопровождать мою книгу, и так как Вы написали мне, что купили два ее экземпляра и один отдали синьору маркизу, а другой оставили у себя, то я решил послать вам четыре инструмента. Они вверены заботам мессера Оттавиано Ското, который перешлет их Вам, как только заполучит курьера, едущего в Вашем направлении».

1539 год, 13 марта, Милан

Ответ Кардано источает любезность:

«Вы доставите мне большое удовольствие, если пришлете какое-либо из Ваших решений, то есть правила, потому что Вы должны знать, что мне нравится любая любезность и что я написал работу по практике арифметики, геометрии и алгебры, большая половина которой уже напечатана; если пожелаете дать мне их, то я напишу их под Вашим именем и отдам Вам должное в конце работы, как я делал со всеми другими, кто давал мне что-нибудь интересное, и я представлю Вас как изобретателя, а если пожелаете, чтобы я держал их в тайне, то я сделаю так, как Вы хотите.

Я рассказал синьору маркизу об инструментах, которые Вы отправили и которые к настоящему времени еще не прибыли. Он попросил меня написать Вам и от его имени настоятельно пригласить Вас по получении этого письма приехать в Милан, чтобы обсудить с ним все вопросы. Я очень советую Вам не мешкать и приехать немедленно. Синьор маркиз одаривает талантливых людей столь щедро, он так великодушен, что нет ни одного недовольного человека среди тех, кто находится у него в услужении. Итак, приезжайте без промедлений и останавливайтесь в моем доме. На том кончаю. Христос оградит Вас от беды».

1539 год, март Получив письмо Кардано, Тарталья в конце марта не без колебаний отправился в Милан. «Я был поставлен в затруднительное положение, — писал он позднее, — ибо если бы я не поехал, то синьор маркиз мог бы обидеться, и это могло бы принести мне вред». Когда Тарталья добрался до Милана, оказалось, что «синьор маркиз» уехал на некоторое время в одну из своих загородных резиденций, и Никколо вынужден был довольствоваться гостеприимством Кардано.

1539 год, 25 марта. Милан

Мессер Джироламо:

«Я очень рад, что Вы прибыли сюда как раз сейчас, когда его светлость поехал в Веджевену, потому что мы сможем как следует поговорить и, обсудив наше дело, прийти к какому-либо концу. Вы, конечно, были несколько нелюбезны, когда отказались дать мне формулу для главы: «Вещь и куб равны числу», которую Вы открыли, хотя я и очень Вас об этом просил».

Никколо: «Я говорю Вам: я отказал Вам не из-за одной только этой главы и сделанного в ней открытия, но еще из-за тех вещей, которые можно открыть, зная ее, так как это ключ, отмыкающий путь для исследования бесчисленного количества других разделов. Я бы уже давно нашел общее правило для многих других проблем, если бы не был в настоящее время занят переводом Евклида на народный [итальянский] язык. Но когда эта работа, которую я уже начал, будет закончена, я собираюсь издать труд для практического применения вместе с алгеброй. Я хочу доказать формулу и показать, каким образом с ее помощью можно исследовать бесконечное количество других вопросов… Если же я выдам ее какому-нибудь теоретику (каким является Ваша светлость), то он легко сможет с помощью этого объяснения найти другие главы. и опубликовать плоды моего открытия под своим собственным именем. Этим будут разбиты все мои планы. Вот та основная причина, по которой я оказался столь нелюбезным.»

Мессер Джироламо: «А я написал Вам, что я сохраню его в секрете, если Вы не согласны, чтобы я напечатал это открытие вместо Вас».

Никколо: «Довольно. я не хочу Вам верить».

Мессер Джироламо: «Я клянусь Вам святым евангелием Господа Бога и не только даю Вам слово честного человека никогда не публиковать Вашего открытия, если Вы мне его доверите, но обещаю, и да будет моя совесть истинного христианина Вам порукой, зашифровать его так, что после моей смерти никто не сможет прочитать написанное. Если я, по Вашему мнению, заслуживаю доверия, то сделайте это, если нет, то оставим этот разговор».

Никколо: «Если бы я не поверил Вашей клятве, то, конечно, заслужил бы того, чтобы меня самого сочли неверующим. Но так как я решил ехать в Веджевену и встретить там его светлость маркиза (ибо я живу здесь уже третий день, и мне неприятно так долго ждать), то я обещаю Вам, что после моего возвращения оттуда все Вам расскажу».

Мессер Джироламо: «Так как Вы решили во что бы то ни стало немедленно ехать в Веджевену, то я дам Вам письмо к его светлости, дабы он знал, кто Вы такой. Но прежде чем Вы уедете, я хочу, чтобы Вы исполнили свое обещание и показали мне формулу».

Никколо:

«Я согласен, но Вы должны знать, что для того, чтобы иметь возможность вспомнить ее при всяком неожиданном случае, я переложил это правило в стихи. Я опасался, что без этой предосторожности она часто будет исчезать из моей памяти. Я собственноручно перепишу Вам эти стихи, чтобы Вы были уверены, что я даю правильную и хорошую формулу».

Итак, по словам знаменитого историка математики Морица Кантора, Тарталья «дал себя уговорить». Он сообщил Кардано «стихотворный алгоритм» решения (capitola in rima), написанный неуклюжими терцинами:[41]

Когда куб рядом с вещью

Вместе равны какому-либо числу,

То найди два других числа.

На него разнящихся,

Потом допусти и всегда держись

Этого правила, что их произведение

Должно равняться кубу трети вещи.

Возьми от них стороны куба

И правильно вычти их.

Остаток даст тебе искомую вещь…

«Куб рядом с вещью» — это x3 + qx; «число» — это r ; «на него разнящихся» означает u — v = r ; произведение, равное «кубу трети вещи» — это uv = (q/3)3; «возьми от них стороны куба» — то есть 3?u и 3? v , «правильно вычти их» значит 3?u— 3? v ; «остаток» или «искомая вещь» — это, разумеется, х.

Что заставило Тарталью изменить свое первоначальное решение? Почему после беседы с Миланцем он немедленно уехал из города, так и не встретившись с маркизом дель Васто? Ответы на эти вопросы, увы, отсутствуют. Собеседники так закончили разговор.

Никколо: «Итак, Ваша светлость, помните о данном Вами обещании, ибо если Вы его нарушите, передав мою формулу кому-либо другому или же напечатав в этом или какомлибо другом труде, и даже если это будет сделано под моим именем и Вы объявите меня автором этого открытия, то я клятвенно заверю Вас, что немедленно напечатаю другую работу, которая не доставит Вам никакого удовольствия».

Мессер Джироламо: «Не сомневайтесь в том, что я сдержу свое слово. Идите и будьте совершенно спокойны. Возьмите это письмо и передайте от моего имени синьору маркизу».

Никколо: «Честное слово, я не хочу играть роль придворного в Веджевене. Наоборот, я вернусь в Венецию, и пусть будет, что будет».

Действие 2 Обман

1539 год, 9 апреля, Милан

Едва дождавшись отъезда Тартальи, Кардано бросился проверять на конкретных примерах «великое правило» и. запутался. Он снова вынужден был обратиться за помощью к «дорогому мессеру Никколо»:

«Что касается моей работы, то я думаю закончить ее на следующей неделе, так как мне осталось написать только три листа. Я премного благодарен Вам за переданное Вами правило, касающееся случая, когда вещь и куб равны числу, и Вы увидите, что я не буду неблагодарным. И, однако, я должен сознаться в своем недостатке: я не столь искусен, чтобы понять его, и поэтому прошу Вас ради любви, которую Вы питаете ко мне, и ради дружбы между нами, которая, я верю, сохранится до тех пор, пока мы будем жить, послать мне решение вопроса: один куб, три вещи равны десяти;[42] я надеюсь, что Вы пошлете его с той же доброжелательностью, с которой я буду рад его получить. На том кончаю. Христос да хранит Вас от беды».

1539 год, 23 апреля, Венеция

В ответном письме Тарталья довольно сухо объяснял «достопочтенному мессеру Джироламо», что не следует кого-то винить за совет вернуться в Венецию. Просто он, Никколо, обещал своим друзьям провести с ними пасхальные праздники.

«Касательно Вашей работы, я очень хотел бы, чтобы она появилась пораньше, и жажду взглянуть на нее, так как если я не увижу ее, то буду подозревать, что Вы нарушили данное слово.»

Он привел решение присланного примера и завершил письмо словами: «Помните о Вашем обещании».

1539 год, 12 мая, Милан

Кардано отсылает Тарталье еще непереплетенный экземпляр своей «Практики арифметики» и в сопроводительном письме пишет:

«Я не хочу ничего такого, мой дорогой мессер Никколо, чего не хотели бы Вы, и сожалею лишь о том, что доставил Вам столько беспокойства, а Вы не извлекли из этого никакой пользы для себя. Что касается моей только что законченной работы, то для того, чтобы рассеялись Ваши подозрения, я посылаю Вам ее еще не переплетенный экземпляр. Я считаю Вас моим самым дорогим другом. Я извиняю Вас за то, что Вы полагаетесь не на то, на что следует полагаться, — а именно, не на слово благородного человека, а на окончание книги, которая в любое время может быть дополнена новыми главами… Однако гарантией здесь служит убеждение, что нет большего вероломства, чем подорвать доверие и рассердить тех, кто доставил нам удовольствие…»

1539 год, Венеция Получив «Практику.», Тарталья несколько успокоился, так как не нашел в ней своего «секрета».

1539 год, июль, Бергамо — Венеция Из письма Мафио Пончини, ученика Тартальи: «Мой миланский друг сообщил мне, что доктор Кардано сочиняет новую алгебраическую книгу, посвященную некоторым недавно найденным правилам. Я думаю, что это как раз те самые правила, которым, как Вы мне говорили, Вы научили его; я боюсь, что он обманул Вас».

Тарталья — Пончини: «Я очень огорчен новостью, которую ты мне сообщил… ибо если это правда, то эти правила не могут быть не чем иным, как тем, что я сообщил ему. Умоляю, узнай побольше об этом деле и напиши мне».

1539 год, август, Милан — Венеция — Милан Вновь Кардано обращается за помощью к Тарталье: он просит разъяснить ряд неясных для него вопросов, в частности ту ситуацию, когда «великое правило» приводит к необходимости извлекать квадратный корень из отрицательной величины (так называемый «неприводимый случай»).

Тарталья — Кардано: «Я очень жалею, что уже дал Вам все, что имел, так как оповещен лицом, заслуживающим доверия, что Вы собираетесь опубликовать новую алгебраическую работу и распространяете по Милану хвастливые слухи о якобы открытых Вами некоторых новых правилах в алгебре. Но учтите: если Вы нарушите данное Вами слово, то я, конечно, выполню то, что обещал (ибо таков мой обычай)».

1539 год, 18 октября, Милан

Кардано, обращаясь к «достопочтеннейшему мессеру Никколо», дружески укоряет его за последнее письмо, написанное тому, «кто был его большим другом и безо всякой зависти расхваливал его до небес». «Вас ввели в заблуждение относительно моего намерения опубликовать нечто, касающееся алгебры, и сделать Ваши правила известными… Что же касается Ваших сожалений из-за того, что Вы мне их передали, то ни эти, ни любые другие слова не заставят меня нарушить данное Вам обещание».

Тарталья оставляет это письмо без ответа.

1540 год, 5 января, Милан

Последнее письмо Кардано отправил Никколо 3 января 1540 года. Он сообщает своему адресату, что этот diavulo да Кои вновь появился в Милане. Прослышав, что Джироламо решил отказаться от лекций по математике, он вознамерился занять его место и вызвал всех конкурентов на состязание. Да Кои распустил в городе слух, что изучил в Венеции задачи Фиоре и самостоятельно нашел «великое правило». Он же, Кардано, желал бы передать место лектора своему ученику Лодовико Феррари и, так как некоторые вопросы да Кои действительно трудны, он обращается к Никколо с просьбой о помощи.

Тарталья молчал. «У меня не больше любви к нему, чем к мессеру Жуано, и поэтому я предоставляю их самим себе», — записывает он в дневнике. Впрочем, его помощь и не понадобилась. В том же месяце Феррари в пух и прах разбил в диспуте да Кои и занял место лектора в школе Пьятти.

1540–1545 годы Кардано трудится над алгебраическими проблемами, пытаясь распространить способ Тартальи на полные кубические уравнения. Лодовико Феррари удалось найти способ решения уравнения четвертой степени, чего не смогли ранее сделать ни Тарталья, ни Кардано.

Некий Бартоломео Феррари за какие-то грехи был изгнан из Милана вместе с сыновьями Винченцо и Алессандро и нашел прибежище в Болонье. Здесь у братьев Феррари родились сыновья: у Винченцо — Лука, а у Алессандро — Лодовико (2 февраля 1522 года). Когда Лодовико исполнилось четырнадцать лет, его отца убили, и мальчик перешел в дом дяди. Двоюродный брат Лодовико — «юноша нрава мятежного и поведения непокорного» — в один прекрасный день убежал от отцовского гнева в Милан, где нанялся слугой к Кардано. Вскоре, однако, он безо всякого предупреждения оставил службу и вернулся к Болонью. Видимо, Лука получил некоторый задаток, так как Кардано предъявил претензии Винченцо. Последний увидел в этой ситуации удобный повод избавиться от племянника и отослал его вместо Луки в услужение ученому Миланцу. Так 14 ноября 1536 года в доме Кардано появился четырнадцатилетний Лодовико (Кардано, свято веривший в приметы, позднее писал: «во дворе так долго вопреки обычаю стрекотала сорока, что мы все ждали чьего-то приезда»). Юноша был почти безграмотен, но оказался исключительно одаренным: в очень короткий срок он овладел латынью, древнегреческим и началами математики. Спустя некоторое время Феррари стал секретарем Кардано и помогал своему патрону переписывать «Практику арифметики». Вскоре он из слуги превратился в любимого ученика. Кардано щедро передавал Лодовико свои знания и гордился им, а тот платил ему искренней преданностью и любовью. Впрочем, характер у него был такой бешеный, что Кардано иногда опасался говорить с ним. Восемнадцати лет от роду этот «розовый юноша, с нежным голосом, веселым лицом, громадными способностями и характером дьявола» начал преподавать математику в миланской школе Пьятти (где ранее читал лекции Кардано) и принимать участие в диспутах. Спустя некоторое время он был удостоен первой академической степени от университета Болоньи.

Учитель и ученик получили много новых выдающихся результатов, но Кардано, связанный клятвой, не мог сделать их публичным достоянием. Однако в 1543 году произошло событие, снявшее моральные затруднения с Миланца. Вместе с Феррари он посетил Болонью, где встретился с Аннибалле делла Наве. Последний охотно показал гостям рукопись своего покойного тестя, Сципиона дель Ферро. К своему превеликому удовольствию, Кардано и Феррари обнаружили в ней формулу, сообщенную Тартальей. Значит, упрямый Никколо не был первооткрывателем, и у него можно не испрашивать разрешения на публикацию «великого правила»! С этого момента Джироламо начал систематизировать все известное ему в алгебре и готовить к изданию новую книгу.

1545 год, Нюрнберг

Выходит в свет «Великое искусство». В первой главе книги, касаясь своих взаимоотношений с Тартальей, Кардано пишет:

«В наше великое время Сципион дель Ферро открыл формулу, согласно которой куб вещи плюс вещь равен числу. Это была очень красивая и замечательная работа. Так как подобное искусство превосходит всю человеческую ловкость и всю ясность ума смертного, то его нужно рассматривать как подарок небесного происхождения, а также способность силы ума, и это настолько славное открытие, что от того, кто мог его достигнуть, можно ожидать, что он достигнет всего. Соперничая с ним, Никколо Тарталья из Брешии, наш друг, будучи вызван на состязание учеником дель Ферро по имени Антонио Мария Фиоре, решил, дабы не быть побежденным, ту же самую проблему и после долгих просьб передал ее мне. Я был введен в заблуждение словами Луки Пачоли, который говорил, что нет общего решения такого рода уравнений, и, так как я обладал уже многими, мною самим сделанными открытиями, я не отчаивался найти то, чего я не смел искать. Однако когда я получил эту главу и добрался до ее решения, то увидел, что с ее помощью можно многое еще сделать, и уже с повышенной уверенностью в своих силах я, при исследовании, открыл дальнейшее, частью сам, частью с Лодовико Феррари, моим бывшим учеником».

1546 год, Венеция

Тарталья издает книгу «Разные вопросы и изобретения»», посвященную английскому королю Генриху VIII и адресованную тем,

Кто страстно желает новых открытий,

Не краденных ни у Платона, ни у Плотина,

И ни у какого другого грека или латинянина,

А полученных лишь Искусством, Измерением

и Размышлением.

Увесистый том содержит решение задач, которые клиенты в течение многих лет ставили перед автором. Его первые восемь «книг» посвящены вопросам артиллерии, механики, топографии, а девятая касается «вопросов арифметики, геометрии, умозрительного применения алгебры или алмукабалы, или попросту Сути вещей или Великого Искусства, а главным образом — открытию Правил для случая, когда вещь и куб равны числу, и примыкающих к нему задач, признанных учеными «невозможными»». В ней, как уже говорилось, Тарталья рассказал историю взаимоотношений с миланским врачом с целью продемонстрировать всему миру низость Кардано.

Издание этих компрометирующих документов положило начало «великой контроверзы». История знает немало случаев научной полемики, сопровождающейся обменом ругательными письмами и памфлетами. Но, как правило, эта полемика велась тогда на латыни и поэтому редко выходила за пределы «республики ученых». Спор между Тартальей и Кардано велся на итальянском языке, и это придавало ему совершенно иной тон и масштаб. От открытой схватки с Тартальей Кардано отказался, подобно тому, как дворянин отказался бы от дуэли с простолюдином. Поэтому он предпочел остаться в тени, а на передний край выдвинул Феррари. Начался обмен «Вызовами» (Cartelli) и «Ответами» (Risposti). Они печатались в виде листовок и распространялись по всей Италии.

Обложка книги Тартальи «Вопросы и различные изобретения»

Действие 3 Схватка

1547 год, 10 февраля, Милан

Феррари — Тарталье (первый Вызов):

«.Мне попала в руки одна из Ваших книг, озаглавленная «Разные вопросы и изобретения»; в ее последней части говорится о благородном синьоре Джироламо Кардано, миланском враче, который в настоящее время читает лекции по медицине в Павии. Вы имели низость сказать, что он невежествен в математике; Вы назвали его недалеким человеком, занимающим низкое положение, человеком с вульгарной речью и говорили другие подобные оскорбительные слова, слишком утомительные, чтобы повторять их.

Так как положение, занимаемое его светлостью, не позволяет ему отвечать Вам, я взял на себя обязанность сделать публично известным Ваш обман или даже (в чем я убежден) злое намерение; я поступаю так не только для того, чтобы отстоять правду, но и потому, что это дело касается меня лично, поскольку я — его создание. Я вызываю Вас на публичный диспут по Геометрии, Арифметике и зависимым от них дисциплинам, таким как Астрология, Музыка, Космография, Перспектива, Архитектура и другие. Состязание может состояться в любом месте, которое будет удобным для нас обоих, и перед достойными судьями. Я готов диспутировать не только по поводу того, что написали по этим предметам греческие, латинские и итальянские авторы, но также и по поводу Ваших собственных открытий, которые Вам самому так нравятся (если, конечно, и Вы согласитесь обсуждать мои изобретения).

Я уведомляю Вас, что буду ожидать Вашего ответа в течение тридцати дней после того, как этот вызов будет передан Вам. И если Вы не ответите, то я предоставлю всему миру судить о Ваших качествах. Я оставляю за собой право продолжать, если сочту необходимым.»

1547 год, 19 февраля, Венеция

Тарталья — Феррари (первый Ответ):

«Превосходный мессер Лодовико, 13 числа я получил один из Ваших вызовов, напечатанный 10 числа этого же месяца. Есть две причины, по которым я сообщил в своей книге сведения, касающиеся Джироламо Кардано. Во-первых, этим самым я выполнил свое обещание, данное его светлости под клятвой, так как я и вправду не знаю большего позора, чем клятвопреступление. А во-вторых, я хотел побудить его светлость (а не Вас) написать мне собственноручно и поэтому выразил все это в таких оскорбительных и резких словах. По-братски советую Вам обратиться к Вашим лекциям и оставить подобные предприятия превосходному синьору Джироламо. Передайте ему от моего имени, чтобы он либо написал мне лично, либо кто-нибудь записал его слова под диктовку и послал бы их мне, но от его, а не от Вашего имени. После того как это будет сделано, я дам ему подобающий ответ. По крайней мере, Вы должны удостоверить, что и он подписал этот вызов как Ваш соучастник в диспуте. В этом случае я буду удовлетворен и с открытым сердцем приму благородное предложение, сделанное Вами обоими, а именно — участвовать с Вами в диспуте. Однако я не соглашусь с условием, которое Вы далее ставите: Вы говорите о том, что согласны диспутировать не только по поводу тех авторов, которые писали на греческом, латыни или народном языке, но также относительно моего нового изобретения, упомянутого в моей книге… Это условие я отвергаю… Я искренне надеюсь, что, получив Ваш ответ, я смогу намылить шеи одновременно Вам обоим, да так хорошо, как это не сможет сделать ни один парикмахер в Италии».

1547 год, Милан

Феррари — Тарталье (второй Вызов):

«Прежде всего, позвольте мне напомнить Вам, что я был в доме Кардано, когда он предложил Вам гостеприимство, и присутствовал при Вашей беседе, которая мне очень понравилась.

Это было тогда, когда Кардано получил от Вас малую часть Вашего открытия относительно куба и вещи, равных числу; и это чахлое, почти умирающее растение он вернул к жизни, пересадив его в свою книгу, и объяснил ясно и научно, дав ему тем самым наиболее удобное, наиболее плодородное и подходящее место для роста. И он объявил Вас изобретателем, и написал, что именно Вы по его просьбе сообщили ему это изобретение.

Чего же Вы еще хотите? «Я не хочу, чтобы оно было разглашено», — говорите Вы. Но почему? «Да потому, чтобы никто другой не мог воспользоваться моим изобретением.» И таким отношением к делу, хотя оно и незначительно и почти бесполезно, Вы показали себя плохим христианином, злобным и почти достойным того, чтобы быть изгнанным из человеческого общества. Действительно, так как мы рождены не только для себя, но и для блага нашей родины и всего человечества, то если мы владеем чем-нибудь хорошим, почему же не поделиться им и с другими?».

Далее Феррари сообщил о том, что, путешествуя вместе с Кардано из Милана во Флоренцию, они в 1543 году остановились в Болонье и посетили делла Наве. «И теперь, — писал Феррари, — я могу доказать: ясно как день, что это не Ваше изобретение, хотя даже мы были раньше в неведении относительно этого. Если Вы не разрешаете Кардано обучать нас Вашему открытию, то разрешите ему по крайней мере обучать открытиям других».

