Анастасия Шец

Шах и мат

© Анастасия Шец, 2021

© Варвара Железнова, иллюстрация на обложке 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

1

«Какой снег в конце марта?» – совершенно из ниоткуда этот вопрос свалился мне на голову.

Действительно. Крупными белыми хлопьями снег засыпа́л мокрый асфальт, а до этого прошел ледяной дождь. Ветки гнулись от порывов ветра, едва не ломались. А ведь совсем недавно было теплее. Люди бежали на остановку, кутаясь в вязаные шарфы. Все спешили по домам, чтобы укрыться от непогоды в своем уюте.

В отличие от них я совсем не хотела домой. От одной мысли об этом предательски подгибались колени. Ничего страшного в самом доме – мебели, стенах и потолке – не было. Но страшное таилось в городе, где этот дом находился. В родном городе, откуда в детстве пришлось уехать, якобы навсегда. В оставшихся там людях. В стенах бывшей школы, которая, наверное, развалилась на части. Среди старых ферм за городской чертой и в темных подвалах полузаброшенных домов. В воспоминаниях, которые преследовали меня до сих пор. В причине этих воспоминаний.

Мама коснулась моего плеча совсем некстати.

– Мы почти приехали, готовься выходить, – устало сказала она и достала из кошелька деньги за проезд.

По коже побежали мурашки. Не хотелось снова выходить на улицу. Уютный автобус нравился мне больше, но я не могла об этом сказать, будто воды в рот набрала. Мы вышли из автобуса, я крепко зажмурилась, поглубже вдохнула и пошла за мамой.

Заснеженную дорогу я знала наизусть. Вперед, налево, а затем снова вперед. Сбоку цветастые продуктовые магазины, а спереди – безликие пятиэтажки. Шесть домов, замыкающих широкий прямоугольный двор, заставленный дорогими машинами. Детская площадка – лестницы, качели, турники, с которых уже давно облезла краска. Вдох-выдох. Надо успокоиться. Я закрыла глаза. Пять минут, и я дома. В безопасности.

* * *

Страх медленно отступал под натиском горячего сладкого чая и теплого овсяного печенья. Пожалуй, зря я навела панику, но поделать с собой ничего не могла. Казалось, вот-вот я встречу кого-то из них, меня снова назовут храбрецом и подтолкнут в спину, чтобы идти вперед. От таких мыслей становилось горько.

Чай я пила одна: родители собрали документы и отправились в единственную школу в нашем округе, чтобы устроить меня в десятый класс. Бабушка работала – дорабатывала последние дни до пенсии. Она инженер-химик и раньше вечно пропадала в своем исследовательском институте. Хотя когда-то, до смерти дедушки, многое в нашей семье было иначе: никто не пытался сбежать и занять себя работой, прогулками и важными делами. Дом казался куда дружелюбнее. Вопреки всему.

Еще один глоток горячего чая. Печенье закончилось. Я натянула рукава свитера на запястья и взглянула в окно. Двор, заставленный машинами, пустовал. На тонком слое снега виднелись редкие грязные следы – по одной тропинке к каждому подъезду. Непривычное зрелище: там, где я жила до этого, было слишком шумно. Слишком людно. Слишком тесно.

Санкт-Петербург – город-миллионник. В нем слишком много «слишком», а в разнообразии, которое он предлагает, очень просто потеряться. Город, где много интеллигентных людей, вежливости и благородства, хмурый, серый и подозрительно правильный. Соответствующая стереотипным представлениям погода зимой и весной, летом и осенью. Дожди, тучи и сырость даже во время праздников и шествий. Чистота на улицах, в домах, в магазинах. Безликие государственные школы. Начало занятий ровно в восемь, пятнадцатиминутная зарядка и ни единого опоздавшего. Выглаженные брюки со стрелками, заплетенные волосы и юбки длиной «ладонь от колена!». О другой стороне Санкт-Петербурга, как о другой стороне медали, молчат.

Мама безумно влюбилась в семнадцать лет, а в восемнадцать совершенно случайно родилась я. Она страшно боялась, что у меня обнаружится какая-нибудь врожденная патология, но все обошлось. Биологический отец исчез с горизонта, как только мне исполнилось шесть лет. Было крайне сложно это принять и понять; ночью мама уставала отвечать на вопросы о том, куда он делся, а утром – успокаивать мои истерики. Всегда думалось, что его вызвали на работу, а теперь просто-напросто не отпускают, потому что он слишком незаменим. Когда мне было девять, появился дядя Влад и стал моим «новым папой». Он, видимо, стал тем, кого мама хотела видеть рядом. Они вместе по сей день. Он любил ее и пытался наладить контакт со мной, как и я с ним. Но мы неизбежно ссорились, мирились и снова ссорились. Это продолжалось из раза в раз, по столь четкой схеме, что в конечном итоге все забили и перестали бороться. Зачем, если каждая новая ссора все равно приведет к уже известному концу?

Мама и новый папа жили счастливо и думали, что я – часть их счастья. Но главного родители упорно не видели. У меня никогда не было беззаботного детства. Они – мои верные друзья – чересчур любили играть. Нашей любимой игрой были шахматы.

Мы с семьей уехали из Белого города в середине седьмого класса, и с тех пор началась спокойная жизнь, нарушаемая лишь редкими ночными истериками и кошмарами. Тяжело было засыпать, а просыпаться – тем более. С этим помогал справиться теплый медовый чай, но он не спасал от чего-то чуть более серьезного и чуть менее обыкновенного. Порой мне казалось, что мои страшные сны воплощаются в реальности и опутывают меня чернотой. Я боялась темноты и видела в ней пугающие образы, которые даже принимала за галлюцинации. Но когда я подросла, то поняла, что ошибалась. Страх и богатая фантазия сыграли свою роль. Даже когда кошмары отошли на задний план, я часто их вспоминала и задумывалась. Голова шла кругом; порой меня одолевало ощущение, что вокруг не осталось ничего настоящего.

Я была ребенком, когда дедушке поставили страшный диагноз – синдром Альцгеймера. Бабушка делала что могла, терпела приступы агрессии и то, что ее забывает собственный муж. Она ухаживала за ним и часто плакала. Это повлияло на всех нас, ни у кого не осталось сил. И как бы это ни было плохо, каждый хотел, чтобы дедушка скорее отмучился. Когда это случилось, мне было четырнадцать. Именно тогда наша семья изменилась.

Похороны, поминки, темно-коричневый поблескивающий гроб. Кто додумался взять меня на церемонию? Душещипательные речи, искренние – или нет? – слезы по ушедшему, слова о том, каким он был хорошим и скольким помогал. В такие моменты забывают обо всех промахах человека. Так положено. Меня душила вина за то, что я практически не помнила дедушку таким, как о нем рассказывают, а помнила только его пьяные буйства, крики и то, как он грозился уйти из семьи и приводил неизвестно кого в качестве собутыльников. Единственное хорошее, что я о нем знала и в чем мы были похожи, так это то, что он был тем еще мечтателем. Хотел построить дирижабль; разрабатывал проекты; пытался совершенствовать технику, хоть она чаще ломалась после этого; горел желанием вырыть колодец и засадить огород фруктовыми деревьями. Он много чего хотел и мало что сделал. Этого никто не вспоминал. Семья не выдержала долго, и вскоре мы уехали.

Время шло. Закончился седьмой класс. Начался восьмой. Девятый. Кое-как удалось свыкнуться с жизнью в Санкт-Петербурге, пусть на это и потребовалось ни много ни мало два с половиной года. А затем мама усадила меня на мягкий желтый диван и сказала, что отца перевели по работе обратно. Жить в Северной Столице больше не выход, да и дорого. А в родном Белом городе много зелени, цветов и свежего, чистого воздуха. В этот момент сердце заплясало на ребрах чечетку, дыхание участилось, а на лбу проступили капли пота. Я коснулась его рукой, пытаясь отогнать рой панических мыслей и успокоиться. Прошло много времени. Все изменились, все изменилось. Все должно быть хорошо.

Внезапный переезд. Вещи, суматоха, машины. Снег в конце марта.

2

Ярко светило солнце. Верхушки фруктовых деревьев тянулись вверх. Яблок, груш и разных ягод в садиках росло столько, что летом можно было сбегать из дома надолго и не голодать. Мы пользовались этим, проводя весь день на улице. Бегали по окрестностям, играли во все, что только можно было придумать. «Казаки-разбойники», «Девять плиточек», «Классики» и «Школа», войнушка. А самое интересное – «Цепь»: это когда одна команда бежит на другую, и они дерутся до тех пор, пока все из одной команды не упадут. «Стенка на стенку». Если ты упал, подняться больше нельзя. «Прятки», и никаких девчачьих игр. В нашей компании практически все были мальчишки, а девчонки девчонками не считались. Кукол, плюшевых медведей и розовые машинки мы сожгли на костре за гаражами, дав своеобразную клятву верности.

Одной из наших любимых игр была «Тень». На закате, когда почти весь двор тонул в тени, мы забегали в таинственную темноту и играли в догонялки. Выбирался ведущий. Он ходил по освещенному солнцем месту, а его целью было догнать того, кто в тени. И только кто-то ступал на свет – его выбирали новым ведущим. Чаще всего ведущей была я – меня проще всего достать.

Еще у нас были любимые места, куда мы приходили раз за разом, чтобы полазить там и изучить их, узнать что-то новое.

Местный отстойник с относительно чистой, холодной водой находился в частном районе на окраине города. Его узкие берега состояли из смешанного с грязью песка, а сам «водоем» был огромной, невероятной по размерам бетонной ямой с резким обрывом и дурной славой. Немало детей, да и взрослых тоже, утонули, купаясь там. И многие старались избегать этого места, но нас подобное притягивало. Опасность и дурманящий риск. Чувство бесстрашия. Мы шли туда, ловили лягушек и крупных жучков, а затем привязывали их за лапки к мелким камням и, соревнуясь, кидали в воду. Смеялись, спорили, кому удалось закинуть дальше и у кого было больше «блинчиков» на воде.

Однажды я остановилась и посмотрела на маленькую скользкую лягушку и на ее странно выгнутую лапку.

– Может быть, мы не будем кидать их с камнями? Они же утонут.

Высокий темноволосый мальчишка – старший из нас – перевел на меня насмешливый взгляд, после чего сжал лягушку в руках, прицелился и пустил ее в воду.

– Тебе их жалко?

– Конечно, Максим! Так делать нельзя, они же не смогут всплыть, мы убиваем их!

Я подошла ближе к краю.

– Ты слишком мелкая для таких развлечений. Ты ничего не понимаешь.

– Неправда!

– Правда! – Максим нахмурился и приблизился ко мне. – Слишком мелкая, чтобы понять, что это весело.

– Но это не весело…

Шаг назад – и падение в отстойник станет неизбежным. Рядом столпились ребята.

– Будет веселее, если мы кинем в воду тебя?

Я мотнула головой и съежилась.

– Испугалась. Тебе страшно? – Максим хмыкнул и кинул мне камешек.

– Мне никогда не страшно!

Они запомнили эти слова, каждый из них. Они видели, что я испугалась. И даже после того как мы ушли оттуда, после того как забавы с лягушками перестали быть интересными, они не давали мне этого забыть.

Еще мы любили подвалы – темные, холодные и сырые, со множеством поворотов, с противным запахом, с протекающими трубами, странными звуками, мошками, крысами и кошками. Егор всегда рисовал их планы, записывал адреса и не упускал ни одной детали. Он шел первым, а мы – за ним. Если же какой-то подвал казался ему особенно жутким и противным, он отказывался и первой пускали меня. Потому что, говорили друзья, я юркая, храбрая и не боюсь запачкаться. Это было не так. За запертыми дверьми, в замкнутом пространстве подвала, с тусклым детским фонариком в руке, мне было очень страшно. Фонарик часто мигал и не мог осветить всего вокруг. Я выходила из подвала грязная, покусанная мошками, в синяках, ссадинах и едва ли не в слезах. А после, твердя себе о своей смелости, я садилась на колени перед лавочкой и рисовала план подвала вместо Егора. Он весело улыбался. А другие смеялись.

* * *

Однажды мы играли во дворе в «Московские прятки», когда внезапно к нам с радостными криками прибежала Аня.

– Эй! Егор, Максим, вылезайте из-под машины! – Она уселась на беседку и поманила всех рукой. – Саша! Женя, слезь с дерева! У меня такая идея! Ромка! Настя!

Перестав считать, я открыла глаза и оглянулась. Ребята с недовольными вздохами сели на лавочку и уставились на Аню.

– Ну, выкладывай! – Сашка почесал светловолосый затылок.

– В моем доме есть колясочная на первом этаже. Там ставят всякие коляски и детские велосипеды, чтобы не хранить их дома. Должны ставить. Но… – На ее лице заиграла веселая улыбка. – Наша пустует! Ни у кого из дома нет ключей от двери! Вы представляете? Я пошла за дом, чтобы помочь бабушке с морковной грядкой, и увидела там балкон. Он спрятан за нашей вишней. А если мы захватим его? Залезем туда, взломаем дверь, уберемся и…

– И сделаем там наше тайное место. Склад интересных вещей. Невероятное скопище прекрасностей! – закончил Максим с предвкушающей улыбкой.

Идея пришлась всем по душе.

– А как же наши прятки?

На меня обратились недовольные взгляды. Рома вздохнул и пихнул Женьку в бок, мол, давай вставай.

– Это куда круче детских пряток! – гордо сказал Максим, вздернул нос и кивнул Ане. – Веди нас! Жень, сходи к моей маме домой и возьми метлу с совком. Остальные идите с нами.

Женя кивнул и убежал, а мы двинулись к нашему будущему складу. Его защищали от чужих глаз густые кроны шпанки и вишни. Мы еле забрались на балкон – он находился на уровне первого этажа, но уцепиться было не за что. Пол был весь замусорен: тут валялись какие-то деревяшки, щепки, железяки, листья, осколки, бутылки и окурки. Пришлось это выгребать. Требовательный взгляд Максима упал на меня, как на самую бесполезную.

– Неси пакеты для мусора!

– Но почему я?

– Неси.

Я послушно пошла за пакетами. Отчего-то было не по себе.

К моему возвращению весь мусор выгребли на землю. Рома с интересом разглядывал цветное стекло, но отвлекся, увидев меня.

– Почему ты так долго? Давай убирать это. Отнесем на свалку.

– А где все?

Он скривился и бросил стекляшку в общую кучу.

– Максим и Саша внутри, уже сломали дверь. Женька ушел домой, а Егор и Аня пошли в магазин за лимонадом.

Почему-то казалось, что на уборку мусора ушла не пара часов, а целый день. На уборку внутри – еще один. А на то, чтобы принести в наш тайник самое необходимое, – еще пара дней. К концу жаркого дня обои были ободраны, а голые стены – разрисованы краской из баллончиков. Каждый оставил подпись и добавил в «дизайн» нечто свое. У стены стоял старый-старый советский диван, который недавно вынесли на улицу. Максим и Женя, как самые сильные, приволокли его сюда. Хорошо, что он был небольшим. Я принесла из дома плед, за пропажу которого потом получила. Теперь можно было садиться на диван без опаски. Саша нашел в гараже отца раскладной столик – подарок от какой-то пивной компании – и два маленьких-премаленьких самодельных стульчика. Газеты послужили скатертью. Стало намного уютнее, наше убежище даже напоминало штаб какого-то военного отряда или команды супершпионов. Мы были горды собой. Дело оставалось за малым – интересные вещи.

Первыми появились старые-старые шахматы. Их принесли Егор и Аня, вернувшиеся из магазина с тремя бутылками лимонада, фломастерами и альбомом – наверняка для рисования новых карт. Они расположились на стульчиках, разложили все принесенное и открыли коробку с шахматами. Максим поставил диван у стола и вальяжно расселся, с интересом глядя на шахматы. Естественно, он знал, как в них играть. Его дедушка, вечно чинивший велосипеды во дворе, был прекрасным шахматистом. Сашка заулыбался и поправил кепку, после чего залез на спинку дивана, говоря, что так лучше видно. Я засмеялась и села рядом с ним, но после все равно скатилась вниз, к Максиму.

– Кто знает, как в них играть?

Аня заправила прядь своих ярко-рыжих волос за ухо и улыбнулась.

– Я видела, как бабушка играла с моей мамой!

– Но нам нужны правила! – скривился Саша и спрыгнул вниз, отчего диван жалобно заскрипел. – Это что, просто сидеть? Скучно же.

– Не скучно, – хмыкнул Максим и принялся доставать фигуры. – Очень даже нет! Игра очень крутая. Там есть короли, слоны, ферзи…

– А кто такой ферзь? – Я подсела ближе.

– Это королева. Она называется ферзь. А еще там есть кони, и пешки, ладьи… Каждая фигура ходит по-своему. У каждой свое предназначение. Шахматы похожи на сражение двух королевств в Средневековье! Надо поставить шах и мат королю, тогда ты победишь. Это когда король будет под неизбежным ударом.

У него было такое увлеченное, довольное лицо, что я невольно восхитилась, уже не в первый раз. Скоро фигуры были ладно расставлены по черным и белым клеточкам.

– А какая роль самая сильная? – Аня удивленно взяла короля и покрутила его в руках.

– Фигура, – поправил Максим. – Я думаю, что король и ферзь. Они бесценны в игре. Потом идут слоны, ладьи, кони… А потом – пешка. Она самая слабая и самая уязвимая. Но пешка – основа шахмат! Она может стать незаменимой помощницей и превратиться в любую из фигур.

– А как это? – удивилась я.

Неужели простая пешка – рядовой воин – может стать кем-то значимым?

– Это называется превращение. Но… это случается редко и не всегда нужно. Происходит превращение в самом конце. В энд-шпи-ле, – по слогам произнес он, – это заключающий этап игры, когда фигур остается мало. Но я думаю, пешка должна оставаться пешкой. – Максим слегка нахмурился, складывая брови домиком. – Кто-нибудь сыграет со мной?

– Давай я! – Сашка спрыгнул с дивана и, сев напротив Максима, сделал первый ход.

Все внимательно наблюдали за ними.

– Как глупо с твоей стороны, – усмехнулся Максим и взглянул на своего противника. – Я сейчас убью тебя! Вот.

И действительно, через два хода конь Саши оказался повержен. На его лице отразилось недоумение, а на щеках Максима появились ямочки. Рома взял черный фломастер и записал «1:0».

– Это легко.

– Правда? – Егор достал альбом и принялся рисовать путь прохода к нашему тайному складу. – А если… А если и мы с вами как фигуры из шахмат? Целая команда! А весь мир – наш противник, которого мы должны узнать и победить. Будем побеждать раз за разом. Чур, я тогда буду ладьей! Она широко шагает, в любые стороны. Как и я.

– Хм…

Кажется, идея пришлась многим по вкусу. Мне тоже захотелось узнать, кем я буду.

– Тогда я – король! – Максим гордо хлопнул себя по груди и ухмыльнулся. – А ты, Саш, будешь… конем! Вместе с Ромкой. Коня всего два в команде. Анька будет ферзем! А Женя слоном. Он вечно ищет пути попроще.

Мы все рассмеялись, тут я задумалась.

– А кем быть мне? Слоном? Их же тоже два!

– Нет. – Максим задумчиво поднялся. – У нас нет пешек. Ты будешь пешкой.

– Но почему? – Мне стало грустно, ведь пешка – самый слабый воин на шахматной доске. И ее никогда не боятся потерять.

– Потому что у нас нет пешки. А ты самая мелкая и самая храбрая, – он довольно засмеялся, – поэтому ты будешь идти впереди.

Если бы мне тогда, в далеком детстве, сказали, что эти слова будут решающими, что они повернут историю моей жизни и заставят смотреть на мир иначе, не так, как надо, я бы вряд ли поверила. Тогда это казалось игрой. Веселой игрой, в которую может играть каждый. Которая когда-нибудь прекратится, и все станет на свои места.

– Отличная роль для тебя. – Аня хихикнула и снова взглянула на шахматную доску. – Вы не голодные? Я сейчас таких пирожков могу принести! Мама испекла!

– Пусть Настя идет. – Саша взял с шахматной доски маленькую белую фигуру и кинул ее мне, хитро подмигивая. – Она же наша пешка.

Все засмеялись, и я засмеялась. Это показалось веселым.

Так мы будто начали бесконечную игру. У каждого появилась своя роль, «полномочия», если можно так это назвать. Максим стал нашим самопровозглашенным королем, его все слушали, и практически никто с ним не спорил, а если и находились смельчаки, то им было неприятно и больно. Его уважали и боялись, все хотели с ним дружить. Взрослый, самостоятельный и смелый, способный защитить друзей и союзников – таким нам казался этот мальчишка. Аня – ферзь – частенько была рядом с ним. Вместе они приходили на площадку, расходились по домам, разрабатывали планы.

Егор был нашим первопроходцем – смелой ладьей. Он всегда знал, где что находится, мог сделать решающий шаг вперед и сказать, куда можно идти, а куда лучше не соваться, был твердым и уверенным. Женя – брат Максима по отцовской линии – постепенно становился все хитрее и умнее. Никто не знал, откуда он берет эти знания, но обвести кого-то вокруг пальца ему не составляло труда. Здорово подвешенный язык и высокий рост открывали перед ним многие горизонты. Женя купил нам первый запрещенный взрослыми напиток – энергетик. Это было вкусно, но дорого. Тогда каждому хватило по три-четыре глотка.

Саша и Рома очень сдружились и стали совсем уж не разлей вода на какой-то период, но тогда казалось – навсегда. Они самые ловкие, как мне казалось. Бегали быстрее всех, ничего не боялись, научились кататься на скейтборде, а со временем – выполнять безумные трюки, от которых кровь стыла в жилах.

Я как была пешкой, так и осталась. Часто ходила с Егором. Мы обсуждали, в какие бы уголки города еще забраться, строили планы и мечтали о новых свершениях. Мы изрисовали целых четыре альбома, постепенно превратили их в большущую карту. Я всегда носила с собой рюкзак, в котором была эта карта, фломастеры и вода; снимала на телефон трюки Сашки и Ромки, а еще брала на себя «первый удар». В магазине на кассе стоять приходилось мне, нести корзину с покупками – тоже. Когда мы изучали новые территории: леса и поля, какие-нибудь заброшенные здания и постройки, – я шла вперед. Постепенно это превратилось в нечто настолько привычное, что уже не приходилось ждать фразы «Ну, храбрец, вперед». Но таким обыкновенным оно стало не сразу. Поначалу, когда было действительно страшно идти, например, в темное и сырое место, где могло случиться что угодно, я отказывалась и просила, чтобы кто-то пошел со мной. В эти моменты я ловила сочувственный взгляд Егора. Он так и говорил, что, мол, я бы пошел с тобой, если бы мог. Однажды Егор уже вызвался идти со мной и тогда подрался с Максимом. У него остались большой синяк на скуле и сбитые костяшки, и больше Егор не лез на рожон. Драки грозили и мне, только я была слабее и могла разве что уворачиваться и убегать. Тогда все смеялись надо мной и корили за трусость, ведь я когда-то сказала, что ничего не боюсь. Поэтому приходилось идти вперед.

Постепенно от страха неизведанных мест ничего не осталось, он перерос в нечто похуже – я начала бояться собственных друзей. Аня, Максим, Саша, Егор и Женя с Ромкой пугали меня. Максим говорил, что нужно добиваться власти и уважения в своем районе, что все должно быть четко и слаженно и чтобы никто не знал о нашем тайном месте. Чем старше мы становились, тем серьезнее были наши «приключения». От исследований подвалов, заброшенных одноэтажных домов и заводов мы постепенно перешли к ночным скитаниям по школе, после которых около месяца оттирали стены от рисунков, к мелкому воровству в больших магазинах, к шантажу и вымогательству. Я то и дело замечала, как дети помладше отдают что-то то Максиму, то Роме. Чаще всего это были безделушки или деньги. Один раз видела, как ребята забрали у мелких навороченный перочинный нож, смеясь над их слезами и обещая вернуть «за пару сотен». Мне это не слишком нравилось, как и то, что иногда приходилось отвлекать продавца ларька, пока у заднего входа Саша и Ромка таскали разгружаемые продукты из приехавшего грузовика. Чаще всего они брали чипсы и фрукты, затем – сигареты и энергетики, а после – алкоголь.

Одним из наших любимых мест стал фонтан в местном парке – большой, с лавочками прямо у воды, в тени деревьев. Летом и весной мы всегда сидели там, придумывали что-то новое, играли, болтали, иногда дрались и смеялись, отбирали у детей мячи и кидали в воду, игрушки летели следом, мороженое становилось нашим, равно как и все другие вкусности. Наверное, это чувство безнаказанности нравилось всем. Когда ты знаешь, что можно все и за это никто ничего тебе не сделает. Обидь ты ребенка или кого постарше – все равно. Нам удавалось взять количеством и продуманностью. Распределение ролей сделало свое дело. Король самоутвердился, как и каждый из нас. Эти фигуры буквально срослись с нами. Обычная игра превратилась в нечто более глобальное, затрагивающее уже куда больше, чем наш маленький мирок.

3

Существовало правило, нарушение которого каралось «смертной казнью». Кто-то сказал так когда-то, и выражение прочно засело в голове. Никто не хотел быть изгнанным из нашего круга, никто не хотел терять роль, закрепленную за ним благодаря фигуре. Каждый боялся нарушить главное правило и свою клятву.

«Никогда и ни при каких условиях не рассекречивай места тайного склада интересных вещей! Не сдавайся, терпи даже пытки, но не говори о том, где он! Наказание за рассекречивание – смертная казнь». Это было выцарапано куском цветного стекла прямо на стене склада. Крупно, размашисто – так, чтобы видели все.

В тот вечер Максим собрал нас всех, чтобы объявить что-то важное. В руках он нес листочки и сухие палки; из кармана торчали спички и две банки черной гуаши, а под мышкой был лак для волос.

Я недоумевала, зачем все это. А главное – почему так поздно? Зачем темнота? На тайном складе не было света, да и за самим домом, среди жутковатых силуэтов деревьев и кустов, тоже царила не очень дружелюбная атмосфера… Но мы покорно шли за Максимом.

Оказавшись в помещении, я заметила на бетонном полу кирпичи, сложенные ровным пустым квадратом с высокими бортиками. Максим скинул в углубление листки и веточки, склонился, облил все это розжигом и бросил туда спичку. Все отскочили от вспыхнувшего яркого пламени.

– Зачем нам нужен костер? Вдруг мы всё спалим? – с недоверием спросил Саша, усаживаясь на диван.

В воздухе запахло горелой бумагой. Дым повалил к потолку, а затем потянулся в пустой оконный проем. Стало намного теплее и уже не так жутко. Рисунки на стенах будто ожили и задвигались из-за пляски пламени. Я села на пол и протянула руки к костру. Женя одобрительно улыбнулся, кивнул и сел рядом. Уж он-то знал, что сейчас будет. Максим усадил всех, а затем встал напротив и громко, важно произнес:

– Я собрал вас здесь, чтобы вы принесли мне клятву! Клятву верности, клятву в том, что, если на нас нападут, вы не сбежите, как крысы с тонущего корабля! Что мы всегда будем дружить и помогать друг другу. Что сохраним наш секрет!

Он выглядел величественно и гордо, когда произносил эту короткую речь. В его руках был листочек с текстом, наверняка само́й клятвой.

– Начинаем. Я, Максим Ярцев, обещаю быть хорошим королем и защищать вас. Я никому никогда не расскажу об этом месте, даже под страшной угрозой. Буду честен, справедлив и верен тому, что я делаю!

Ромка кинул в огонь охапку веток, и тот запылал ярче. Листочек перешел ко мне.

– Давай, – подбодрил Егор.

– Я, Настя Шереметьева, обещаю быть верной пешкой и всегда идти вперед, оберегая всех от угроз. Я никому никогда не расскажу об этом месте, даже под страшной угрозой. Буду честна, справедлива и верна тому, что я делаю.

Я читала внимательно, пытаясь сразу представить, что же может случиться такого, чтобы меня заставили нарушить клятву. Наверное, мой вид был слишком задумчивым. Саша недовольно скривился и, выхватив листок, передал его Егору.

– Я, Егор Городов, обещаю быть стойкой ладьей и вести всех за собой в неизведанные места. Я никому никогда не расскажу об этом месте, даже под страшной угрозой. Буду честен, справедлив и верен тому, что я делаю!

У него это звучало более воодушевленно, чем у меня. Листочек перешел к Саше.

– Я, Александр-р-р Сачков, обещаю быть ловким конем и сносить всех неприятелей на своем пути! – Он так широко и заразительно улыбался, да и говорил со смешной интонацией, что мы не выдержали и засмеялись. Максим на нас шикнул. – Я никому никогда не расскажу об этом месте, даже под страшной угрозой. Буду честен, справедлив и верен тому, что делаю! А еще я навеки останусь с вами!

Последнее Саша добавил от себя, снова улыбнулся, а потом передал листочек Роме. У него тоже клятва вышла немного смешной, особенно когда он обещал быть крышесносным конем и катать нас на скейтборде. Я запомнила это.

– Я, Аня Кудинова, обещаю быть сильным ферзем и не сдаваться пред натиском бед! – Кажется, в ее клятве было написано что-то другое, раз Максим так недовольно на нее посмотрел, но не остановил. – Я никому никогда не расскажу об этом месте, даже под страшной угрозой. Буду честна, справедлива и верна тому, что я делаю.

Очередь осталась за Женей. Он взял листочек, окинул взглядом, а затем перевел на брата взгляд, немного хмурясь.

– Я, Женя Ярцев, обещаю быть хитрым слоном и верным союзником. Я никому никогда не расскажу об этом месте даже под страшной угрозой. Буду честен, справедлив и верен тому, что я делаю.

Повисло молчание. Максим выдернул из его рук листочек, а затем, прижав палец к губам, чтобы все молчали, достал баночку гуаши. Он вымазал в ней ладонь и оставил отпечаток под главным правилом, выцарапанным на стене. Следом появился и мой отпечаток, а затем и всех остальных. Аня забрызгала отпечатки слоем лака для волос, а потом весело попрощалась и убежала – ее уже звала мама.

– Саш, пойдем принесем земли? – предложил Рома и кивнул на выход. – Нам надо засыпать костер… Мы же весь дом сожжем!

– Айда, – кивнул Саша и хохотнул. – Максим, ты идешь домой?

– Нет. Нас с Женей вообще только в магазин отпустили, а мы еще не сходили. Идем.

Женька кивнул и вытер ладонь влажной салфеткой. Они ушли. Саша и Рома пошли за землей. Мы с Егором остались вдвоем. Я подсела к нему и заглянула в альбом, неизвестно какой по счету.

– Какую карту ты рисуешь сейчас?

– Это план наступления! Несколько планов, – гордо ответил он.

– А куда? Зачем нам наступать?

– Наступать интереснее, чем просто приходить. Сначала, я думаю, мы исследуем закрытый стадион, где проходят футбольные матчи… А потом поднимемся на крышу! Крышу дома! Представляешь, какой на шестнадцатиэтажках вид? А еще, я думаю, мы проскользнем в кино без билетов. Скажи, круто, да? Уже готов план! Надо только Максиму рассказать, он там играет главную роль…

Я задумалась. По сути, Максим везде играл главную роль. Что в далеком детстве, когда мы все только познакомились, еще до школы, что сейчас. И казалось, так будет, даже когда мы вырастем; наша дружба продлится долго и пройдет через многое.

– Я была у маминой подруги в гостях, она живет на пятом этаже. И я была на балконе… Только такое я видела. Даже не представляю, как это, когда видно весь город!

– Пятый этаж, да еще и с балкона – сущий пустяк, – отмахнулся Егор.

– Но даже это было красиво.

– Еще бы. С высоты все кажется красивым. Это как другой мир… Легкий и приятный. В котором просто живется и…

Закончить ему не дали вернувшиеся Саша и Рома. Они быстро вывалили целое ведро земли на огонь, а затем и второе. В одно мгновение стало темно и холодно.

– До завтра.

Попрощавшись, они ушли, а мы с Егором неторопливо собрали вещи и молча пошли к нашему дому.

* * *

Мы росли. Многое становилось понятным. Наши поступки не всегда были правильными, и порой я жалела, что не решилась остановить друзей и заставить поступить по-другому. Зато наши приключения и походы навсегда остались в памяти вместе с нарисованными картами. Это было полезно, да и к тому же невероятно красиво и ярко. Например, прилесок у заброшенного мелзавода всегда был для нас скопищем великих тайн. Тонкий мостик над большим оврагом, много-много зелени, странные звуки внизу, извилистый ручей и стрекозы. Чистый воздух и нежный, едва уловимый цветочный запах…

Со временем все встало на свои места, кроме одного. Я не понимала Максима.

Наши семьи дружили, особенно мамы – обе состояли в родительском комитете в школе, вместе водили нас на занятия, забирали, покупали одинаковые рюкзаки – я напрочь отказывалась от розовых с картинками барби и блестящими стразами. Часто наши семьи ездили на речку, чтобы пожарить шашлыки, или ходили в лес за первыми подснежниками. Мы праздновали вместе дни рождения и играли на заднем дворе частного дома Ярцевых. Ночью ходили в поле, пока родители сидели за праздничным столом, запускали воздушного змея и играли с двумя большими собаками. Мы залезали на высокие ветвистые деревья, рвали яблоки и ели их, сидя на самом верху и смотря далеко-далеко в небо. Играли в карты и компьютерные игры, в прятки, убегали и хитрили, чтобы получить больше вкусностей. Даже на Рождество мы вместе ходили по домам и пели колядки, рисовали друг другу на лице страшный-страшный грим маминой косметикой, а после, глубокой ночью, делили добытые сласти.

Мы были вдвоем. Без ребят из компании, даже без Жени. Когда друзья куда-нибудь исчезали, я не узнавала нашего «короля». Он становился совсем другим, и перемены я замечала постоянно. Этот мальчишка полностью завладел моим вниманием. Мягкий, добрый и внимательный, с теплой родной улыбкой, готовый в любую минуту поддержать и защитить меня. Когда я что-то рассказывала, ему было по-настоящему интересно, и он слушал и слушал. Иногда, когда мы ночевали вместе, он пробирался ко мне, и я рассказывала сказки, которые придумывала на ходу, – про зайцев в красных шляпах, про принца из далеких земель, про заветное желание. Его увлеченное лицо навсегда мне запомнилось. Как и крепкие объятия, и маленькие секреты, которых не знал больше никто. Я была очарована им и верила, что так будет всегда.

Но с возрастом у Максима будто появилось второе «Я», совсем другое. С ребятами, когда мы не были наедине, он становился более холодным и безразличным. С лица исчезала та улыбка, в нем горел какой-то азарт. Максиму хотелось, чтобы его слушали и уважали; хотелось, чтобы признавали в нем лидера и не знали, что он на самом деле все тот же маленький мальчик, безумно любящий играть в футбол на заднем дворе и теплое молоко с печеньем. С каждым годом в нем росла, казалось, какая-то жестокость, даже бесчеловечность. То, что он провозгласил себя королем и все согласились, только способствовало этому. И порой мне становилось действительно страшно.

Мы возвращались вместе из кинотеатра. Пока родители жарили шашлыки, мы брали велосипеды и ехали по длинной, безумно длинной дороге вдоль трассы наперегонки. Много смеялись, пели песни из любимых мультиков. А наутро, после вкусного завтрака и беспечного милого общения, мы выходили на улицу, и он снова менялся до неузнаваемости. Я отходила на второй план, а прошлого будто не существовало. Никто не знал, что мы с Максимом так дружим.

День рождения моей мамы было в начале августа. Она приготовила много вкусностей, и к нам в гости снова пришли Ярцевы. Радостная встреча, поздравления и подарки, смех, застолье и тосты – все пронеслось в одночасье. Немного пьяные родители совсем забыли о нас, а хитрые мы сумели воспользоваться этим. Максим взял свой новый мяч, а я – пакет любимых дорогих конфет, и мы ушли на излюбленное футбольное поле за домом.

Максим встал у ворот и подтолкнул мяч ко мне.

– Давай так! Ты забиваешь мне минимум три гола, и я выполняю любое твое желание! А если три раза промахнешься, то ты выполняешь любое мое желание.

– Давай, – с легкостью согласилась я, зная, что уж это-то мне точно удастся, несмотря на то что он занимается футболом много лет.

Конфеты полетели к воротам вместе с мячом. Это было так неожиданно, что Максим упустил гол.

– Ты хорошо бьешь для девчонки.

Он засмеялся и съел одну конфету, возвращая мне мяч. Я всегда злилась, когда меня звали девчонкой и говорили, что нужно делать все как девочка. Я считала себя равной мальчишкам, одной из них.

– Для девчонки?! Я тебе сейчас покажу!

Мяч полетел в ворота – и снова попадание. Злился уже Максим. Началось ожесточенное сражение – кто кого. Три следующих мяча он ловко поймал, но после я сравняла счет. 3:3. Дальше – тяжелее, счет одинаковый. Оба были упертыми, оба всегда добивались своего. Но в этот раз не удалось ему. Я опять отвлекла его конфетой, и Максим пропустил мяч.

– Это не честно! Переигрываем!

– Ну уж нет, учись проигрывать и выполнять долг! Ты же честный мальчишка!

Он скривился так, будто съел что-то очень кислое, скрестил на груди руки и уселся на траву, складывая пустые обертки обратно в пакет.

– Что же ты хочешь?

– Ответь мне на один вопрос. Только помни. Это очень-очень важно. – Я подошла к нему, взяла конфету и села рядом.

– Хорошо.

– Почему, когда мы одни, ты не король? Ты снова становишься мягким и добрым, совсем как в детстве. А когда мы гуляем с ребятами, ты…

– Я всегда король! – буркнул Максим и недовольно на меня посмотрел. – Всегда, слышишь? Просто когда мы с тобой, мне проще, и я знаю, что ты меня и такого любишь. А ребятам еще нужно постараться доказать, что я чего-то стою. Я обязательно сохраню за собой свой статус! И укреплю его.

– Почему ты так резко меняешь свое отношение ко мне? Это… грустно.

Я поджала губы и обняла колени, глядя на его озадаченное лицо. После небольшой паузы Максим растрепал мои светло-русые волосы и искренне, солнечно улыбнулся.

– Им не обязательно знать, что ты такая клевая. Это тоже наш секрет.

Слова меня удивили. Теперь озадаченной и непонимающей была я.

– Ты странный, ты знаешь?

– Знаю. Но разве не это делает нас особенными?

Мы звонко засмеялись и продолжили есть конфеты. Этот разговор давал мне слепую уверенность, что все будет хорошо. И что нечто сокровенное, такое невероятное между нами, сохранится навсегда. Как же я тогда ошибалась.

4

В средней школе дети становятся чертовски вредными и активными. Учеба уже не приоритет и не способ поднять свой статус, скорее наоборот: если ты хорошо учишься, у тебя будут проблемы в коллективе. С тобой будут любезны только в определенный момент – когда кому-то потребуется списать. И в этом замкнутом круге никогда ничего не изменится, если, конечно, отличник не станет настоящей оторвой.

Я училась очень хорошо и часто помогала классу, а особенно своим ребятам. Не прослыть заучкой мне помогала именно дружба с ними. Таким образом, школа не напрягала никого из нас и, даже становясь старше, мы всегда забрасывали рюкзаки и пропадали до вечера, поздно возвращались домой и рано-рано утром делали уроки. Помню, например, конец шестого класса: никаких экзаменов, лишь четвертные контрольные, которые ничуть не пугали. Придумав тайную азбуку, мы передавали ответы на тесты. Знал ее весь класс, который потом нас за это благодарил.

Первый учебный год был по-особенному взрывным. Такие первоклассники, как мы, добились сразу многого в разных областях. Первоклассно, например, бесили учителей, а еще активно участвовали в разных конкурсах и непременно побеждали. Ничего не изменилось ни во втором классе, ни в третьем, ни в четвертом, ни в пятом, ни в шестом. «А»-класс был лидером во всем, и все знали, благодаря кому. Максим был незаменимым старостой и никого не давал в обиду, а еще участвовал с Сашей и Ромой во всех спортивных состязаниях. Аня и я занимали первые места на художественных конкурсах, Женя танцевал и пел от класса, а Егор представлял школу во всевозможных олимпиадах, даже по тем предметам, которых в программе не было.

Все переменки мы проводили в излюбленном месте – в правом крыле на третьем этаже, которое постепенно превратилось в скрытую от глаз учителей игровую зону. Пакости, пока еще мелкие, стали неотъемлемой частью веселой школьной жизни. Склеенные жвачкой волосы впереди сидящей модницы, сворованные булочки в столовой, замазанные корректором «н» и плохие оценки, ссоры с учителями из-за формы и причесок – мы выделялись даже в этом. Как-то раз Максим футбольным мячом разбил окно, а мы с Аней, еще в третьем классе, хорошо так подрались. Просто так, для развлечения, как все думали. На деле мы не поделили самое вкусное пирожное. Тогда нам здорово досталось, ведь Аня разбила аквариум в классе, а я случайно наступила на пару рыбок, а потом взяла одну и кинула в смеющегося рыжего мальчишку, имени которого так и не запомнила. Он очень разозлил меня тогда, как и все. Почему-то они дружно болели за Аню.

Чем старше мы становились, тем безумнее были приколы. Но произошло то, чего не ожидал никто из нас. Против знаменитого на всю школу «А»-класса выступил другой, заметно старше нас. «Бэшки» – так их называли. На самом-то деле это был всего-то 8«Б». Но воевали мы с ними знатно… Даже учителя знали о нашей вражде. И многие уже смирились, потому что в войнах редко есть третья сторона.

«Бэшки» старались переплюнуть нас во всем, и это дико злило Максима. У них был свой «король», как я когда-то его назвала, Алексей, а если проще – Лешка-кулак. Он дрался как бешеный; все падали от его удара левой рукой, и никто не поднимался. В отличие от нас, они никогда не трогали девочек, да и вся компания состояла из парней. Изощренная фантазия восьмиклассников изгалялась, как могла, чтобы подавить «такую мелкую шпану, как эти шестиклашки!». Однажды они разбили две вазы в том крыле, где мы играли, и, естественно, все подумали на нас. Наказание оказалось очень серьезным – не только в школе, но и дома, от родителей. И с тех пор началась война. «Бэшки» – нам, а мы – им. Каждая пакость, совершенная нами, была приписана им, а их – нам. Учителя невероятно злились и путались, разбираясь до самого вечера, кто прав, а кто виноват. У них не получалось докопаться до истины, которую знали все, кроме них.