1547 год, 21 апреля, Венеция

Тарталья — Феррари (второй Ответ):

«Я должен сказать, что очень рад тому, что Вы — тот самый человек, который был в его доме, когда я демонстрировал свое открытие. Но я поражаюсь, как Вы и он (ибо я знаю, что Вы только вторите ему) осмелились так принижать мое изобретение, ибо ясно, что благодаря ему Вы стремитесь обессмертить себя. Он и сам признавал, что оно является душой его книги… Что же касается Вашего утверждения, что он опубликовал его под моим именем и упомянул обо мне как об изобретателе, то я отвечу Вам, что он поступил так лишь потому, что был уверен в том, что это успокоит меня… Я очень страдал от того, что он нарушил свою клятву; поступок этот должен был заставить его покраснеть от смущения».

Тарталья не отрицал того факта, что его формула была ранее открыта дель Ферро. Но ведь вполне допустимо, что то, что удалось найти ему, Тарталье, могли и могут изобрести и другие — как в прошлом, так и в будущем. «Я могу, — писал он, — честно сказать, что не видал этой вещи ни у кого из писателей, а очень быстро самостоятельно нашел ее».

Никколо уклонился от участия в публичном диспуте, понимая, что шансы его, заики и самоучки, не очень велики в устном сражении с таким опытным диспутантом, как Феррари. Он предложил обменяться задачами и через определенное время представить на суд другого их решения. В конце письма он сообщил своему оппоненту условия тридцати одной задачи, заимствованной у Евклида, Птолемея, Архимеда, Аполлония и Пачоли.

Никколо Тарталья

1547 год, май, — 1548 год, июнь, Милан-Венеция

Обмен Вызовами и Ответами продолжался. 24 мая Феррари отправил Тарталье формулировки своих задач, принимая, таким образом, его условия состязания. В своем третьем Ответе, датированном 23 июля, Тарталья присылает сопернику решения его задач и с этого времени начал издеваться над Феррари, называя себя победителем.

Мало что нового добавили четвертый Вызов (10 августа) и четвертый Ответ (30 августа). Феррари вновь настаивал на очной схватке, а Тарталья вновь уклонился и безуспешно требовал к барьеру Кардано. Что же касается стиля этих писем, то вслед за историком математики Джино Лориа «мы избавим читателя от этой части, анализ которой лучше поместить в антологию адвокатских кляуз, а также бранных слов».

10 октября 1547 года Феррари опубликовал пятый Вызов, в котором приводит решения задач Тартальи (у него ушло на это, таким образом, целых шесть месяцев).

Видимо, Тарталья и вправду уверовал в свою победу, а может быть, убедился в том, что до Кардано «добраться» ему так и не удастся. Во всяком случае он замолчал на целых восемь месяцев и, казалось, прекратил дискуссию. Однако 16 июня 1548 года в пятом Ответе он неожиданно согласился на организацию диспута между ним и Феррари:

«Конечно, Вы, мессер Джироламо, и Вы, мессер Лодовико, со своей стороны так хорошо навели глянец на башмаки, что напоминаете мне Астольфо из Англии, который — по его собственному признанию — хотел стать первым наездником в мире, но, вскакивая в седло, всякий раз обнаруживал, что показывает пятки солнцу, и в этом всегда винил лошадь. Хотя то же самое уже происходило с Вами обоими, когда Вы излагали Ваши доводы, тем не менее, для того, чтобы все стало еще более понятным миру, я вскоре сделаю так, чтобы это еще раз случилось с Вами. Я с радостью присоединяюсь к Вам в настоящем состязании. Я решил приехать в Милан и окончательно прояснить это дело».

Причина такого резкого поворота состоит в следующем. В начале 1548 года Тарталья получил лестное предложение от знатных брешианцев приехать в этот город, чтобы вести публичные занятия по математике, а кроме того, и частные занятия, «в которых будут принимать участие лишь некоторые доктора и люди с определенным весом, не желающие появляться в публичных местах». Видимо, это предложение было сделано при условии, что Тарталья подтвердит свою квалификацию в публичном диспуте с Феррари.

1548 год, июль

Феррари не удержался от того, чтобы не наговорить в своем шестом и последнем Вызове всяких гадостей сопернику. В июле 1548 года он писал:

«Вы поистине человек-дьявол, желающий быть изобретателем и имеющий голову гадюки, которая ничего не может понять, так как все, что входит в ее одно ухо, выходит в другое. Я говорю это не для того, чтобы высмеять Вас, а скорее для того, чтобы похвалить, так как Вы способны извиваться подобно угрю, поэтому, даже крепко схватив Вас, рискуешь упустить. Однако я думаю, что прошлые вызовы разбили Ваш спинной хребет так основательно, что Вы теперь способны лишь слегка покрутить хвостом.»

Примерно в таком же духе 24 июля ответил и Тарталья. Соперники договорились встретиться в начале августа в Милане.

1548 год, 10 августа, Милан

В этот день около шести часов вечера в церкви Св. Марии дель Жиардано собралось множество горожан, военных, знатных синьоров, университетских преподавателейи студентов, которые хотели присутствовать на математическом диспуте.[43] Наконец появились соперники — Лодовико Феррари явился с огромной толпой своих знатных и незнатных друзей, а Никколо Тарталью сопровождал лишь брат. Что же до «главного виновника» — Кардано, — то, узнав о диспуте, он уехал из города. В присутствии главного арбитра, правителя Милана Ферранте ди Гонзага, и многотысячной толпы соперники должны были доказать правильность решений, приведенных ими в вызовах и ответах.

К сожалению, никаких документов о диспуте не сохранилось, и чтобы узнать о том, что там происходило, мы вынуждены вновь обращаться к книге Тартальи.

«Я предстал перед толпой и кратко объяснил причины нашего диспута и повод, заставивший меня появиться в Милане. Но когда я хотел изложить их [Кардано и Феррари] решения, они, для того чтобы привести меня в замешательство и задержать ход событий, начали говорить всякую чепуху по поводу избрания неких людей, здесь же присутствовавших, судьями. Наконец они позволили мне говорить. Для того чтобы не утомлять благородных слушателей скучными доказательствами, касающимися чисел и геометрии, я обратился поначалу к решению задачи из двадцать четвертой главы «Географии» Птолемея, которая была моим собственным восьмым вопросом. Я вынудил их согласиться с тем, что это решение или выводы получены ими неверно. Но когда я хотел продолжать свою речь, почти все зрители начали громко кричать, требуя, чтобы я позволил теперь ему говорить о том, насколько верно и я решил тридцать одну задачу…

Итак, он начал говорить и заявил, что я не знаю, как решить его четвертую задачу, заимствованную из Витрувия, и мы спорили об этом так долго, что подошло время ужина, все вынуждены были покинуть церковь и ушли домой. Для меня стало ясно, что мое намерение убедительно говорить перед толпой неосуществимо, и так как я начал опасаться худшего, то на следующий день, не сказав никому ни слова, уехал по другой дороге в Брешию. Однако все то, что мне не было позволено досказать, я надеялся сделать известным посредством печати.»

У нас нет сведений об официальном вердикте по поводу диспута, но, очевидно, победителем был объявлен Феррари, поскольку его соперник покинул поле боя. Кроме того, позднее Кардано утверждал, что Тарталья отрекся в Милане от дурных отзывов в его адрес. У победившей стороны не было особых причин для пространных объяснений действий и их мотиваций. Кардано лишь однажды, и то мельком, упоминал, что Феррари имел диспут с да Кои и Тартальей и победил их обоих. Куражиться над проигравшим было не в привычках Миланца.

1548–1557 годы

Нам остается сказать о дальнейшей судьбе Тартальи и Феррари. Намерению первого поразить соперников печатным словом не суждено было сбыться.

«Я мог осуществить это уже спустя несколько месяцев, но новая беда постигла меня: когда я вознамерился собрать жалованье, которое было обещано мне брешианскими докторами, и зарплаты за мои публичные лекции, меня столь долго водили от Ирода к Пилату, что я вынужден был предъявить судебный иск лицу, которое было уполномочено сделать такое обещание. В конце концов доверенное лицо. оправдали и мне посоветовали возобновить судопроизводство против главы тех, кто меня пригласил. Он, однако, был одним из лучших адвокатов Брешии, и я не осмелился пойти против него. Все это вынудило меня выпустить перо из рук, и я не смог выполнить своего намерения».

Итак, Тарталья после злоключений в Брешии вернулся в Венецию, где продолжал жить в бедности в своем домишке вблизи моста Риалто вплоть до смерти, последовавшей 13 декабря 1557 года. За девять лет пребывания в Венеции Тарталья опубликовал две книги — «Общее правило для подъема любого затонувшего судна…» (1551) и «Общий трактат о числе и мере». К первой он приложил перевод сочинения Архимеда «О плавающих телах» (впоследствии установили, что это был плагиат — подлинным автором перевода является Виллем из Мербеке, живший в XIII веке).

Что же касается Феррари, то после победы в Милане лестные предложения сыпались на него как из рога изобилия: публичные лекции — в Риме; частные — в Венеции; служба у маршала Бриссака и у правителя-кардинала Мантуи Эрколе Гонзага и, наконец, — преподавание сыну императора. Однако Феррари предпочел остановиться на самом выгодном в материальном отношении предложении и возглавил налоговое ведомство в Милане. Здесь он прожил восемь лет, но из-за свища, который не позволял ему верхом совершать объезды герцогства, вынужден был уйти в отставку. Некоторое время он продолжал службу у Эрколе Гонзага, а затем переехал в Болонью, где получил кафедру математики. В октябре 1565 года, не дожив до 44 лет, он скоропостижно скончался (согласно упорным слухам, был отравлен то ли своей вдовствующей сестрой Маддаленой, то ли ее любовником).

Кардано в кратком очерке жизни Феррари писал: «.его ум и математические познания были блестящи». Вряд ли кто-нибудь станет оспаривать это.

Эпилог

Миланцы отнеслись к состязанию Тартальи и Феррари, по-видимому, довольно равнодушно. Во всяком случае, итальянским историкам, тщательно исследовавшим в конце прошлого столетия миланские хроники, не удалось найти в них упоминания о диспуте. Что же касается математиков XVI века, то они, не веря Тарталье, безоговорочно приняли сторону Кардано-Феррари. Например, Р. Бомбелли так отзывался о Тарталье в своей «Алгебре»: «Этот человек по своей натуре был настолько склонен говорить только дурное, что, даже хуля кого-нибудь, считал, что дает ему лестную оценку».

Подробное изучение «великой контроверзы» было предпринято лишь в XIX веке. Мнения историков математики о научном приоритете разошлись: одни приняли сторону Кардано (М. Кантор, И. Тропфке, Э. Бортолотти), другие встали на защиту Тартальи (Г. Ганкель, Л. Ольшки, Г. Гариг), третьи заняли нейтральную позицию (Г. Г. Цейтен, Г. Энестрём, В. В. Бобынин).

Сейчас, за давностью описанных событий, вряд ли можно с уверенностью назвать правого в этом споре. В настоящее время большинство историков сходится на следующем:

• дель Ферро первым нашел формулу для решения кубического уравнения;

• Фиоре узнал формулу от своего учителя;

• Тарталья независимо от них сам нашел способ решения этого уравнения;

• Кардано разработал полную теорию решения любого уравнения третьей степени;

• Феррари предложил способ решения уравнения четвертой степени.

Их коллективные усилия (а также появившиеся позднее работы Р. Бомбелли) открыли новую страницу в развитии математики. Менее чем за пятьдесят лет итальянским ученым удалось «исчерпать» возможности алгебраических методов решения уравнений. Напомним, что лишь в 1826 году Нильс Хенрик Абель доказал неразрешимость уравнений пятой степени в радикалах.

Глава 6 Наследие Кардано

Творческое наследие Кардано труднообозримо. Десятитомное собрание его сочинений, изданное в 1663 году в Лионе французским врачом Шарлем Споном, включает 138 работ, которые занимают 7 тысяч страниц in folio[44] и содержат (по грубой оценке шотландского исследователя Иэна МакЛина) свыше 4 миллионов слов. Эти работы столь различны по содержанию и качеству, что нелегко поверить в их принадлежность перу одного и того же человека.

Сочинитель

Впрочем, сам Ми ланец полагал, что ему удалось охватить далеко не все области человеческого знания: «Я не предавался изучению дурных, вредных или пустых наук; поэтому я не занимался ни хиромантией, ни наукой составления ядов, ни химией. Равным образом не изучал я подробно и физиогномики. точно так же я не занимался магическими науками, действующими посредством различных способов колдовства и вызыванием либо демонов, либо душ умерших. Из числа же наук достойных я менее всего занимался ботаникой, а также сельским хозяйством. от анатомии меня многое отвращало.» Далее он добавлял, что не интересовался морским делом, военной наукой и архитектурой; был слабо знаком с риторикой, оптикой, «наукой о мерах и весах» и не добился успехов в астрономии, географии, юриспруденции, этике и богословии. «Я много занимался той астрологией, что научает предсказывать будущее. Я основательно изучил геометрию, арифметику, медицину как теоретическую, так и практическую, еще более глубоко — диалектику и натуральную магию, то есть свойства вещей, их связи и соответствия. если принять общее число наиболее важных научных дисциплин в тридцать шесть, то я могу сказать, что я воздержался от познания двадцати шести из них и знаком с десятью».

К этому следует добавить, что Кардано, приводя этот своеобразный перечень, «забыл» о своем увлечении «дурными и вредными науками» (или в условиях усиливающейся контрреформации постарался предусмотрительно исключить их из круга своих интересов). Читатель помнит о занятиях Миланца метапоскопией; занимался он и «наукой составления ядов», так как посвятил ей одно из ранних своих сочинений — «Книгу Венеры», а много позднее выпустил еще один трактат о ядах, посвятив его папе Пию IV (!). Об отношении же Кардано к химии (алхимии) мы скажем несколько позже. Для него, одержимого маниакальной страстью к сочинительству, слова «изучал» и «писал» о том, что изучал, — синонимы. Поэтому приведенная цитата в значительной мере (хотя и не полностью) раскрывает нам содержание его работ.

Джироламо Кардано

Кардано был уверен в том, что его научные и литературные труды — следствие божественного озарения: «Оно доставляет высокое наслаждение и по самой природе своей дает гораздо больше для приобретения авторитета, для успешности умственных упражнений, при этом оно не отвлекает человека от обычных занятий и разговоров с другими людьми, делает его готовым на всякое дело, оказывает ему огромную помощь в сочинении книг и составляет как бы конечную цель нашей природы, так как освещает все то, что к этой цели идет».

Иллюстрации из книг Кардано . Верхний ряд (слева направо): каббалистический обряд; конструкция часового механизма. Нижний ряд (слева направо): способ подъема затонувшего судна; рациональная система записи цифр; водоподъемник на основе группы Архимедовых винтов. В центре: анатомия сердечно-сосудистой системы

Три науки он считал «божественными»: медицину, математику и астрологию. «Медицина, божественная вещь, освобождает не только тело от болезней, но и душу от предрассудков». Что же касается собственно «божественной науки» — теологии, то к ней он был совершенно равнодушен. Теология, считал он, уступает математике и медицине в определенности и точности, но превосходит их по числу чудес.

Вдохновение и материалы для своих книг он находил и в собственных теоретических результатах (особенно математических), и в опытах (виденных или осуществленных им самим), и даже в слухах и устных рассказах, но главным образом в сочинениях других авторов. Ибо Кардано принадлежал к тому типу ученых, которые Знание ищут в Книге: в эпоху Возрождения эрудиция ценилась не менее, чем новизна открытий и изобретений; еще сильна была убежденность в том, что эти открытия можно сделать не в лаборатории, а за письменным столом. «Серьезному человеку свойственно продвигаться вперед, не задерживаясь, прямо к цели, — писал Миланец в автобиографии, — для этого необходимо очень много читать, проглатывая в какие-нибудь три дня по целому огромному тому; при этом необходимо пользоваться отметками, чтобы, пропуская давно известное и малополезное, выделять и отмечать особым знаком темные и трудные места».

Кардано был прекрасно знаком как с античной, так и с современной ему литературой, о чем свидетельствуют многочисленные цитаты (а иногда и плагиат) из Аристотеля, Платона, Птолемея, Гиппократа, Галена, Плиния, Альберта Великого, Плотина, Авиценны, Горация, Полибия, Вергилия, Ювенала; упоминание трудов фламандского ученого Геммы Фризия (1508–1555), швейцарского натуралиста Конрада Геснера (1516–1565), немецких математиков Иоганна Шонера (1477–1547), Михаэля Штифеля (1486–1567), Христофора Клавия (1537–1612), французского натуралиста Гийома Рондле (1505–1566) и многих других.

Но, цитируя древних авторов или заимствуя сведения из их сочинений, Кардано постоянно стремился к критической оценке прочитанного. Не верность школе, а новаторство, оригинальность идей почитались им превыше всего. «Я уже знаю, что скажут иные, — писал Джироламо. — Что ты за смельчак, что решаешься мыслить вопреки Философу [Аристотелю]». И продолжал: «Он был человек. и во многом заблуждался. Итак, если ему можно было оставить Платона ради истины, почему же нам не дозволено ради нее же отвергнуть его?» Истина была для него выше любого авторитета, и он неоднократно воздавал ей хвалу: «Из всего, что может быть достигнуто человеческим умом, нет ничего отраднее и достойнее познания истины… Если мы действуем как философы, то истина для нас — как рука; мы должны тщательно разыскивать не то, что нам хочется найти, но то, что существует на самом деле».

Меньше всего Кардано можно назвать интеллектуальным рабом великих греков и латинян. Он смело ниспровергал авторитеты своих учителей — в философии (Аристотеля), в медицине (Галена), в истории (Геродота). Это, конечно, не означает, что на практике он не был галенитом как врач или аристотеликом как философ (особенно в своих воззрениях на природу). Его критика классиков в значительной мере представляет собой протест против схоластики и теологических построений в защиту естественного, «натурального» подхода к познанию законов устройства Вселенной. Тем более интересно, что в число десяти самых выдающихся, по его мнению, мудрецов он поместил пять греков (Архимеда, Аристотеля, Аполлона Пергского, Архита Тарентского, Евклида), трех арабов (ал-Хорезми, ал-Кинди, Гебера), двух средневековых ученых (Дунса Скота и Ричарда Суисета). И ни одного современника!

Обложка одного из томов полного собрания сочинений Кардано

Что заставляло Кардано писать книги одну за другой? Конечно же, и стремление к известности и «вечной славе», и вещие сны, в которые он верил, и необходимость заработка. Но не только это. Готовя свои лекции, он понял, что «лучшее познание и наибольшая опытность в науках приобретаются путем изложения их, чему содействует глубокомысленное и непрерывное созерцание, сопоставление многих хорошо усвоенных предметов друг с другом и старание не вступить в противоречие с наилучшими научными принципами». По его мнению, «изложение» должно быть таким: «Превосходна та книга, в которой все от начала до конца изложено в стройном порядке, ничего не упущено, ничто не добавлено некстати, в которой соблюдена соразмерность отдельных частей, которая все разъясняет и в которой все обосновано».

К сожалению, очень немногие сочинения Кардано соответствуют установленным им же стандартам. «Я не соблюдал подбора материала и оставил все перемешанным: высокое с низким, неотделанное с отделанным, полезное с вредным, нарочитое со случайным, любопытное с нелепым», — писал Миланец о своей «Паралипомене». То же самое можно сказать, пожалуй, обо всех его книгах, исключая лишь математические сочинения. Он часто возвращался к написанному, редактируя и переписывая целые главы, но, видимо, очень редко прибегал к совету столь любимого им Горация: «limae labor et mora» — «тщательно работай подпилком». Может быть, этому мешала, как правило, параллельная работа над несколькими сочинениями, может быть, — постоянное стремление сообщить читателю как можно больше фактов.

Впрочем, широта интересов Кардано — это не только свидетельство его личной одаренности, но и характерная черта культуры Возрождения. Столь же «всеядными» были многие современники Миланца: Джироламо Фракасторо (1478–1553) с равным интересом предавался врачеванию, философии, поэзии; книги Франческо Патрици (1529–1597) затрагивали вопросы философии, политики, оптики, космологии, искусства, истории, он занимался мелиорацией и книжной торговлей; Джамбаттиста делла Порта был энциклопедистом, физиком, алхимиком, физиогномистом, философом, замечательным драматургом. Этот ряд можно дополнить еще многими замечательными персоналиями.

Лишь два или три трактата Кардано написаны materna lingva (родным языком), все остальные — латынью. О своем латинском языке Кардано писал, что «он не соответствует образцам, установленным Цицероном, но удовлетворяет времени, месту и характерам». Он упоминал, что в 1535 году перечитал все сочинения знаменитого оратора, чтобы улучшить свою латынь. Видимо, это не очень ему удалось, так как многие исследователи творчества Миланца отмечают неуклюжий стиль его сочинений.

Как относились современники к литературной продукции Кардано? Понятно, что ответ не может быть однозначным: ведь у него было в основном два «круга читателей» — узкий, включающий в себя ученых, и широкий, то есть довольно обширный даже по тем временам контингент читающей публики. Для первого круга читателей важны были, естественно, сугубо научные идеи и высказывания Миланца; для второго — такие книги, как трактаты «О тонких материях» и «О разнообразии вещей», составляли своеобразный интеллектуальный минимум. Ни один детектив не читается в наши дни так жадно, как в то время сочинения по «натуральной магии», к тому же обильно сдобренные всевозможными оккультными верованиями. Читающей публике, вне зависимости от ее научного уровня, приятно было находить в трудах философа человеческие слабости и осознавать, что кое в чем она (публика) превосходит прославленного автора. Кроме того, книги Миланца были написаны много понятней, чем аналогичные работы его современников, и имели практическую направленность.

Обложка книги Кардано «О разнообразии вещей»

Все это, несмотря на многие недостатки его сочинений, сделало Кардано одним из наиболее популярных авторов XVI века. Но именно по этим же причинам авторитет Кардано в последующих столетиях резко упал, когда значительная часть того, что было им описано, превратилась просто в исторические курьезы, а любовь к сверхъестественному стала вызывать больше критики, чем восхищения. Для нас же, людей XXI века, его труды, говоря словами одного из биографов Миланца, — «это попытка воспроизвести и интерпретировать картину мира, заполняя пробелы созданиями своего неутомимого ума; попытка представить Вселенную как логически завершенное единое целое: от неживых элементов и неуправляемого хаоса плотских желаний и чувств до высоких форм социальной этики». Мы попытаемся познакомить читателя с общей панорамой этого «фантастического интеллектуального пейзажа».

Натуральная философия

XVI веку еще была чужда та дифференциация науки, которая присуща ей в наше время. Знание рассматривалось как единое целое, и термин «философия» широко использовался для обозначения любого вида исследования, как естественно-научного, так и собственно философского. Поэтому «натуральная философия» Кардано включала в себя не только собственно философию, но также и совокупность наук о природе (в нашем понимании): геологию, зоологию, ботанику, физику, механику, химию. Три последние составляли «натуральную магию», то есть «свойства вещей, их связи и соотношения друг с другом».

Для развития философских концепций Возрождения большое значение имело изучение наследия Платона, творчество которого было плохо известно в средневековой Европе, а также подлинных сочинений Аристотеля, доступных ранее лишь во фрагментах или схоластической обработке. В XV веке в Италии начали появляться кружки и академии, возрождавшие и пропагандировавшие учения великих греков. Одна из таких академий, состоящая из восторженных почитателей Платона, возникла в 1459 году во Флоренции.

Марсилио Фичино

Самым видным представителем академии был Марсилио Фичино (1433–1499), пытавшийся примирить христианскую религию с платоновской философией. Фичино разделял платоновско-неоплатоновскую точку зрения о бессмертии человеческой души, о ее срединном положении между телесно-материальным и божественно-неземным миром. Он полагал поэтому, что именно в душе нужно искать всеобщую связь всех природных явлений. Эта мысль получила оригинальную трактовку у другого «академика» — выдающегося гуманиста Джованни Пико делла Мирандолы (1463–1494). Человек, считал Пико, представляет собой микрокосмос (малый мир), содержащий все элементы Вселенной (макрокосмоса). Он объединяет в себе земное, или элементное, начало (состоящее из четырех начал-стихий, принятых схоластической философией: земли, воды, воздуха и огня), начало животное, и начало небесное. Поэтому по своей воле человек может «снизойти до животного и возвыситься до богоподобного существа». Иначе говоря, человек способен к совершенствованию своей природы, он сам творит свою судьбу.

Другим основным направлением философской мысли Возрождения был аристотелизм, точнее, его материалистическое толкование аверроистами и александритами. Цитаделью последователей великого арабского комментатора Аристотеля Абу ал-Валида Мухаммада ибн Ахмада ибн Рушда, известного в Европе под латинизированным именем Аверроэс (1126–1198), был Падуанский университет. Аверроизм укрепился среди его ученых (главным образом медиков) еще в конце XIII века и отсюда получил распространение по всей Италии. В противоположность флорентийским неоплатоникам, его приверженцы отвергали индивидуальное бессмертие человеческой души. Полагая основой всего единую и вечную материю, они выдвинули тезис о существовании высшей формы бытия — безличного мирового разума, представляющего объективную, независящую от человека божественную силу. Они утверждали, что бессмертна не душа каждого конкретного человека, а лишь ее высшая, разумная часть, тождественная у всех людей и являющаяся частью мирового разума.

Еще радикальней были взгляды александритов, последователей другого истолкователя Аристотеля — грека Александра Афродизийского (конец II — начало III века н. э.). Они отрицали всякое бессмертие души, в том числе и ее разумной части. Самым выдающимся мыслителем школы александритов был Пьетро Помпонацци (1462–1525), который не отрицал самого факта существования Бога, но полагал, что Бог, находящийся вне природы, не вмешивается в ход ее процессов и в человеческие судьбы. Он не верил в сверхъестественное происхождение чудесных явлений в природе и человеческой жизни и считал, что они могут быть объяснены естественными причинами, под которыми он понимал законы движения небесных светил. Даже возникновение, развитие и упадок религий Помпонацци связывал с соединениями и циклами небесных тел. В основе этого убеждения лежала мысль о единстве всей природы, о взаимодействии всех ее тел, земных и небесных. В истории развития человеческой мысли (и особенно атеистических идей) астрологический детерминизм одно время играл положительную роль, утверждая материалистическое понимание явлений, которые ранее трактовались как чудесные и недоступные пониманию человека.

Дальнейшее движение к материалистическому истолкованию мира приняло в XVI веке форму натурфилософии, то есть философии природы. Перетолковывая аристотелизм в неоплатонском духе, натурфилософы рассматривали духовный и материальный миры как эманацию (истечение) Божества. При этом Бог и мир сливались в некое живое, одухотворенное божественным началом единство, и природа приобретала более или менее самодовлеющую ценность.

Это пантеистическое видение мира характерно для всех крупных мыслителей XVI века, которые, выходя за рамки традиционной системы Аристотеля, искали вдохновения в идеях древнегреческих материалистов.

Натурфилософия, порожденная страстным желанием людей понять и покорить природу, заключала в себе некоторые черты стихийной диалектики, проявлявшейся, в частности, в понимании неразрывной связи и движения всех вещей и явлений природы. Однако из-за отсутствия достаточного экспериментального материала и подлинно научного метода его истолкования и обобщения это понимание в значительной степени носило фантастический характер. В основе попыток мыслителей XVI века установить причинно-следственные связи явлений лежала неоплатоновская идея «мировой души», следствием которой являлось представление о всеобщей оживленности и одушевленности в природе, о существовании аналогий между человеческим и животным организмом и природой, о соответствии человеческого микрокосмоса вселенскому макрокосмосу.

Операционным средством интерпретации этой микро-макрокосмической системы аналогий была астрология, утверждавшая, что сущность реальности состоит во взаимной зависимости земных и небесных материальных сил, а источником всего, что происходит на земле, является тепло (свет) и циклы движения небесных тел. Каждая звезда (планета, комета) имеет свой цикл: она появляется, сила света ее возрастает, достигает апогея, затем ослабевает; звезда становится невидимой, а затем снова появляется. Точно так же и все, что происходит в подлунном мире, рождается, развивается, достигает своего совершенства, затем стареет, умирает, чтобы появиться в новой форме. Каждая планета имеет свои свойства и производит разнообразные действия в зависимости от того, где находится и какое положение занимает относительно других планет.

Астрологические аналогии были, конечно, не единственным средством объяснения причинных связей в натурфилософии. В пестрой мешанине понятий и верований, в переплетении рассудка и воображения находилось место и пифагореизму — вере в числовую символику, с помощью которой можно проникнуть в тайны мира, и демонологии «искусству» общения с духами (демонами), «существами» того же порядка, как и отделенные от тела души умерших, и каббале — ее приверженцы видели в знаках и буквах истинные созидательные силы, эманацию Божества и приписывали амулетам и заклинаниям непосредственно могущество, которым человек может воспользоваться, если знает условия его проявления.

Идея всеобщей оживленности и связности в природе породила таинственный принцип симпатии и антипатии, то есть притяжение одноименного и отталкивание противоположного, принцип, объясняющий взаимодействие, казалось бы, совершенно несвязанных между собой вещей. Всякая вещь рассматривалась как носитель знака, который не только определял ее свойства, но и властно взывал к другой вещи, органу, живому существу или, напротив, заставлял в ужасе от них отворачиваться. Например, замечательный мыслитель Томмазо Кампанелла (1568–1639) верил, что барабан из кожи овцы лопается, когда вблизи его звучит барабан, обтянутый волчьей кожей.

Но, несмотря на такие фантастические способы установления причинных связей, натурфилософы еще в большей степени, чем их предшественники, «расшатывали схоластику, стремясь к опытному познанию природы и естественному истолкованию ее явлений».

Главная философская проблема, интересовавшая Кардано как натурфилософа, — онтологическая, то есть проблема всеобщих основ бытия, его структуры и закономерностей.

Кардано выделял во Вселенной три неизменных, вечных «принципа»: материю, пространство и мировую душу. Вселенная для Миланца — единое связанное целое, и таковым ее делает мировая душа (anima mundi), обитающая не в одном каком-либо месте, а везде или нигде. Основой или формой проявления anima mundi является теплота, исходящая с неба. Этому активному небесному «принципу» противостоит пассивная и единая по своей природе первоматерия.

В вопросе о реальности материи Кардано выступал как критик схоластически-теологических представлений. Если перипатетики — последователи Аристотеля — понимали материю как чистую возможность, если теологи вслед за Фомой Аквинским заявляли, что «материя не является субстанцией тела» и только форма придает ей реальность существования, то Кардано, напротив, обосновывал реальность бытия материи. В книге «О тонких материях» он писал: «В том, что существует материя, нас убеждает непрерывное порождение вещей… Во всяком порождении пребывает нечто общее, что мы называем первоматерией. Если одна вещь возникает из другой, причем форма первой вещи разрушается, то оставшееся должно быть материей».

Провозглашая материю как действительную сущность, Кардано тем самым выступал против теологического представления о Вселенной как о результате творения единого, всемогущего Бога: «Нет столь ничтожной вещи, которая бы возникла из ничего. Первоматерия. никогда не возникает, никогда не исчезает, но остается и существует.» Она полностью заполняет пространство («вечное, неподвижное и неизменное»), которое содержит все тела, не оставляя места для пустоты, ибо «если мы допустим возможность пустоты, мы должны отвергнуть бытие материи». Однако вслед за этим Кардано утверждал, что, «так как первоматерия невозможна без формы, то и формы существуют везде». Поэтому, как отмечает А. X. Горфункель, «приняв субстанциональность материи, Кардано не разработал вопрос о соотношении материи и формы. Им был сделан лишь первый шаг по пути преодоления схоластического дуализма, форма остается у него необходимым активным началом, причиной порождения вещей». Уместно отметить, что тех же, в принципе, взглядов на материю и форму придерживались и другие крупнейшие натурфилософы XVI века — Андреа Чезальпино, Бернардино Телезио, Франческо Патрици, Джордано Бруно.

Рассматривая структуру материи, Кардано осмелился пересмотреть «узаконенное» церковью учение Аристотеля о четырех элементах-стихиях, унаследованное средневековыми схоластами от мыслителей античности. Он свел количество первоэлементов к трем: земле («плотнейшая, самая холодная»), воздуху («самый рыхлый, мягкий») и воде, занимавшей срединное положение между обоими.[45] Огонь, утверждал Миланец, не может быть отнесен к числу первоэлементов, так как он — лишь трансформация активного и всепроникающего небесного тепла. Все первоэлементы холодны и влажны. И так как холод — это лишь отсутствие тепла, а сухость — отсутствие влаги, то четыре традиционных качества (тепло, холод, влажность, сухость) могут быть сведены к двум.

О воде Кардано писал: «Так как можно было опасаться, что воздух или лучи Солнца могли ей повредить, ей придано значительное движение; вода без движения переходит в гниль. Если бы люди ею не питались, то в воде не было бы необходимости». Воздух, подобно воде, всегда должен быть в движении, чтобы «не портиться». Он приходит в быстрое движение под действием светил… Ветры получаются не от воздуха, а от Солнца, потому что оно вызывает испарения и притягивает. «Поэтому в теплых и очень холодных странах, где мало испарений и где они быстро уничтожаются, ветры реже и слабее, чем в средних широтах».

Таким образом, полагая материю мира единой и неделимой, Кардано тем самым отвергал учение перипатетиков об особой «пятой сущности» — квинтэссенции, из которой состоят небесные тела в отличие от первоэлементов земных тел. Эти взгляды Миланца получили дальнейшее развитие в трудах Бернардино Телезио и других мыслителей XVI века, у которых, подчеркивал А. X. Горфункель, «противопоставление неба и земли имеет не теологический, а натурфилософский характер. мир получает самостоятельное значение и объясняется из взаимодействия природных материальных начал».

Исходя из равноправности земной и небесной материи, натурфилософия, по существу, отбрасывала теолого-схоластическое представление о неподвижном перво-двигателе, внешнем по отношению к небесным телам. Натурфилософы трактовали движение как самодвижение, источником которого является свойственная природе и материи всеобщая оживленность, мировая душа, обитающая в космосе. «Небо… хотя никогда не знает покоя, не ведает и утомления, поскольку обладает повсюду пребывающей душой», — писал Кардано. Благодаря теплу — источнику жизни, с помощью которого мировая душа движет материю, все подлунные тела более или менее теплы и, следовательно, одушевлены. «Материальная жизнь одинакова как у людей, так и у животных и растений». Даже минералы и металлы, которые образуются в земных недрах из трех первоэлементов, полны жизни, о чем свидетельствует их рост, болезни, старение («магнитный камень в старости слабее притягивает железо»). Итак, «действительно, нет большой разницы между человеком, лошадью или собакой; все они имеют одно и то же начало, так как с самого нежного возраста наделены одними и теми же врожденными задатками». И все же именно человек занимает вершину животного мира, поскольку только он создан для познания Божества, для установления связи божественного со смертным, а его душа соединяется со смертной оболочкой именно в человеческом теле для воплощения в жизнь «идей Бога».

Уже в телесном отношении человек отличается от всех животных, но ни в чем не уступает им, ибо ему присуща и сила льва, и быстрота зайца: «Строение тела человека так искусно, что оно указывает на Бога как его создателя». Но, кроме того, homo sapiens наделен еще активным, деятельным разумом (mens или anima intellectiva), который является частью мировой души. Разум обладаетдвумя «силами»: способностью познания и способностью желания. «Первая — теоретизирующая, или спекулятивная, вторая — практическая, отчасти же эти силы различаются тем, что способность познания проявляется в познании предмета. способность же желания переносится на предмет как на нечто внешнее ему».

Кардано, как заметила Л. М. Брагина, сделал «собственным жизненным принципом неразрывную связь человеческого существования с познанием». Он приводит следующую его классификацию: «Познание бывает трех родов: первое приобретается органами чувств при помощи наблюдения над многими предметами. Второй род познания касается более высоких предметов в их причинности и особого их изучения; такой род познания именуется доказательством, от действия восходящим к причине. Третий род познания — познание бестелесного и бессмертного; этот род познания всецело внушен мне духом[46]».

Mens — это вечная, нематериальная, находящаяся вне человека субстанция, в ней содержится единый разум всех людей, которые уже были и которые еще только будут. Индивидуальный активный разум каждого человека участвует в этом коллективном разуме и относится к нему как луч солнца к самому солнцу. Проявление активного разума связано с состоянием тела, которое служит ему инструментом. Если эта связь совершенно отсутствует, то есть разум не проникает в тело, то рождается животное, которое «заблуждается, но не вводит в заблуждение»; если связь слаба, то в результате получается обычный человек, «заблуждающийся и вводящий в заблуждение других»; когда же разум преобладает и тело как бы им «затоплено», «захвачено», появляется пророк, который «не заблуждается и не вводит в заблуждение других».

Помимо активного разума, составляющего бессмертную часть души, человек наделен также чувственным, пассивным разумом (anima sensitiva) — той частью души, которая подвержена разложению и умирает вместе с телом. Поскольку в человеке материя, активный и пассивный разумы связаны так тесно, что он считает себя единым существом и приписывает целому то, что относится лишь к части, он телом равен элементам и небу, а активным разумом — Богу; поэтому он и властвует над животным началом в себе. Кардано не сомневался в мудрости человека, наделенного божественной душой: «Душа сама по себе неутомима. но так как она должна принуждать к действию животный дух, а этот дух легко слабеет, то многие устают прежде, чем достигнут окончания исследования, и душа остается погруженной в себя. Это состояние — высочайшее совершенство и счастье человека».

Как нетрудно видеть, онтология Кардано, то есть учение о бытие, в целом попадает в фарватер натурфилософского пантеизма.

Космогония Кардано не отличается новизной идей. «Небо, как утверждают философы, создано из вечности. Оно производит неподвижные звезды, а также планеты, кометы и другие тела». В центре Вселенной находится Земля. «Она совершенно неподвижна и кругла… Земля не более способна сдвинуться с места, чем небеса — остановиться». Вокруг Земли — воздух, в котором располагаются Луна, Меркурий и другие планеты и, наконец, звезды — твердые, теплые тела. Лучи, испускаемые звездами, отклоняются от своего пути веществом неба, вследствие чего и возникает мерцание звезд. Планеты, расположенные намного ближе к нам, светят ровным светом, так как их лучи не претерпевают искривлений и т. д. Таким образом, в основном вопросе мироустройства Кардано оставался на позициях Средневековья и подобно другим натурфилософам — Телезио, Патрици, не принял гелиоцентрической картины мира Коперника.

Кардано очень интересовали проблемы, которые в наше время относят к различным разделам науки о земле, — проблемы образования гор, происхождения рек, источников, камней, минералов и т. д. В приводимых им сведениях мало оригинального; почти все они заимствованы у Аристотеля и Плиния, а частично, как показал известный историк науки Пьер Дюэм, из рукописей Леонардо да Винчи.

Наиболее ценное «геологическое соображение» Кардано высказано им во второй книге «О тонких материях»: по его разумению, раковины и другие окаменелые остатки морских обитателей, которые иногда находят в горах, свидетельствуют о том, что в давние времена море покрывало горы. Мысли о том, что геологические формации подвержены изменениям и что низменные области могут быть впоследствии затоплены водой, можно найти у да Винчи, Палисси, Геснера и других. Дюэм усматривал здесь явное «течение» идей — от Леонардо к Кардано и затем к Палисси.

Леонардо да Винчи

Земные тела Кардано делил на четыре класса: земли, соки, камни, металлы. Земли бывают двух типов — окаменелые, не подверженные изменениям (сюда он относил каменный уголь, но попутно говорил, что видел, как в Англии его используют для отопления жилищ), и «земли трансмутированные, в которых рождаются металлы и камни». При описании металлов Кардано широко пользуется принципом аналогий. Как астролог, он подчиняет их свойства в первую очередь влиянию небесных тел: «Кто не согласится, что число металлов равно семи по числу планет? Так, Солнце представляет золото, Луна — серебро, Меркурий — электрум,[47] Марс — железо, Сатурн — свинец, Венера — медь, Юпитер — кипрскую медь[48]».

Использовал Джироламо и ботанические аналогии. «Чем иным является рудная жила, как не растением, покрытым землею? — писал Миланец в начале пятой книги «О тонких материях». — Металлические руды в горах являются. деревьями с корнями, стволами, ветками и листьями. Как деревья, так и металлы, никнут под взглядом Борея.»

От ботанических аналогий он переходил к анатомическим и говорил о «венах и теле металлического вещества», этого «старшего сына земных продуктов». Его анимизм переплетался с опытом врача: только жизнь может породить или исцелить жизнь, металлы и минералы используются в медицине, следовательно, они обладают внутренней жизнью. То обстоятельство, что разум человека или его глаз не всегда могут проследить связь между причиной и следствием (эффектом), не означает отсутствия причины, и нет нужды прибегать к таинственным, потусторонним силам, достаточно естественного объяснения. И в качестве примера Миланец приводил геркулесов камень (магнит). Его свойству притягивать железо трудно найти аналогию, но можно объяснить это свойство существующей между железом и магнитом симпатией, ибо «железо — это пища магнита». Наивность (а порой и фантастичность) подобных объяснений у современного читателя способна вызвать лишь улыбку. Но, право, нам не следует забывать, что своим нынешним превосходством мы обязаны таким мыслителям прошлого, как Кардано: их объяснению причин, их настойчивому желанию как можно полнее и точнее рассказать о свойствах веществ, установленных опытным путем.

«Ртуть, добываемая в Богемии, — сообщал Миланец, — это яд, вызывающий паралич, она разъедает все металлические сосуды; если ее поместить в стеклянную колбу, которую затем закупорить, то ртуть взорвется; смешанная с нагретой серой, она образует киноварь».

Растения и животные, по мнению Кардано, имеют души, но их функции по сравнению с душой человека примитивны. Тело животного состоит из влажности, которая вмещает дух, определяющий движения, представления и чувствования, и из чего-то твердого, служащего орудием движения.

Миланец пытался создать некую классификацию животного мира: «Тех животных, которые имеют определенное начало и совершенное устройство пищеварения, мы называем имеющими кровь, или совершенными, тех же, которые не имеют сердца, печени, почек, легких, — бескровными и несовершенными.» Следующий уровень классификации — деление на пять видов: птицы, млекопитающие, рыбы, китообразные, червякообразные. Джироламо сообщал о них множество сведений, заимствованных у Плиния, Рондле и других авторов; верил в существование легендарных животных, таких, как гигантская рыба ремора, которая якобы останавливала корабли римлян; допускал существование русалок на том лишь основании, что Феодор Газа и Георгий Трапезундский, писавшие о них, «никогда не лгали»; был убежден, что пчелы добывают мед из росы и сами рождаются из меда, так как не имеют времени на откладывание яиц; что лошади издают пять различных звуков; что рог дан некоторым животным вместо верхних зубов, и т. д.

Вслед за Аристотелем, Вергилием, Лукрецием, Плинием Старшим и Фомой Аквинским Кардано утверждал, что некоторые насекомые спонтанно зарождаются из гниющих листьев: «. гниющая материя сама имеет животную жидкость или некоторые животные отбросы, так что отсюда может что-нибудь возникнуть, например шершни, мухи. Но все эти созданьица малы, так как материя, необходимая для их создания, собирается лишь случайно. Поэтому такие животные не могут обладать сильным умом, а часть из них не имеет никакого. В них также отсутствует и творческая сила».[49]

С точки зрения Кардано, единственное различие, разделяющее царство минералов, растений и животных, — это жизненный ритм: «У минералов жизнь вековая, у растений — дневная, у животных — ежегодная».

Кардано разделял концепцию природы Аристотеля, согласно которой существование каждой особи определяется ее конечной целью. «Почему природа предоставила яд столь немногочисленным тварям, имеющим ноги? Потому что если у них есть ноги, они становятся слишком опасными: по этой же причине природа породила их медлительными и маленькими. Таким образом, конечная причина делает понятным, почему у змей нет ни крыльев, ни ног». Правда, такое объяснение показалось Миланцу недостаточным, и он дополнил его: «Подлинная причина состоит в том, что ядовитые твари неумеренно сухие, так как природа перемешала в их теле рога, кости и когти и не украсила их перьями».

В некоторых случаях Джироламо прибегает к совсем уж фантастическим и нелепым объяснениям. Так, рассказывая о росомахе, живущей, по его мнению, только в Литве, он писал: «Эта тварь до такой степени гурман, что когда она ест падаль, то, набив полный живот, она вжимается между тесно растущими деревьями и изрыгает все, что съела, а затем возвращается к своей еде. Следовательно, литовцы — наибольшие гурманы из людей. Говорят, что шкура этой твари очень красива, и если кто-то носит ее, становится ненасытным гурманом».

Но даже приняв на веру этот вздор, Кардано и тут не пожелал оставить места таинственному: «Следовательно, или шкура имеет такое могущество и через посредство человеческого тепла приводит к этому результату, или же это происходит тогда, когда желудок чрезмерно горяч, ибо в этом случае он ненасытен».

Отношения в животном и растительном мирах определяются, с точки зрения Джироламо, всепроникающим принципом «симпатии — антипатии». Согласно этому принципу «индийская крыса опасна для крокодила, так как она природой предназначена быть ему врагом», а «растения могут ненавидеть или любить друг друга… Говорят, что сливы и виноград ненавидят капусту, огурцы избегают сливу, а виноград любит молодые вязы. дуб ненавидит камыш так сильно, что засыхает, если его окружить оградой из камыша…», и т. д.