* * *

В конце учебного года, первого апреля, мы столкнулись лицом к лицу – уже за пределами школы. На большом поле, где обычно проходили уроки физкультуры, было очень жарко и солнечно. Максим, Саша, Рома, Женя, Егор и я стояли напротив Лешки и его друзей, имен которых никто не знал. Аня болела. Мне казалось, что сейчас начнется драка, как в «Цепи»: одна команда ринется на другую.

– Мы вас поколотим! – зло кинул Лешка и потер свои кулаки, угрожающе хрустя костяшками. – Мелочь поганая! Чего это вы вообще вздумали! Повесили на нас воровство в столовке! Да никогда мы таким не промышляли!

– Сами виноваты! – огрызнулся Рома и шагнул вперед. – Зачем вы подставили нас с кражей в раздевалках?! Мы полтора месяца доказывали, что мы тут ни при чем! Даже полиция приезжала!

– Ром, прекрати, просто побьем их сейчас, и все. Иначе они не поймут…

Максим удивительно спокойно нахмурился и подошел ближе к Лешке. Я стояла справа от него и совсем не боялась: знала, что у нас есть козырь. Он кивнул мне и хитро улыбнулся, после чего незаметно отдал свой телефон и велел спрятать в карман.

Недавно восьмиклассники выкрали запасной ключ от учительской и пробрались туда после того, как в школе остались только охранники. Они взяли журнал и аккуратно исправили свои оценки. Заодно Лешка решил подставить нас снова. Наутро учителя обнаружили, что практически все журналы перемазаны чернилами, испачкана мебель – диваны и столы, – а еще украдено огромное общее расписание. На стекле красной краской было выведено «6 “А”». Конечно же, все подумали на нас.

В тот день мы как раз остались готовить плакат к конкурсу. Сложно было не заметить, как из учительской выбегают «бэшки» с краской в руках. Я быстро выхватила телефон Максима и сфотографировала их. Мы решили отомстить и сдать их учителям.

– Пусть девчонка уйдет! – Лешка окинул меня придирчивым, но внимательным взглядом. – Я слабых не бью.

Максим знал, что он так скажет, а потому кивнул мне, чтобы я отошла. Во мне вспыхнуло возмущение, да так быстро, будто загорелся тополиный пух. Но нужно было действовать по плану: если исход драки будет не в нашу пользу, мы ошарашим «бэшек» козырем из рукава. А если она пройдет удачно, то мы используем этот компромат как дополнительное доказательство нашего бесспорного превосходства. Хотя я сомневалась, что все пройдет хорошо. Они все-таки были старше и сильнее.

Дальше все происходило слишком стремительно. Лешка кинулся на Максима, а его друзья – на Рому и Женю. Их тут же повалили и начали избивать – ногами, руками, палками. Они кричали, пытались дать сдачи, но получалось плохо. Я ужасно испугалась и была уже готова прибегнуть к нашему козырю, но Саша и Егор схватили камни и начали швырять их восьмиклассникам в спины. Затем друзья накинулись на них сзади, давая нашим время подняться. Рома и Женя вскочили, Максиму удалось повалить Лешку на землю, но тут раздался громкий свист. Справа, вооруженные палками и рогатками, надвигались одноклассники Лешки. Он обдурил нас всех, никто об этом не подумал.

Я встала на корягу, понимая, что пора хоть что-нибудь сделать и прекратить это. Сердце ушло в пятки, и я громко, надрывно закричала. Все отвлеклись. Повисла тишина.

– Если вы не прекратите, то все учителя, завучи и директор узнают, кто на самом деле учинил беспредел в учительской! У меня есть фотографии! Хватит!

Наивно было полагать, что «бэшки» тут же отступят и покорно сложат перед нами палки и рогатки в знак поражения. Но я искренне пыталась спасти друзей.

Восьмиклассники, поняв, какие им грозят проблемы, решили действовать жестко. Некоторые из них встали между мной и остальными; другие скрутили Максиму и Роме руки, а Сашу, Женю и Егора повалили на землю. Друзья были в крови и синяках, тихо шипели, но внимательно наблюдали за происходящим, за мной. Им было больно, а мне – страшно. Лешка отошел от них и вместе с тремя ребятами двинулся ко мне.

– Отдавай мне фотки немедленно! Иначе я переступлю через свое правило и мы поколотим тебя!

Ноги будто вросли в корягу. Я сжала телефон Максима в кармане и растерянно посмотрела на надвигающихся ребят.

– Отдай, говорю. И мы тебя отпустим, а они будут сами отдуваться за свою тупость. Немедленно!

Вдох-выдох. Надо было успокоиться и быстро сообразить, что делать. Если отдать телефон – они его сломают, а меня посчитают предателем. Никто никого не отпустит… А если я убегу? Если смогу спрятаться? На меня отвлекутся, а Максиму удастся всех побить.

– Я…

Сердце колотилось. Ладони вспотели. Надо было бежать, быстро и как можно дальше, в какие-нибудь неизвестные «бэшкам» закоулки. Мы столько времени потратили на изучение города! Надо спрятаться там, где меня точно никто не найдет. Надо сохранить телефон, чтобы мы могли доказать свою невиновность.

Бежать, бежать, бежать. Я же смелая, всегда иду вперед.

Я едва заметно кивнула смотрящему на меня Максиму, подавая знак и надеясь, что он поймет. Затем я сорвалась с места и побежала по тротуару вдоль трассы. Далеко-далеко. За мной рванул Лешка со своими друзьями, зло крича вслед:

– Ты еще пожалеешь!

Ноги подкашивались, воздуха не хватало, но я мчалась, спотыкаясь и едва не падая. Решение пришло моментально – держать курс за дома. Там много деревьев, кустов и грядок; наверняка «бэшек» остановит какая-нибудь бабуля, меня-то там давно знали. А еще там есть балконы и выступы, за которые можно спрятаться, тропинки, скрытые травой, заросли винограда и… наш тайный склад за густыми кронами вишни и шпанки.

Я до сих пор слышала голос Лешки – он бежал за мной и, кажется, догонял. Но знание местности было моим преимуществом. Неожиданный поворот направо. Еще пара шагов… Ухватиться за ветку, подтянуться. Я забралась в тайник и ползком пробралась вглубь. Дыхание было тяжелым, легкие саднило. Я увидела, как восьмиклассники промчались мимо. Мгновенно полегчало – я смогла. И наверняка смогли остальные. Они выбрались и теперь бегут сюда, чтобы помочь мне.

– Где она?!

– Я не знаю!

– Смотри за шифером, под балконами! Она была тут только что! Повернула сюда!

В голосе клокотало раздражение. Я села на диван и достала из кармана телефон, чтобы положить его в рюкзак Максима, валяющийся тут уже второй день. Внезапно голоса стихли – но это не вызвало у меня подозрений. Казалось, «бэшки» ушли.

Тени запрыгали по бетонному полу, послышался шелест листьев. Кто-то запрыгнул на балкон и медленно поднялся, осматриваясь. Я вжалась в стену и сползла вниз.

– Кажется, девчонка спряталась здесь. Наверное, это их место? Смотри… – Какой-то высокий мальчишка указал на сложенные в углу рюкзаки и альбомы, стопку карт на столе.

– Ага, – согласился забравшийся на балкон Леша и хмыкнул. – Ты посмотри. Карта. Они рисовали ее сами. Наша школа…

Он сделал пару шагов вперед, а затем повернул голову, и мы столкнулись взглядами. От ужаса я распахнула глаза. Внутри все похолодело и предательски сжалось.

– Вот и беглянка. А ну отдавай фотки!

– Я телефон по дороге выкинула! А они были там!

Это отчаянное вранье оказалось абсолютно абсурдным. Лешка криво усмехнулся и с силой оттолкнул меня к стене. Дыхание сперло. Он подошел ко мне и сдавил шею, впиваясь ногтями в кожу и не давая вывернуться.

– Переверните здесь все и найдите его. Иначе нас могут исключить. А этим мелким все сойдет с рук. А тебе… – Леша сощурился, хищно оскалился, глядя на меня. – Ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое? Почему ты убежала? Отдала бы телефон, и все. А теперь сама будешь расплачиваться…

Он грубо схватил меня за волосы и ударил головой о бетонную стену. Перед глазами поплыли белые пятна. Лёшка усмехнулся, оттолкнул меня, будто отбрасывая мусор, и направился к столу.

– Не трогайте здесь ничего! – Я ринулась за ним, оттаскивая от стола. Язык будто отнялся, руки похолодели. Я нарушила главное правило, пусть и невольно, – рассекретила наше место. – Не трогайте, пожалуйста!

Лешка вцепился в мою руку и крепко ее сдавил, заводя за спину и шипя на ухо:

– Ты сама виновата. Мы все здесь перевернем! А теперь беги. Беги, пока я не передумал и не побил тебя!

На глазах от обиды и боли выступили слезы. Я дернулась, но сделала только хуже.

– Маленькая соплячка! – Лёшка толкнул меня к балкону, а затем резко отпустил.

Я упала на траву и громко вскрикнула, сжавшись от отвратительной колющей боли по всему телу. Сухая ветка впилась в колено. Нигде не было ни Максима, ни Сашки с Ромкой, ни Жени, ни Егора. Никто не мог мне помочь.

– Кто-нибудь, пожалуйста…

С губ сорвался тихий всхлип. Я правда превратилась в сопливую, испуганную девчонку. Хотелось звать на помощь, но я знала: звать некого. Ребята не придут, они слишком далеко. Я должна сама отстоять наше убежище.

– Уйдите оттуда, пожалуйста!

Я знала, что теперь ничего не будет как раньше.

Стоял грохот. «Бэшки» переворачивали наш тайный склад вверх дном. Сломали диван и разодрали на лоскутки плед. Разбросали альбомы, превратили стол в щепки, порвали с таким трудом нарисованную карту, расшвыряли книги. Некоторым не повезло больше – страницы усеяли испачканный грязными следами бетонный пол. Истоптанные вещи лежали в осколках лимонадных бутылок.

– Нашел! – раздался незнакомый, довольный голос.

Восьмиклассники выкинули все из наших рюкзаков, распотрошили их и все-таки нашли телефон. Я не справилась. Колено сильно кровоточило, рука до сих пор ныла. Я стиснула зубы, потому что чертовски испугалась. А еще мне было до ужаса стыдно. Как теперь смотреть в глаза ребятам? Я же привела врагов практически к себе домой! Глаза покалывало от слез, а тело словно сковало, и двигаться было сложно. Мысль остаться здесь и подождать, когда мои избитые друзья увидят этот бедлам и осудят меня, казалась невыносимой. Куда лучше сбежать от их разочарованных взглядов.

Вечер я провела, преследуемая отвратительной паникой. Рассекретить тайный склад – предательство? Предательство, непростительное. Что с людьми делают за предательство? На войне – расстреливают. Смертная казнь грозила и мне, потому что я дала клятву никому не выдавать это место. А в итоге привела туда врага.

* * *

Утром в дверь настойчиво позвонили. Бабушка посмотрела в глазок и заулыбалась.

– Настенька, к тебе друзья пришли. Пойди погуляй с ними, я сейчас конфеток принесу.

Она ушла, открыв дверь. Я вышла в коридор и тут же встретила взгляд Максима, полный презрения, злости и даже ненависти. Он смотрел долго и пронзительно; сжимал кулаки; его губы побелели от напряжения. На скуле темнел огромный синяк, две ссадины рассекали губу и подбородок. Костяшки были сбиты. Неизвестно, сколько синяков скрывала одежда. Неужели друзьям пришлось так тяжело? Я сжалась.

– Вот, держи, золотуля. – Бабушка вручила мне пакет сластей, а затем, взглянув на Максима, охнула от ужаса. – Боже мой! Мальчик мой, кто с тобой это сделал?.. И моя Настенька пришла побитая! На вас кто-то напал? Да? Может быть, мне написать в полицию? Это же так опасно…

Он перевел взгляд на нее и криво улыбнулся.

– Я столкнулся с другими ребятами с нашей школы. Хотел защитить девочку. А теперь зашел за Настей.

– А я вчера просто упала.

Бесстыдная ложь, которую я поддержала.

– Конечно, бегите. И будьте очень осторожны!

Я тихо выдохнула и вышла на улицу, молча направляясь за Максимом.

Мы пришли к нашему убежищу. Там стояли все, даже Аня, и молчали. Я судорожно сжимала в руках пакет.

Максим подошел к остальным, а затем повернулся и обозленно бросил мне:

– Обманщица.

– Предатель, – добавил Рома и сжал в руке палку. – Они все испортили там! Они…

– Пусть сама увидит.

Меня обступили. Я оставила конфеты и забралась наверх. Все действительно было разрушено, абсолютно все. Яркие стены с нашими рисунками замазали черной краской и замарали унизительными ругательствами. Вещи, еще вчера просто грязные, оказались порваны в клочья, шахматная доска – сломана пополам, а фигуры – хаотично разбросаны. Король был приклеен скотчем чуть ниже надписи «Мелочь». У меня не нашлось слов. Максим встал впереди и кинул в груду обломков остатки своего телефона.

– Ты жалкая. Ты ничего не смогла.

– Ты нарушила наше правило. – Аня шмыгнула носом и поморщилась.

Рома и Саша молчали.

– Лучше бы тебя в отстойник кинули, как мы кидали лягушек! – бросил Егор.

Мы с ним хорошо дружили раньше. Я не думала, что и он будет так зол. Но судя по их виду, злы все. На каждого было больно смотреть.

– Мы думали над наказанием. – Голос Максима звучал так холодно, что меня бросило в дрожь. Где ласковый темноволосый мальчишка, который говорил, что у меня хороший удар? – И поняли, что ты никогда не искупишь свою вину, слабачка.

– Что мне делать? – Я опустила глаза и продолжила: – Я хотела увести их! Я думала, они не найдут это место, я бежала, долго путала их и…

Меня прервали толчком в плечо.

– Ты никогда больше не будешь нашим другом. Жалкая…

Говорить начал Максим, но внезапно его взгляд упал на пол. На губах расползлась острая, какая-то акулья улыбка. Он поднял одну черную шахматную фигурку, сжал в ладони, а затем кинул мне в ноги. Я подобрала ее.

– Жалкая пешка.

Хотелось кричать на предельной громкости. Хотелось сойти с ума, провалиться сквозь землю и исчезнуть, просто испариться. Но я жалко всхлипывала, продолжала стоять и смотреть в грязный пол.

* * *

С тех пор все изменилось. Со мной практически не разговаривали; наоборот, день за днем казалось, что обида друзей только крепнет. Каждое утро Максим заходил за мной, и мы вместе шли в школу – молча, быстро. Там никто не общался со мной, даже не просил помочь с заданиями. Саша, Егор, Женя, Рома и Аня смотрели на меня как на пустое место. Одноклассники поняли это, и вскоре со мной перестали разговаривать все. Это было как эпидемия или биологическое оружие: распространялось медленно, но неотвратимо. Меня будто… отрезали от них. Переместили в совершенно недосягаемую вселенную. Казалось, меня просто нет. И только учителя доказывали обратное.

Я по-прежнему ходила с Максимом и остальными, и меня все так же везде пихали первой. Только теперь это приобрело другой смысл. Например, вину за погром в учительской повесили на меня. Пришлось вытерпеть и разговоры с директором и школьным психологом, и воспитательные беседы дома. Все купились. Учителя стали занижать мне оценки. Ребят не волновало, что я волочусь где-то сзади. Меня не существовало. Но бывали нередкие моменты, когда они обращали на меня внимание, и тогда я снова хотела стать невидимкой. Их издевки доводили меня до слез. В классе у меня появилась кличка – Толстая тупорогая верзила. И все равно, что толстой я не была. Вся школа знала, что булочки ворует Толстая тупорогая верзила. Все так думали, и все смеялись. Даже восьмиклассники ненадолго успокоились, явно довольные результатом.

Каждую ночь я плакала, кричала и просила о помощи. Никто не знал и не слышал.

Однажды Егор предложил странную идею – повторный поход по всем изученным нами подвалам. Причиной он назвал испорченную карту, но я не ждала ничего хорошего и была права.

Первым в списке стал подвал недостроенной окраинной больницы, далеко-далеко. Мы шли туда полдня, меня слишком настойчиво звали с собой, а потом, как только мы пришли, затолкали внутрь и заперли. Там были крысы, воняло мочой и валялись шприцы и жгуты. На полу были следы кострища. Единственным моим источником света остался телефон.

Я знала, что это сделали специально, и думала, что меня скоро выпустят; молча сидела на лестнице и ждала, когда же дверь откроют. В недалеком детстве открывали скоро. Прошел час. Два. Если судить по времени, на улицу спустились сумерки. Стало ощутимо холодно. Дверь была заперта, никто не отзывался. Я просидела там много часов, до глубокой-глубокой ночи. Стучала в дверь, кричала и плакала, надеясь, что дома меня уже хватились. Было не просто темно – какой-то неведомый леденящий ужас окутал меня с ног до головы, заставил забиться в угол, крепко зажмуриться и тихо молить, чтобы всё оказалось лишь кошмарным сном.

Наконец дверь открыл какой-то мужчина, который, как я подумала, был полицейским или охранником. Он пораженно посмотрел мне вслед – я выбежала слишком быстро и, лишь когда обернулась, заметила, что мужчина в оборванной одежде, что он сутулится и наверняка там живет.

Я пересекла широкое поле, преследуемая страхом, что вот-вот меня настигнут, вышла на трассу и, ежась от ветра, пошла вперед. Я сходила с ума. Совсем потерялась и просто шла куда глаза глядят, едва вспоминая путь домой. Позвонить кому-то было невозможно: сеть не ловила. Только потом, когда я подошла к остановке, на экране появились белые палочки – можно звонить. Но я не стала. У меня обязательно спросят, где я была и как туда попала. Кто меня запер. Я не хотела второй раз предавать ребят.

На первом автобусе я вернулась домой. Там налетели родители, но ничего от меня так и не добились. Меня посадили под домашний арест.

Как только он закончился, за мной снова зашел Максим.

5

Все изменилось, я искренне в это верила. Прошло слишком много времени, чтобы все оставалось как прежде. Места, люди, их мысли. Может быть, произошло что-то важное, а может, не произошло ничего, но так или иначе, мы выросли, каждый из нас. Даже не так: повзрослели, образумились. И теперь должны поступать обдуманнее, взвешивать все «за» и «против», смотреть на шаг вперед, предугадывая, как повернутся обстоятельства. Кончается десятый класс, совсем скоро настигнет ЕГЭ. Учителя, должно быть, все уши про это прожужжали. Закормили тестами, проверочными работами и подготовками. Такая ответственность, чтоб ее! Но вдруг это изменит человека и выбьет из его головы дурные мысли? Заставит стать сдержаннее и понять, что хорошо, а что плохо? Мы же больше не те импульсивные дети со смертельными обидами и хитрыми кознями. Ничего не осталось как прежде, верно?

Снег до сих пор шел – мелкие белые снежинки тут же таяли на мокром асфальте. Слишком тепло и ветрено. Я постоянно поправляла волосы и оглядывалась, направляясь к школе. Накатывало странное-странное чувство, которое очень сложно описать. Оно мучило. Постоянно казалось, что детские игры и правила вернутся; что знакомый голос из ниоткуда скажет: «Ну, храбрец, вперед», и придется действительно идти, доказывая свою несуществующую смелость. Снова принимать первый удар, а потом делать вид, что все хорошо.

Одновременно… мной овладевала ностальгия. Время неумолимо летело, столько прошло – а я все равно помнила каждую тропинку и поворот. Помню, как я забиралась на лестницу и мнила себя царем горы, как мы играли до стрекота кузнечиков, а потом расходились по домам, боясь, что из-за непослушания нам не приснится волшебный сон. В кустах Аня прятала свои вещи, чтобы не нести их домой, а Женька вечно напоминал забрать их. Я помнила ребят и, наверное, в глубине души хотела увидеть, чтобы доказать, что я стала лучше. Сильнее. Крепче. Красивее. Увереннее. Что меня теперь не так легко напугать, что я могу дать отпор. Им. Всему миру. Я – личность, которая имеет право существовать и нормально жить. Но все равно было страшно из-за встречи, неизбежной, как смерть. Я думала, что выдержу, потому что не забыла, потому что помню все, даже наши маленькие тайны.

Школа. То же здание всего в три этажа. Облезлая розовая краска и выгоревшая надпись над главным входом: «Добро пожаловать! Мы вам рады!» Массивные деревянные двери с коваными ручками; две пустые клумбы по обе стороны крыльца – когда-то там росли цветы. Потрескавшаяся грязно-серая плитка и спящий охранник. Незнакомые маленькие дети, снующие по знакомым узеньким коридорам. Совсем спокойные, не то что мы когда-то. Невольно я улыбнулась.

Справа висела доска почета. В середине третьего ряда когда-то красовалась и моя фотография. Сначала ее разрисовали, а потом выжгли. В этом месте до сих пор виднелась оплавленная пластмасса: похоже, у школы не было денег на новый стенд.

Прозвенел звонок. Я пошла в библиотеку за учебниками. Взгляд зацепился за «Теорию шахмат». Когда-то мы мнили себя настоящей командой, всегда сражающейся против других и имеющей неприступную крепость. Присвоили себе роли и ими оправдывали свои действия и слова. У каждого были полномочия, права и обязанности, хотя в детстве это называлось совсем не так. После первой игры в шахматы я стала этим интересоваться. На секунду пришла мысль, что сейчас состоится дебют. Первые ходы, первые действия. Мобилизация сил противников. Совсем как на войне.

Я усмехнулась и вышла из библиотеки. Какие глупые мысли. Конечно же, это не война, а детский лепет. Всего лишь школа, первый день.

Я опоздала. В классе стоял шум, ребята болтали чересчур громко, обсуждая какой-то предстоящий матч. Видимо, учителя не было. Тело будто сковало нечто липкое и вязкое. Пальцы неуверенно сжали холодную ручку. Я медлила, будто готовясь к чему-то грандиозному, неизбежному и устрашающему. Это действительно было так. Вдохи стали медленнее. Закусив губу, я опустила голову.

Подготовка к столкновению.

Небольшое усилие, и дверь резко открылась. Сердце будто пропустило удар, а затем продолжило биться. Ребята замолчали и повернулись, наверное, думая, что пришел учитель. Я зашла и молча остановилась у чистой доски. Оценивающие и непонимающие взгляды, будто противные тараканы, ползали по мне. Хотелось смахнуть их. Тихие шепотки и вопросы. Так должно быть, когда встречают новенького в конце года. Их предупреждали. Но говорили ли имя? Вспомнили ли они меня? Знакомые лица удивленно вытянулись, но среди них не было тех, кого я узнаю в любой толпе и даже в гриме. Никого из них.

– К кому ты? Инны Викторовны еще нет, – спросил какой-то парень у подоконника.

Я молча пожала плечами. Ожидание тянулось все мучительнее, но одновременно становилось и легче. Не было ни Максима, ни Саши, ни Жени, ни Ромки с Егором, ни даже Ани. Значит, мы в разных классах и мне просто чертовски везет.

Внезапным вихрем ворвалась низенькая полненькая учительница с выбеленными волосами, похожими на гнездо. Ребята как по команде встали и вышли из-за парт, приветствуя ее.

– Так, вы уже познакомились? Настюша, подойди ко мне.

Почему все всегда зовут меня так ласково? Я оторвалась от доски и подошла к Инне Викторовне. Все снова смотрели, и почему-то мне хотелось их убить. Учительница нежно приобняла меня за плечи.

– В седьмом классе ты уехала, и вот ты снова с нами! Настя Шереметьева, добро пожаловать в наш дружный коллектив.

Наверное, это она сказала для новеньких, которые и ухом не вели, совсем ничего не знали. А вот остальные, кто учился здесь с первого класса, буквально изменились в лице. Кто-то усмехнулся, кто-то цокнул языком, а кто-то, на удивление, улыбнулся.

– Садись с Аленой. Третий ряд, четвертая парта.

Аленой звали высокую крепкую девушку с выбритым виском, длинной красноватой челкой и квадратными очками, которые ей неожиданно шли. Она подперла подбородок ладонью, вскинула проколотую бровь и подвинулась, уступая мне место у окна. Наверное, всегда сидела одна – и тут на тебе, подарочек.

Ладони вспотели от волнения. Я прошла по ряду и села, выждала некоторую паузу, а затем, сглотнув и промочив сухой рот, обратилась к соседке:

– Привет.

Алёна повернулась ко мне и слегка усмехнулась.

– Привет. Чего это все так заохали?

Точно новенькая. С восьмого или девятого класса. А может быть, совсем недавно пришла, в начале десятого. Это не имело значения.

– Я училась здесь с первого класса. Училась, училась, а потом кое-что случилось, и мне пришлось переехать. Даже не знаю.

Конечно, это была ложь, и Алена явно мне не поверила. Она мотнула головой, цокнула языком, глубоко вздохнула и медленно, расслабленно откинулась на спинку стула.

– Они так смотрели. Ну, некоторые. Нехорошо тебе.

Инна Викторовна нахмурилась и посмотрела на нас. А я только и думала: что значат ее слова?

– А ну прекратите болтать! Итак, появление новенькой – не все новости на сегодня. С регионального соревнования, как вы помните, возвращаются двое наших спортсменов! Саша Сачков и Рома Андропов заняли второе и третье место! Им выдали дипломы и свидетельства, наградили медалями.

Дверь отворилась, и в класс зашли они. Действительно они. У меня глаза полезли на лоб, я не успела даже осмыслить происходящее. За Сашей и Ромой появился Максим, а секунд через пятнадцать едва ли не кубарем влетел Егор.

– Извините за опоздание! – Его голос стал заметно грубее, чем несколько лет назад.

– Садитесь уже, не мешайте поздравлению! – проворчала Инна Викторовна и взяла в руки дипломы и небольшие «золотые» медальки.

Ребята встали рядом с Сашей и Ромой, довольно улыбаясь и подмигивая кому-то в классе. Я с нескрываемым любопытством и страхом ждала, когда же они увидят мое лицо, неожиданно наткнутся на меня среди знакомых.

И вот, первое столкновение произошло.

Улыбка Максима мигом исчезла. Он стал мрачнее тучи и свел брови домиком, невольно выдавая себя. Его взгляд, будто спрашивающий «И кто же это здесь у нас?», нарочито удивленный, но такой ядовитый, столкнулся с моим. В классе сгустилось напряжение. Награды мальчишек, уже взрослых мальчишек, не интересовали даже их самих. Сначала Рома, а затем и Егор, и Саша уставились на меня. Они узнали. Просто не могли не узнать.

– Я гляжу, у нас пополнение. – Максим не выдержал и усмехнулся.

Инна Викторовна смерила его недовольным взглядом.

У меня внутри все оборвалось. В голове будто произошел взрыв; в ушах начался стеклянный звон. Невидимые шоры опустились на глаза, и я уставилась только на изменившееся, ставшее за эти годы более мужественным лицо Максима. На мой страх детства, от которого я пыталась бежать и к которому сама вернулась.

– Как невежливо! Сядь на место или скажи, что хотел!

Максим не отрывал от меня взгляда, будто сжигая им и желая, чтобы мое место оказалось пустым. Алёна внимательно наблюдала за нами.

– Я приветствую новенькую. И… – Пауза. Сердце бешено билось в груди. – И напоминаю классу, что скоро состоится полуфинальный матч этого сезона – с пятой гимназией. Приглашаю вас поболеть.

Кажется, одноклассники тоже всё заметили. По рядам прокатилась короткая волна шушуканий. Предположения, догадки, сплетни…

– Мы обязательно придем. – Какая-то светловолосая девочка ответила за всех, только бы нарушить молчание.

– Ой, хвастун. Садитесь уже, – проворчала Инна Викторовна, села за стол, открыла журнал и начала перекличку.

Друзья детства не сводили с меня взглядов. И я бы так и продолжила смотреть в ответ, если бы не тычок в бок.

– А?

– Хватит пялиться, – одернула соседка.

Спасибо, очень вовремя. С губ сорвался тихий выдох, я уткнулась взглядом в тетрадь и больше на них не смотрела. Они сели на свои места. Урок стал пыткой. Взгляды буравили спину, яд въедался под кожу, заставляя ежиться и дергаться. Чертово время. Почему оно течет так медленно? Я хочу сбежать, но некуда. Желание доказать, что я изменилась, забылось в одно мгновение.

Алёна поправила очки и хмыкнула. Ей совсем не было страшно, и она точно не понимала моих чувств. Или это не так?

– На перемене пойдем в столовую? Перекусим. Туда обычно наши не суются, булки нашему классу не продают больше.

А может и понимала, поэтому решила помочь и увести отсюда. Я была ей безумно благодарна, хоть и сидела молчком: вросла в стул, закрылась ладонью, сжала в руках ручку и стиснула зубы. Ничего не изменилось – я поняла это. Все осталось в точности как прежде. Люди, места, мысли. Старые обиды. А может, стало хуже. Он не изменился. От него можно ждать чего угодно, а они всегда ему помогут.

Я пропала.

Время замерло. Тетрадь пустовала, хотя наверняка материала дали мама не горюй. Алёна пару раз выходила к доске, писала непонятные закорючки, скрипела мелом и что-то объясняла. Информация пролетала мимо, совершенно не задерживаясь в голове. Я будто зависла в параллельном пространстве, не воспринимая ничего вокруг.

Наконец, со звонком, одноклассники засобирались, встали и медленным потоком вышли из кабинета. Меня унесло вместе с ними, а затем кто-то цепко схватил меня за руку и потянул по узкому темному коридору.

Мы спустились в столовую, где толпился народ. Младшеклассники ссорились у прилавка со вкусными булочками, старшие нагло пролезали вперед и посмеивались. Послышался звон стекла. Кто-то разбил тарелку. Алёна вздохнула.

– Здесь часто такое случается. Скоро наша школа разорится на посуде.

Я собрала себя в кучу и немного расслабилась. Никого из них рядом не было. Алёна отдала деньги и попросила принести два пирожка с малиновым конфитюром и два стакана мультифруктового сока. Мы сели у окна, в конце длинного стола.

– Чувствую, интересненькая история, да? – Алёна скинула с плеча рюкзак и выжидающе на меня посмотрела.

– Ты ее не знаешь и лучше не узнавай.

– Это только делает ее еще интереснее. Расскажешь?

– Может быть, когда-нибудь расскажу.

Я совсем не знала ее, с чего так слепо доверять? Я же не дура.

– Когда-нибудь – понятие растяжимое. Я все равно узнаю. Думаю, мне есть от кого. – Она хохотнула, а затем повернулась в сторону шумной очереди.

Я проследила за ее взглядом и остолбенела. Кто-то знакомый шел к нам с пирожками и стаканчиками сока. Парень, не особо высокий, сероглазый, с темными, слегка вьющимися волосами. Уверенная походка, прихрамывание на левую ногу и длинный вертикальный шрам на ключице – я его помнила. В детстве, в драке с Лешкой, ему рассекли кожу ключами от квартиры; остался рваный след. Женя. Я подорвалась с места, но Алёна как-то удивительно добродушно улыбнулась ему.

– Садись. Насть, подвинься. Знакомьтесь…

– Давно не виделись.

Сказать, что Женька удивился, значит ничего не сказать. Он остановился напротив и неотрывно смотрел на меня, но… не так, как другие. Казалось, он неожиданно встретил старого если не друга, то хорошего знакомого.

– Давно. – Я недоумевала, почему он так реагирует. Почему он сейчас не с ними.

– Тебя сегодня перевели? Я учусь в другом классе.

Понятнее не стало.

– Так вы знакомы. Хм… – Алёна нахмурилась. – Кажется, я начинаю понимать, в чем дело. Компания Максима в этом замешана, да?

– Да. – Женя отдал нам пирожки и сок, а затем сел напротив меня. – Наверное, тебе никто ничего еще не рассказывал. Хотя кто тебе мог что рассказать…

Я кивнула. Он только вздохнул, видя мою опасливую осторожность. Алёна надкусила пирожок, готовясь внимательно слушать. Ей не терпелось все узнать.

– В середине года, когда ты уехала, буквально началась война. Нет, серьезно война. Между нами и Лешкиной стаей. Они звали себя волчьей стаей. Ну или их так прозвали, не суть важно. – Лицо Женьки было спокойным, он с интересом смотрел на меня. – После разгрома склада мы настолько увлеклись кознями для тебя, что забыли об осторожности. В итоге некоторые разбои в школе повесили на нас. Макс потерял возможность пойти в спортивный колледж после девятого класса, потому что о колясочной узнали жильцы дома, написали заяву в ментовку… И, в общем-то, на нас обрушилось еще обвинение… Блин, как же там… Незаконное проникновение, что ли. Не помню точно. Мы стояли на учете в школе и в полиции. Саша и Рома не допускались до конкурсов и на полтора года вылетели из активной жизни класса. Ане приходилось возвращаться домой в семь из-за домашнего ареста, а потом родители и вовсе отправили ее подальше от нас в колледж, учиться на кондитера. Егор бегал за ней хвостиком. Шуточки Макса становились все злее. Мы задирали всех подряд, потому что не было тебя, но при этом никто новый так и не смог вписаться в нашу компанию. Ты уехала. Злиться было не на кого, мы злились на всех подряд. Он особенно. Постоянно таскал в компанию всяких девчонок, и они потом его сторонились… В общем, раз дошло до того, что Максим сломал одной из них руку. Было крупное разбирательство. А я на это не подписывался и после того случая, в ноябре девятого класса, отбился от них. Мне кажется, это слишком. Что они творят сейчас – знаю только по слухам и по рассказам его мамы. Она стала к нам часто захаживать.

Я была в шоке. О пирожке я так и не вспомнила, только сжала его так, что вся начинка вытекла на стол. Значит, вот оно как. Наша игра стала не только нашей, да и досталось не только мне.

– Кто бы знал, что пара фотографий в телефоне перевернет жизнь далеко не одного человека.

– О да. – Женя усмехнулся и подал мне салфетку. – Я совсем на тебя не злюсь. Думаю, мы сами виноваты. Шестиклассники полезли на восьмиклассников своей маленькой компанией. Ну не глупость ли? Ты тут ни при чем.

– Ты правда так думаешь?

Он кивнул, а Алёна нахмурилась. Видимо, еще не все поняла.

– А Егор? Аня? Саша? Рома? Нет?

– Глупый вопрос. Корнем всего этого считается склад. Даже если опустить факт того якобы предательства нарушения правила и всего такого, все равно именно разрушение нашего тайника сделало свое дело и запустило цепную реакцию.

А Женя ничуть не изменился. Такой же умный, с отлично подвешенным языком и явно смелый. Многие овцы боятся отделиться от стада, но он – нет.

– А ты? – Я перевела взгляд на Алену. – Где ты в этой истории?

– Я пришла в середине девятого класса, мы с Женькой сдружились и теперь не разлей вода почти два года. – Она пожала плечами так, будто это была ерунда. Хотя, может, это в моей голове все в разы усложняется.

– Вы не встречаетесь?

Они переглянулись, а затем одновременно фыркнули.

– Ну уж нет. Он мне как брат, которого у меня нет.

– Вот то-то же.

Женя надкусил мой полупустой пирожок, и у меня отлегло от сердца. Школьная жизнь обещала быть не такой ужасной, как я успела придумать за пару часов. Алёна была настроена ко мне, видимо, дружелюбно. Да и Женя не язвил и не хотел меня придушить.

– Мне все равно никто не рассказал. Я ничего не понимаю. Вы дружили с первого класса?..

– Раньше, – кивнул он.

Я оглянулась.

– Дружили с детства. А потом нашли себе тайное место. Подрались со старшеклассниками. Это место разрушили. Вы ее возненавидели и затравили? А потом она уехала. – Алёна смотрела на Женю, а он нехотя кивал на каждую фразу.

– Ну… – Видимо, ему не хотелось признаваться, что именно так и было. Или просто были неприятны эти слова. – Да. Примерно так.

– Ясно все с вами…

Она замолчала. Мы втроем посмотрели на вход в столовую. Максим с Сашей и Ромой зашли и бросили сумки на широкий подоконник у первого окна. Они скинулись и направились к очереди. Взяли подносы, растолкали людей и купили еды.

– Обычно они не приходят, – невесело сказала Алена.

– Сегодня особенный день.

Слова Жени в точности описывали ситуацию. Максим немного постоял у конца очереди, а затем парни пошли выбирать столик. Кружили, кружили возле нас, будто совсем не замечая. Но я знала, что это делается, чтобы надавить на меня, понаблюдать за реакцией. Понять, что изменилось, и выбрать план действий. Это разведка. Казалось, столовая – это море, мы – одинокая лодка вдали от берегов. А они – голодные акулы.

Было принято решение отступить.

6

Больше Максим не попадался мне на глаза, и даже на уроках его не было. Акула покружила в море, а затем, так и не найдя пищи, отправилась искать другую жертву вместе со своей стаей.

Оно и к лучшему. Я надеялась, что сегодня не будет второго столкновения. Не хотелось вновь испытывать сковывающий страх, особенно перед ним. Когда открываешь рот и есть что ответить, но слова проклятым комом застревают в горле. Когда тело не слушается, а ноги врастают в пол. Ощущение уязвимости и слабости.

Во время уроков иногда слышались негромкие шепотки одноклассников. Всем, особенно новеньким, было интересно, что же произошло. Звучали предложения, что «эту Настю» снова можно игнорировать, а можно загнобить. Самые умные слова я услышала от того рыжего мальчишки, который в детстве получил рыбкой в глаз. Он спросил, отчего бы просто не забить и не начать учиться, откуда столько внимания к какой-то левой девчонке. Было бы неплохо, если бы его послушали. Хотелось перед ним извиниться за случай с рыбкой.

Алёна с упоением рассказывала о том, что случилось за это время и в какие передряги успел вляпаться «А»-класс за десятый год обучения. Я заметила, что она часто повторяет слово «проблемки» и постоянно поправляет очки, а если ей скучно – теребит серебряные серьги-звездочки в ушах. Это было интересно – подмечать незаметные детали, наблюдать. Так можно много о чем узнать. Например, о том, что человек по-настоящему чувствует. Его лицо все расскажет за него.

На двух последних переменках к нам приходил Женя: становился у подоконника и неотрывно меня рассматривал, попутно болтая о всяких интересных моментах из своей жизни. Скользя взглядом по моим волосам, ушам и рукам, он сказал, что его семья распалась, родители развелись и теперь жить приходится с Максимом и его мамой. Что это не круто, что такая жизнь полна ссор и упреков. Раньше – братья и лучшие друзья. А сейчас – практически чужие. Но, кажется, Женю это не очень беспокоило.

Я видела, что у него чешется язык что-то сказать.

– Ты так изменилась. – Он закусил губу и кинул взгляд на Алену, которая непонимающе посмотрела уже на меня.

– Так прошло много времени. Это естественно. – Я тихо усмехнулась.

Постепенно напряжение между нами сходило на нет. Казалось, ему можно доверять чуть больше, чем другим.

– Твои… Волосы раньше были светло-русыми.

– У тебя хорошая память.

Удержаться от сарказма было крайне тяжело. Но настроение медленно ползло вверх. Все складывалось подозрительно неплохо. А если все складывается именно так, значит, где-то определенно есть подвох, которого нужно остерегаться. Я поморщилась от своих мыслей и задалась вопросом, почему нельзя просто расслабиться.

«Потому что это война. Затишье перед бурей. Партия», – будто прозвучало в моей голове.

– Да, даже очень. Ты же это знаешь. Я умный, – согласился Женя, а затем махнул рукой. Прозвенел звонок. – До встречи.

Он убежал, а мы с Аленой пошли на занятия. Она все говорила о том, что не может представить меня с русыми волосами.

– Н-да, вот это проблемки.

Когда занятия кончились, я быстро собрала вещи, натянула черное драповое пальто – свободное, похожее на небольшую палатку – и вышла из школы, бегло прощаясь с теми, кто со мной вообще говорил. Нужно было сходить в магазин и скорее добраться до дома. Не хотелось сталкиваться ни с кем, даже с Женей.

По дороге шли незнакомые ребята. Они весело переговаривались и смеялись. Я не вслушивалась и надеялась затеряться в потоке, чтобы потом свернуть на свою тропинку. Снег прекратился, дождя тоже не было. На улице царила удивительно теплая погода. Солнце светило так ярко, что порой приходилось закрываться рукой. Громко щебетали птицы. На деревьях набухали почки. Это располагало к хорошим мыслям.

Я отделилась от людей, свернула меж домами, выходя на знакомую с детства тропу, и на всякий случай обернулась. Никто не шел сзади, во дворе царила полнейшая тишина. Вздохнув, я пошла дальше. Оставалось совсем немного…

– Что она с собой сделала… – Отрывок какого-то разговора донесся до меня.

Голоса были знакомыми. По коже побежали неприятные мурашки.

– Не знаю, сам спроси.

Кто-то сзади усмехнулся. Их было двое? Трое? Или на этот раз все? Почему именно сейчас они пошли этой дорогой? Я крепко сжала губы и мысленно повторяла «Не оборачивайся! Не смей оборачиваться! Тебя это не касается!»

– Розовая… Грязно… Ты только посмотри!.. Не понимаю, может, ты поймешь… Пойдем на мелзавод сегодня… Ты смог купить?.. Наверное, дорого… Три спичечных коробка… Зеленый пакетик… Я куплю… четыре литра… С вас деньги, один не потяну…

Я ускорила шаг, только чтобы не слышать их и скорее добраться до дома. То, о чем говорил Максим с Ромой и Егором, осталось загадкой, которую не очень-то хотелось разгадывать. Наверное, сегодня они пойдут гулять на мелзавод. Может, поднимутся на крышу и усядутся на полуразрушенной бетонной трубе. Когда-то мы ходили туда все вместе, делали бумажные самолетики и запускали их, наблюдая, как они растворяются в темно-зеленых кронах деревьев. Кажется, больше такого не будет.

Послышался громкий смех. Смеялись они явно надо мной. С этим нужно было что-то делать: скрыться из поля зрения и прийти в себя. Глупо, наверное, что их разговор, не факт, что обо мне, уже так выбил меня из колеи. Но я ничего не могла с собой поделать, поэтому снова ускорила шаг, срываясь едва ли не на бег.

Ближе, еще ближе. Голоса громче и четче. Им не составило труда нагнать меня.