Пожалуй, лишь одно соображение Кардано достойно внимания современных биологов: в одиннадцатой книге «О тонких материях» он писал о том, что природа часто создает новые виды, которые впоследствии исчезают, если не могут защитить себя. Можно ли на основании этого заявления утверждать, что Миланец предвосхитил идеи Ламарка и Дарвина?

Моральная философия

Морально-этические работы Кардано, такие как «О мудрости», «Об утешении», «Об извлечении пользы из несчастий», «О наилучшем образе жизни» и многие другие, занимают важное место в его творческом наследии. Все они представляют собой, по существу, попытку разрешить вопросы: «Что есть мудрость?», «В чем состоит человеческое счастье?», «Как прожить жизнь мудро и счастливо?», «Как следует вести себя в бедствиях и горе?» и т. д. Ответы на эти вопросы неоднозначны, часто противоречивы и зависимы от возраста и душевных кризов автора. И тем не менее они позволяют глубже и вернее оценить нравственную позицию Миланца, хотя было бы, конечно, наивно отождествлять рекомендации Кардано-моралиста с его собственным поведением и образом жизни.

Средневековая мораль предписывала человеку смиренно довольствоваться своим местом в этом мире, подчиняя всю его жизнь идеалу душеспасения. Истинной, Божественной мудростью провозглашалось благочестие, созерцание Бога как высшей сущности или бесконечной формы. И постигалась такая мудрость через молитву, обращение к Богу, через теологические добродетели — веру, надежду, любовь, через отказ от «человеческих вещей» — богатства, славы, власти, друзей.

Высокий мир античной культуры открыл ранним гуманистам и философам Возрождения истинную ценность земной жизни и поставил человека в центр Космоса. Для мыслителей XV века мудрость — это универсальное человеческое познание (universa cognita humana) — знание всех вещей, как «божественных», так и «человеческих», хороших и плохих, чувственных и умственных, знание идей, аксиом, «первичных принципов» и доказательств, и эта мудрость постигается естественным путем, а не является результатом божественного озарения. Однако связь со средневековой моралью была еще сильна, мудрость носила характер пассивной созерцательности, и поэтому ее адепты пытались найти ответ на вопрос: «Что должен знать человек, чтобы быть мудрым?»

Постепенное развитие городов, рост торгово-финансовой и ремесленной предпринимательской активности их населения привели к тому, что «философское», интеллектуальное определение мудрости перестало соответствовать характеру общественных отношений. На историческую арену вышли «новые люди», энергичные и предприимчивые, по-новому ощущающие свою связь с обществом и миром в целом. И философы «от мира сего» задавались вопросом: «Что должен делать человек, чтобы стать мудрым?» Из их ответов постепенно рождалась действенная, «практическая» мудрость, постигаемая из человеческого опыта, здравого смысла, достойного воспитания и образования. Ее объектом являлся не Бог и не «божественные вещи», а живущий человек в его конкретных взаимоотношениях с другими людьми, а целью — не уединение, не созерцательное блаженство, но земное счастье и долгая творческая жизнь.

К числу таких философов относился и Джироламо Кардано. Его «естественная мудрость» — это род действия и совокупность моральных добродетелей.

Кардано, как и подобает астрологу и натурфилософу, приписывал «восьми небесным кругам» различные области знания: «Луна олицетворяет грамматику, Меркурий — геометрию и арифметику, Венера — музыку, науку предсказаний и поэзию, Солнце — этику, Юпитер — естествознание, Марс — медицину, Сатурн — сельское хозяйство, ботанику и остальные второстепенные знания. Восьмой круг — подбирание колосьев: естественную мудрость и разные занятия, — после чего я, наконец, найду покой у своего Бога».

Таким образом, «естественная мудрость» стояла выше всех других знаний. Мудрость — это метод или искусство счастливого долгожительства, собрание правил физического и морального поведения, сохраняющих тело, укрепляющих ум, сдерживающих разрушительное действие времени и помогающих избегать телесных и душевных страданий. Там же, где ни медицина, ни моральные добродетели не могут победить зло и бедствия, мудрость служит утешением.

Длительная жизнь — необходимое условие счастья, и поэтому следует выполнять те предписания, которые продляют физическое существование человека. Первое из них — «избегай болезней и лечи их основательно и успешно». Второе — «соблюдай умеренность во всем. Не ешь и не пей слишком много. Для сохранения телесного здоровья и остроты ума хороша простая еда и напитки: мед, молоко, оливки. Будь умерен в страстях, избегай страха, бурных эмоций и неподобающего энтузиазма». Третье предписание — «сохраняй как можно больше влаги в теле, расходуй ее экономно, воздерживайся от перевозбуждения, безудержных страстей.»

Но Кардано видел продление жизни не только в долгожительстве, но и в надежде на бессмертие — в детях, в славе. Хотя личное бессмертие маловероятно, мудрость предписывает человеку надеяться, что по крайней мере он будет снова жить после смерти. Ведь никто не может ни доказать, ни опровергнуть возможность бессмертия. Поэтому благоразумно поддерживать в себе надежду на вечную жизнь, поскольку она учит человека смирению и спокойствию: «Кто живет вне надежды на это[бессмертие], лишается двойного и истинного блага, то есть и надежды, и плодов своего существования».

Но долгая жизнь коротка, если она проведена в лености и непродуктивном досуге, а с другой стороны, короткая жизнь длинна, если она наполнена прекрасными деяниями, запечатленными в вечном монументе истории. И тот живет мудро, долго и счастливо, кто использует каждый миг для работы над вещами, которые сохранят славу о нем до конца времен: «Самая длинная жизнь — та, которая оставляет после себя величие, славу, прекрасные подвиги. Бесспорно, наше время коротко, но мы живем мудро и долгое время, если используем каждый момент жизни в деятельности и создании таких вещей, которые сохранят память о нас до конца времен».[50]

Итак, человек овладевает естественной мудростью, если сохраняет здоровье, благоразумно верит в бессмертие, рождает детей и своими деяниями создает основу вечной славы. Но этого еще недостаточно: он должен приложить все силы, чтобы украсить душу добродетелями: по мнению Горация, «добродетель — порока бежать».

Среди многообразия пороков Кардано выделял три главных, преграждающих путь к достойной жизни: страх, зависть, жадность. Нет порока более вредного для человека, чем страх. Он сотрясает тело, помрачает разум, отнимает у человека уверенность и счастье. Мудрец избегает страха, предвидя опасность и отражая ее. Такое же пагубное действие оказывает и зависть. Человек, завидующий счастью другого, навеки теряет душевное спокойствие, ибо зависть не имеет предела. Ее нельзя удовлетворить, как нельзя насытить обжорство или уничтожить вожделение. Жадность же — этот третий главный враг мудрости — мать множества несчастий: тирании, жестокости, несправедливостей, грабежа, войн. «Она побуждает человека презирать Божественное, нарушать данное обещание, отказаться от клятв, разрушать благопристойность, искажать законы, предавать друзей, ненавидеть и покидать в беде родственников; она ослабляет здоровье и укорачивает жизнь». Богатство, по мнению Кардано, не может быть самоцелью, оно лишь украшает жизнь и поощряет добродетели.

Есть и иные препятствия на пути к мудрости, например гнев. Его лечит спокойствие — «знак и источник мудрости». «Ибо если тобой овладел гнев или иная душевная страсть, то каким бы ты ни был благоразумным от природы, ты никогда не станешь мудрым». Однако «гнев есть большое зло, но временное, а вред от почестей действует постоянно. Прежде всего, погоня за почестями разоряет нас, заставляя. тратить средства на роскошную одежду, на богатые пиры, на содержание множества слуг. Почет отнимает время: ввиду того что нам приходится выслушивать стольких людей и столько приветствий, он не позволяет предаваться занятиям мудростью. Мы, отягченные почетом (как бы под его покровом), постепенно приближаемся к самому вредному и гибельному из пороков, а именно к праздности».

Большим пороком, антиподом мудрости, является глупость человеческая. Глупец — всегда лицемер. Он рассуждает о предметах, в которых ничего не смыслит, так, как будто хорошо с ними знаком. В противоположность ему мудрец обсуждает только то, что хорошо знает, тщательно взвешивает слова и видит благо в молчании. Его одежда и образ жизни отражают то, что он собой представляет, — не больше и не меньше. Его достоинством является ненавязчивое участие в людских делах.

Любовь — это разрушительная страсть. Совместима ли она с мудростью? Ее физическое воздействие может быть губительным для человека, но в моральном отношении она часто делает чудеса: приручает жестоких, превращает робких в отважных, скряг — в щедрых, жестоких — в великодушных, делает одиноких отшельников людьми общества, а нерелигиозных — благочестивыми и заставляет ораторствовать немых. Спокойная, умеренная в страстях любовь полезна мудрецу. Она продляет юность, услаждает сердце радостью и подвигает его на необычные свершения.

Кардано высоко ценил институт брака: «Без правильно организованной семьи не может существовать государство». В отличие от животных, не знающих обязанности воспитывать потомство, человек заботится об этом, поэтому многоженство и многомужество исключаются. Мужчина соединяется в браке с одной женщиной, и брак должен быть нерасторжим, поскольку разводы расшатывают общие семейные связи: «Простая возможность развода есть уже сама по себе причина уклонения от идеалов в любви». По представлению Миланца, прежде чем вступить в брак, мужчине нужно располагать средствами и профессией, которые позволяли бы содержать семью. Следует позаботиться о том, чтобы брак не стал причиной противоречий семей родителей мужа и жены. В согласии с женой мужчина принимает обязанности главы семьи, а жена («которая не должна быть такой же сварливой и грубой, как Сократова Ксантиппа»), в свою очередь, обязуется повиноваться и обеспечивать хороший порядок в доме.

Таким образом, для того чтобы стать мудрым, необходимо умерить страсти, избежать пороков и обрести добродетели. Такой мудрости следует настойчиво учиться, ибо она есть форма этической эрудиции. Ее источниками являются достойные примеры жизненного поведения, благочестивые размышления, но главное — воспитание и образование. Человеческая природа более склонна к добродетели, чем к пороку; несправедливость, вероломство, лживость, жестокость — не врожденные качества. Назначение людей — делать добро, руководствуясь принципами благодеяния, доброжелательности, дружбы и верности, или, во всяком случае, не наносить вреда друг другу: «Зло есть недостаток добра, добро же есть само по себе добродетель, находящаяся в нашей власти и нам необходимая». Но под влиянием трагических событий в своей судьбе Миланец превращается в мизантропа: «Люди грубые просты и упрямы, поэтому они легко впадают в крайности. Дурные никуда не годны, и их нельзя заставить измениться к лучшему ни доводами рассудка, ни убеждениями: в удовлетворении своей похоти они не знают удержу, а в обжорстве отвратительны; в гневе они жестоки, в особенности бедные — из жадности, а богатые — из честолюбия. Косные и ленивые между ними грубы, завистливы, а потому хитры и скупы».

Вместо активного отношения к жизни он проповедовал пассивную созерцательность. «Человеческие действия имеют целью краткое и преходящее, а вовсе не вечность, поэтому для мудрого достаточно за ними наблюдать и никоим образом не беспокоиться о них, а тем более о средствах для их завершения. Да и к чему все человеческие усилия, если они — ничто перед лицом всепобеждающей судьбы? Несчастья больше, чем счастья, последнего же почти нет», — таков вывод семидесятипятилетнего ученого.

«Существуют две основные причины несчастья смертных, — писал Кардано. — Первая заключается в том, что, хотя все суетно и ничтожно, человек, тем не менее, всегда ищет чего-то прочного и основательного. Всякий считает, что у него недостает этого прочного, что он и здоровьем плох, и богатством не наделен, и лишен сыновей, и несчастлив в друзьях; когда же он принимается искать этих благ и не находит их, он начинает мучиться; но еще более терзается он, обретя что-нибудь подобное, ибо убеждается в том, что он обманулся, и снова принимается искать чего-нибудь другого, ибо ему всегда чего-то недостает. Другая причина несчастья касается тех, кто думает, что знает то, чего на самом деле не знает. Одни из них обольщают самих себя и обманывают других, другие же притворяются и только обманывают других».

Но каким бы ничтожным ни было человеческое счастье, мы должны уметь подбирать его крупицы во времени и с их помощью избегать несчастья. И Кардано выработал рекомендации, направленные на поиски того, что мы бы назвали «локальным оптимумом счастья»: «Хотя самое понятие «счастье», кажется, мало свойственно нашей человеческой природе, однако будет довольно близко к истине, если мы скажем, что счастье может быть достигнуто частично. Наиболее яркий признак счастья заключается в том, что, не будучи в состоянии быть тем, чем ты хочешь быть, ты достигаешь того, что для тебя возможно; а наиболее полного счастья ты достигаешь тогда, когда добиваешься самого лучшего из того, к чему ты стремишься. Поэтому важно, чтобы мы отдавали себе отчет в том, чем мы обладаем, и из того хорошего, что имеется в нашем распоряжении, выбирали только самое лучшее для нас».

И вот резюме естественной мудрости Кардано: «Итак, будем жить, довольные судьбой, если смертным не дано истинного счастья, и если все, что им принадлежит, по природе своей недолговечно, суетно и ничтожно. Если же есть что-либо хорошее, чем мы можем украсить свою жизненную сцену, то мы этого отнюдь не были лишены. К подобным украшениям жизни принадлежат: мир, спокойствие, скромность, умеренность, порядок, разнообразие, веселость, театральные представления, общество, сон, пища, питье, верховая езда, плавание, прогулки, знакомство с новыми предметами, размышление, созерцание, воспитание, благочестие, супружество, пирушки, стройный ряд воспоминаний о прошлом, изящество, вода, огонь, слушание музыки, приятные зрелища, речи, рассказы, история, свобода, воздержание, птички, щенята, кошки, примирение со смертью, сознание неминуемого и одинакового для счастливых и несчастных течения времени и того, что все — и неудачи и счастье — преходяще. Сюда же относятся и надежды на то, чего человек не ожидает, и упражнения в любом искусстве, ему доступном, и множество различных перемен, переживаемых им, и обширность земного шара.»

В целом, моральная философия Кардано представляется частью активной программы передовых мыслителей Возрождения, сформулированной Гильомом Буде: «Низвергнуть философию с небес, поместить ее в города людей, ввести в их дома и заставить отвечать на вопросы о жизни и морали и о вещах хороших и дурных».

Взгляд на человека и общество

Кардано полагал, что цель и предназначение человека — постичь естественную мудрость, ибо он «…сотворен для четырех вещей: во-первых, для того чтобы познать Божественное, во-вторых, для того чтобы. соединить смертные вещи с Божественными, в-третьих, чтобы возвыситься над смертными вещами; в-четвертых, чтобы получить от Творца все, что может быть измышлено умом». Под силу ли столь величественная программа хомо сапиенсу и достоин ли он столь великой цели?

Для Кардано, разделявшего гуманистические концепции эпохи Возрождения, провозгласившие право человека на удовлетворение земных потребностей, ответ мог быть только один: да, достоин! Ибо человек несет в себе огромные и скрытые запасы гениальности, энергии и творческой изобретательности. «Нет ничего более удивительного, чем то, что мы создаем в мраморе, в гипсе, на холсте или на бумаге человека, живого или умершего», — писал Кардано, современник великих мастеров искусства Возрождения. Не Божественное предопределение, не вмешательство сверхъестественных сил и чудесное озарение, а естественные стремления и упорный труд вознесли человека на трон Царя Природы. «Медицина, философия, геометрия, печатное дело, машины и все то, что есть славного в человеке, выдумано благодаря людской предприимчивости». Однако меланхолия, часто одолевавшая Кардано, горький жизненный опыт да тяжкий груз житейских, сословных и иных предрассудков исторгали из него и другие слова о человеке. Так, в книге «О тонких материях» он отказывал в человечности. горбатым, поскольку они-де «особенно порочны, так как ошибка природы огрубляет их сердца», слепым и косоглазым, ибо и здесь якобы «природа согрешила раньше рассудка», и, наконец, незаконнорожденным, из-за их «низкого положения» и «низкого происхождения». Он весьма охотно видел в человеке лишь непрерывно работающую машину, или, как говорил Данте, — «презренный мешок, перемалывающий в труху все, что заглатывает». У Кардано человек то Бог, то низкое существо, а жизнь ему представляется то гирляндой из роз, то непрерывной чередой кошмаров. В минуты отчаяния, каковых у Миланца было предостаточно, он вопрошал: «Если заглянуть в душу, какое животное является более коварным, лживым, опасным, нежели человек?» И поучал своих детей: «Не говорите с другими людьми о вас самих, о ваших детях, о вашей жене»; «Не выбирайте себе в попутчики незнакомых людей»; «Если вы разговариваете с нечестным человеком, смотрите ему не в лицо, а на руки».

Но что бы ни думал или ни писал Кардано, для него, натурфилософа, человек — это прежде всего существо природы и, следовательно, такой же объект исследования, как минералы, растения, животные.

Человеческую массу можно и должно классифицировать по категориям и группам, можно изучать особенности и свойства представителей отдельных групп, можно, наконец, попытаться дать естественное объяснение этим особенностям. Здесь Кардано, подобно многим другим мыслителям Возрождения, делает гигантский шаг от средневекового, сугубо теологического представления о человеке как о «божьем создании», «свойства» которого заранее и навечно «запрограммированы» Творцом, к представлению о естественном человеке (homo naturalis), полноправном члене пантеистического Храма Природы.

Это, конечно, не означает, что Кардано исключал религиозное начало из миросозерцания своего «естественного человека». Более того, он полагал, что принцип деления человеческой массы прежде всего религиозный, ибо, по его мнению, именно «различие религий способствует мощным потрясениям империй и человеческих сообществ». Поэтому для Миланца язычники, христиане, иудеи и магометане представляют одновременно и естественные, и культурные, и религиозные категории.

Но то, что для Средневековья представлялось общим, единственным, для Возрождения — лишь частное. Дальнейшая индивидуализация — это разнообразие человеческих языков, которое отчуждает человека от себе подобных, в отличие от того, что происходит среди животных.

Еще один фактор дифференциации — различие нравов и, наконец, возраст, пол, темперамент. «Так что, — заключает Кардано, — люди отличаются друг от друга больше, чем волк от козленка». Он объяснял различия в нравах и привычках народов как неоплатоник, то есть различным действием Божественного разума (mens). «Перуанцы замечательны своим трудолюбием, испанцы — ловкостью, народы Азии — хитростью, турки — силой; древние египтяне были математиками, греки — философами; это все — результат сущности Разума».

И он с ненасытным любопытством наблюдал и изучал это огромное «разнообразие людей». Его книги полны интересных сведений о странах, в которых он побывал или о которых услышал что-то необычное, об их природе, климате, городах, обычаях и нравах их жителей, ремеслах и промыслах, легендах и преданиях, об их истории и «чудесных случаях». Во Франции его удивило мыло, в Германии — верность слуг, в Англии — порода овец и т. д. Новые народы и расы привлекали его внимание, и он давал интересную оценку жителям открытых в то время земель. Если мы зовем людей дикарями и варварами, — говорил Кардано, — то это не потому, что они дики, так как многие из них человечней итальянцев; и не потому, что они жестоки, так как многие из них очень кротки. Причина состоит в том, что, еще не поняв хорошо вещь или поступок, они реагируют на них чисто эмоционально, впадая в буйство, после чего их долго нельзя привести в себя. Эту характерную черту «дикарей» (barbari) Кардано объяснял резкими колебаниями температуры воздуха в течение суток, свойственными новым землям.

«Человек — животное общественное». Этот тезис Аристотеля охотно подхватили гуманисты и философы Возрождения, полагавшие, что человек становится таковым только в обществе и, следовательно, социальная жизнь — единственно возможная для человека. Но в своих представлениях об общественном устройстве итальянские мыслители XIV–XV веков исходили из того, что должно быть, а не из того, что есть на самом деле. Они как бы конструировали идеальный мир, и соответствующее ему общественное устройство также оказывалось идеализированным, оторванным от действительности. Пожалуй, именно в сфере воззрений на государство, на его роль и функции мысль Возрождения оказалась дольше всего связанной со средневековыми феодально-религиозными представлениями. Лишь в XVI веке глубокий общественно-политический и экономический кризис в Италии привел к появлению мыслителей, которые полагали, что законы должны основываться не на теологических построениях, а на разуме и опыте. И первым среди них был великий политолог и историк Никколо Макиавелли (1469–1527).

Взгляды Кардано на государственное устройство, высказанные им в сочинениях «Политика» и «Похвала Нерону», весьма противоречивы.

Обладая всеми животными инстинктами, но также хитростью и разумом, человек только в очень малых общностях может жить без законов, в больших же — они ему необходимы. Но обязательны законы лишь в том случае, если они совпадают с религией и философией. Тиранические законы можно нарушать, тиранов — убивать, подобно тому как прогоняют болезни, хотя и они тоже допущены Богом. Важнейшие элементы государственной машины — войско, религия и наука, но основной опорой государства является религия. Государствообязано следить за тем, чтобы оставались незыблемыми догматы о Боге и будущем возмездии, которые побуждают граждан быть верными, а солдат — храбрыми. Так как философия имеет дело исключительно с теоретическими знаниями, она никогда не сможет опуститься до нападок на церковь, этот институт практики. Поэтому философы могут свободно рассуждать на религиозные темы, но невеждам, не смыслящим в теории, критиковать церковную практику запрещается под страхом строгого наказания. А для того чтобы невозможно было сместить границу между глупцом и просвещенным, следует запретить разбор научных сочинений на народном языке: более того, допускать народ к знаниям вообще нельзя.

Этот набросок государственного устройства сделан равнодушным ученым-теоретиком, следующим феодально-теологическим воззрениям Средневековья, ученым, глухим к бедам своей родины и своего народа.

Но вот строки, вышедшие из-под пера Кардано в те трагические дни его жизни, когда Джамбаттиста был арестован, предан суду и казнен: «Сегодня, хотя над нами и не висит тень войны, итальянский буасо[51] пшеницы стоит половину унции серебра; это обычная цена и довольно высокая даже для тех, у кого продукты в изобилии. А что будет, если мы окажемся в нищете? Предположим посредственный урожай и опустошение полей врагами: цена сразу поднимается в этом случае до двух или трех унций. В наш счастливый век тот, кто трудится, должен истратить заработок пяти месяцев, чтобы обеспечить свою семью необходимым количеством пшеницы. Что же им делать, чтобы добыть себе вино, мясо, одежду, жилище, дрова, масло и соль? Что им делать, чтобы содержать жену и малых детей? А что будет, если они, к несчастью, заболеют? Тех, кто смазывал отравленной мазью засовы, задвижки и двери домов, буквально проволокли перед магистратом и подвергли неслыханным наказаниям. Почему же тех, кто убивает людей голодом, почитают равными Богам? Смерть ужасна и жестока для всех, но морить людей голодом еще более жестоко и ужасно».