Второе столкновение. Пора присмотреться к противнику и узнать о его слабостях, чтобы начать контригру.

– Хэй, привет. – Широкая ладонь Ромы легла на плечо, заставляя дернуться. Справа шли Максим и Егор. Они приблизились слишком быстро.

– Привет. – Я старалась выглядеть как можно более спокойно. Сердце в груди предательски бухнуло.

– Что ты с собой сделала? Они такого странного цвета. Твои волосы.

Максим взял прядь моих волос и намотал на палец, после чего чуть потянул на себя и отпустил.

– Мальвина, – с легкой усмешкой добавил Егор, всматриваясь в меня с неподдельным интересом.

– Да-а-а… – протянул Максим и цокнул языком. – Знатно тебя время потрепало.

– Никто меня не трепал. – Я нахмурилась и резко скинула ладонь Ромы с плеча.

До дома оставалось совсем недолго. Быстро открою дверь и забегу вовнутрь. Они не посмеют пойти за мной.

– По тебе не скажешь. Дергаешься как паралитик.

– Я не дергаюсь! И чего вы вообще за мной увязались…

Казалось, они выбрали эту дорогу и появились настолько внезапно не просто так. Может, они специально шли за мной.

– Нам как бы тоже домой надо. Мы живем рядом, если у тебя еще не отшибло память, – произнес Егор, скривившись.

Он был прав. На секунду забылось, что мы все всё еще живем в одном дворе, совсем рядом. Показалось, что я на вершине какого-то параноидального айсберга.

– Не отшибло. Я уверен… – Максим как-то слишком слащаво улыбнулся. Меня аж передернуло. Он сделал паузу, будто обдумывая, что сказать. Неужели снова придется услышать ЭТО? – Что она помнит все.

Все. Я правда помню все. Как же он прав, черт возьми.

Мой дом показался из-за угла. Оставалось дойти немного, потерпеть совсем чуть-чуть и не реагировать. Я же выше этого, я должна справиться и найти выход из этой ситуации. А сейчас выход – молчать. Так будет лучше. Максим посмеивался и неотступно шел следом. Будто выследил добычу и готовится к нападению.

Я зажмурилась, стараясь шагать как можно шире. Уже видно было балкон из белого кирпича – там хлопотала бабушка, что-то вымывая и поливая цветы. Еще немного, и мне не нужно будет убегать. Дома спокойнее, дома можно расслабиться и попить чаю.

Два шага, и я у домофонной двери. Открыла, оглянулась и… пораженно замерла. Внутри все сжалось. Егор и Рома, продолжая переговариваться, прошли вперед, но это уже мало меня волновало.

Прямо под балконом стоял Максим, широко улыбался и стучал в окно. Бабушка, как только его увидела, сразу просияла и выглянула.

Нет, закрой окно. Иди на кухню. Пожалуйста.

– Здравствуйте! – Он даже не смотрел на меня, все улыбался и улыбался. Что-то задумал. Это не просто так. – Как ваши дела? С кухни так вкусно пахнет! Всё ваши пироги?

– Ой, Максик! – восхищенно охнула бабушка. Она всегда его любила. – Дела потихоньку… А твои? Со школы вернулся?

– Да тоже так же, вот только последний урок закончился. Возвращаюсь домой.

– Поздно-то как… Вы, наверное, так устаете. А у тебя же еще тренировка, да? А где Настенька? С тобой шла?

– Да, уже у подъезда стоит. – Он кивнул на меня. – Шустрая, даже я не заметил, как она от меня оторвалась.

– Ну что же вы! Эх! Заходи к нам, чайку попьешь! С моим вкусным вишневым пирогом. Только-только сделала.

Похолодев, я хмуро посмотрела на Максима. Понятно, что у него за план.

– Конечно.

Его улыбка сочилась ядом, в котором я просто захлебывалась. Смех бил по ушам. Он двинулся ко мне, а затем обогнул, заходя в подъезд.

– Спасибо, что придержала дверь.

Очередная усмешка. Как же захотелось макнуть его головой в чан с отходами. Я пошла следом.

Дверь гостеприимно распахнулась, бабушка пропустила Максима. Мы молча разулись, по настоянию помыли руки и прошли на кухню.

– Так давно ты к нам в гости не приходил… Ох, Настюш, а помните, как вы в детстве фильмы смотрели? А как ты водки случайно хлебнула? Ох весело тогда было!

– Безумно. – Я скривилась и села за стол.

Бабушка проворчала что-то о том, что я не помогаю ей – не нарезала пирог, не подала чаю. Пусть говорит что угодно. Его обслуживать я не стану.

– Особенно весело было промывать потом ее пылающее горло.

Максим улыбнулся бабушке, и та растаяла, отрезая кусок пирога побольше да посочнее. Вскоре на столе появились две большие ароматные чашки со сладким фруктовым чаем.

– Оставить вас поболтать? – Бабушка была слишком добра.

– Да ты нам не мешаешь… – негромко сказала я, желая ее ухода меньше всего.

– Я думаю, вам есть о чем поболтать!

– Да, есть, очень много о чем. – Максим мотнул головой, убирая с лица волосы и кусая пирог. – Очень вкусно.

– Вот и славненько, я побежала!

Бабушка вышла и плотно закрыла дверь. На кухне повисло угнетающее молчание. Мне было неуютно рядом с Максимом, но… Что он может сделать мне в моем доме, когда здесь есть старшие? Совершенно ничего. Так что нужно немного успокоиться.

Максим с наслаждением ел пирог, уже допивая чай и поглядывая в окно на чирикающих птичек. Кажется, он не испытывал никакого дискомфорта.

Отпал всякий аппетит. Хорошо бы…

– Так что ты с собой сделала? Тебе так не идет.

…он молчал. Но Максим не будет молчать, конечно же.

– Мне все равно, как ты думаешь. Я не должна подстраиваться под твои вкусы.

– Что ты такая злая? – Он цыкнул языком и кинул в меня вишенкой. – Я же по-хорошему.

– А я – по-плохому. Видишь? Может, домой пойдешь?

Его загадочная улыбка совершенно мне не нравилась, потому что она значила что-то определенно… нехорошее. Максим подсел поближе и взял крупную прядь волос справа от моего лица, накрутил ее на палец, а затем понюхал.

– Пахнет краской. Фиолетовые волосы… – Максим всматривался в меня долго и пристально. Подался немного вперед. Я ощущала его дыхание на щеке. – Такая же трусость во взгляде. Липовая смелость.

Время замерло. Максим был слишком близко и говорил тихо, вкрадчиво – чтобы я наверняка запомнила это. Каждое слово ударом кнута отражалось на лице.

– Как ресницы трепещут… От тебя пахнет страхом.

– Чувство не может пахнуть.

– Может. Поверь. Еще как. Страх можно учуять издалека. Вот так посмотришь… И заранее видишь, кто тебя боится. Заранее знаешь, на кого нападать.

Максим рассуждал как хищник, на чьем счету множество жертв. Я слегка повернулась к нему. Он пытался и этим меня испугать?

– А если я тебя не боюсь? Прошло много времени. Люди меняются.

– Боишься. Ты посмотри на себя. – Он резко схватил меня за запястье и проверил пульс, а затем победно усмехнулся. Хватило нескольких секунд, чтобы понять, как быстро бьется сердце. – Я же говорил.

– Это неважно. – Я поморщилась и чуть отодвинулась.

– Еще как важно. – Он отстранился и вальяжно откинулся на спинку стула, словно… король. – Это дает мне знать, что все становится на свои места, моя милая п…

– Не смей говорить мне этого. Понял? Не смей.

Максим засмеялся. Я моментально подорвалась с места и подошла к двери, открывая ее и указывая в коридор пальцем.

– Иди к черту отсюда, слышишь?

Не прошло и минуты, как он исчез из кухни, а затем из дома. Было бы неплохо, если бы он исчез еще и из моей жизни.

План сработал четко: Максим напросился в гости, а затем выбил меня из колеи. Спутал мысли, заставил думать о том, о чем не стоило. Сначала о том, что, может быть, он правда не хочет чего-то плохого. Потом о том, что чувствовать чье-то опаляющее дыхание на своей щеке довольно приятно. Следом, что все медленно возвращается на свои места. Последняя мысль стала заключением эпопеи в моей голове.

Дебют начался.

7

После того как Максим ушел, я села на диван и закрыла глаза, шумно выдыхая и кусая и без того припухшие от этого губы. Жгучая ненависть, похожая на необъятное пламя, сливалась воедино с острым, колющим, болезненным страхом. В груди щемило, сердце быстро билось, во рту пересохло, предательски дрожали колени.

Я поднялась и допила оставшийся фруктовый чай, крепко сжимая в руках чашку.

Максим… Словно взял краски, спросил самого себя: «А что мне ими сделать?» – и нашел один ответ: испортить чужую жизнь за проступок в далеком детстве. Максим рисовал, расписывал и портил мою жизнь, как только мог. Изощрялся, придумывая новые, особые техники. Я была для него холстом. Самым ненавистным в жизни.

Он никак не мог успокоиться и все мстил, мстил. Не поступил в спортивный колледж, не обзавелся подружкой, его избили, а еще поставили на учет. А сколько выговоров, наверное, получил. Но… неужели это настолько ужасно, чтобы без зазрения совести испортить жизнь человека? Близкого друга детства, каким, я надеялась, он меня считал. Уже выросшей девушки, которой хотелось убежать почти всю жизнь.

Максим не мог успокоиться, как и Саша с Ромкой, и Егор, и Аня, наверное… А я, дура, испытывала не просто ностальгию. Я скучала, самую малость, но скучала. По бескрайним закатам, по чистому-чистому небу с забавным силуэтом заброшенной больницы. По секретным кричалкам, несуществующим азбукам и кодам. По нашим играм, по посиделкам до поздней ночи, по тайному складу интересных вещей… Я тосковала по человеку, пропавшему без вести. По Максиму, который меня любил. Считал клевой и защищал. Который учил меня быть сильной и не ссылаться на то, что я девушка. Благодаря которому я действительно многое поняла в нашей детской жизни. Глупое, глупое сердце… Зачем ты тоскуешь по тому, что было когда-то давно?

Бабушка убрала вишневый пирог, недовольно причитая, что он, наверное, не понравился нам. Затем она вытерла стол и села на высокий стул на балконе, открыв окно, чтобы насладиться теплом и пением птиц. Дверь балкона громко бухнула. Вздрогнув, я встала и пошла в свою комнату – единственное место, где ничего не изменилось. Все осталось на своих местах, такое родное и одновременно невообразимо чужое.

Напротив кровати висело зеркало. Я остановилась и всмотрелась в отражение, в фиолетовые волосы, на которые многие так неоднозначно реагировали. Говорили, я испортила себя… Но цвет, чистый и красивый, символизировал для меня свободу и бегство от прошлого. Не просто так я решилась на изменения. И частично они мне помогли. Мое отражение будто было не совсем моим. В зеркале все кажется иным, таким холодным – словно там живет другой человек, а может, внутренний демон, скопище несбывшихся стремлений или скромный ангел. То, что видела в зеркале я, было сильнее меня, крепче, остроумнее. Я обещала себе, без конца клялась доказать всем, что изменилась. Наедине с собой клясться просто, но честно выполнять клятвы – не так легко.

В гостиной шумел телевизор: новости дня, затем тут же – новости вечера. Я даже не заметила, как прошло несколько часов. За делом время меняет течение. Бабушка давно спала, а мама до сих пор не пришла. Дядя Влад прислал эсэмэску, что скоро приедет.

Приятную тишину в доме нарушил звонок в домофон. Не успела я встать, как бабушка в комнате заворочалась и поднялась, а затем, зевая, медленно направляясь к двери. Она всегда спала чутко.

– Доброго вечера, извините, если вас разбудил.

Я не поверила своим ушам и выглянула из комнаты. Снова он? На кой черт я ему сдалась? Моя квартира медом намазана?

– Здравствуй, Максимочка… Зачем пришел? – Бабушка пропустила его в дом и вежливо улыбнулась.

– Я за Настей. Мы так давно не гуляли… – Максим осекся, оперся на косяк и, кинув на меня насмешливый взгляд, продолжил: – Вы же ее отпустите?

Мне казалось, что от моей злости сейчас взорвутся все лампочки.

– Конечно отпущу, золотой.

– Я не хочу, слишком устала в школе, – возразила я.

– Не отказывайся, не будь занудой, идем!

Он знал, что нужно сделать: тяжело вздохнул и закатил глаза, поворачиваясь к моей бабушке. Подстава.

– Настя! Ну что ты бедному мальчику отказываешь? Ничего ты не устала, всего десятый класс!

Я громко фыркнула.

– Не смей фырчать на меня. Иди развейся! Скоро жду домой. Все равно родители твои не вернулись. Вы же недолго, правда, Максик?

– Конечно, Антонина Федоровна.

– Просто Тоня. – Бабушка смущенно захихикала и, словно семнадцатилетняя девчонка, убежала на кухню, оставляя меня в абсолютно безвыходном положении.

– А ну, Вайолет. Беги, одевайся. А то твои пижамные шортики никто не оценит.

Я опустила глаза и буквально вспыхнула, но все же пошла в комнату, громко хлопнув дверью. Стоит Максиму улыбнуться – женщины падают к его ногам. Даже его подмышки, наверное, вызывают восхищение. И откуда в нем столько обаяния? Эта его фишка всегда чертовски бесила.

Одевшись в черные джинсы и свободную светлую футболку, я дополнила это массивными ботинками и своим любимым пальто. Последнее внезапно стало лишним – на улице ощутимо припекло. Увидев, что я готова, Максим ласково попрощался с моей бабушкой и бесцеремонно взял меня за запястье, уводя из квартиры.

Чтобы дома не видели нашей ссоры, я терпела, но на улице, в метрах пяти от подъезда, сильно дернула рукой и вырвалась.

– Максим, давай ты прекратишь это?

– Что прекратишь? – Он спокойно повернулся и окинул меня взглядом.

– Это… Это все! – Я всплеснула руками, повышая голос. – Сначала напросился ко мне домой, а теперь зовешь гулять, ты же меня ненавидишь, что ты задумал?

– Да с чего ты взяла, что я что-то задумал?! – Максим оскалился и сделал пару шагов вперед, наступая на меня. Я мигом замолчала. – Может, я хочу вернуть все как было! Может, я готов забыть наше детство! Ты об этом не подумала, Мальвина?!

– Я не Мальвина! И… Нет, не подумала. Но…

– Что – но? Что? – Максим скрестил на груди руки. – Я сделал тебе что-то плохое уже? Настолько плохое, чтобы ты не могла поверить в то, что я говорю? Да брось!

– У меня…

– У тебя одни догадки. Ты сама знаешь, я вспыльчив и могу наговорить лишнего.

Я задумалась. Может, я зря боялась? Напридумала лишнего, решила заранее, что все будет плохо. А он просто искал подход? Может, мы выросли из детских обид? Я скучала, а потому внутри меня шла ожесточенная борьба. Верить или… Так хотелось верить.

– Ну, допустим, ничего плохого ты не хочешь сделать. Тогда что?

– Всего лишь собраться старой компанией. Поделиться тем, что произошло за это время. Погулять по старым местам… – Максим вновь загадочно улыбнулся, но казалось, в этой улыбке сквозило нечто теплое, родное и по-настоящему живое. – Так что?

– Пошли… Попробуем. – Я неловко кивнула. Если бы я сказала, что согласилась неохотно, то соврала бы.

Все мысли испарились, даже те, которые заставляли сомневаться во всем и всех. Стало необыкновенно легко… К черту шахматы. К черту все дурацкие игры. Мы взрослые и свободные. Мы можем выбирать, как жить. Я не хочу бояться.

Разговор не клеился. Максим пытался говорить о футболе, прошедших годах, о том, как жила здесь его бабушка и вообще семья. А я пыталась хоть как-то разговор поддержать, но что-то совсем не выходило. Мы часто замолкали.

– Куда мы идем?

– На наш мелзавод. Помнишь его, да ведь?

Он усмехнулся и засунул руки в карманы. Я слегка поежилась. Снова возникли немного нехорошие мысли.

– Да… Помню. Полуразрушенная бетонная труба, лабиринты-подвалы, странные комнатки с неработающим оборудованием… И тот сказочный мостик.

– Я помню, как-то упал с него, – перебил Максим. – Почти три метра, небольшой ручей… Столько кровищи было, поцарапал себя тогда знатно. Но я счастливчик. Мог себе что-то сломать.

– Ты вообще как в рубашке родился… Всегда тебя легко проносит.

– Это верно… – Его голос звучал совсем как в детстве: такой мягкий и добрый. Да и выглядел он не… по-акульи. Не дико. Скорее как рыцарь в доспехах. В холодных доспехах, скрывающих его самого, настоящего, ото всех.

Вскоре асфальт сменился грунтом. Мы спускались в низину. Вокруг появлялись небольшие деревца и кусты, под ногами – мягкая трава и мелкие камушки. Впереди, сквозь редкие листья, виднелось что-то темно-коричневое, будто ржавое. Тот самый мост, узкий, длинный, над небольшим ручьем. Овитый листьями и побегами неизвестных растений. Мост будил теплые, приятные воспоминания… Я улыбнулась.

Мы прошли чуть дальше, и до меня донеслись смешки и веселые голоса. Кто-то болтал, ходя по мосту; мелькали силуэты. На секунду захотелось спасовать, развернуться, и уйти, но Максим будто знал: обнял меня за плечи, сильно стиснул и повел к ребятам.

Это же не ловушка, правда? Я просто пошла за ним.

На краю моста сидели Аня и Саша, они пили что-то слабоалкогольное со вкусом вишни – ядреный запах пропитал воздух. Егор забрался на перила и что-то записывал, усмехаясь и забавно кривясь. Ромка мирно посапывал рядом со своим рюкзаком, его никто не трогал.

– Хэй, ребят, мы пришли! – окликнул Максим, и все обернулись.

– Здра-асьте, – протянул Сашка и поднял свою банку, будто собирался сказать тост. – Рома уснул, пока вас ждал.

Его взгляд скользнул по мне, и стало неприятно. Максим отпустил меня и подтолкнул к ребятам, мол, вперед, пора развеяться. Аня косилась недовольно. Кажется, ей не нравилась эта затея – вернуть меня в «стаю». Я прошла вперед, но подошла не слишком близко, оперлась поясницей на перила и посмотрела на Егора.

– Привет. – Неловкая пауза. Все молчали. – Давно не виделись…

– Точно подмечено, – ухмыльнулась Аня и сделала большой глоток из банки. Видимо, ее уже немного развезло. Она потянулась к своей сумке в общей куче, достала оттуда пакетик, открыла его и что-то вынула.

Меня отвлек Максим, усевшийся напротив ребят и доставший из общей упаковки еще одну жестяную банку.

– Ну что ты, садись, как неродная. Бери, поделимся уж. Да?

– Поделимся, – кивнул Сашка, даже не глядя на нас.

Наверное, не будет ничего плохого, если я выпью блейзера? Оказалось, это он – великий напиток 2007 года, каким его многие считают. Я взяла банку и с характерным пшиком открыла ее, сделала пару глотков и вспомнила, как мы когда-то делили энергетик. Это считалось по-настоящему смелым, отвязным. А сейчас… Мы выросли, и для многих это дело обычное. Выросли, и многое стало неинтересным. Запретный плод сладок.

– Ну, что ты… делала там, в своем Питере? – Егор поднял голову, оторвавшись от своих неведомых записей.

– Жила. Училась. Ничего необычного. – Я пожала плечами, не углубляясь в детали. Похоже на попытку завести разговор, ее определенно надо поддержать. – А вы что тут делали?

– Воевали, – с усмешкой ответил Максим. – Тебе там разве Женька не рассказал?

– А, рассказал. С Лешей, да? Но теперь-то все хорошо, он же выпустился. И, кстати, чего вы с Женей больше не общаетесь? Поссорились?

Аня недовольно шикнула и отвернулась, поднялась с места и пошла к Егору. Они о чем-то тихо заговорили.

– Он выпустился. А толку? – Саша резко ко мне повернулся и скривился, выкидывая пустую банку в ручей. – До сих пор у нас из-за него неприятности. Воюем как дети, ей-богу. А Женя просто внезапно, как он сказал, вырос и осознал «всю неправомерность и аморальность» нашего поведения. Ну его к черту. Думали, один из нас. А… Не такой.

Он поправил олимпийку, а затем, не совладав пьяными руками с замком, с недовольным возгласом бросил ее на спящего Ромку. Аня тихо засмеялась, отвлекаясь от тетрадки Егора.

– Мы не воюем. А даже немного дружим.

Максим возмущенно хмыкнул и залпом допил блейзер. Его голос стал развязнее, а сама поза – какой-то подозрительно расслабленной.

– Дружим? Давно ли это стало называться дружбой?

Егор закрыл тетрадку, слегка оттолкнул Аню, спрыгнул и закинул все в потрепанный рюкзак.

– Ну подумаешь, мы друг друга периодически мутузим…

Я пораженно уставилась на Максима, облизывая сладковатые губы, и села на край пошатывающегося мостика.

– Зато он нам много чего дает.

– Что же вам может дать Леша? – Я нахмурилась, вспоминая, каким он был. – Лешка-кулак.

– Ну-у-у… – Аня упала рядом, поджимая тонкие губы. – Например, мы свободно проходим в некоторые… заведения нашего города.

Казалось, она выразилась чересчур прилично. Слова явно значили нечто посерьезнее. Их могли пускать в клубы, какие-нибудь притоны или на склады магазинов с недетской продукцией. Вряд ли их пускали на кухню детского кафе.

– Да уж… Все стало только хуже, – пробурчала я и нахмурилась, осторожно ставя рядом с собой пустую банку. Она неожиданно быстро кончилась.

– Что стало хуже? – Максим недовольно зафырчал, а я попыталась объяснить:

– В нашем общении раньше была дружба…

– Которую предали, – желчно перебил Саша. Говорить больше не хотелось.

– Никто ее не предавал. Ты знаешь, что тогда было…

– Все знают.

– Ой, вашу мать, ребят, заткнитесь уже! Бесит, все бесит… – Максим поднялся. Он стоял твердо, но как-то… косо, как Пизанская башня. – Голова от вас трещит.

– Не надо было напиваться, пьянь ты малолетняя. – Аня дала ему смачную оплеуху и окинула взглядом пустую жестянку рядом со мной, а затем и саму меня. – Еще и других подбиваешь.

– Никто никого не подбивает! Сами захотели… – Он охнул и схватился за живот. – Что-то меня развезло сильнее, чем я ожидал. Практически на голодный желудок…

– Сам виноват. – Я закрыла глаза, чувствуя, как мир буквально кружится: мост скручивается, звуки меняются, все… искажается. Я тоже здорово опьянела.

Я не чувствовала ни враждебности, ни дружелюбия к себе, но все потому, что толком не могла думать. Рой мыслей, обычно жужжащий хуже пчел, постепенно умолкал. Накатила сонливость. Тепло растекалось по телу и отдавалось легким покалыванием в пальцах. Я улыбнулась и закрыла глаза, улетая в какие-то глупые раздумья. Никто не хочет мне зла. Все возвращается на круги своя…

Ребята притихли, негромко обсуждая события минувших дней и скорый выпуск. Я слышала, как они философствуют насчет того, что может быть потом, и это невольно вызывало улыбку. Несмотря ни на что, каждый из них строил какие-то планы, желал стать в этой жизни кем-то, кого не забудут и кто, может быть, наследит во всемирной истории ну или хотя бы в истории города. Я же не знала, кем хочу стать. Даже кем могу стать. Мысли о будущем казались настолько тяжелыми, что чаще всего их приходилось откладывать в долгий ящик, ведь убегающая сквозь пальцы юность не должна быть непосильной ношей. Этих нош хватит во взрослой жизни с головой.

– Как ты? – осторожный голос эхом отдался в голове.

– В полном порядке, – рассеянно ответила я и повернулась на голос. Это оказалась Аня, такая же сонная и усталая. Почему-то мне казалось, что устала она скорее морально, чем физически. – А ты?

– Сказать честно или соврать? – Она тихо усмехнулась и закрыла глаза. – Ты вернулась… эх…

– Что значит твое «эх»?

– Мне кажется, это навело много… Ну… В общем, внимание привлекло. Может, не случится ничего хорошего…

– Многие об этом думают. Я тоже.

Мозг не хотел здраво мыслить, а потому смело выдавал необдуманные слова.

– Я не хочу в этом участвовать… Знаешь что? – Аня обратила на меня мутный, но достаточно твердый взгляд.

– Что? – удивленно отозвалась я.

– Я пас.

– О чем ты?

– Да ни о чем, просто говорю, – снова усмехнулась она и откинулась на мостик, – что в голову взбредет…

Я и не стала задумываться. Но короткий разговор прочно засел в подсознании, будя тревожные домыслы. Впрочем, все это потом. Сейчас так хочется спать… Я закрыла глаза.

Раздался громкий смех. Сколько времени прошло? Голубое небо окуталось непроглядной темнотой.

– Да ладно тебе! Неженка! – Саша разразился хохотом где-то сзади меня.

– Дава-а-а-ай, ссыкун! – Я расслышала голос Ромки.

Ничего не понимая, я обернулась, тут же получила ощутимый тычок в спину и потеряла равновесие. От ужаса я распахнула глаза и надрывно закричала, тщетно пытаясь в падении ухватиться руками за воздух. Плеснула вода. Я закричала снова. Волна боли захлестнула меня, из глаз брызнули слезы. Грязная холодная вода ручья била в лицо, заставляя кашлять и задыхаться. Глаза щипало. Невыносимое лютое нечто будто проткнуло иглой мои колени и локти; камни со дна разодрали в кровь кожу. В голове загудело, словно на оживленном рынке. Перед глазами поплыли белые пятна, все выпитое уже просилось наружу. Сил подняться не было, не было сил терпеть.

Наверху все так же смеялись, кто-то кого-то толкал. Я не могла этого разобрать, но ощутила, как на спину вылилось что-то холодное. Следом упала банка, ударяя меня в бедро. Звук рваной бумаги эхом разнесся в голове. А потом маленькие белые листочки начали медленно падать в холодную воду.

Ребята ушли. Секунда, минута, вечность. Сколько еще мне придется терпеть это?

Новый крик сорвался с моих губ. Я крепко зажмурилась и, опираясь разбитыми ладонями о камни, встала. Колени так и норовили подогнуться. Стоило немалых усилий подняться на ноги, а удержаться на них – еще больших. Вода сбивала, в голове царила неразбериха, мир кружился то танцующими искорками, то новыми вспышками боли.

Держась за тонкие стволы прибрежных деревьев, я выбралась из ручья и поднялась по склону, пачкая открытые раны и стесанную кожу мокрой грязью и листвой. Наверняка моя одежда порвалась и испачкалась, но меня это совершенно не волновало. Я чувствовала себя отвратительно. По влажным щекам катились слезы. Я дрожала от пронизывающего ночного ветра. Вокруг не осталось никого.

Не нужно верить тому, кто твое доверие уже потерял. Нельзя давать слабину и показывать свои уязвимые места. Нельзя расслабляться, никогда, и хватит надеяться, даже совсем чуть-чуть, что дружба из прошлого может вернуться.

Я пошатывалась, но кое-как шла вперед. Все ныло, неприятно тянуло. В колене что-то щелкало, отдаваясь жгучей болью. Грунт снова сменила асфальтная дорога. Началась финишная прямая до моего спасения. Под ногами валялись картонки, жестянки и окурки. Они. Они. Ненавижу. Умрите, пожалуйста.

Я была зла. Прямую длинную дорогу освещал теплый неяркий свет мигающих фонарей. Ветер дул мне в лицо, мокрые волосы прилипли ко лбу и шее, одежда – к телу. По коже бежали мурашки, но в то же время порывы ветра служили своеобразным обезболивающим. Я глубоко дышала и старалась успокоиться. Ни к чему кому-то слышать эти жалкие, судорожные всхлипы.

Я обняла себя за плечи и с удивлением наткнулась на что-то острое. Маленький осколок стекла впился в кожу. От чистого ручья, который так нравился нам в детстве, не осталось ничего, теперь это – груда мусора для малолетних алкоголиков. Груда мусора, в которой я побывала. Неужели когда-то и мне придется превратиться в ненужный мусор?

Пустой взгляд уперся в здание из красного кирпича через дорогу. В голову лезли разные мысли, но главной была одна – незаметно, быстро оказаться в своей комнате. Запереться и сидеть долго-долго. Лечить раны. Чтобы не видела бабушка, не видели родители. Моей грязи и моего позора.

Обессиленная, я села на холодный бордюр у дороги и зажмурилась. До боли сжала свои волосы и закричала. Некоторые птицы взлетели с деревьев, где-то в окнах включился свет. Мне было все равно. Я плакала и кричала. Истошно, до хрипоты.

Дебют остался за ним.

8

Я не помнила, когда вернулась домой, помнила только, как поднялась с ледяного мокрого бордюра и пошла вдоль дороги. Я даже не замечала, что проезжающие водители громко сигналят и ругаются мне вслед. В один момент это потеряло важность – собьют, не собьют. Какая разница? Я смотрела на машины, жмурилась от яркого света фар и шла, шла по прямой. Местная пивнуха, круглосуточный магазинчик, секонд-хэнд – все пролетело мимо и осталось далеко позади. Жалко, правда, не то, что нужно.

Мне невероятно повезло. Бабушка уже спала, а дяди Влада и мамы не было. Наверное, они лишь забежали домой, а потом как дети умчались на свидание. Можно было бы сказать «как подростки», но подростки сейчас совсем не такие.

Я зашла в ванную и залила всю себя перекисью, после чего обтерлась и просто отправилась спать. Завалилась на кровать, укрылась с головой одеялом и лежала в совершенной тишине, стараясь даже дыханием ее не нарушать. Мыслей не было, внутри – пусто, телу – больно. И целой ночи как не бывало.

Ранним утром меня разбудил стук в дверь. Бабушка сообщила, что пора собираться в школу. Ее взгляд скользнул по комнате и по мне в куче подушек и одеял. Когда она вышла, я заметила, что постельное белье местами присохло к коже. Отодрать его было непросто, а незаметно закинуть простыни и пододеяльник в стирку – еще сложнее.

Царапины все же пришлось обработать, а практически черные синяки замазать тональным кремом. Цвет кожи получился неестественный – пришла пора длинных рукавов! Рубашка и джинсы – мои лучшие друзья.

Я быстро выскочила из дома и, прихрамывая, абсолютно не готовая к занятиям, отправилась в школу. По пути мне не встретилось ни души, будто город разом вымер, как в каком-то фильме. А может, ученые использовали биологическое оружие? Все оказалось гораздо проще: взрослые и дети были давно на работе и в школе. Я опаздывала.

В классе на меня никто не обратил внимания. Вовремя не приходили даже учителя, а потому я спокойно села за парту, морщась даже от легкого прикосновения к своим рукам или ногам. Писать было невозможно. Алёна пристально за мной наблюдала, не понимая, отчего я так дергаюсь и отстраняюсь от нее. Саша, Рома и Егор сидели как ни в чем не бывало, перекидывались бумажками и громко смеялись. Чуть погодя в класс ввалился Максим с небольшим пирожным в руках – наверняка заскочил на пары Аньки. Он прошелся по кабинету и, отдав пирожное какой-то девчонке на первой парте, сел за учительский стол.

– Итак, господа и дамы, – начал Максим, закидывая ноги на стол и складывая руки на груди. – Сегодня я ваш учитель. Инна Викторовна… заболела!

По классу прошелся одобрительный гул и аплодисменты.

– Правда, это не отменяет того, что остальные уроки будут… Но сейчас можно расслабиться. Замены не будет.

Максим поднялся с учительского стула, прошел к двери кабинета и запер ее на ключ. Огибая нашу с Аленой парту, он как бы невзначай коснулся моих фиолетовых, особенно ярких на солнце волос. Он даже слова не сказал, а меня уже передернуло.

Алёна фыркнула, нахмурилась, а затем дала мне жвачку.

– Держи. Две штучки, как в рекламе. Успокойся, а то вечно сплошные проблемки.

И я действительно успокоилась. Оказывается, жевать – полезное занятие, помогает утихомирить нервы лучше всяких старческих валерьянок.

Большую часть перемен мы с Аленой проводили на улице, старательно избегая столкновений с нежелательными и неприятными лицами. Впрочем, они и не стремились встретиться с нами. К концу учебного дня стало ясно почему – в фойе школы старшеклассники учинили грандиозную драку, одиннадцатиклассники против наших. Из-за чего? Не знает никто. Но на жестокий мордобой захотелось посмотреть всем.

Я и так видела слишком много насилия, меня воротило от этого, а потому я поскорее оттащила любопытную Алену подальше от общего стада. Та возмутилась:

– Нет, Насть, ну я все понимаю, терки ваши, все дела, но это же наш класс! Надо поддержать. Даже в драках мы должны быть на высоте!

– И откуда в тебе такой патриотизм?

– Он был всегда. Раз уж я для класса ничего не делаю, то могу хотя бы поболеть.

Она пожала плечами и потянула меня к выходу из школы, где нас поджидал Женя.

– Какая удивительная неожиданность, – вздохнула я и в знак приветствия протянула руку, но тут же отдернула. – Привет. Какими судьбами?

Он вскинул брови, заметив ссадины на моих ладонях, а затем приветливо кивнул.

– Да просто у меня последний урок отменили. А у вас уже кончились занятия. Так ведь?

– Ага, – весело сказала Алёна и достала из рюкзака чупа-чупс со вкусом кока-колы. – А что?

– Пойдем погуляем?

– А как же футбольный матч вечером?

Я скривилась. Совсем забыла, что именно сегодня состоится полуфинальный матч, на который явка, по сути, добровольно-принудительная.

– И на футбольный сходим. – Женька улыбнулся. – Купим попкорна и будем болеть… Орать во все горло! Руками махать.

– О да!

– А может ну его, этот матч? Дома посмотрим, трансляцию. – К сожалению, я не разделяла такого настроя, из-за чего чувствовала себя неловко. Я постоянно отводила взгляд и смотрела на небо или в серый плиточный пол.

– Нет, пошли. Я уж точно пойду! – возмутилась Алена. – Ты что-то совсем домоседка. Да к тому же матч не тех масштабов, чтобы его по ящику показывали.

– Я не домоседка! Просто не хочу тратить уйму времени на просмотр того, как одиннадцать… Десять? Сколько-то там наших школьных околофутбольщиков будет гонять на поле!

– Ты не хочешь, потому что в команде играет Макс? – Женя двинулся в направлении небольшого лесочка за территорией школы, а мы пошли следом.

– Дело не в Максиме. Мне вообще все равно, будет ли он там. Просто… Сам факт мне не нравится. Сидеть там и тратить свое время.

– Ага, сам факт того, что там будет он.

– Ален! – возмущенно крикнула я и, как только мы отошли за территорию школы, остановилась. – Если бы тебя этот больной ублюдок скинул с моста в ручей, что бы ты сказала?!

Внутри росла необузданная злость – и на собственную слабость, и на то, что мои единственные друзья в этом захолустье не могут понять, насколько одно лишь существование Максима портит мне жизнь. Я расстегнула рукава рубашки и закатала их выше локтя.

– Руки, ноги! Да я до дома еле дошла, черт возьми! Посреди ночи, Ален! Тебе бы понравилось потом видеть его каждый день в школе? Или болеть за него на матче?

– О… Ты мне не показывала…

Она поджала губы, будто извиняясь за это непонимание. Женя ничего не сказал, только кинул короткий, но многозначительный взгляд на мои руки – посиневшие, покрытые кровавой корочкой. Он глубоко задумался и, может быть, подбирал слова.

Мы шли по небольшой тропинке, спускаясь к дачным участкам, а затем и к самому лесу, который всегда, раньше по крайней мере точно, казался чем-то необыкновенным. Высокие, тянущиеся к небу стройные деревья поражали своим голосом – их шелест казался до невозможности мелодичным. Кроны сходились так, что на земле всегда кружилась забавная тень. Некоторые веточки гнулись и порой хлестали по ногам. Даже это было здорово. На узких, засыпанных прелой листвой тропинках валялись камушки и желуди, и всегда было непонятно, откуда они взялись. Во время сильной непогоды деревья иногда падали, и казалось, что по лесу прошелся огромный тролль, принес с собой хаос и разруху, чтобы… дети, гуляющие потом с родителями, весело резвились и лазили по этим деревьям. Такими и мы были когда-то.

Кто дольше удержится на ветке? Кто заберется выше? Кто дольше пройдет по упавшему дереву? Кто сможет подтянуться пятьдесят раз? А кто дольше провисит вверх ногами? Весело когда-то было бегать в лесу.

– Дай угадаю: мы к речке идем? – негромко спросила Алена, нарушая молчание.

Я снова спустила рукава и застегнула манжеты, перепрыгивая то одну корягу, то другую.

– Да, именно туда. Люблю я это место… – Женя улыбнулся и прикрыл глаза руками, заслоняясь от ярких лучей солнца.

– А там до сих пор трубы? – спросила я, вспомнив, что раньше над рекой шли две параллельные трубы. – Помнишь, как мы часто на них залезали? И бросали в воду кораблики, которые всегда тонули…

– Они тонули, потому что мы делали их неправильно, – важно сказал Женя. – В детстве я занялся изучением этого вопроса! И знаешь, добился успеха.

Алёна молчала, собирая какие-то листочки и явно не понимая, о чем мы.

– Еще бы ты не добился успеха. Я еще всегда разрисовывала бумагу фломастерами… Потом вода была цветная.

– Да. И ты боялась, что какое-то животное попьет из реки и умрет.

– Но при этом мне было интересно, будет ли оно писать цветной водой!

Я немного расслабилась и засмеялась, прибавила шагу. Хотелось скорее увидеть речку, снова забраться на трубы, свесить ноги и беззаботно болтать ими в воздухе. Ребята поспешили за мной.

Постепенно деревья становились все реже, а скоро и вовсе сменились редким приземистым кустарником с какими-то белыми и темно-синими сморщенными старыми ягодами. Я в немом восхищении остановилась. Все осталось как прежде: влажные берега, уносимые водой листочки, полуразрушенные и наверняка уже не используемые трубы, у основания покрытые плесенью. Выглядели они непрочно, но я все равно двинулась вперед.

– Может, не надо? – скептично спросила Алена, но пошла следом.

Женя засмеялся и, крепко взяв ее за руку, потащил ко мне. А я времени даром не теряла и уже ловко забралась на трубы, уселась на самую середину и стала весело болтать ногами. Ко мне ненадолго вернулась легкость, и снова захотелось наслаждаться каждой секундой жизни. Свежий ветерок дул в лицо, волосы развевались. Я оперлась руками о трубы и закрыла глаза, подставляя лицо солнцу.

Алёна лезть к нам отказывалась, сказав, что эта труба не выдержит даже двоих. А в детстве-то мы и по пять, и по шесть человек сидели… Но она нашла другой выход – забралась на основание трубы и разлеглась, прикрывая глаза и пригреваясь в тепле.

– Ох, знаете, а хорошо тут!

– Знаем, – с усмешкой ответил Женя, усаживаясь рядом со мной. Я только засмеялась. – Одно из лучших местечек для релакса.

– Определенно…

Мы замолчали. Наконец не было никакого напряжения, ничего гнетущего – только приятное тепло, распространяющееся по телу, и невероятный позитив. Странный я человек – человек крайностей. От глубоких недр апатии и вершин параноидальных айсбергов до нежных солнечных ванн с приятной звукотерапией.

Я чувствовала, как расслабляется и уставшая голова, и каждая клеточка тела. Оно будто запасалось этим теплом, наслаждалось им. Пришла весна, птички поют – что может быть лучше, как говорится? Да и солнце – лучший антидепрессант.

Женя так расслаблен не был. Он явно о чем-то думал, не давая себе даже минутки отдыха. Вероятно, его что-то серьезно беспокоило.

– Насть, – тихо позвал он и повернулся ко мне. – Максим ничего тебе не говорил?

– Когда? – удивилась я, недовольная, что он нарушил такой чудный момент.

– Ну, там, на мосту… Это же был мелзавод?

– Угадал. – Я поджала губы и поняла, что они солоноватые.

– Вот там. Ничего?

– Не говорил. Просто про Лешу рассказывал. Ну… всякое там, что происходило за это время. – Я вздохнула и взглянула на Женьку. – Вот и зачем ты начал?

– Просто… Я задумался. Насть. У меня к тебе просьба.

– Какая? – Внутри все сжалось от странного предчувствия.

– Не воюй с ним. Не надо, ладно?

– Я не воюю с ним. Это он воюет со мной.

– Следуй течению. Не сопротивляйся. Все может кончиться как хорошо, так и плохо. Он хочет, чтобы ты гуляла с ними? Гуляй. Хочет, чтобы сидела постоянно дома? Лучше сиди. Мой тебе совет.

– Почему? Почему я должна пасовать? Я же… Как мне не защитить себя? Почему мне надо ему просто тупо повиноваться? Это же глупо.

– А ты сможешь защитить себя? – Женя внимательно на меня посмотрел. Я замолчала. – Вот то-то же. Ты не повинуешься. Ты поступаешь разумно, чтобы не пострадать.

– Но я не слабая.

– Нет, не слабая. Но он тебе не по силам. Я думаю, Максим уже придумал что-то… А Сашка с остальными ему помогут.

– Я не понимаю только одного. – Хмурое негодование наверняка отразились на моем лице. Мы оба напряглись.

– Чего же?

– Почему он так прицепился ко мне? Было и было. Прошло же уже. Я вернулась, да. Но Макс далеко не дурак и не мстительный психопат. Он мог бы отстать от меня. Так нет же, вцепился… В глотку, как акула какая-то. Хищник.

– Именно. – Женя неоднозначно кивнул. – Хищник, Насть. Когда-то… Когда ты… Когда мы заперли тебя в подвале той больнички, а потом ушли, все ребята разошлись по домам, а мы с ним пошли на шашлыки. И мы разговорились тогда… Я спросил, почему мы это сделали, я же знал, что тебе страшно там. Всегда это видел. – Я скривилась, будто он сейчас не просто говорил со мной, а собственноручно распарывал старые раны или прижигал кожу сигаретами. – Он знаешь что мне сказал? «Она клевая девчонка. Я испорчу ее жизнь». Я запомнил эти слова. Он еще говорил что-то о том, что не надо было так грандиозно промахиваться… А то, что его не пустили в спортивный колледж, стало апогеем конфликта.