Теоретик, видевший в народе лишь некую абстрактную человеческую массу, превратился в острого социального критика. Он обрушился на тех историков, которые рассказывали слишком много и подробно, не проверяя себя критерием моральной пользы. «В их сочинениях, — писал Кардано, — нет ничего, кроме обманов, грабежей, казней, разбитой веры, жестокой гибели выдающихся мужей, притеснения знатных граждан, опустошения полей, разрушения городов, поголовных убийств, тяжелого рабства бедняков, клеветы на невинных… так что при чтении ни удовольствия не получишь, ни пользы не достигнешь».

Кардано особенно раздражало стремление приписывать правителям и героям рассматриваемых событий «.речи, выдуманные для демонстрации ловкости и красноречия авторов, но бесполезные для понимания истины». Он сурово осуждал тех историков, которые не познакомили читателя с «секретными деяниями» («а все эти деяния представляют собой не что иное, как насилие, обман, грабежи, подкупы»). Он выступал против предложенного Макиавелли понятия patria (государство и родина) и вообще против свойственного гуманистам некритического отношения к греко-римским политическим и общественным теориям, идеализировавшим тиранию и угнетение «не воинственных, робких и в большинстве случаев совершенно безобидных людей (говорю это главным образом о римлянах, карфагенянах и афинянах, у которых под прикрытием этого слова [отечество] злые стремились господствовать над добрыми, а богатые над бедными).».

На своем веку Миланец видел много войн и на себе испытывал те беды, которые они несут. Он считал войны грязным делом и называл сражения глупостью и скотством. «Солдаты, — писал он, — за тридцать сребреников зимой спят на голой земле, иногда — в воде, иной раз — под солнцем, в пыли, не имеют пищи и воды. Они ничем не владеют, и все это для того, чтобы умереть или заставить умереть. Без добродетели, без стыда, без надежды отдают они собственную жизнь по пустым мотивам. Имеют как сокровище все, что ненавидят у других: грязь, голод, жажду, бедность, бессонницу, жару, вонь. А то, что украшает других: почет, вера, скромность, удобства, справедливость, честность, — для них — пороки». Чем хуже времена, тем сильнее ощущают честные люди необходимость в покровительстве «правильного» государства. «…Люди благонамеренные и благоразумные поникают, как колосья во время бури, и гибнут в эпохи великих бедствий, лишенные покровительства лучших государей, слишком занятых в такие времена общественными и своими личными несчастьями; напротив того, злонамеренные и клеветники как раз пользуются такими временами, когда они могут больше всего надеяться на успех». Кардано отмечал, что когда государство «терпит бедствия и рискует крушением от плохих и извращенных законов. стараться противиться. порядку вещей чрезвычайно трудно, крайне тревожно и, главным образом, безрассудно; не менее трудно, а также и опасно стараться избежать последствий этого порядка, ибо и владения, и деньги отдельных людей одинаково подвергаются риску при общественных бедствиях».

Кардано остро ощущал необходимость в переделке существующего права, юридической практики и налоговой системы. Программа, которую он наметил в «Похвале Нерону», не предполагала радикальных перемен, а лишь умеренную юридическую и социальную реорганизацию.

В трех пунктах Кардано определял задачи, которые должно решать «хорошее» правительство («покровительствовать несчастным перед сильными. справедливо служить законам, как предписано. также помогать полезному и честному»).

По первому пункту он отмечал, что законы не должны покровительствовать сильным мира сего, которые и так не имеют необходимости в защите, а должны «поднимать слабых, поддерживать несчастных». По второму пункту, как человек, «не чуждый несчастьям», он заявлял, что судья, который слепо подчиняется тому, что сказано в законе, не справедлив, а жесток. Действительная справедливость, полностью совпадающая с беспристрастием, восходит к законодательному духу, который рассматривает не только сам факт, но причины содеянного, характеристики как самого виновного, так и тех, кто его окружает. Справедливый судья — это тот, кто склоняется к более мягким приговорам ради пользы для виновных и общества, тот, кто принимает во внимание невзгоды, несправедливость, вызывавшие страдание и озлобление виновного, его моральные качества, степень раскаяния: «В некоторых случаях наказание служит худшим примером для других преступников, чем помилование, в особенности, если жестокость не связана с объективной необходимостью, а служит лишь субъективным удовлетворением пострадавшей стороны». «У осужденного могут быть малые дети или престарелые родители, о судьбе которых он обязан заботиться, — добавлял Кардано, — приговоренный к казни может быть представителем знатного рода, и на нем этот род оборвется».

А вот высказывания Кардано о налогах: «Некоторые говорят, что тяготы распределяются неравномерно, и желают, чтобы распределение налогов производилось подушно. Нерона и в самом деле следовало бы признать алчным, если справедливо распределять налоги не по размеру имущества, а по количеству душ. Но не стыдно ли тебе, бесчестный, сбрасывать с себя тяжесть налога в два золотых и налагать эту беду на несчастную вдову-ткачиху или на носильщика, которые, работая в одиночку, содержат по четверо или пятеро детей? Тот, кто грабит богатого, творит зло, если он действительно грабит, однако он отнимает лишь богатство; тот же, кто грабит бедняка, который и так ничего не имеет, до того несправедлив, что вместе с имуществом лишает жизни и его самого, и его детей».

Такова социальная программа Миланца, которую современный исследователь его творчества Антонио Корсано причислил к утопиям, чтобы подчеркнуть невозможность ее реализации в XVI веке.

Воззрения Кардано на государственное устройство, как уже отмечалось, не всегда совпадали со взглядами Никколо Макиавелли. Более того, в ряде случаев они были им прямо противоположны. Кардано ценил правителя не только по умению утвердить свою силу и власть, но, прежде всего, по тому, как он осуществляет защиту прав униженных и оскорбленных. Идеал правителя для Макиавелли — это человек, который устанавливает сильную власть в стране, не обращая внимания на любовь или ненависть к нему народа, прибегая при этом к любой подлости и вероломству. Идеал же правителя для Кардано — это человек, который «устанавливает и охраняет справедливость, заботится о добрых, возвышает несчастных, поощряет добродетель и делает лучшими своих близких».

Итак, сильная монархия как орган защиты права. Это основное положение Миланца, которое в следующем, XVII веке, получило свое развитие в теории «естественного права» Гуго Гроция (1583–1645) и Томаса Гоббса (1588–1679). Так, гоббсовский Левиафан — символ государства — «является лишь искусственным человеком, хотя и более крупным по размерам, чем естественный человек, для охраны и защиты которого он создан».

Конечно, Кардано, как, впрочем, и теоретики «естественного права», рассматривал проблему человека в отрыве от реальной общественной практики, изолированно от конкретно-исторических социальных связей и отношений, в которых он существовал и действовал. Для Кардано человек — отнюдь не «совокупность общественных отношений». Но своим ясным пониманием угнетенного и униженного положения народных масс перед несправедливыми налоговой и юридической системами он стоит выше мыслителей Реформации, которые не пошли дальше умеренного покровительства беднякам. Можно сказать, что здесь он приближался к идеям эпохи Просвещения, предвещавшим появление буржуазного правового государства.

Взгляд на религию

Отношение Кардано к религии неоднозначно. В повседневной жизни он был верным сыном Римской церкви, пользовался покровительством ее выдающихся деятелей и утверждал, что Бог — первопричина, первоисточник всего существующего в мире; он отказался служить королю-лютеранину и не признал другого короля-еретика «защитником веры»; он утверждал: «Я строго соблюдал предписания религии и почитал Бога». При этом в его сочинениях можно найти множество мыслей о религии, далеких от ортодоксальности и даже богохульных. Именно поэтому ряд писателей XVII и XVIII веков, особенно те, которые имели духовный сан, называли Миланца еретиком и атеистом. И у них были на то основания.

Вслед за Пьетро Помпонацци Кардано объяснял возникновение, расцвет и упадок религий исключительно влиянием небесных тел. Характер религии — по Кардано — определяется соединением планет в момент ее рождения, и циклы небесных тел, вызвавших появление религии, будут также и ее циклами. «Законы религий проистекают от бога, но их образ действия зависит от их планет и звезд. Иудейская религия зависит от Сатурна или от его звезды, или, скорее, от них обоих. Христианская религия находится под влиянием Юпитера и Меркурия, религия Магомета. под влиянием Солнца и Марса. идолопоклонство управляется Луной и Марсом. Иудейская религия родилась на Востоке, так как там Сатурн господин, магометанство — на Западе, так как там доминирует Марс. Юпитер властвует на Севере, и поэтому христианская религия обосновалась в этой части мира…»

Ставя христианскую религию наравне с другими, Кардано писал: «Разнообразие нужно для красоты, поскольку все, что красиво, разнообразно. Поэтому Бог в разное время дает разные религии, знаки, силы и чудеса. Как разные князья обладают собственными знаменами, так и разные религии обладают своими обрядами, церемониями, знаками. Прежде крест был карой для преступника и пользовался большим презрением, чем позорный столб; у нас же крест — в наивысшем почете… Если небо сохраняет какую-либо религию, то сохраняет также ее знаки; поэтому если раньше чудеса делались именем Юпитера, то не следует удивляться тому, что сейчас они делаются знаком креста».

Кардано не отдавал предпочтения ни одной из религий. В одиннадцатой книге «О тонких материях» он рассказывал о вымышленном диспуте между христианином, иудеем, магометанином и язычником, каждый из которых защищал свои религиозные убеждения и критиковал веру других. Миланец не заключил фрагмент благочестивым выводом о превосходстве и конечной победе христианства, а ограничился ничего не значащей фразой: «Предадим же их [религии] третейскому суду победы». Этот диспут вызвал особо резкие возражения критиков Миланца (начиная со Скалигера). Монах Марен Мерсенн (1588–1648), друг Декарта, теолог, философ и физик, усмотрел в диспуте пересказ вольнодумной книги «О трех обманщиках», которая впервые была опубликована в 1598 году, но в рукописи ходила по рукам еще в середине XVI века. В этой книге в обмане обвинялись — не более и не менее! — основатели трех религий — Христос, Моисей и Магомет. Но нашлись у Миланца и защитники. Одним из них оказался знаменитый немецкий драматург и мыслитель, борец с идеологией феодальной реакции Готхольд Эфраим Лессинг (1729–1781). Защищая миланского врача, он писал в статье «Оправдание Кардано», что приведенную выше фразу следует трактовать иначе: «Мы должны представить удаче решить, победит ли оружие христиан или оружие мусульман, но не в ученом диспуте, а на поле сражения».

Изучая с одной и той же точки зрения все религии, Кардано сравнил их гороскопы, привел в систему их историю и культы. Он исследовал истоки и характер ересей, указав на зависимость их от состояния планет, составил гороскопы основателей религии (Христа, Магомета) и духовных лиц — епископов, кардиналов, пап. Появление гороскопа Христа вызвало большое возбуждение в католическом мире, хотя в этом Миланец не был первым: до него подобные гороскопы составляли знаменитый схоласт Альберт Великий (ок. 1206–1280), кардинал Пьер д\'Аи (1330–1420), Тиберий Руссилиан Секст (XVI век), житель Калабрии. Христа Кардано считал великим философом, равным Аристотелю, и утверждал, что «Христос был распят на кресте за то же, за что Сократ был казнен цикутою: оба они хотели свергнуть господствующий порядок».

Астрологической интерпретации миланский врач подвергал и религиозные войны, которые вызвали у него отвращение: «Когда проявляются религиозные разногласия, люди мстят детям; убивают других людей, пытая или сжигая их; уводят их в рабство, опустошают поля, сжигают города». Религиозные войны и ереси — свидетельства слабости религии, симптом ее старения и близкого конца. Как любое естественное явление, религию ожидает смерть. «Все стареет. имеем в виду религии, местности, народы… на их место приходят другие — за религией — религия, за морем — море, за горами — горы.

Смерть одного есть начало другого». Так как циклы и совпадения небесных тел могут быть вычислены, можно, следовательно, предвидеть судьбу религий. Кардано считал, например, что христианская религия должна претерпеть изменение около 1800 года, правда, не указывал характера этих изменений.

Кардано называл и причины, заставляющие людей обращаться к религии: страх перед смертью («когда развратники стареют, то, чувствуя, что им отказывают природные силы, становятся религиозными»), плохое состояние здоровья, корыстные цели. Для него самого вера — это пассивное соглашение, которое упраздняет все размышления и делает ненужной работу разума; для души она то же, что сон для ума; это абсолютный отдых, и чем сильнее разум, тем слабее вера.

Весьма скептически Кардано относился к тому, что христианство представляло как внешний признак своей божественности, — к чудесам и пророчествам. «Честь каждой религии определяется соперничеством в количестве чудес. Если язычники хвастали чудесами, иудеи, со своей стороны, представляли чудеса величественнее. Много больше их в христианской религии, так как эта религия главным образом и опирается на них. Не было христианского государства, которое отстранилось бы от чудес, потому что они изобильны, как жатва на травяной пустоши». Он не отрицал категорически все божественные чудеса, но советовал быть осторожным в их признании: «большинство из них есть обман и ложь людям». Для объявления «чуда» результатом божественного вмешательства может быть много причин: болезнь, бессонница, а иногда — коварство и обман со стороны духовенства, желание создать ореол святости.

Идея, унаследованная Кардано от Помпонацци, развитая им и «апробированная» на многих примерах, состоит в том, что необычайные или чудесные явления в природе и человеческой жизни должны иметь естественные, природные причины: «Чудес нет, есть только натуральная магия».

Иногда в церквях кричат о чуде, видя статуи святых, покрытых потом. «Это вызвано тем, — говорил Кардано в труде «О тонких материях», — что густой сок, выступая под действием жары — особенно, когда дует южный ветер и когда речь идет о статуях из кедра, сливы, винограда или кипариса, — походит на пот, что и приводит к такой ошибке». В другом месте той же книги, в разделе, где говорится о зеркалах, еще одно фантастическое явление сводится к естественному: некоторые люди утверждают, что видели привидения, но не является ли это результатом действия определенной комбинации зеркал? В «О разнообразии вещей» он рассматривал явление блуждающих огней и предложил свое объяснение. Слабые огоньки, которые ночью цепляются за ноги идущих, пугая легковерных, особенно когда это происходит на кладбищах или в других зловещих местах, — это не души умерших, искупающих свои прегрешения. Они появляются всюду, где происходит разложение животных останков.

Кардано всюду стремился если и не полностью ликвидировать необычайность «чудовищ», то по меньшей мере сохранить их естественность: «В природе, которая никогда не заблуждается, вследствие недостатков в самом веществе рождаются иногда чудовища». В наиболее творческий период своей деятельности он отрицал существование демонов (духов): «Если демон существует, то почему не действует на свету? Или он действует в темноте, чтобы запугать нас? Или сам боится быть замеченным при свете?. Кто и когда с помощью демонов исправил неверную книжку, обновил старый убор, воскресил заброшенную вещь или разъяснил темное место?»

Хладнокровно и смело исследовал он судьбу Жанны д'Арк, особенно ее дар прорицательницы и присутствие сверхъестественного в ее судьбе. Как философ-рационалист, он спрашивал себя: «Если божественная сила помогала ей, почему ее схватили? Если нет, каким образом этой юной девушке удалось совершить столько подвигов? Наконец, если ее могущество превзошло человеческие силы с помощью магии, то почему она не скрылась после своего пленения? Если же она не колдунья, то почему ее осудили?»

Он охотно открывал секрет своей способности к предсказаниям, которая «людям несведущим и невежественным… кажется чудесной»: «Я с самого начала предвещал потерю Кипра и приводил причины, которые должны были вызвать ее. Я не хотел бы, чтобы кто-либо думал, что все это почерпнуто от посторонних источников — от демонов либо от звезд. Я расспрашивал тщательно обо всех обстоятельствах, знакомился сначала с природой местности, с обычаями людей, с достоинствами государей, затем черпал сведения из многих исторических сочинений. и только тогда. высказывал суждение».

Шла ли речь о мнимых больных, одержимых демоном, или о некоем итальянце, который говорил по-немецки, хотя не изучал его, или о дьявольских слуховых галлюцинациях, которые в конце концов свелись к чревовещанию, или о приговоренных к смерти, которых ни топор, ни веревка не могли лишить жизни, — во всех случаях Миланец поднимал на щит истинный лозунг веры воинствующего рационалиста: «Не прибегая к чуду, здравый смысл, природа, хитрость объясняют эти явления».

Пророчества христианской религии Кардано ставил наравне с языческими и «естественными» предсказаниями будущего. «Если дар пророчества от Бога, то почему некоторые пророчества фальшивы?» — спрашивал он.

Учение о бессмертии души, на котором основывается одно из главных положений христианской морали потусторонних кар и наград за земные пороки и добродетели, подвергалось в сочинениях Миланца своеобразной интерпретации. Он рассматривал проблему бессмертия как дискуссионную, спорную, как проблему невероятной сложности, не допускающую однозначного решения. В трактате «О бессмертии души» он приводил 54 аргумента в поддержку тезиса о смертности души и 49 в пользу бессмертия. Но эти «столь многочисленные и разнообразные мнения о бессмертии и аргументы в пользу его существования не подтверждают его, а похожи на возбуждение животного, которое, безнадежно запутавшись в сетях, бьется в них, принимая различные положения».

Однако «верование имеет силу только потому, что оно приятно народу». И это, по мнению Кардано, может быть, последний и единственный аргумент в пользу бессмертия, так как он дает надежду человеку. Так и не разрешив для себя проблему бессмертия, он признавался в конце жизни: «Я знаю, что душа бессмертна, но каким образом, не знаю».

Предметом критики Кардано стали и христианские добродетели. Особый род бессмыслицы он видел в мученичестве за веру: «Кто же не подивится тем людям, которые добровольно оставили богатство, детей, жен, становясь изгнанниками, людям, подвергающимся тяжким мукам ради. столь разнообразных религиозных верований? Если это под влиянием Бога, то почему их так много во всех ересях? Или сам Бог — создатель этого противоречия? Или, как изменчивый муж, он каждый раз будет тешиться чем-то иным?» Он называл святыми не мучеников, а тех, кто проявил себя хорошими делами и больше других любил правду; поэтому на один уровень с христианскими святыми он ставил Сократа.

Кардано скептически относился к историям о ведьмах и шабашах, считая их в большинстве случаев неправдоподобными. Судей же, которые вымогают признания у обвиненных в колдовстве, он называл жестокими дураками, невежественными корыстолюбцами, озабоченными лишь тем, как конфисковать имущество обвиняемых. Все, что связано с ведьмами, полно лжи, тщеславия и недостойно внимания тех, кто настаивает на естественных принципах объяснения явлений.

Уже одно такое отношение к нечистой силе могло вызвать обвинения Кардано в отсутствии благочестия: после буллы папы Иннокентия VIII (1484 года) началось энергичное преследование ведовства по всей Европе, и, как выразился В. Скотт, «не признавать ведьм значило в глазах людей то же самое, что оправдывать их нечистые деяния».

Собранные воедино, все эти высказывания Кардано о религии, а также многие другие, которых мы не привели, дали бы, вероятно, трибуналу инквизиции повод подвергнуть Миланца в 1570 году более суровому наказанию. Но они были рассеяны среди невероятного количества туманных и зачастую противоречивых философских рассуждений, рассказов, анекдотов, слухов и даже описаний изобретений. Кроме того, скептические и неортодоксальные мысли Кардано «уравновешивались» другими его благочестивыми трудами, которых у Миланца также немало (правда, большинство из них написано лишь в последние 10–15 лет жизни).

Но те, кто внимательно изучал сочинения Кардано, неизменно находили в них источник «атеистического вдохновения». Многие мысли миланского врача о религии подхватил и развил выдающийся мыслитель и атеист Джулио Чезаре Ванини (1585–1619), в трудах которого историки насчитывали не менее 170 ссылок на Кардано. Вот, например, какими аргументами пользовался Ванини, отвергая тезис о бессмертии души: «Во-первых, современные атеисты считают, что люди и животные схожи в своих восприятиях, формировании, рождении, питании. строении и смерти, схожи по внутренним и внешним частям тела. И тем и другим уготовлено одинаковое употребление, поэтому, если душа умирает вместе с животными, она должна умереть и вместе с человеком. Во-вторых, все должно непременно умереть, следовательно, душа как творение Бога должна обязательно умереть. В-третьих, еще никто не возвращался из Царства мертвых, но если бы душа была вечной, Бог не преминул бы вернуть одну из них для того, чтобы осудить и опровергнуть атеизм. В-четвертых, бессмертие души отвергали наиболее видные ученые мужи — Аристотель, Сенека и другие древние философы, из современников — Помпонацци и Кардано, и крупнейшие мыслители наших лет».

Математика

Математические работы Кардано — «Практика общей арифметики и простые измерения», «Великое искусство, или О правилах алгебры», «Правила Ализа», «Великое искусство арифметики»,[52] «Новое сочинение об отношениях чисел», «Об игре в кости» и некоторые другие — собраны в четвертом томе лионского издания сочинений Миланца (1663). Их анализ представляет немалые трудности, так как Кардано и здесь оставался верен себе: он писал почти обо всем, что знала математика Возрождения, перемежая по своему обыкновению новые, собственные, результаты с теми, которые уже были получены другими авторами. Однако ни в одной из областей математики его достижения не являются столь весомыми и неоспоримыми, как в алгебре: даже многочисленные враги и критики не отказывали ему в славе крупнейшего алгебраиста XVI века.

В первой главе «Великого искусства» Кардано называл создателем алгебры «Мохаммеда, сына араба Мусы». Совершенно очевидно, что он имел в виду великого арабского ученого Абу Абдулла Абу Джафар Мухаммад ибн Муса ал-Хорезми (787 — ок. 850), написавшего в 820 году «Краткую книгу об исчислении ал-джабры и ал-мукабалы».

Название трактата ал-Хорезми соответствует методам решения уравнений: ал-джабр (восстановление, араб) означает перенос отрицательных членов из одной части уравнения в другую, но уже с положительным знаком, действие ал-мукабалы (противопоставление, араб) заключается в приведении подобных членов, то есть сокращении равных членов в обеих частях уравнения. Выполнив, например, преобразования уравнения х 2 + 2х — 5х = 4 (х 2 + 2х = 4 + 5х и х2 = 4 + 3х), мы произведем операции ал-джабр и ал-мукабала соответственно. В «Краткой книге» содержались методы решения уравнений первой и второй степени, которые автор приводил в числовой форме, но сопровождал геометрическими доказательствами, заимствованными арабской наукой у древних греков. Сочинение «Мухаммеда, сына араба Мусы», переведенное на латинский язык, пользовалось большой известностью в средневековой Европе. Поначалу переводчики полностью переписывали заглавие «Краткой книги», но постепенно вторая часть стала воспроизводиться все реже и, наконец, совсем исчезла. Осталось только слово «ал-джабр», которое затем превратилось в «алгебру». Аналогично слово «алгорифм» (алгоритм) произошло от «ал-Хорезми». Интересно, что «ал-джабр» имеет также смысл «исправление того, что сломано». Историк математики В. П. Шереметьевский указывал, что в народном испанском языке слово algebraista означает «костоправ» (напомним, что Санчо Панса искал для побитого Дон Кихота «алгебраиста»).