– У меня нет выхода?

– Никакого.

Мы переглянулись и, как по команде, замолчали, думая каждый о своем. Я думала о том, как бы мне исправить ситуацию. Как втереться в доверие к учителям, чтобы всегда крутиться возле них. Как научиться избегать Максима и остальных. Это будет сложно – мы учимся в одном классе. Я думала, думала, думала… Я ненавижу думать. Это так сложно – пытаться понять то, чего не понимаешь абсолютно, разобраться во внутреннем мире и причинах поступков закрывшегося человека. Пытаться зарыться с головой в землю. Потому что переводиться в другой класс или в другую школу – дело непростое. Нежелательно, чтобы это касалось родителей. Исчезнуть. Сложно исчезать, когда ты есть, не так ли?

На другой стороне берега послышались шорохи, а затем – отчетливый топот. Вскоре удалось различить чеканный шаг нога в ногу и зычную строевую песню. За тонкими деревцами вдалеке замелькали движущиеся силуэты, похожие на темное облачко. Я приподнялась и вгляделась в лесистую даль.

– Что это там? Солдаты?

– Военные, – пояснил Женя, зевнул и откинул волосы назад. – Недавно же говорили… А-а-а, точно! Ты же не знаешь… В городе появилась военная часть, ее территория начинается в точности за рекой. Иногда они проводят учения, и тогда по всему городу ревут сирены. А еще они выступают на всех парадах, их часто показывают по местному ТВ… Вот и все.

Я пораженно вскинула брови. Ничего подобного раньше не было.

– Как-то это странно.

– Почему же? На ОБЖ нас пару раз водили туда. Это интересно. Да и там все так… Цивильненько. – Женька пожал плечами, а затем рывком поднялся и подал мне руку. – Пошли. Уже смеркается… – Я подняла взгляд на далекое небо, чуть более темное и волшебное. – А нам скоро на матч. – Женя на секунду замолчал, а затем громко закричал: – Алена! Поднимай свою ленивую задницу!

Алена, разнеженная и довольная, вяло зашевелилась и встала. Мы спустились с труб и пошли обратно, к школьному стадиону, где располагалось новое футбольное поле. Болтали о бессмысленных, далеких от меня пустяках, и это мне не нравилось. Я старалась молчать, только поглядывала вперед. Очертания заграждения и трибун для болельщиков становились всё четче.

Когда мы подошли поближе, стало заметно, что на матч пришло уже человек десять: какие-то младшенькие, учитель и один наш одноклассник, который размахивал небольшим бумажным флажком. Остановившись у забора, я вгляделась в противоположный конец поля. Там стояла команда; мужчина рядом с ними, очень похожий на нашего физрука, что-то объяснял, свистел и кричал – наверное, настраивал на победу. Парни начали прыгать на месте и орать во всю глотку придуманные на ходу кричалки. С бокового входа, рядом с ними, на поле вошли девочки в коротких юбках-теннисках, кроссовках и майках, с белыми помпонами в руках. Конечно, в нашей стране чирлидинга нет, но есть те, кому очень хочется им заниматься. В городе около трех таких клубов, больше похожих, если честно, на кружки по интересам.

Алена пролезла в дырку в заборе, а за ней и Женька. Идти до входа им было лень.

– Ну, идем?

Я скривилась, будто съела лимон, уперлась лбом в холодную сетку и шумно выдохнула, пытаясь себя перебороть. Затем я нагнулась и пролезла в ту же дырку, цепляясь за острый конец сетки рукавом.

– Идем… Вот блин…

– Смотри, наш класс подтягивается. Вперед, вперед.

Алена взяла меня под локоть и смело потащила вдоль трибун. Сама она уселась в первых рядах, крича вместе с чирлидершами их незамысловатые стишки, а меня отпустила, поэтому я уселась на самый верх. Женя сел в серединке, прямо за Аленой, чтобы, наверное, пинать ее в спину.

Народу приходило все больше. Создавалось ощущение, что стадион – это чистое, безоблачное небо, а приходящие компаниями ученики и учителя – затягивающие его дождевые тучи. Дышать, казалось, стало нечем. Меня постоянно пихали и цепляли проходящие мимо люди; я недовольно шипела, но больше ничего сделать не могла.

На стадионе началось какое-то движение. Футболисты выстроились против друг друга. Разнесся громкий голос комментатора – паренька из одиннадцатого, кажется, класса. Высокий, щуплый, русый, он держал в руках большой рупор.

Я всмотрелась вперед. Максим был капитаном – гордый, уверенный в себе… как всегда. Он явно собирался вести команду к победе.

Раздался свист судьи. Начался матч. Болельщики с волнением наблюдали за всем происходящим на поле, а мне мало что было понятно. Правила футбола так и остались непрочитанной вкладкой в интернете. Зато Алена кричала… Так радовалась тому, что, кажется, наши забили гол. По трибунам прошла волна, которой меня оглушило.

Я зажмурилась и встала, намереваясь уйти. Тут же меня крепко схватили ниже локтя и усадили на сидение.

– Смотри до конца, – твердо сказал Егор, не разжимая пальцев и даже не глядя на меня.

Когда он успел появиться? Сесть слева? Почему не дает мне уйти? Справа сидел Саша, и что-то подсказывало, что он тоже меня остановит.

– Не трогай меня. – Я резко дернула рукой и вырвалась, тихо шипя.

– А что так? – Егор усмехнулся и наконец поднял взгляд. Он будто хотел прожечь в моей голове дыру.

Внезапно с тоской вспомнилось, как в детстве Егор поддерживал меня и сочувствовал, когда какие-то неприятности или тяготные моменты выпадали на мою участь. Мы проводили с ним время, болтали, и иной раз он даже успокаивал меня. А сейчас Егор другой. Больше похож на них, желчный и обиженный. Как, как все они успели так поменяться?… Хотя некоторые вещи ведь остались прежними. Как говорится, что-то меняется, а что-то вечно.

Я молча посмотрела на стадион, теперь и вовсе не следя за игрой. Казалось, кто-то стоит сзади, кто-то – спереди. Мне не дадут уйти. Как будто я зверек в ловушке. Но сзади была лишь высокая сетка – забор, чтобы не вылетел мяч. Спереди только Женька и какая-то незнакомая девица. Они сидели так близко, что и не проскользнуть.

Хотелось уйти. Сидеть дальше толку не было, а уходить во время празднования победы было бы слишком… неправильно. Знаю точно: это превратится в пьянку десятых и одиннадцатых классов вместе со всей командой. Знаю, что туда затащат и меня. Максим, Алена, Женя, Саша, Егор, Рома. Даже просто одноклассники. Меня затащат туда любыми способами, потому что я должна быть со всеми. Там будут они и алкоголь. Слишком опасная комбинация. Зачем мне самой загонять себя в ловушку, идти туда, куда идут все? Ничем хорошим это не кончится. Они победят и пойдут отмечать. И наверняка говорить об этом будут еще долго.

Иногда мне казалось, что у меня нет выбора: я иду туда, где они, не бегу от них лишь из-за непреодолимых обстоятельств и нежелания вмешивать взрослых. Но на самом деле редкие озарения подсказывали, что меня тянет к моим старым, отвернувшимся, ожесточившимся друзьям не просто так. Это словно… как пишут в некоторых статьях, «незакрытый гештальт». Мол, как только это все решится и начатая давно история закончится, я пойму что-то для себя, а они – для себя.

Откуда я знала, что наша команда одержит верх над соперниками? Просто знала. Не сомневалась, что он преодолеет всё на пути к желанному.

По трибунам прошла вторая волна. Меня вновь оглушили улюлюканья, восторженные возгласы, крики и жаркие признания в любви. Все подорвались со своих мест, махая руками и хлопая в ладони. Второй гол.

Девица, сидевшая рядом с Женей, куда-то ушла. Я, не теряя ни секунды, поднялась и спрыгнула на ее место, а затем и в узкий проход.

– Я домой.

Женя с тяжелым выдохом кивнул, и я скрылась со стадиона, провожаемая двумя испепеляющими взглядами.

Теперь точно не произойдет ничего ужасного. Я наконец сделала верный ход и смогла избежать опасности.

Начался второй этап.

9

Бессонница быстро стала неотъемлемой частью моей жизни. Теплые одинокие ночи в запертой комнате я научилась проводить с пользой, со смыслом, раздумывая над чем-то, на что днем попросту не хватает времени. Раз – и мысль стремительно улетела, ни за что не зацепившись. Засыпая под утро, каждый раз я просыпалась с неким приятным, терпким, прохладным, как мята, осадком в груди – такое вот странное чувство, совсем не похожее на сонливость, скорее схожее с легкой пеленой задумчивости.

Так же я ощущала себя и сейчас, сидя на незаправленной кровати и глядя в открытое настежь окно. Легкая прохлада гуляла по комнате. Я смотрела в чистое безоблачное небо, наблюдала, как солнечные лучики гуляют по стенам домов и как дрожат кроны высоких стройных берез.

Утро было раннее, но внизу уже слышалось, как дети качаются на скрипучих качелях во дворе. Приятно, что они не заржавели…

Хорошо, однако, принимать правильные решения и вовремя смотреть в будущее. Так сказать, на шаг вперед. Мама говорила, когда люди уже научились так делать, их можно считать взрослыми. Я – тоже взрослая?

Телефон под подушкой завибрировал, привлекая к себе внимание. Странно. Редко когда он так верещал. Обычно именно так приходят оповещения в твиттере. Я взяла телефон и разблокировала, заглянула на свою страницу и непонимающе всмотрелась в пост, первый в ленте новостей. Под хэштегом #Цыпленок_цыпа были прикреплены четыре фотографии: часть моего лица крупным планом, смазанный момент, когда я встаю, и мой постепенно удаляющийся силуэт, одно фото – ближе, другое – дальше. Подпись «Кто-то слишком любит убегать» и несколько смешных смайликов. Я нахмурилась и заглянула в комментарии, которых уже набралось больше сотни – откуда такая бешеная реакция? Все внутри похолодело. Я начала читать.

«Какая смешная, господи, ахаха»

«Родинка во всю харю, стрем»

«Отчего она бежит? Там же никого не сжигают! LOL»

«Видимо шкура не оценила игры наших футболистов;)))»

«Номерок не подкинете? Интересно, что за шавка с такими патлами:))»

Продолжать читать я не стала. Меня захлестнуло отвращение, просто отвращение ко всему. Репостов у записи было около тысячи с хвостиком. Значит, кто-то очень постарался. Мне кажется, это все вышло за рамки школы и стало очередным мемом в интернете. Или репосты просто кто-то накрутил с помощью особой программы. Все же мой побег и нежелание тусить вместе имели значение для очень узкого круга лиц.

Я обозленно кинула телефон на подушку и отключила уведомления, чтобы не знать, кто мне и что пишет в личные сообщения, после чего начала собираться в школу. Идти не хотелось страшно: многих комментаторов я узнала. Это были одноклассники и ребята из параллельных классов, которые теперь наверняка настроили теорий вокруг этого нелепого случая. А я всего лишь, черт возьми, ушла домой. Что за глупость? Зачем так лезть в мою жизнь?

Сегодня я застала маму дома. Она готовила завтрак для всей семьи, омлет с овощами. Есть я отказалась под предлогом того, что опаздываю, – схватила деньги и выскочила из дома, пламенно обещая покушать в школе.

Настроение было шаткое и непонятное. Жара и сухой прохладный ветер немного отрезвляли уже уставшие – с самого утра, поразительно! – мозги. Все весело спешили на учебу, а я только и думала, как бы ее избежать. Прошло совсем мало времени с моего приезда, а мне уже есть что ненавидеть.

Садовник подстригал кусты во дворе. Я вежливо поздоровалась и проскользнула в школу. Никто вроде как не тыкал пальцами. Все спешили по своим кабинетам. Значит, ничего страшного не произошло и никому до меня нет дела.

В этом пришлось разубедиться совсем скоро. Я вошла в класс и не успела даже сесть на свое место, как кто-то выкрикнул с галерки: «Цып-цып-цып». Мама говорила, если на это не реагировать, то все прекратится. Я прикрыла глаза и села за парту. Алены отчего-то не было, и я почувствовала себя безоружной, даже соратника не было рядом. Одноклассники начали переговариваться, обсуждая вчерашнюю победу – кто бы сомневался, – празднование и, собственно, мой «гнусный» побег. Посыпались предположения, от чего я бежала, обо мне говорили в третьем лице, будто меня здесь и вовсе нет. Отвратительное чувство, наверняка знакомое каждому. Хотелось подняться и врезать каждому. Я нахмурилась.

Кажется, ни одного из них не было. Переговаривались плохо знакомые мне новенькие девчонки, обсуждая, насколько же яркими были майки наших футболистов и как красиво облегали их подтянутые тела. Меня передернуло, и я незаметно оглянулась. В классе все-таки сидел Егор, который, к моему удивлению, не участвовал в разговоре, а лишь задумчиво записывал что-то в своей тетради.

– Знаете, мне кажется, она… – начал тот самый парень, который когда-то получил рыбкой в глаз.

Я зло фыркнула и сломала в руках карандаш, а затем поднялась и кинула в него.

– Хватит так говорить! Как будто меня здесь нет! Ушла и ушла, вам-то какое дело?! Что с того, что какой-то придурок, – я взглянула на Егора и нахмурилась, – сфотографировал меня? Это мог быть каждый из вас!

Если раньше говорили лишь некоторые, то сейчас на меня оглянулись все. Оставаться в этом проклятом классе не хотелось. Воздух будто был пронизан чем-то липким и вязким; насмешливость и яд будто обрели материальную форму. Казалось, происходит худшее, что только возможно. Целый день унижений, «тайных» разговоров за спиной и двусмысленных вопросов в лоб.

– Вы ведете себя как нелюди. Еще хуже.

Егор поднял на меня задумчивый, тяжелый взгляд, хмыкнул и мотнул головой, будто что-то отрицая в диалоге с самим собой, а может и желая вставить слово. Неловкость просто с головой поглотила всю эту ситуацию, а с ней и меня. Все смотрели, гадко улыбаясь, и каждый взгляд отравленной иглой проникал под кожу. Я воспринимала всё как издевку, не могла уже иначе. Вещи, разложенные на парте, мгновенно оказались скинутыми в расстегнутую сумку. Я вышла из кабинета и, пока не пришел учитель, быстро направилась прочь.

В пустом коридоре третьего этажа, в левом крыле, я остановилась перевести дух: встала у окна, скинула сумку на пол и, тяжело выдохнув, уставилась в мутное, потрескавшееся окно. Ярко светило солнышко, а мне хотелось повеситься.

Несколько минут тишины пошли на пользу. Буря в голове успокоилась, вернулась способность мыслить ясно. Я прикрыла глаза и слегка улыбнулась, прислушиваясь к этому бесценному звуку – тишине.

В отдалении послышались быстрые шаги и негромкий разговор:

– Не пойдем на этот урок. Я не сделал домашку.

– Да я тоже… Черт с этим, никто не узнает.

– Угу. На физ-ру пойдем?

– Ну конечно. Физрук не литераторша, не простит.

По усмешке я сразу узнала Рому, с которым неизменно шел Саша. Почему они идут именно сюда? Решили пропустить именно этот урок? Почему?

Я закинула сумку на плечо и, меньше всего желая неприятного столкновения, прижалась к стене спиной. Я едва не слилась с ней, намереваясь, как только они подойдут, незаметно выскочить к лестнице.

Секунда, две, три…

Я тихо скользнула из-за угла, но остаться незамеченной не удалось. Из открытой сумки выпал гремящий пенал.

– Ром, смотри. – Сашка усмехнулся и повернулся ко мне. – Привет, Насть. Чего уроки прогуливаешь?

– Вас это волновать не должно. – Я настороженно взглянула на них.

– Ну как же, нашего старого друга не будет на занятии! Беспредел! – Рома состроил такую гримасу, будто я совершила преступление века.

– А сами-то? Вас тоже нет на занятии.

Я пошла к лестнице. Они оба двинулись за мной.

– Мы по заданию учителя отсутствуем. Надо прибрать территорию.

– Да конечно. – Я громко фыркнула и вышла на лестничную клетку. Ромка нагнал меня и схватил за лямку сумки. Та сорвалась с плеча. – Отпусти.

– Зачем? Давай поговорим, ага.

Это предложение из уст Саши звучало слишком подозрительно.

– Какая ты невежливая… Мы же твои друзья.

– В каком, извини, месте?

– Ох. – Рома скривился и кинул сумку на пыльный пол. – Раньше ты не была такой грубой!

– Иди к черту! – Я наклонилась за сумкой и застегнула ее, но Саша крепко схватил меня за плечо, оттолкнул к стене и встал напротив.

– Не понимаю, что он в ней нашел.

– М-да… Странная ситуация выходит. – Рома встал рядом с ним и важно кивнул, скрещивая на груди руки и хмурясь.

Мне не особо хотелось слушать их бред. Я дернулась вперед, заранее сжав лямку сумки покрепче. Саша громко цокнул языком и грубо вернул меня на место.

– Стоять.

Рома усмехнулся.

– Буйная и совершенно бесполезная.

– Ты думаешь, бесполезная? Может, он для… Этого решил постараться.

Наверняка именно пауза объясняла значение брошенной фразы.

– О чем вы? – Я ничего не понимала.

– Неважно. – Саша усмехнулся, а затем уперся ладонью в стену и приблизил лицо к моим волосам, шумно втягивая запах краски. – Убежала вчера… Ускользнула. Испугалась?

– А чего мне бояться? – прошипела я и отвернулась. – Вас? Вот еще. Прошло то время… Мне просто не хотелось тратить свое время попусту.

– Да? Действительно? – хмыкнул Рома и схватил меня за больное запястье, крепко его сжимая. – Совсем не страшно? Даже так?

Он сдавливал руку все сильнее и сильнее, будто механическими тисками. Становилось невыносимо больно, но выдать себя казалось унизительным, еще унизительнее происшествия в классе. Я поморщилась, пытаясь освободиться. Чем сильнее Рома давил, тем шире на его губах расцветала улыбка.

– Какое выражение лица…

Саша достал телефон, чтобы, видимо, запечатлеть этот момент, но с четвертого этажа послышался стук каблуков. Неожиданно по лестнице спустилась учительница, выражение лица которой было просто не описать, когда она наткнулась на нас взглядом.

Рома отстранил меня от стены и завел руку за спину, заламывая ее, но делая вид, что лишь обнимает.

– Что это вы тут делаете в учебное время? – Женщина приспустила с носа очки тошнотворного пурпурного цвета и вгляделась в нас. Я старалась улыбаться. Рука ныла всё больше, но мне хотелось расквитаться с этим самой.

– Мы пошли за журналами, но не можем их найти. Их нет нигде, даже в учительской.

– Сейчас отправимся в кабинет, – кивнул Саша. Учительница хмыкнула.

– Идите. В каком вы классе?

– В… Десятом «А».

– Я приду на ваше занятие и проверю обязательно. Сейчас посмотрю расписание. – Женщина нахмурилась и проследила за нами взглядом.

Роме пришлось отпустить меня. Мы втроем направились по лестнице вниз, как никогда дружно шагая и молча. Я могла лишь улыбаться и незаметно потирать руку. Это была одна из самых напряженных моих улыбок.

– Как некстати… – заметил Саша, все еще следуя за мной, даже когда мы спустились на первый этаж. – Нас прервали на таком интересном месте.

– Какая жалость, – фыркнула я и обернулась, удостоверяясь, что нигде поблизости нет учителей.

– Но мы продолжим.

«Ну уж нет…» – быстро подумала я, тут же исполняя мгновенно возникший план.

Стоило лишь опередить их, совсем чуть-чуть – и появилась возможность оторваться на резком повороте к женскому туалету. Я сорвалась и побежала, даже не оглядываясь. Саша и Рома оторопели, но затем, что-то возмущенно крича, рванули следом.

Двери в туалет были распахнуты настежь. Там воняло мочей и приторно-сладкими духами. На стенах виднелись надписи маркерами, не такие красивые, как когда-то в нашем тайнике. Большая часть оказалась признаниями в любви и оскорблениями. Я поморщилась и закрыла деревянную дверь на слабенькую щеколду, после чего вскочила на подоконник. Сердце колотилось; Рома и Саша стучали в дверь, дергали ручку. Один гвоздик вылетел из щеколды и звонко упал на пол. Я вскочила на подоконник, одним движением открыла окно, выпрыгнула и упала на аккуратную клумбу, расшибив колени.

– Никогда, слышите? Никогда я не буду больше пешкой в ваших тупых играх!

Вопль сам сорвался с пересохших губ. Я вскочила, вытерла грязь с колен и побежала за угол школы, мигом вылетела с огороженной территории и с большим облегчением поняла, что за мной никто не бежит.

Только спустя примерно двести метров быстрого шага я позволила себе остановиться и сесть на лавочку, чтобы отдышаться. В висках болезненно пульсировало, дыхание сбилось напрочь, голова гудела непонятно от чего. Ноги ломило, а колени предательски щипало. На джинсах образовалась небольшая дырка. Я, частично в грязи, откинула голову на лавочку и закрыла глаза, постепенно выравнивая дыхание, затем достала бутылку с водой. Пара освежающих глотков помогла мне соображать лучше.