Алгебраические термины, которые использовали переводчики ал-Хорезми, представляли собой латинские эквиваленты арабских слов, обозначающих те же понятия. Неизвестная называлась res (вещь), или radix (корень), квадрат неизвестной — census (имущество), куб — cubus (куб), постоянная в уравнении — numerus (числа). Позднее итальянские математики использовали вместо латинского res народное cosa и иногда именовали алгебру arte delta cosa. Немцы в XV веке исказили cosa в coss, поэтому немецких алгебраистов называли также и «коссистами». Упоминается «коссическое искусство», или «косс», и в первом русском учебнике по математике Леонтия Филипповича Магницкого «Арифметика, сиречь наука числительная, с разных диалектов на славенский язык переведеная и во едино собрана, и на две книги разделена».

Спустя примерно 350 лет после смерти ал-Хорезми результаты арабских алгебраистов изложил в своей «Книге абака» некий Леонардо, сын купца Боначчи из Пизы, известный в истории математики как Леонардо Пизанский, или Фибоначчи. Его сочинение во многом способствовало усилению интереса европейцев к алгебре и появлению других алгебраических работ. Европейская алгебра (как, впрочем, и арабская) вплоть до XV века не использовала символы, поэтому уравнения записывались в словесной форме. Например, запись x 2 + qx = r выглядела так: census et radices aequantur numeris (квадрат и корни равны числам). Символическая алгебра впервые появилась в книге «Сумма» Луки Пачоли. Ее автор рассматривал правила решения уравнений первой и второй степени, а также некоторых частных видов уравнений четвертой степени. В соответствии с традицией, идущей от ал-Хорезми, он указывал для квадратных уравнений два корня, но отрицательный опускал; не рассматривались им также корни, равные нулю. Что же касается уравнений третьей степени, то, как мы уже говорили, Пачоли отрицал возможность их решения. «Сумма» как бы подводила итог результатам, полученным в алгебре до XV века. На это сочинение опирались в своем творчестве выдающиеся итальянские алгебраисты XVI века — дель Ферро, Тарталья, Кардано и Бомбелли.

Основная алгебраическая проблема, занимавшая Кардано, — изыскание способов решений уравнений третьей и четвертой степеней. В соответствии с математическими традициями своего времени он рассматривал только уравнения с положительными коэффициентами, поэтому, например, уравнение x3 + qx + r = 0 распадалось у него на три отдельных случая: x3 + qx = r; x3 = qx + r; x3 + r = qx (эти уравнения вслед за Кардано мы будем называть в дальнейшем «уравнениями Тартальи»). Крометого, он никогда не записывал уравнения в канонической форме,[53] но следил, чтобы коэффициент при старшей степени неизвестной был равен единице. Математическая символика Кардано заимствована в основном у Пачоли.

Первые попытки решения кубического уравнения были сделаны уже в «Практике арифметики». Правда, Кардано удалось справиться лишь с уравнениями частного вида, но методы, которые он применял, заслуживают внимания, так как впоследствии он с успехом использовал их и в «Великом искусстве». Он подметил, что кубическое уравнение иногда удается решить, если добавить в обе его части одно и то же выражение, так чтобы образовался общий делитель, который можно было бы сократить. При этом решение кубического уравнения сводилось к решению квадратного. Например, если в обе части уравнения 2х3 + 4х2 + 25 = 16х + 55 добавить 2х 2 + 10х + 5, то после простейших преобразований можно получить (2х + 6) (х2 + 5) = (2х + 6) (х + 10) или х2 + 5 = х +10, откуда

Но частный результат, каким бы изящным методом он ни достигался, не идет ни в какое сравнение с общей формулой решения, которую Кардано так и не удалось отыскать. Поэтому можно представить себе его возбуждение, когда он узнал, что подобной формулой владеет простой учитель арифметики. В конце концов Миланцу удалось заполучить «великий секрет», и с этого времени начался второй и наиболее плодотворный этап его алгебраического творчества.

Чтобы не «перегружать» математическими подробностями текст настоящей книги, предназначенной для широкой читательской аудитории, отсылаем тех, кого интересует рассказ о результатах, полученных миланским врачом и его учеником Феррари (нашедшим метод решения уравнения четвертой степени), к соответствующей литературе.[54] Отметим лишь, что предложенный Кардано прием искусственных подстановок оказался весьма плодотворным для дальнейшего развития алгебры. Он стал той почвой, на которой великому французскому математику Франсуа Виету (1540–1603) удалось создать применяемый и ныне «общий способ преобразования уравнений».

Но заслуги миланского врача этим не ограничиваются: он первым из математиков не только дал способы решения уравнений, но и попытался проникнуть в их природу, сформулировать положения, общие для всех алгебраических уравнений. И в этом главная историческая ценность «Великого искусства».

Определенных успехов Кардано достиг и в других областях математики.

В «Новом сочинении об отношениях чисел» он касался некоторых вопросов комбинаторики, основываясь главным образом на рассмотрении свойств таблицы биноминальных коэффициентов, получившей впоследствии название «треугольника Паскаля». Этот «треугольник» до него уже был опубликован М. Штифелем (1549), И. Шейбелем (1545), Ж. Пелетье (1549), Хр. Рудольфом (1553) и Н. Тартальей (1556). Кардано выписал все пятнадцать сочетаний из шести элементов по два, утверждая без доказательства справедливость соотношения С1n + С2n +… + Сnn, = 2n-1; наконец, привел правило для нахождения элементов «треугольника Паскаля», из которого следует, что ему было известно важное соотношение

Если бы Кардано применил это правило для разложения двучленов, он мог бы предвосхитить биноминальную теорему для положительных степеней. Но вместо этого он обратился к примерам использования чисел «треугольника» в музыкальных гармониях.

До появления методов анализа бесконечно малых комбинаторика являлась основным аппаратом теории вероятности — еще одним разделом математики, привлекавшим внимание Кардано.[55] Он рассматривал некоторые вероятностные задачи, связанные с игровыми ситуациями, в «Практике арифметики», причем, как утверждают некоторые историки математики, фактически уже пользовался теоремой сложения вероятностей, которая появилась значительно позже.

Существенным шагом в развитии вероятностных представлений явилась его «Книга об игре в кости». Тридцать две ее главы посвящены истории азартных игр, тому, как распознавать мошенников и помешать их замыслам,[56] о чем наглядно свидетельствуют названия некоторых глав — «Мошенничество», «Условия, при которых стоит играть», «Об одной ошибке…», «Об обманах…». Кардано рассказывал и о психологии игры (глава «О характере игроков»), и об отличии игры в карты от игры в кости («Игра в кости — открытая, а вот игра в карты ведется из-за укрытия»). В той части книги, которая посвящена стратегии игры, Кардано рассматривал задачи, связанные с бросанием двух и трех игральных костей и выпадением на верхних гранях определенного числа очков.

Значимость исследований Миланца высоко оценивается специалистами. Так, Л. Е. Майстров писал: «Работа Кардано — существенный шаг в развитии вероятностных понятий и представлений. Он сделал правильный подсчет количества всевозможных исходов как без повторений, так и с повторениями при бросании двух и трех игральных костей. Он подошел к пониманию статистической закономерности, высказал некоторые соображения относительно вопроса, который впоследствии будет назван законом больших чисел. Он, наконец, близко подошел к определению вероятности через отношение равновозможных событий и, используя представление о математическом ожидании, ввел, по существу, понятие безобидной игры».

Добавим, что один из основоположников теории вероятностей Якоб Бернулли (1654–1705) в книге «Искусство предположений» (1713) ссылается на работы Кардано.

Писал Кардано и о совершенных и треугольных числах, о связи «магических» квадратов с планетами, о «полезных и вредных для человека числах», о различных геометрических проблемах, о правилах коммерческой арифметики, о календарных вычислениях и о многом, многом другом. Но все, что было сделано или написано им в различных областях математики, не идет в сравнение с его алгебраическими результатами. Р. Бомбелли в своей книге «Алгебра» (1572) отмечал: «никто иной не проник в тайну arte delta cosa тех дней, как Джироламо Кардано, Миланец».

Медицина

Кардано, без сомнения, был одним из крупнейших медицинских авторитетов XVI века, и он прекрасно это осознавал: «Никто из врачей не мог бы похвастаться тем, что он возвратил здоровье больному, которого я признал неизлечимым, а с другой стороны, я поставил на ноги множество больных, пользовать которых другие врачи отказались». Миланец лечил итальянцев, французов, испанцев, англичан, шотландцев, бельгийцев; епископов, кардиналов, каноников, герцогов, юристов, врачей, трактирщиков, аптекарей, плотников, купцов, «благородных дам» и «презираемых людей». Он гордился своей профессией, считая, что за 51 год практики допустил всего лишь три ошибки, описал приемы излечения до 5000 болезней и решил до 40 000 медицинских проблем.

Визит к больному (Фриз работы Джованни дель Робиа. 1525 год)

В эпоху Возрождения медицина была особо почитаема в ряду других наук. «В Италии больницы прекрасно строятся и снабжаются превосходным питанием, больные окружены внимательной прислугой и учеными докторами, кровати и постельное белье чисты, а стены увешаны картинами», — свидетельствовал в 1511 году Мартин Лютер. Гонорары врачей были высоки, а медицинская практика регулировалась законами. Суровые наказания ждали тех, кто пытался практиковать без докторского диплома, ни один врач не имел права поставить диагноз тяжелой болезни без консультации с медицинской коллегией. В Венеции врачей обязывали собираться ежемесячно для обмена опытом, а один раз в году слушать курс анатомии. Выпускники же медицинских факультетов давали торжественную клятву никогда не медлить с лечением, чтобы не «запустить» болезнь. Но уровень медицинских знаний в начале XVI века не соответствовал вниманию, которым пользовалась медицина в обществе. Самой популярной лечебной процедурой была гирудотерапия (от лат. hirudo — пиявка) — кровопускание, поскольку считалось, что, например, болезни мозга происходят либо от малокровия, либо от полнокровия: первые вызывают конвульсии и паралич, вторые — апоплексию. Эпидемии опустошали города и страны, однако врачи не понимали их характера и природы. Их связывали с землетрясениями, заразными испарениями, порожденными подземным гниением, с ядовитыми извержениями вулканов, с особым положением звезд и появлением комет и затмений. Единственной мерой борьбы с эпидемиями были «сорокадневки» — карантины (quarantina), в течение которых все заболевшие или подозреваемые в болезни выдерживались вне города. В конце XV века к тифу, чуме, инфлуэнце добавилась еще одна страшная болезнь, которую в Италии звали французской (morbo gallico), а во Франции — неаполитанской. В 1530 году веронец Джироламо Фракасторо (1478–1553) описал методы ее лечения в длинной поэме, которую он назвал «О сифилисе».[57] В 1546 году он же опубликовал первую книгу об инфекционных заболеваниях. Но новые идеи медленно проникали в среду врачей-практиков. Поиски эффективных методов лечения заменялись обращениями к рецептам античных медиков. Непререкаемыми авторитетами для докторов эпохи Возрождения были великие врачи древности Гиппократ и Гален, сочинения которых стали доступны врачам Возрождения в конце XV — начале XVI века.

Гиппократ (ок. 460–377 г. до н. э.) настаивал на тщательном наблюдении за больным, советуя обращать внимание на мельчайшие детали в его поведении, в изменении температуры его тела, частоты дыхания, внешнего вида. Он требовал, чтобы врач, прибывший в новый город, изучал климат местности, почву, воду, образ жизни людей и т. д. и всячески стремился использовать естественные способности организма, предостерегая от чрезмерного увлечения лекарствами.

Живший спустя шесть столетий Клавдий Гален стремился сделать из медицины науку и привести в систему беспорядочные теории и умозрительные построения. Терапия Гиппократа исходила из принципа: перед врачом поставлена задача вылечить больного, и если это ему удалось, то совершенно безразлично, как он это сделал. Гален же искал причины болезни, то есть ставил целью создание каузальной медицины. Однако для создания медицины как науки у него, как и у многих его последователей, еще не было достаточной основы, — он мыслил телеологически, как неоплатоник, и интересовался назначением каждого органа, а не его строением и функцией.

Гиппократ

В Средние века многочисленные труды Галена, одобренные к тому же католической церковью, были основным источником, из которого черпали свои знания многие поколения врачей. Особую роль в медицине (как в античные, так и в новые времена) играла медицинская астрология. Прежде чем приступить к лечению, врач-астролог составлял подробный гороскоп больного, в котором учитывались расположения звезд и планет в момент его рождения и во время важных жизненных событий, а также линии руки, цвет кожи, глаз, волос, пятна и родинки на лице и теле, особенности строения черепа. Человек рассматривался как модель Вселенной, и части его тела ставились в соответствие небесным телам, что использовалось для назначения лекарств или определения наилучшего времени их приема. Например, кровопускание не рекомендовалось, когда Солнце находилось в созвездии Близнецов, Льва, Быка, Девы или Скорпиона. Связь астрологии с медициной сохранилась в названии хорошо известного катарального заболевания «инфлуэнцы»: итальянские врачи верили, что оно вызвано влиянием звезд (influenzza).

Медицина Кардано — это сложное сочетание гиппократизма, галенизма и астрологической медицины. От Гиппократа у Миланца пристальное внимание к отдельным деталям («имей в виду, что обстоятельства нашей жизни часто зависят от самых незначительных и мелких причин»); упование на природные силы организма («во всех случаях хорошо, если можно использовать как лекарство время»); понимание важности внешних условий («огонь и вода, помещение, где лежит больной, опрятность, тишина, присутствие друзей способствуют успеху лечения»); наконец, повышенный интерес к диете и общефизической гигиене. «Все самое существенное для нашего режима можно разделить на семь главных родов и пятнадцать видов. Эти семь родов следующие: воздух, сон, упражнения, пища, питье, лекарства и среда; к пятнадцати видам относятся: воздух, сон, упражнения, хлеб, мясо, молоко, яйца, рыба, масло, соль, вода, фиги, рута, виноград и острый лук. К упражнениям относятся: мельничное колесо, прогулка, верховая езда, маленький мяч, повозка, фехтование. мореплавание, лощение бумаги, натирание и омовение. Существует пять вещей, которыми человек может пользоваться сколько угодно, соблюдая умеренность по отношению к ним только в старости, — это вода, хлеб, вино, рыба и сыр. Умеренность необходима в употреблении четырех родов пищи: мяса, яичного желтка, изюма и оливкового масла, так как в них сокрыт огненный элемент, соответствующий в определенной пропорции элементам небесных тел.»

От Галена Кардано унаследовал методику contraria contraris, посредством которой он лечил архиепископа Гамильтона, страсть к теоретизированию и сочинительству, веру в чудеса, сглаз и порчу («зачарованный бледен, грустен, часто плачет», у околдованного «секутся волосы и обламываются ногти, он много говорит, страдает бессонницей»), веру в целебные свойства драгоценных камней (яшма останавливает кровотечение, коралл помогает при сердцебиении, а сапфир — при чуме).

Астрологическая анатомия человека (Рукопись XV века)

А вот астролого-медицинские замечания и рекомендации Миланца:

…

«Сатурн вызывает долгие болезни; Венера — незначительные; Меркурий — различные; Луна — те, которые возвращаются после определенного времени, как, например, головокружения, падучая болезнь и т. д.»

…

«Юпитер и Солнце дают короткие болезни, а Марс — наиболее острые из всех.

Хроническая болезнь (то есть болезнь, которая обычно продолжается больше месяца) управляется движением Солнца, а острые болезни (более резкие и неистовые, но менее продолжительные) — движением Луны.

Если комета появляется, когда женщина вынашивает ребенка, и если это произойдет на четвертом, шестом либо восьмом месяце беременности, то такой ребенок окажется склонным к гневу и ссорам, а если он принадлежит к знатному полу — то к подстрекательству против властей.

Ни одно затмение, каким бы оно ни было, не может грозить неурожаем или мором всей Земле, и эпидемия не может продолжаться в одном месте более четырех лет».

Кардано-астролог передал Кардано-врачу приемы «металлотерапии»: золото «управляется» Солнцем, которое переливает в него часть своих свойств; с другой стороны, в человеческом организме Солнце ассоциируется с сердцем; значит, золотая пластинка, наложенная на сердечную вену, успокоит головную боль, а в предсердечной области — сердцебиения; серебро — это лунный металл, а Луне соответствует мозг; следовательно, лекарства с серебром можно рекомендовать эпилептикам и меланхоликам и т. д. «Я думаю, — писал Кардано, — лучшее средство сохранить долгую жизнь — пить раствор золота, когда его можно приготовить без aqua fortis [азотной кислоты] или других средств отравления». «Металлотерапию» следует применять тогда, когда соответствующая планета имеет наибольшее влияние. Вспоминая об одной из собственных многочисленных болезней, Кардано-астролог признавался: «Мне едва не пришлось подвергнуться вскрытию вены, если бы болезнь продолжалась еще после новолуния».

Джироламо Кардано

Столь же благотворным, по мнению Кардано, являлось использование драгоценных камней, обладающих удивительными свойствами: алмаз, привязанный к левой руке, прогоняет ночные страхи; ожоги и нарывы можно вылечить, если приложить к ним сапфир; аметист укрепляет память, а если носить оникс (халцедон) на обнаженной шее, то он вызовет приятные сновидения и т. д.

Кардано был и практикующим врачом, и врачом-теоретиком, познавшим азы своей профессии из сочинений классиков. Но он, видимо, явственно ощущал слабость теоретической медицины, в том числе и собственной: «Мне очень редко можно было бы похвалиться тем, что какое-либо лечение было предпринято и удачно завершено мною с помощью моих соображений и размышлений, хотя и в этом смысле я старался достигнуть всего, чего только возможно мне добиться». И далее: «Я поступал. не столько на основании доводов рассудка, сколько на основании данных опыта, с которыми я считался даже больше, чем со своими соображениями и уверенностью в своем искусстве».

Как врач-практик, он стремился учитывать психическое состояние своих пациентов: «Человек — не что иное, как его мозг; если мозг расстроен, то все остальное в плохом состоянии»; «страх, подавленное настроение, гнев вызывают такие последствия, от которых больной погибает даже тогда, когда болезнь вполне излечима». И как врач-практик, он давал советы коллегам: «В случае колебаний выбирай то, что более естественно и удобно. Так, лучше давать пилюли, чем микстуру, которую можно и неверно смешать и не дать в надлежащей дозе», «лучше промолчать или избегать видеться с клиентом, если ты не умеешь соблюдать меру ведения дела». Сам постоянно прислушивавшийся к своему организму, Кардано считал, что прилежный человек всегда должен иметь при себе часы и зеркало — «часы позволяют следить за течением времени, а зеркало — за изменениями, произошедшими в собственном теле».

Миланец был блестящим диагностом и с гордостью говорил, что за восемь лет его врачевания в Болонье никто не смог подвергнуть сомнению его диагнозы. Когда же конкуренты пытались приписать его успехи везению, философски парировал: «В конце концов, в нашем искусстве не следует говорить о счастье, так же как счастье не требуется брадобрею для бритья или музыканту, чтобы петь или играть на его инструменте. Врач, однако, может назвать себя счастливым, когда сражается с болезнью, которую до него считали неизвестной или для которой нужен специальный опыт… Но искусство, поскольку есть искусство, не то же, что фортуна».

Морально-этические убеждения Кардано-врача (во всяком случае, записанные им на бумаге) заслуживают всяческого уважения: «Врач должен заниматься своими делами, а не оказывать помощь великим за награду, а если принужден, то лучше делать это бесплатно и эпизодически». Он осуждал тех своих коллег, которые из боязни отступить от авторитетных мнений ставят ошибочный диагноз и безнаказанно убивают больных. Эти презренные людишки, по словам Джироламо, «не озабочены изучением больных и применяют эмпирические и неразумные средства, которые приводят к смерти даже тех, кого природа назначила к выздоровлению. Теперь часто умирают от невежества врачей-варваров».

Свои достижения в теории медицины Кардано оценивал так: «.я определил истинное соотношение и последовательность критических дней [кризисов болезней], открыл способы врачевания подагры и общие принципы лечения лихорадок; исследовал многообразные превращения веществ в масла, открыл способ приготовления слабительных лекарств из непослабляющих медикаментов; особо целебные воды; разнообразные и полезные для здоровья способы приготовления пищи; способ превращения дурных лекарств в полезные и внушающих отвращение — в легко воспринимаемые; средства против брюшной водянки, не только избавляющие от нее больного, но и укрепляющие его настолько, что он может в тот же день после применения их ходить пешком; я выяснил также, как путем лечения одного какого-нибудь органа тела мы можем познать причины заболеваний и способы лечения других органов… Я указал правильный способ оперирования грыжи, вновь введенный мною в употребление и более быстрый, написал подробнейшее исследование о моче. Кроме того, я подробно писал о французской болезни и в кратких чертах описал приемы лечения наиболее трудноизлечимых болезней: падучей, сумасшествия, слепоты — вроде, например, применения конского волоса при водянке и, помимо этого, приемы лечения отверделых нарывов, недержания мочи, разного рода болезней суставов, камней в почках, колик, геморроя и других, всего до пяти тысяч. В моей врачебной практике не знаю хирургической науки».

Интересно сравнить самооценку Кардано с мнениями историков медицины.

К. Шпренгель в 1827 году отмечал успешное лечение Миланцем пневмонии и туберкулеза.

В том же году Ж. М. де Герандо высказал мнение, что Кардано был первым, кто утверждал, что глухонемые одарены умом так же, как и люди, лишенные этого физического недостатка; что их можно научить читать и писать, вопреки установившемуся мнению о невозможности обучения глухонемых (в восемнадцатой главе «Паралипомены» писал, что зрительное восприятие может помочь глухому связать написанные знаки с представлениями об окружающих предметах и идеях). Он предложил также метод обучения слепых, весьма напоминающий брайлевский.

Ч. Сингер в 1917 году обратил внимание на то, что Кардано зародышами болезней считал живые существа. Из этого, по мнению историка, следует, что хотя Кардано «не внес непосредственного вклада в теорию инфекции, он сделал предположение, которое в руках других авторов оказалось чрезвычайно плодотворным».

В 1935 году Ф. Куна нашел у Миланца верное наблюдение о связи инфекции в стоматитных полостях с рожистым воспалением.

П. Каппарони в 1926 году назвал Кардано предвестником учения о локализации функций в мозгу; он полагал, что Джироламо первым указал на возможность образования катаральных выделений непосредственно в носовых и гортанных полостях (вопреки мнению Гиппократа и Галена) и писал о возможности переливания крови. Он предлагал приучить мышей переносить воздействие яда аконита, вводимого им с сыром или мукой, чтобы затем применять соответствующий препарат при лечении людей, отравленных аконитом.

Открытие тифа обычно приписывают современнику Кардано — Джироламо Фракасторо. Но Р. Г. Майор в 1932 году утверждал, что впервые тиф был описан Миланцем в тридцать шестой главе его первой книги. Здесь Кардано высказывал сожаление по поводу того, что многие пациенты были наказаны врачами, лечившими болезнь morbus pulicaris как обычную корь. Между тем корь поражает обычно юных и бывает у больного лишь однажды, в то время как morbus pulicaris поражает людей независимо от возраста и может случиться многократно у одного и того же пациента.

В 1921 году К. Л. Дана высоко оценил Карданов метод лечения астмы, А. Кастильони через двадцать лет счел возможным назвать Кардано одним из пионеров психиатрии. Многие исследователи творчества Миланца (кажется, первым из них в 1865 году был Г. Либри) отмечали попытку Кардано оценить, в какой прогрессии (арифметической или геометрической) эффект действия лекарства зависит от принятой дозы.

По мнению современного врача и писателя М. С. Шойфета (2004), «Кардано первый установил различие между петехиальной лихорадкой и корью. рассказал об анестезии, вызванной магнитом, и этим заложил основы магнитотерапии в ее первоначальном виде».

И все же большинство историков полагают, что его вклад в теорию медицины был весьма скромным. Прогресс медицины в XVI веке был связан с новыми выдающимися достижениями в анатомии и прежде всего с открытиями Везалия.

Кардано хотя и восхищался работами своего друга, но, как выразился биограф Миланца У. Уотерс, «уйти от медицинского алтаря древних не мог». Он плелся в арьергарде Гиппократа, утверждая: «…тончайшая субстанция всего тела есть дух, за которым следуют желчь, жир, костный мозг, артериальная кровь, молоко, венозная кровь, черная желчь, мокрота, субстанция мозга, легкие, мясо, селезенка, печень, артерии, нервы, кожа, связки, хрящи, кожа».

Сам Джироламо анатомией не занимался, так как «страшился смерти и был в ужасе от трупов», а когда захотел высказать свою точку зрения на анатомические проблемы, то написал комментарии не к книге Везалия, а к прогаленистскому учебнику Мондино де Луцци (1270–1336). Поэтому, как считает авторитетный биограф Миланца Анджело Беллини, Кардано был превзойден врачами-анатомами, своими современниками, — Андреасом Везалием, Габриэле Фаллопио (1523–1562), Джироламо Фабрицием (1533–1619), Шарлем Этьенном (1504–1564), Бартоломео Евстахием (около 1510–1574), Уильямом Гарвеем (1578–1657).

Естественные науки

В «актив» Кардано-естествоиспытателя следует записать утверждение, что пламя есть не что иное, как подожженный воздух. Эта мысль была высказана Миланцем задолго до того, как опыты доказали необходимость кислорода для поддержания процесса горения. Джироламо заметил различие между магнитным и электрическим притяжением, тогда как раньше считалось, что оба этих явления одной природы, увидел причину приливов и отливов во влиянии Луны.[58] Кардано решительно отвергал пресловутую horror vacui («боязнь пустоты») как бессмыслицу[59] и объяснял подъем воды в определенных опытах «насильственным разряжением». Он обсуждал тепловое действие лучей, отражающихся от зеркал, и пришел к заключению, что наиболее активны лучи, перпендикулярные плоскости зеркала. Он стремился сделать физические исследования количественными: утверждая, что ветер — это движение воздуха, Миланец измерял его скорость по частоте биения собственного пульса:[60] при шторме, говорил он, ветер делает за один удар пульса 50 шагов. В «Новом труде об отношениях чисел.» он дал первое количественное определение отношения плотности воздуха к плотности воды (1:50). Этот результат Кардано получил экспериментально на основе принципа Аристотеля, согласно которому отношение путей, проходимых за одно и то же время телами равного веса в различных средах, обратно отношению плотностей этих сред. Он попытался объяснить часто встречающуюся в природе шестигранную призматическую форму кристаллов горного хрусталя. Стоит упомянуть и о том, что Кардано отрицал возможность создания вечного двигателя, а в одном, довольно неясном пассаже из книги «О тонких материях» Пьер Дюэм увидел формулировку принципа виртуальных (возможных) перемещений.

В. А. Никифоровский писал: «Кардано считал, что все цвета получаются от смешения двух основных — белого и черного, что цвета могут быть приятны глазу лишь в тех соотношениях, в которых тоны приятны уху. Таким образом, постулировалось семь главных цветов. Например, зеленый цвет состоял из трех частей белого и одной черного, желтый — из двух частей белого и одной черного, пунцовый — из полутора белого и одной черного. Горящий уголь имеет красный цвет потому, что белая часть огня смешивается с черной угля. Первый приятный цвет — зеленый: красные фрукты (вишня, черешня) сначала зеленые, а потом только красные». А вот как Кардано объяснял возникновение молнии: «Молния появляется оттого, что в уплотненном воздухе зажигается заключенное там серное испарение, как в орудии; зажженное испарение, занимая большое пространство, разрывает облака с большой силой».

Удивительно, что при всем своем восторженном отношении к различным оккультным «наукам» Миланец совершенно не признавал алхимии — этого важнейшего раздела «натуральной магии» XVI века — и сравнивал «химеры химиков [алхимиков] с тщетными усилиями ведовства». «Химики, — говорил он, — утверждают, что они могут превратить ртуть в золото или серебро, но все, на что они способны, — это лишь изменить цвет и вес, но не повлиять на тонкость и прочность внутреннего строения металлов. Поэтому их утверждения — лживы».

Но, отрицая сущность алхимии, Кардано внимательно изучал и подробно описывал технические приемы и аппаратуру химиков: «масло серы [серную кислоту] получают, собирая пары горящей серы в стеклянном сосуде, называемом nola»; «сублимированное серебро [хлорид ртути] — это результат возгонки смеси ртути и купороса», и т. д. Очень тщательно им описаны различные процессы дистилляции, в частности, перегонка aqua ardens (алкоголя) и приготовление из него «эликсира». Естественно, что Кардано-врача интересовали практические вопросы ятрохимии и он утверждал, что «масла» некоторых металлов, полученные путем тщательного измельчения и растворения в винном уксусе, являются ценнейшим лекарством и средством продления жизни. Однако при этом предупреждал о вреде обильного использования дистиллированной воды, поскольку в ней содержатся ядовитые частицы меди и свинца от металлических перегонных аппаратов.

Разделы сочинений Кардано, посвященные химии, лишены туманной и высокопарной алхимической фразеологии. Они написаны простым и ясным языком, языком инженера-практика, а не поклонника тайного «герметического искусства». Химические же превращения Джироламо пытался объяснять как натурфилософ, убежденный во всеобщей оживленности природы. Свинец, утверждал он, при прокаливании приобретает красный цвет[61] и увеличивается в весе на одну треть. Это происходит из-за рассеивания скрытого в нем небесного тепла. По этой же причине животные после смерти тяжелеют, ибо душа покидает тело.

Почему Джироламо Кардано презирал алхимию и ее адептов? Может быть, он принимал во внимание ее более чем тысячелетний неудачный практический опыт? Может быть, ему, страстному пропагандисту и популяризатору знаний самого различного рода, претил элитарный характер этого ars sacra (священного искусства), предназначенного лишь для избранных, отмеченных божьим перстом? Но, может быть — и нам хочется верить, что это действительно так, — причины отрицательного отношения Миланца к алхимии значительнее, весомее. Они — в неприятии Кардано, натурфилософа и сторонника опытного познания природы, самой методологии алхимии. Ибо, как заметил историк физики Н. А. Любимов, «превращение металлов для алхимика не было предметом научного исследования, не было вопросом, на который природа должна дать или положительный, или отрицательный ответ, не есть неизвестный х, для которого заранее нет точного решения. Для алхимика вопрос решен, х найден давно. Секрет известен с древних времен; он заключен в редких и тайных книгах, но передан в иносказательных и символических описаниях, которые надо разгадать. Истина положена в ларец, надо найти к нему ключ. Опыт есть комментарий к таинственным книгам, с помощью которого надо разгадать значение их загадочных письмен и начертаний. Открытие разнообразных и удивительных свойств тел и поразительных химических явлений приходило сбоку и не было целью исследований».

Механика и изобретения

Достижения Кардано в технике достаточно скромны, у него нет «эпохальных» достижений — исключение составляет карданный вал (подвеска), хотя авторство Миланца здесь более чем сомнительно. В книге «О тонких материях» он описал «повозку императора», в которой сиденье устанавливалось на специальной подвеске, так что сиятельное тело сохраняло неизменное положение при езде по наклонным или ухабистым дорогам. Эта подвеска, названная впоследствии именем миланского врача, обессмертила его, так как вряд ли найдется в наше время человек, не слышавший о карданном вале, карданном сочленении, карданной подвеске или просто — о кардане. Но идея такой подвески восходит к античности, знали о ней и арабы, и китайцы.

Замок с секретом конструкции Кардано

Миланец мог заимствовать ее из одной рукописи Леонардо да Винчи, в которой описан компас, использующий такую же подвеску, или, как предположил в прошлом веке французский химик и историк науки М. Бертло, из средневекового манускрипта «Маррае clavicula» (XII век), посвященного «секретам магии». Правда, не существует никаких свидетельств, подтверждающих факт заимствования. Весьма вероятно, что Кардано самостоятельно пришел к этой идее, и во всяком случае мы должны быть благодарны ему за то, что он впервые опубликовал описание этого изобретения, сделав его таким образом общественным достоянием.

Кардано принадлежит также целый ряд мелких изобретений: масляный светильник с автоматической подачей масла, замок «с секретом», дымоход, в котором проделаны отводящие трубы (по две на каждую сторону света) так, чтобы при «противных ветрах» дым мог выходить в соответствующие отверстия, и т. д. Заслуживают внимания, пожалуй, лишь усовершенствование, которое Миланец внес в камеру-обскуру, установив линзу у ее выходного отверстия, и — особенно! — примитивное стеганографическое[62] средство, получившее название «решетки Кардано» и описанное в книге «О тонких материях».

С помощью решетки секретное послание оказывалось сокрытым внутри более длинного и совершенно невинно выглядевшего открытого текста. В простейшем варианте она представляла собой лист плотного материала (картона или пергамента), в котором через неправильные интервалы прорезаны прямоугольные отверстия постоянной высоты и переменной длины, расположенные на различном расстоянии друг от друга (трафарет). Человек, передающий сообщение, накладывал решетку на чистый лист бумаги и в перфорированных отверстиях писал текст сообщения, так что в каждом из них помещались либо буква, либо слог, либо целое слово. Затем решетка убиралась, а оставшиеся пробелы заполнялись неким текстом, маскирующим секретное сообщение. Для прочтения сообщения достаточно было наложить на лист бумаги аналогичную решетку и читать через «окна» текст. Подобным стеганографическим методом пользовались многие известные исторические лица, например кардинал Арман Жан дю Плесси Ришелье и А. С. Грибоедов (во время своей дипломатической миссии).

Заслуги Кардано — «технаря» определяются также его теоретической и литературной деятельностью. В книгах «О тонких материях» и «О разнообразии вещей» он обсуждал устройство и принцип действия огромного числа механизмов, аппаратов, машин и сооружений. Он описал четыре вида «сосудов для перегонки», различных в зависимости от сжигаемого и перегоняемого материала, от формы трубок и их расположения и т. д.; способ изготовления бутылок повышенной прочности; методы конструирования сводов; машины для подъема грузов и затонувших кораблей, принципы устройства шлюзов, планы фортификационных укреплений; «водоподъемные машины» — насос Ктезибия, насос с полым поршнем, архимедов винт и «аугсбургскую машину», состоящую из ряда таких винтов; устройства водостоков и отхожих мест; машину для просеивания муки — одно из первых производственных средств автоматизации; ветряные мельницы и многое, многое другое.

В области механики Кардано занимался теорией рычагов и весов. Он изобрел шарнирный механизм, предназначенный для передачи вращения между пересекающимися осями, названный впоследствии карданным механизмом. Ему принадлежит изобретение устройства, позволяющего сохранить неизменным положение тела при любых поворотах кинематической системы. С именем Кардано связаны такие понятия, как карданный вал и карданная передача автомобиля. Особый интерес для Джироламо, видимо, представляли различные способы передачи движения и часовые механизмы. Он исследовал и описывал зубчатые, корончатые и червячные зацепления, канатные передачи, передачи гибкими нитями; приводил определение передаточного числа и пользовался им при подсчете чисел зубьев в зубчатой передаче; сообщал способы преобразования поступательного движения во вращательное и наоборот в насосах и «воздуходувных машинах, приводил методику нарезания зубьев; сформулировал правила построения часовых механизмов с подробным описанием часовых пружин и баланса. Он указывал, что добиться равномерности хода часов на протяжении суток невозможно: зубья колес неодинаковы, а натяжение пружины вначале сильнее, чем в конце. Грязь и пыль со временем ослабляют пружину, «поэтому все часовые механизмы со временем идут медленнее и ни один не движется быстрее… Часовые механизмы нашего века проводят больше времени у часовщика, чем у владельцев».

В этих описаниях редки отступления (анекдоты, исторические факты и т. д.), которые переполняют обычно его натурфилософские трактаты, мешая целостности восприятия. Язык его точен, он словно бы дает здесь отпуск фантазиям и вымыслам; концепции теряют свою расплывчатость, воображение дисциплинируется и служит на пользу разуму. Для Кардано, как и для большинства «инженеров Ренессанса», изобретение, теоретическое познание и практическое исследование предмета соотносятся между собой в таком порядке, что установить иерархию не представляется возможным. «Использование вещи часто спрятано до ее изобретения», — утверждал он.

Оценивая техническое творчество Кардано, историк науки А. Н. Боголюбов добавил новые штрихи к портрету Кардано — «технаря»: «Первым из ученых, которого даже без особенной натяжки можно было бы назвать теоретиком машиностроения (единственной натяжкой является тот факт, что машиностроения в то время еще не существовало), был Джироламо Кардано… У него встречается (правда, в завуалированной форме) понятие кинематической пары («то, что движется, непрерывно должно его касаться»). Он выделяет из состава машин отдельные механизмы, исследует выполняемую при их помощи передачу движения».

Гений времени и места

Определяя место Кардано в истории идей, будем помнить, что для мыслителей эпохи Возрождения отношение к эксперименту было той лакмусовой бумажкой, которая определяла их принадлежность к старой, схоластической науке или к науке новой, еще только зарождавшейся, основанной на опытном познании мира. По одну сторону находились те, кто соглашался с Петрусом Гарсиа, епископом Сардинским, написавшим в 1489 году: «Утверждение, что экспериментальное знание есть наука или часть натуральной науки, — смешно», по другую — те, кто вместе с Леонардо да Винчи считал, что «знание — дочь опыта» и «всякое знание начинается с чувств».

Джироламо Кардано был университетским ученым, представителем академической школы, тяготевшей к аристотелевской, то есть в основном умозрительной методологии. Но вместе с тем он высоко ценил роль эксперимента в познании окружающего мира. Он обладал острой наблюдательностью и чутьем экспериментатора и всегда с охотой использовал любую возможность опытной проверки явления или правильности конструкции. «Этот прием я имел случай наблюдать и провести своими руками» — такие замечания нередко сопровождают его описания механизмов и аппаратов. «В изобретательстве рассуждения должны быть главенствующими, но господином должен быть эксперимент» — таково кредо Кардано — «технаря».

А как философ, убежденный в детерминизме окружающего мира, он учил «обращать на все внимание и не считать, что в природе что-либо может происходить случайно». Эта мысль свидетельствует о наличии определенных диалектических элементов в его методе познания: «Иной раз можно вывести предположительное заключение из самых мелких событий, когда они упорно и часто повторяются. Эти повторяющиеся мелкие события однообразного характера напоминают петли сетки, которая охватывает человека; принимая различные очертания, они составляют как бы облако, которое не только мало-помалу разрастается, но и сами мелкие составные части незаметно должны, так сказать, дробиться на бесконечно мельчайшие части. Только тот, кто поймет это и сумеет этим пониманием воспользоваться на деле, добьется выдающихся успехов в науках и искусствах.»

Кардано никогда не противопоставлял экспериментальные исследования теоретическим рассуждениям, но, подобно да Винчи, считал, что опыт — это еще сырьевой материал, и поэтому чувственное восприятие находится на нижней ступени познания.

Обратимся к познанию, «особо ценимому учеными». «Хотя существует много различных искусств, однако есть одно искусство из искусств — умение делать обобщения, которое дает возможность говорить о многом в немногих словах, темное делает ясным и недостоверное превращает в достоверное. Но для этого необходимы три условия: во-первых, чтобы все обобщения удовлетворяли этому единому искусству: во-вторых, чтобы они точно были согласованы и, включая одно, исключали бы другое; в-третьих, чтобы они соответствовали предмету изложения».

Кардано, к сожалению, не попытался развить эту интересную мысль, но в процитированном отрывке доброжелательно относящийся к Миланцу американский историк В. П. Д. Уайтмен увидел «смутное предчувствие декартовского метода или, по крайней мере, ощущение его необходимости».

Значительно подробней Кардано говорил о способе познания «общего через частное». Таким способом, по его мнению, должен быть математический, или, точнее, математико-логический способ, ибо его утверждения справедливы для общего, поскольку присутствуют и в индивидуальном. Например, «свойство треугольника, состоящее в равенстве суммы его углов двум прямым углам в связи с тем, что внешний угол равен сумме двух внутренних углов, с ним не смежных, одновременно является и общим, и полностью индивидуальным, то есть оно справедливо как для отдельного треугольника, так и для бесконечного ряда треугольников. Следовательно, достоинство геометрии состоит в том, что она обеспечивает нам знание бесконечное и в то же время определенное. Поэтому природа наша и познается как бесконечная, что она в одном содержит бесконечные возможности».

Но Кардано указывал и на определенную ограниченность математико-логического способа, который может обеспечить познаваемость, но не объяснить причину. «Если предположить, что внешний угол треугольника равен двум внутренним, прилегающим к той же стороне, то это есть указание не на причину того, что это действительно так, а только на то, что служит исходной точкой нашего познания».

При всей незавершенности методологической концепции Кардано в ней явственно просматривается намерение уйти от неоплатоновского представления о математике как о «мистике чисел» и поставить ее на службу рациональному методу познания.

Другое рациональное начало в мышлении Кардано проявляется в его постоянной заботе о практическом использовании сил природы, об улучшении условий человеческого существования: «Я учил о бесчисленном множестве и других вещей, но главным образом обращал внимание на то, чтобы люди умели применять знакомство с природными явлениями на практике различных искусств и профессий». Он словно перекликался с Декартом, искавшим философию практическую, «при помощи которой, зная силу и действие огня, воды, воздуха, звезд, небес и всех других окружающих нас тел так же отчетливо, как мы знаем различные занятия наших ремесленников, мы могли бы точно таким же способом использовать их для всевозможных применений и тем самым сделаться хозяевами и господами природы». Шла ли речь о дымоходах, воздуходувных машинах или устройстве отхожих мест, Кардано всегда выступал не как кабинетный философ или математик, оперирующий абстрактными понятиями, а как «инженер Ренессанса», чувствующий и признающий примат техники.

Но как совместить рациональный дух Миланца с верой в силу амулетов или метопоскопию? Почему он иногда избегал объяснения причин и, не обращаясь к эксперименту, довольствовался личным свидетельством: «Я это видел»? Почему инженер и математик в области зоологии и геологии оставался своеобразным медиумом и поэтом аналогий? Почему болезненно суеверный Джироламо искал «естественные» объяснения всему необычному? Почему он скептически относился ко многим установлениям религии, но подчинял судьбы людей, стран и даже религий власти звезд? Почему опытный врач и тонкий наблюдатель не сомневался в справедливости «рецептов» типа: «Для того чтобы вылечить перемежающуюся лихорадку, нужно мешать мочу, выделенную больным в течение приступа, с мукой и вылить все на дорогу; если голодная собака вылижет эту смесь, то лихорадка перейдет к ней и больной выздоровеет»? Как сопоставить алгебраические открытия и те «предсказания», которые иначе как умственной патологией не назовешь: «Из коровьего навоза родятся 252 таракана, из которых 14 будут раздавлены, 27 умрут, будучи перевернутыми, 22 будут жить в щели, 80 выйдут прогуляться во двор, 42 укроются под виноградной лозой возле двери, а остальные отправятся в путешествие»?

«Не является ли астрология тем иррациональным утком, который, соединяясь с рациональной основой его критики чудесного, образует гетерогенную ткань его мышления?» — высказал догадку Ж. К. Марголэн. Но звезды оказались бы в весьма затруднительном положении, разрешая социально-экономические противоречия, о которых Кардано писал как гражданин и патриот. Убежденный сторонник астрологического детерминизма, господствующего якобы над всем, что происходит в мире, он, по мнению А. Корсано, одновременно глубоко верил в «могущество времени, которое все разрушает и все возвращает на «круги своя», которое есть «число движений» и, следовательно, рациональный фундамент космических процессов и законов человеческих судеб».

Итак, иррационалист и рационалист постоянно боролись в сочинениях Кардано. Характерный пример: врач из Тура высказал мнение, что намагниченные иголки можно безболезненно вводить в тело. Кардано, допускавший причинную связь в форме «симпатии — антипатии», воспринял такое утверждение с доверием и включил его в одну из своих книг, но уже со ссылкой на собственный опыт как на критерий истины: «Я воткнул в кожу моей руки иглу, предварительно потертую о магнитный камень, и на этот раз впечатление от укола было очень слабым; я почувствовал, как игла прошла весь мускул, почти напрямую, но никакой боли не ощутил».

Рациональное объяснение Миланец находил и несоответствиям между астрологическими предсказаниями и подлинной человеческой судьбой. Свои ошибки в истолковании гороскопа Эразма Роттердамского он объясняет фразой: «Ты [Эразм] все-таки победил жестокость неба обаянием своего красноречия». И как бы отвечая на возражения Кальвина по поводу множественности судеб людей, имеющих один гороскоп, Джироламо писал: «Каждый человек, получивший в удел такой гороскоп, отнюдь не будет вторым Эразмом, но большинство из тех, кто входит в эту категорию, узнают, совершенно так же, как и он, в своей, отличной от его, судьбе благоприятный оборот».

Иногда Кардано искал подкрепление иррациональному толкованию в здравом смысле. Он, в частности, соглашался, что «амулеты из драгоценных камней приносят удачу их владельцам, особенно если они рождены под знаком Венеры», но тут же добавлял: «.было бы абсурдно думать, что амулеты способствуют успеху в военных делах тем, у кого нет ни храбрости, ни выучки, или позволяют непорядочному человеку заслужить покровительство князя». Так оккультные свойства драгоценных камней подкрепляются весьма рациональным «дополнением».

Сам предмет исследования устанавливает отношение к нему со стороны Кардано: в математике, которая причинности не подчиняется, аналогии являются лишь частью словаря терминов, и они никогда не искажают смысла его деятельности и результатов. Что же касается «натуральной философии», то здесь возможна любая система аналогии, и к рациональным объяснениям примешиваются странные гипотезы и подозрительные свидетельства. Если все животные, растения, минералы связаны сетью определенных соответствий, то принцип причинности переходит в принцип универсальной гармонии и научная основа, соединяющая явления, становится все более тонкой.

Конечно, противоречия в мышлении Кардано объясняются и неустойчивостью его психики, и излишним легковерием (наиболее странные утверждения Миланца основаны на письменных свидетельствах других авторов, рассказах и слухах).

Но главное в том, что Кардано как ученый (да и как личность) принадлежал одновременно двум эпохам: зарождавшейся эпохе нового знания, с ее буржуазным индивидуализмом, рационализмом и безграничной верой во всемогущество математического доказательства, и уходящей эпохе «магической философии».

Отвергнув гипотезы, силлогизмы, дедуктивные умозаключения — эти излюбленные приемы схоластов, мыслители Возрождения искали новые средства познания окружающего мира, мира реального, постоянно и чудесно изменяющегося, а не созданного воображением теологов, ортодоксальных толкователей Аристотеля. Эти поиски привели к возникновению двух методов, двух направлений исследования природы — метода «чистой эмпирики» и метода «магической философии». Эмпирики сконцентрировали свои усилия на обнаружении отдельных природных явлений, которые имели практическую ценность для человека, способствуя росту благосостояния человеческого сообщества и его процветанию. В меньшей степени эмпириков интересовали объяснения причин этих явлений, их глубинные связи с другими наблюдаемыми фактами. Сторонники же второго метода верили, что окружающий мир полон божественных символов, понять которые можно через знаки, формулы, символы пифагореизма, каббалы, астрологии, то есть через адекватное истолкование «тайного» знания древних. Оба метода, как это ни парадоксально на первый взгляд, имели много общего, так как конечная цель и «эмпириков» и «магов» резко отличалась от цели средневековых схоластов, стремившихся лишь к познанию в конечном счете «божественных истин». Многие натурфилософы XVI века выступали одновременно как «эмпирики», когда они наблюдали, классифицировали явления природы и пытались найти им практическое применение, и как «маги» — когда пытались дать этим явлениям причинно-следственное истолкование. К их числу относятся Парацельс, Джон Ди, Кардано и другие.

Чисто юношеская жажда знаний заставляла натурфилософов устремляться в те области, доступ в которые в эпоху рационалистического отрезвления был окончательно закрыт. Поэтому, как писал Д. Д. Мордухай-Болтовский, «уму философа XVI века круг научных исследований представлялся много шире, чем позднейшим поколениям. В его глазах порядок материального мира чудесно переплетается с порядками других, нематериальных, трансцендентных миров. Явления всех этих порядков могут быть наблюдаемы и должны составить части одного великого здания «Пансофии»[63] — универсальной науки. Не убедить, а узнать — вот главная цель деятельности юного духа Возрождения… Увидеть самому, а не услышать от других — это характерное желание мыслителя XVI века. Но то, что ему приходится видеть, он, как ребенок, не подвергает критике; для него нет иллюзий, а только истины, более или менее воспринимаемые его умом. Этой наивной веры нет у мыслителя XVII века, который, сохраняя пламенную веру в разум, старается всю Вселенную заключить в бесспорно узкие для нее рамки геометрической логики».

Для самого Кардано вопрос о рациональности или иррациональности его мышления был, конечно, лишен смысла. Можно говорить, пожалуй, лишь о его отношении к прогрессу разума, который для Миланца, так же как и для Джованни Пико делла Мирандолы или Джордано Бруно, — непрерывное, естественное чудо: «Как на первое из удивительных в моей жизни явлений. следует указать на то, что я родился в том веке, когда был открыт весь земной шар, тогда как в древности было известно лишь немного более одной его трети… Есть ли что-либо более удивительное, чем пиротехника и человеческая молния [артиллерия], которая гораздо опаснее молнии небожителей? Не умолчу я и о тебе, великий магнит, о тебе, ведущий нас по безбрежным морям в темные ночи во время ужаснейших бурь в далекие неведомые края! Прибавим к этому еще четвертое открытие — изобретение книгопечатания; созданное руками людей, придуманное их гением, оно соперничает с божественными чудесами, ибо чего же еще недостает нам, кроме овладения небом?»

Вместо послесловия «Кто вы, доктор Кардано?»

Джироламо Кардано был и остается загадкой для современников и многочисленных биографов. «За кого только его не выдавали, или, вернее, за кого только не выдавал он сам себя!» — восклицал искренний почитатель Миланца Готхольд Эфраим Лессинг. Ему вторит современный исследователь творчества Кардано Жак Клод Марголэн: «Этот человек сделал все, чтобы замести следы, даже написав свою удивительную автобиографию, из которой не совсем ясно, чем же следует восхищаться: его ли циничным реализмом, философской ли отвагой, фантазиями, столь обильно примешанными к его повествованию, математико-генеалогическими отступлениями, мстительным гневом, призывами к состраданию, — и из которой, в конечном счете, никак не следует, что она не является плодом воображения».

Современники Кардано, пытавшиеся разобраться в его сложнейшем характере, неизменно заходили в тупик, о чем поспешил сообщить нам он сам: «Из-за противоречий между моей душой и моей природой меня не понимали даже те, с кем я сталкивался наиболее часто».

В еще более затруднительном положении оказались биографы Миланца, отделенные от него десятками и сотнями лет. Многие из них пытались объяснить некоторые странности в его поведении и высказываниях его якобы психической неполноценностью, тем более что в ряде сведений, которые он сообщал о себе, можно было при желании увидеть определенную предрасположенность к душевным заболеваниям.

Джироламо боялся «возвышенных мест, хотя бы и их площадь была обширна», и признавался: «иной раз меня захватывала такая трагическая страсть, что я помышлял о самоубийстве». Он мог по желанию впадать в экстатическое состояние и при этом «чувствовал, как душа отделяется от тела». Иногда ему казалось, что употребляемое им в пищу мясо пропитано серой, иногда — наполнено растопленным воском. Ему часто виделись враги, которые шпионили за ним, намереваясь опозорить и довести его до отчаяния, он признавался, что четырежды во время полнолуния замечал в себе признаки полного умопомешательства. Еще одна странность — он чувствовал себя хорошо только под влиянием какой-нибудь физической боли, так что даже причинял ее себе искусственно, до крови кусая губы или руки. «Если у меня ничего не болело, — писал он, — я старался вызвать боль ради того приятного ощущения, какое доставляло мне прекращение боли, и ради того еще, что, когда я не испытывал физических страданий, нравственные мучения мои делались настолько сильными, что всякая боль казалась мне ничтожной в сравнении с ними».

«Этот великий человек был сам душевнобольным всю свою жизнь», — утверждал даже такой почитатель Миланца, как Чезаре Ломброзо. Психиатр Энрико Ривари полагал, что Кардано страдал манией величия и манией преследования. Г. А. Оден, наоборот, находил у Кардано комплекс неполноценности, возникший в результате побоев в детстве. Однако американский врач К. В. Бур в статье «Кардано глазами психиатра» отметил, что утверждения о ненормальности Миланца лишены оснований, и можно говорить о некоторых отклонениях в его психике лишь в последние годы жизни. Но эти отклонения, вызванные одиночеством, чувством вины перед близкими людьми, страхом смерти, довольно часты в старческом возрасте.

Титульный лист автобиографии Кардано

Добавим к этому, что ко многим автохарактеристикам Кардано, особенно отрицательным, следует относиться осторожно: они нередко опровергаются его же рассказами о каких-то реальных событиях и происшествиях. Он, например, часто упрекал себя в трусости. Но когда однажды некий прохожий под аркой Миланского собора подвергся нападению, он, Кардано, не раздумывая, бросился ему на помощь. И нам совсем не кажется «опрометчивым и необдуманным» его поведение во взаимоотношениях с Тартальей, Скалигером или, скажем, с парижскими медиками.

Легко предположить, однако, что Кардано был человеком малоприятным, особенно для тех, к кому он относился с презрением, или для людей «заурядных и не блещущих талантами». Только люди выдающиеся — то ли талантом, то ли душевными качествами — пользовались его любовью. Он был убежден в том, что «иметь другом выдающегося человека — признак великой мудрости». И с такими людьми он «никогда сам не порывал уз дружбы, и если их приходилось порывать, то никогда не выдавал тайн своих бывших друзей и не попрекал их». С неизменными мягкосердечностью и заботливостью он относился и к своим близким — жестокому отцу, неразумному старшему сыну и опустившемуся младшему, никогда не распространялся о своих ссорах с домочадцами. Десять завещаний, написанных им с 1531 по 1576 год, показывают, что он заботился не только о родственниках, но и о слугах.

Вынужденный в течение всей жизни прибегать к покровительству мирских и духовных владык, Кардано неизменно занимал по отношению к ним позицию верноподданного. «Никогда не делай того, что не угодно князю, — поучал он своих детей. — Если в отношениях с власть имущими или лицами более высокого сословия, особенно заслуженными, кто-либо из них обращается с тобой дурно, будь с ним тем более вежлив и безукоризнен; во всем надо соблюдать спокойствие». Что это?

Заурядное филистерство или «разумное» приспособленчество? А может быть, тайная насмешка над власть имущими? Ведь писал же он: «Верность людей соизмеряй их выгодой, если их духовная сущность не стоит выше всяких материальных интересов».

Для нас наиболее привлекательной чертой характера Кардано является его огромное трудолюбие. «Я совершенно не выношу терять время…»; «…едучи верхом, и принимая пищу, и лежа в постели, и бодрствуя, я всегда что-нибудь обдумывал и соображал»; «во мне постоянно только размышление»; «склонный к постоянным размышлениям, я часто обдумываю множество вещей, столь же грандиозных, сколь иной раз и неосуществимых, и притом могу размышлять о двух предметах сразу». Это не голословные утверждения и не хвастовство: многие десятки книг и неопубликованных рукописей подтверждают слова Миланца. Он постоянно жаловался на слабую память и на то, что приходилось тратить много времени на многочисленные выписки, на записи слухов и рассказов очевидцев. А сколько сил отнимали доработка и переработка многочисленных рукописей, их подготовка к печати! Привычка к постоянной напряженной работе за письменным столом настолько вошла в плоть и кровь Кардано, что никакие радостные или печальные события не могли остановить его перо. «Более чем в ином я был постоянен в занятиях, в особенности в писании книг, так что сколько бы раз мне ни делали самых заманчивых предложений, я не отступал от установленного образа жизни и упорно продолжал начатое дело.» И нас не может не привлекать в Кардано его постоянное стремление оставаться самим собой и в тяжкие минуты жизни, и на вершине славы.

Предоставляем судить об этом читателю. Пусть он только всегда помнит совет, а может быть, просьбу, самого Миланца: «Если. кто без пристрастия захочет судить о моих проступках и задумается над тем, как я дошел до них, то. пусть будет принято во внимание состояние моего духа, условия необходимости, стечения обстоятельств, то горе, какого мне стоили совершенные мною ошибки…» Нам же кажется, что лучшей характеристикой Кардано являются его собственные слова: «Я взял своей эмблемой ласточку, ибо считал ее во многих отношениях олицетворяющей мой собственный нрав и привычки: она не причиняет людям никакого вреда, не избегает жить в соседстве бедных, постоянно обитает среди людей и тем не менее никогда не делается ручной. живет семейной жизнью, но сохраняет свободу движений и не держится стаями, услаждает пением хозяина дома и не выносит неволи.»

И заканчивая описание жизни и трудов миланского врача, сына своего времени, своей эпохи, столь же сложной и противоречивой, как и внутренний мир его самого, согласимся с Г. В. Лейбницем: «Кардано — великий человек, несмотря на все его недостатки; без них он был бы несравненным».

Примечания

1

Великий архитектор Донато Браманте (1444–1514) построил в Милане церковь Санта-Мария прессо Сан-Сатиро, а также хор и клуатр церкви Санта-Мария делла Грацие.

2

Плутократ — человек, обладающий влиянием и властью благодаря своему богатству.

3

Кондотьер — предводитель наемного военного отряда в Италии XIV–XVI вв.

4

Контрфорс (от франц. contreforce — противодействующая сила) — устой, поперечная стенка, вертикальный выступ, укрепляющий основную несущую конструкцию (главным образом наружную стену).

5

Moro — мавр (итал.)

6

Лауда (ит. lauda, от лат. laus — прославление) — итальянская духовная песня, подобная гимну. Несмотря на духовный характер текста, их содержание обычно связывалось с земными, повседневными радостями и переживаниями.

7

Фроттола (итал. frottola, от frotta — толпа) — старинная итальянская многоголосая песня на текст светского, главным образом любовно-лирического содержания.

8

Вообще говоря, она не пользовалась в Италии большим почетом и годилась, в основном, для тех, кто по материальным причинам не имел возможности продолжать дальнейшую учебу.

9

Претор — почетный судья.

10

Латинское название «Liber De Ludo Aleae» переводят также как «Книга об азартных играх», «Книга о случайных играх», «Об азартной игре».

11

Сарданапал — легендарный последний ассирийский царь, отличавшийся безмерным распутством.

12

Онтология — раздел философии, в котором рассматриваются всеобщие основы, принципы бытия, его структура и закономерности.

13

Положение небесных светил в час рождения.

14

Юдициарная астрология (лат. astrologia iudiciaria, от judicium — приговор) — астрология как искусство предсказания судьбы. Этот термин появился в Средние века и отражал господствовавший в то время детерминизм в астрологии.

15

Павлу III (в миру Александру Фарнезе) было в то время под восемьдесят. В 1549 году, запутавшись в церковных и политических интригах, этот «последний папа Ренессанса» умер от сердечного приступа.

16

Естественная магия.

17

«Тетрабиблос» — название книги, в которой великий александрийский математик, географ, астроном и астролог Клавдий Птолемей обобщил все известные сведения античных и арабских авторов по астрологии.

18

Андреас Везалий (лат. Andreas Vesalius, 1514–1564) — врач и анатом, лейб-медик императоров Карла V и Филиппа II, основоположник научной анатомии.

19

Клавдий Гален (ок. 130 — ок. 200) — древнеримский врач; знаменитейший после Гиппократа врачеватель древности.

20

Veasanus — безумный (лат.).

21

Здесь: педагог, учитель.

22

По мнению историков медицины, миланский врач совершенно верно диагностировал у Гамильтона бронхиальную астму.

23

Имеется в виду «Математическое предисловие» («Mathematicall Praeface») к переводу «Элементов геометрии Евклида из Мегара», выполненному мэром Лондона, математиком сэром Генри Биллингсли, и вышедшему в 1570 году.

24

В основе слова Ализа (Aliza) лежит, вероятно, арабское a\'izz,a («трудноосуществимый»), и заглавие этой работы можно перевести как «Правило для трудных случаев».

25

Термин происходит от арабского al zahr («кости»).

26

Вероятно, речь идет о Цензурном совете, назначенном Триентским собором.

27

Члены ордена были непримиримыми борцами с ересью, «псами господними»: на их гербе изображалась собачья пасть с горящим факелом внутри (dominus — господь, canis — собака).

28

Для француза подобная ситуация в Италии времен Ренессанса была удивительной.

29

Впоследствии увидело свет не более двадцати из них.

30

Бенвенуто Челлини (1500–1571) начал писать автобиографию в 1558, но после разнообразных приключений рукопись пропала, и первое печатное издание появилось лишь в 1728 году.

31

Известный гуманист, библиотекарь кардинала Джулио Мазарини.

32

Кардано имеет в виду Марка Аврелия Антонина (121–180), римского императора, последователя стоиков и автора «Размышлений» («К самому себе»). Это философское сочинение, написанное по-гречески, было найдено в походном шатре после смерти Марка Аврелия. Впервые оно было издано в 1558 с параллельным латинским переводом. Мысли автора очень близки «позднему» Кардано: «Время человеческой жизни — миг; ее сущность — вечное течение; ощущение смутно, строение всего тела бренно; душа неустойчива, судьба загадочна; слава — недостоверна. Все относящееся к телу подобно потоку, относящееся к душе — сновидению и дыму. Жизнь — борьба и странствие на чужбине».

33

Некоторые историки (в частности И. МакЛин и Э. Бортолотти) считают, что Кардано скончался позднее (незадолго до 25 октября 1576 года).

34

Сам по себе (лат.)

35

В 1925 году историк математики Э. Бортолотти обнаружил рукопись, озаглавленную: «Правило дель Ферро для решения кубического уравнения. От Помпео Болоньетти, получившего правило от бывшего болонского мастера, Сципиона дель Ферро. О кубе неизвестного плюс неизвестное равны числу». Болоньетти преподавал математику в Болонском университете в 1554–1568 годах.

36

Tartaglia — заика (итал.).

37

Абак — счетная доска для арифметических вычислений.

38

Математики XVI века часто называли уравнение «главой» (capitulum — лат.) в силу традиции, согласно которой каждая форма уравнения рассматривалась в отдельной главе книги.

39

В алгебраическом языке эпохи Возрождения неизвестное в уравнении называлось словом «вещь» (res — лат.).

40

Тараталья имеет в виду султана Сулеймана, который в 1537 году угрожал старовенецианской области.

41

Терцина (итал. terzina) — строфа, состоящая из трех стихотворных строк, написанных обычно ямбом. Стихи в терцинах скреплены перекрещивающимися рифмами: первая строка рифмуется с третьей, последней в строфе; вторая — с первой строкой второй строфы и т. д. Заканчивается терцина отдельной строкой, рифмующейся с предпоследней строкой последнего трехстишия. Терцинами написана «Божественная комедия» Данте.

42

о есть решение уравнения х3 + 3х = 10.

43

«Неаполитанская национальная библиотека хранит многочисленные листовки и объявления с вызовами на подобные турниры, которым предшествовал настоящий маскарад. Оба противника должны были идти с герольдами и знаменами к месту боя, сопровождаемые толпой любопытных, которые интересовались больше скандалом и шумом, чем существом дела» (Л. Ольшки).

44

In folio (лат.) — в целый лист, самый большой формат книги.

45

Необходимо подчеркнуть, что речь идет не о реальной земле и т. д., а о стихиях, неких философских абстракциях, соотношение которых определяет свойства реальных вещей.

46

По мнению Кардано, первый род познания ценят люди необразованные, второй — ученые.

47

Электрум — сплав золота и серебра.

48

Кипрской медью называли олово.

49

Гипотеза самозарождения организмов из гнили в течение многих веков не давала покоя естествоиспытателям, и даже великий Л. Пастер (1822–1895) вынужден был ставить опыты для ее опровержения.

50

Позиция Кардано перекликается с мнением Леонардо да Винчи, который полагал, что подлинная величина отпущенного человеку времени определяется тем, как он сумеет его использовать.

51

Буасо — старинная мера сыпучих тел, равная 12,5 л.

52

Дата написания этого сочинения неизвестна. В дальнейшем, говоря о «Великом искусстве», мы будем иметь в виду основной алгебраический труд Кардано «Великое искусство, или О правилах алгебры» (1545).

53

Идея приравнивания уравнения нулю была чужда математикам Возрождения. Впервые каноническая форма уравнения появилась в книге «Применение Аналитического искусства к решению алгебраических уравнений», принадлежавшей перу замечательного английского ученого Томаса Гэрриота (1580–1621) и изданной в 1631 году.

54

См., например: Никифоровский В. А. Из истории алгебры XVI–XVII вв. — М.: Наука, 1979.

55

Разумеется, ни «раздела», ни термина «теория вероятности» тогда не существовало.

56

Весьма вероятно, что Кардано использовал свой личный богатый опыт, когда перечислял такие приемы шулерства, как фальшивые кости, меченые карты, двойные (съемные) карточные «рубашки» и т. д.

57

Герой поэмы, пастух Сифилус, за неуважение к Аполлону и Венере был наказан ими болезнью половых органов.

58

Эту теорию, созданную еще в III веке до н. э., поддерживал Кеплер, но отвергал Галилей.

59

«Так как материя сначала была, как она есть, и объем мировой сферы заполнен и не может исчезнуть, то пустое пространство нельзя предположить, ибо такое предположение снимает вовсе материю».

60

Впоследствии к такому же методу измерения прибегал и Галилео Галилей.

61

При прокаливании получается окись свинца, которая имеет красный оттенок.

62

Стеганография (от греч. στεγανός [стеганос] «скрытый» + γράφω [графо] «пишу»; дословно — «тайнопись») — наука о скрытой передаче информации путем сохранения в тайне самого факта передачи. В отличие от криптографии, которая скрывает содержимое секретного сообщения, стеганография скрывает само его существование.

63

Этот термин введен чешским педагогом и мыслителем Яном Амосом Коменским.

Content

Рафаил Гутер, Юрий Полунов
Джироламо Кардано. Гений времени и места

Предисловие

Глава 1 Начало пути

Трудное детство

Мечты и реальность

«Учиться, учиться и еще раз учиться!»

Глава 2 Восхождение

«Крутыми тропинками в гору…»

Неудачи и надежды

Первые книги и первые успехи

Глава 3 На вершине славы

«Головокружение от успехов»

Signore professore

Адепт астрологии

Много ли нужно для славы?

Смерть Лючии

На университетской кафедре и за письменным столом

«Всезнайки»

«Вдали от родных берегов…»

«…Но лучше дома»

«И вечный бой!..»

Глава 4 Закат

Ах, дети, дети…

Трагедия

В Болонью, в Болонью, в Болонью…

«Что наша жизнь? — Игра!»

Инквизиция и Рим

Исповедь в конце жизни

Глава 5 Великая контроверза

Пролог

Действие 1 Ловушка

Действие 2 Обман

Действие 3 Схватка

1547 год, Милан

Эпилог

Глава 6 Наследие Кардано

Сочинитель

Натуральная философия

Моральная философия

Взгляд на человека и общество

Взгляд на религию

Математика

Медицина

Естественные науки

Механика и изобретения

Гений времени и места

Вместо послесловия «Кто вы, доктор Кардано?»

Примечания