Атака, защита, снова атака… Все шло будто по намеченному плану. События развивались стремительно, так, что за ними было сложно уследить. Позиционирование, маневрирование, комбинации, жертвы… Этого действительно стоило опасаться. Стоило держать ухо востро. Время маневров – самое лживое время, изобилующее коварными планами, обманами и тайными ходами.

Дебют закончился и остался за ним. Я горько усмехнулась. Сама ведь говорила себе, что игры – сущая глупость и что никогда я больше не стану частью этого. А сейчас… Мысли крутятся только вокруг шахмат. Я не знаю, кто все так подстраивает, но факты налицо. Любой грамотный шахматист, будь это действительно партия, сказал бы, что вот он – миттельшпиль. Новая стадия. Новый этап, во время которого нужно быть начеку. Главные элементы – борьба за центр и открытые линии, создание слабостей у противника и… атака короля. Вытеснить меня из центра у них практически получилось, создать слабости – тоже. За открытые линии все еще ведется борьба. Я думаю, много думаю и пытаюсь понять, в чем слабы они, в чем уязвимы. А главное… смогу ли я атаковать короля? Если атака пройдет успешно, игра завершится. Нужно тщательно распланировать действия…

Я тихо выдохнула, поднялась и направилась вглубь города, решив, что небольшой выходной мне не повредит. Не хотелось никому говорить о том, что происходит. Справиться самой казалось правильнее. Я не знала, откуда во мне столько желания это сделать.

10

Иногда нужно устраивать себе отдых – это помогает мыслить ясно и планировать на шаг вперед. Становится проще понять и предугадать то, что будет потом. И, может быть, нужно это не каждому – смотреть в будущее, но я точно нуждалась в этом навыке. Потому что… потому что в шахматных партиях необходимо сохранять холодный разум и руководствоваться логикой. Нужно быть настороже, внимательно следить за противником и подмечать даже самые мелкие детали. Играть на его слабостях. Я так не умела.

В апреле погода решила поиздеваться над жителями города: прохладу, дожди и крупный снег сменили неистовая жара, сухой ветер и палящее солнце. Открылось два маленьких пляжа, фонтаны исправно работали, и, спасаясь от удушливой жары, некоторые даже купались в них, высыхая потом буквально за полчаса. Летняя одежда сохнет быстро, мы с Женей и Аленой это проверили.

Теперь я старательно избегала опасных столкновений. По школе мы втроем ходили в толпе, не давая нас разъединить, а после занятий сразу скрывались, всегда в разных направлениях – это не давало нас вычислить. Самые солнечные дни вышли самыми спокойными. Я проводила их на улице и, кажется, снова немного окунулась в детство. Днем мы бегали по парку, играя с местными незнакомцами в казаков-разбойников, а под вечер собирались у подъезда в другом дворе и пели песни под гитару. Ели много мороженого и леденцов, пили лимонад. Я уже успела забыть о том, как боялась встретиться с Максимом, Сашей, Ромой и Егором. Казалось, это осталось в прошлом.

Трудно было не заметить, как Максим злился от того, что не может меня достать, поддеть, отрезать ото всех. Он понял, что я избрала практически беспроигрышную тактику и сыграла на «слепых зонах», где он не имеет никакого влияния. Вечно крутиться с учителями тоже шло на пользу: оценки стали выше, отношение ко мне – лучше. Я была под постоянным наблюдением, и оттого мне становилось спокойнее.

Максим перестал приходить по вечерам, чтобы позвать меня гулять, и бабушка долго удивлялась и спрашивала, не поругались ли мы. Я удивлялась тому, какой она может быть доброй и непонимающей. Зато теперь я часто замечала, как он крутится во дворе под окнами, сидит с ребятами и чинит у подъезда мотоцикл, который, ему, видно, недавно подарили, а может, просто ковыряется в нем согласно принципу «В любой непонятной ситуации листай меню телефона». Только вместо телефона – мотоцикл, хороший повод… Ждать и наблюдать.

Мне было важно, чтобы Максим не понял, что я не смогу вечно избегать его и прятаться. Это погрешность в выбранной мною тактике. Рано или поздно, по закону подлости, учитель отойдет, Женя и Алёна куда-то пропадут, а я останусь с ними один на один. Не хотелось этого, страшно не хотелось. А потому я продолжала крутиться возле учителей и взрослых, никогда не оставалась одна, но исподтишка наблюдая за Максимом.

Так настала некоторая пауза, одновременно понятная и совсем путающая карты. Мы оба были в своих зонах комфорта, следили друг за другом, постоянно что-то подмечали… Искали огрехи в обороне: он – чтобы просто поиздеваться, а я – чтобы попытаться напасть на короля. Пусть пока не знаю как, я обязательно придумаю. Нападение – лучшая защита, правда?

Время шло быстро, практически летело. Учебный год подходил к концу день за днем, неделя за неделей… Контрольные, проверочные – все это никого не волновало. Обстановка в школе накалялась до предела. Мы с Максимом стали постоянно сталкиваться взглядами и, если честно, после таких переглядок мне казалось, что из меня вытянули все силы… Становилось дурно, как будто после встречи с повернутым на голову энергетическим вампиром.

Тем не менее выпадали редкие минуты, когда удавалось отдыхать от напряжения и преследующего стресса. Тогда время тянулось медленно, это было приятно. Но порой мне будто кто-то шептал, нарочито нежным голосом, как все радостное стремительно и как убийственно все приятное в этом мире летящего времени. Становилось не по себе.

Женя показал нам новые, недавно построенные районы, не так далеко от школы. Несмотря на серость, которая, казалось, окутывала эти новостройки, там было потрясающе… атмосферно. Высокие восьмиэтажки, похожие друг на друга, как солдаты на параде или близнецы, стояли ровно друг за другом, и, если встать в правильной точке и посмотреть на них, можно было бы увидеть лишь первый ряд – все остальные дома прятались за ним. Они располагались будто квадратами, такие жилые коробочки без дворов, разделяемые лишь километрами дорог. Этот комплекс назывался «Сундук».

На закате эти светло-серые дома меняли оттенок, словно хамелеоны: розовели, зеленели, голубели. Огоньки в окнах яркими пятнышками отпечатывались в голове, создавая каждый раз неповторимую сеть, похожую на замысловатый узор.

Недавно я обзавелась привычкой носить с собой фотоаппарат. На маленькой серой мыльнице появилось множество фотографий города, простых, но по-странному необыкновенных пейзажей. Каждый вечер я их пересматривала, а затем загружала в интернет, в небольшие тематические альбомы с прикрепленными аудиозаписями. Удивительно, но эти посты набирали популярность в определенных кругах.

Однажды, я совсем не ожидала этого, мне пришло оповещение о новом комментарии к подборке о «Сундуке». Это был комментарий от незнакомого пользователя со странным ником – именем великого шахматиста – Михаил Таль.

«Похоже на сеть, смотри не запутайся в ней»

Я не ответила, но комментарий меня слегка встревожил. Хотя, наверное, это уже была просто паранойя.

Тем же вечером в дверь трижды позвонили. Мама, только-только вернувшаяся с шашлыков, вся пропахшая дымом, пошла открывать. По одному ее радостному возгласу я поняла, кто к нам пришел.

– Здравствуйте, – мягко произнес знакомый голос, – а Настя дома?

– Дома, конечно же. Заходи, Макс, сейчас позову.

– Да нет, нас просто несколько, Сашка меня ждет на улице, я ненадолго.

Я вышла из комнаты и встала позади мамы. Она еще не видела, что я тут, и не видела, как мы с Максимом прожигаем друг друга глазами. Он будто насмехался, но при этом выглядел настолько дружелюбно, что я насторожилась.

– Настюш, вы… О, вот и ты. – Мама улыбнулась и продолжила: – Может быть, вам чаю подать?

– Не надо, спасибо. – Я улыбнулась, настолько мягко, как только могла. Чтобы позлить его. – Мы поговорим, и, думаю, он пойдет. Его же уже ждут.

– Ну тогда разувайся и проходи, не буду вам мешать.

Мама ушла на кухню, что-то напевая под нос и пританцовывая под музыку MTV. Максим снял свои потрепанные кеды и молча прошел в мою комнату. Я закрыла дверь и прислонилась к ней, чувствуя нарастающее беспокойство из-за его присутствия.

– Чего хотел?

– И тебе привет.

Он вальяжно развалился на моей кровати и осмотрел комнату: забавные детские фото на стенах, размалеванные обои, пожелтевший от времени потолок и дребезжащую люстру. Провел рукой по мягкому-мягкому пледу, которым мы вместе в детстве укрывались. На секунду прикрыл глаза и вдохнул поглубже. Я внимательно наблюдала.

Молчание затянулось слишком надолго. Несколько минут Максим просто лежал на моей кровати, с закрытыми глазами и странной улыбкой. Я его не понимала.

– Тебя же Саша ждет. Чего хотел?

– Подождет еще, – хмыкнул он, приоткрыл один глаз и глянул на меня. – Почему ты никогда не здороваешься со мной?

– Здравствуй, Максим. Ты с какой целью наведался?

Я нахмурилась, спрашивая его об этом уже в третий раз, и услышала смешок. Веселится еще, гаденыш.

– Хватит от меня убегать. Я настолько страшный?

– Ты ничуть не страшный, – соврала я, – ничем никого не пугаешь. Просто…

– Просто что? – Он взял мой дневник, открыл и посмотрел на оценки.

– Просто встречи с тобой для меня опасны.

– Чем же?

– Тебе напомнить? Ты позвал меня гулять. Я решила пойти. А что в итоге? Вы…

– Прошу заметить, ты упала сама.

– А толчок в спину мне почудился? – прошипела я и скрестила на груди руки.

– Ты была пьяной. Напоминаю. Тебе могло показаться. – Максим безразлично пожал плечами. – Ты пошатнулась и упала.

– А вы не помогли мне. Это было больно.

– Напоминаю, – стальным тоном повторил он, – мы тоже были пьяны.

У Максима отлично получалось притворяться невинным ангелом, который совсем ничего плохого не делал, лишь наблюдал, а теперь кается за бездействие.

– Мне все равно, что вы были пьяны. Это не по-человечески.

– А кто сказал, что мы должны вести себя по-человечески?

На секунду показалось, что он сморозил очередную глупость, но стоило задуматься над словами – и их смысл начинал ужасать.

– Ты рожден человеком, так и веди себя соответственно.

– Люди тоже бывают разные. Добрые, плохие. И поведение у них разное. – Максим усмехнулся и резко сел на кровати. – А вообще… Я пришел позвать тебя на финальный матч. Он будет ближе к концу мая. Уже скоро.

Я напряглась.

– Не пойду. Это мне не интересно. К тому же там должны быть билеты. А тратить на это деньги я не желаю.

– А мне как участнику дали дополнительные. Ну? – Он вскочил, подошел ко мне и положил тяжелые ладони на мои плечи, как-то подозрительно ласково глядя в глаза. – Насть. Ты не придешь за меня поболеть?

– Нет. А билеты лучше отдай своим друзьям. – Я старалась говорить как можно увереннее, чтобы даже не возникло сомнения, что я уступлю и пойду у него на поводу.

– Ты придешь, потому что я дам тебе билеты. И будешь болеть за меня громче всех. – Максим оскалился, а затем неожиданно склонился ко мне, практически утыкаясь носом в шею, и медленно, чертовски, мучительно медленно, опаляя дыханием кожу, поднялся выше, к уху. – Ты будешь радоваться нашей победе. Ты будешь праздновать вместе с нами… поняла? Тебе понравится. Ты…

– Максим, прекрати. – Я уперлась руками ему в грудь и оттолкнула, ощущая, как неведомое чувство вкупе со смущением сковывает меня, не давая поднять глаза.

– Ты узнаешь кое-что. – Максим уперся ладонями в дверь, прижимаясь лбом к моему лбу и криво улыбаясь. – Я уверен, ты будешь на седьмом небе.

Внутри все противно сжалось и похолодело. Сердце начало биться вдвое быстрее.

– Одна из первых ты узнаешь обо всем. Жди сообщения.

Он противно усмехнулся и рывком отстранился, снова падая на кровать. Из его слов я не поняла больше половины, а точнее, не поняла, зачем он мне это говорит.

– О чем ты?

– Сейчас тебе узнавать слишком рано, первопроходец.

Меня передернуло. Максим заметил это и хохотнул, а затем посмотрел на наше детское фото, где часть с ним была отрезана.

– Я не первопроходец. Я не пойду на твой чертов матч. Пожалуйста, иди гуляй, окей? И отстань от меня уже. Мне надоело с тобой бороться.

– А может, у тебя просто не осталось сил? Ты же… – Максим окинул меня взглядом. – Такая маленькая фиолетовая девочка. Пешечка, любящая поиграть в большие игры и нарываться на более сильных.

– Не неси околесицу, – процедила сквозь зубы я, повернулась к двери и взялась за ручку, желая, чтобы он наконец ушел. Но тут его горячая ладонь накрыла мою и сильно сжала. Я снова услышала шепот.

– Хочешь, я сделаю так, что ты точно пойдешь? Это легко.

Максим сам вышел из комнаты, натягивая на лицо знакомую дружелюбную улыбку. Я поняла, что он – король, мой враг и противник – с точностью до ста процентов выявил одну из моих слабостей. Семью.

– Знаете, а у меня тут завалялось два билета на финал, где мы с ребятами играть будем! – задорно произнес Максим, наверняка внутренне ликуя. Он подошел к моей маме и достал из кармана две белых бумажки с надписями. – Билеты платные, потому что это все же уже не школьный уровень… Но мне, как члену команды, дали пригласительные!

– Правда? А вы же все-таки победили в полуфинале, да? Я за вас так рада! – Мама легко проглотила наживку, приняла билеты и широко улыбнулась, заправляя за ухо прядь волос. – А когда будет матч?

– В мае. Мы уже вовсю тренируемся. Так трудимся… Почти весь день команда проводит на стадионе и футбольном поле.

– Вы, наверное, так устаете!

– Конечно устаем. Но все делаем для того, чтобы защитить честь нашего округа! Нашей школы, района. – Максим обворожительно улыбнулся, и мама растаяла. – Вы же придете, правда? И пусть Настя приходит. Приятно, когда друзья детства болеют за твою победу!

Я гневно на него посмотрела. Он знал, что сказать, знал, на что давить. Сначала на бабушку, чтобы та отпустила гулять. Теперь на маму, чтобы она заставила идти на матч. Иной раз я задумываюсь и жалею о дне, когда мы впервые познакомились…

У меня не было выхода.

– Конечно же мы придем! Настюшка уж точно, а я не знаю, как с работой получится…

– Мам, не говори за меня.

Попытка не пытка.

– Настя! Имей уважение! Сама не играешь, так хоть поддержи людей! Они вон как стараются! Да и Максимка же… Вы так хорошо дружите.

Она посмотрела на меня крайне недовольно, а Максим – победно. Пришлось замолчать.

– Так, проводи его, а я сейчас принесу кусочек торта! Только закончила печь, покушаешь дома, Максим, попробуешь…

Мама засуетилась и убежала на кухню, шелестя там пакетами. Я оперлась о дверной косяк и встала рядом с Максимом, наблюдая, как он шнурует свои потрепанные кеды.

– Я же говорил, что смогу. А ты мне не верила.

– Ты сделал это мне назло.

– Конечно, ты сама ведь не захотела прийти.

– На то были причины.

– А какая разница, были или нет? – Максим со вздохом выпрямился, дожидаясь мою маму. – Запомни. Либо по-хорошему и добровольно, либо добровольно-принудительно. Другого выхода нет.

Он пожал плечами, а как только пришла мама и вручила ему торт, с довольной улыбкой ушел. Я молча вернулась в комнату и завалилась на кровать, до ужаса крепко, зло сжимая ухо несчастного плюшевого зайца – одной из немногих игрушек, все еще живших в моей комнате.

Мало того, что Максим с поразительной легкостью выявил брешь в моей обороне, так еще и сумел ею ловко воспользоваться. Оставалось только догадываться, что он придумал, что сделает после того, как победит на поле. Что будет за празднование, удастся ли мне сбежать в этот раз. Неизвестность пугала. А еще больше пугало то, что Максим слишком яростно добивался того, чтобы я была на матче. Значит, в этом параде и мне отведена какая-то роль, но какая? Стоит держаться начеку.

Впрочем… Не он один так внимателен и хитер. В последнее время я заметила, что Максим ходит довольно загруженный и будто бы обозленный. Его одежда износилась, а новую он не покупал. Этим кедам было уже не меньше двух лет, а рубашка, кажется, и вовсе с чужого плеча. И хоть она ему, как ни прискорбно признавать, чертовски шла, это было подозрительно. Я давно не видела его матери, да и вообще семьи, помимо Жени. Странно.

Солнце светило настолько ярко, что пришлось задернуть шторы. В комнате царила духота, дышать было совсем нечем. Я открыла окно и, встав у подоконника, глубоко вдохнула свежего воздуха. Даже думаться стало легче… Приятный полумрак успокаивал и располагал к верным мыслям. Я обернулась и взглянула на кровать, вспоминая, где Максим лежал и что говорил, каждое слово. Внезапно глаз зацепился за что-то блестящее под большим заячьим ухом. Металл? Кусочек фольги? Я села на кровать и взяла зайца в руки. Оказалось, это фантик, который, судя по всему, выпал из кармана джинсов Максима. Обычный фантик от леденца «Дюшес». В детстве мы постоянно ели эти конфетки, а иногда они даже становились валютой в наших веселых играх.

Я задумчиво покрутила фантик, разгладила его, намереваясь сделать кораблик, но заметила кое-что на обратной стороне. Там черным маркером была выведена жирная, крупная буква «Я».

Может, это ошибка? На производстве кто-то написал? Хотя маловероятно. Или… Максим? Но зачем? Это какое-то послание? Тогда почему из одной буквы?

Я положила фантик в деревянную шкатулку и неожиданно поняла, что мотивы действий Максима до сих пор остаются неизвестными.

В кого он превратился за эти годы?

11

Ровно одиннадцать дней, я считала ради интереса, Максим не оставлял меня в покое, изощрялся как только мог. Подходил в школе, брал за руку и, крепко ее сжимая, уводил в левое крыло на третьем этаже. Рома и Егор стояли на выходе в коридор, а Максим говорил со мной – какую-то чушь о том, что никогда из меня ничего путного не выйдет, что я жалкая и всегда буду идти у него на поводу. И что бы я ни ответила, как бы ни отреагировала, Максим находил что сказать. Если он сталкивался с игнором, то начинал действовать наглее, хватая меня то за руку, то за волосы, то за шею и давя, сжимая так, что я едва ли не оседала на колени. Если же я отвечала, то всегда начинался спор, пылкий, но пронизанный необъяснимым ледяным спокойствием. Я не знала как, но ему удавалось подобрать слова, которые мигом заставляли почувствовать себя не в своей тарелке, выбивали из колеи. Это продолжалось минут двадцать, и, где бы я ни была, он всегда меня находил и силой отводил туда. В левое крыло никто не совался.

После этого чувство униженности из-за невозможности ответить достойно преследовало меня весь день. Я ходила как в воду опущенная и мысленно убеждала себя, что это скоро прекратится. Рано или поздно ему надоест преследовать меня. Даже Алёна и Женя ничего не могли сделать. Максим действовал слишком аккуратно и метко.

Самое удивительное и возмутительное, что каждый вечер, одиннадцать дней подряд, он приходил в гости. Мама и бабушка радостно пускали его, отчим обсуждал с ним новинки в рыболовном деле и двигатели мотоциклов. Его всегда кормили чем-то вкусненым, а потом нас оставляли одних, потому что вспоминали, что Максим вроде как пришел ко мне.

Он садился на мою кровать и молча смотрел на меня. В такие минуты я чувствовала себя абсолютно лишней в своей комнате и в своем доме. Максим похищал мое спокойствие и личное пространство, саму мою жизнь. На восьмой день он залез в мою небольшую коллекцию камней и достал оттуда самый крупный – аметист.

– Этот цвет подходит тебе. Как сирень и твои волосы. Знаешь, ты пахнешь сиренью…

Сказать, что я удивилась, значит ничего не сказать. Максим поставил меня в неловкое положение, и, видимо, непонимание настолько явно отразилось на лице, что он улыбнулся – подозрительно мягко, как-то по-доброму, тепло. Давно мне не приходилось видеть такой его улыбки. Я растерялась, а он сунул камень в карман и поднялся. На выходе из комнаты он отдал мне очередной фантик.

В одну секунду в голове будто что-то щелкнуло. Максим ушел, а я так и осталась стоять перед дверью, сжимая в руках несчастный фантик от «Дюшеса» и пораженно глядя в мутное стекло. В комнате остался его запах – не самый дешевый, идеально подобранный одеколон. Я поглубже вдохнула и прикрыла глаза. Казалось, он еще здесь.

Возникло странное, абсолютно непонятное чувство, что на мгновение я перестала его бояться, перестала ненавидеть и желать, чтобы он исчез. Когда Максим молча сидел в комнате и смотрел на меня, что-то в атмосфере менялось. Я не могла не смотреть на него в ответ, и, делая это, я замечала новые детали. Мне даже чудилось, что он не такой уж и монстр, а просто непонятый человек, которого сильно обидели в детстве. Я будто прониклась… пониманием. Желанием стать ближе. Помочь. От мысли, что Максим, невзирая ни на усталость после тренировок, ни на что, приходит вечером ко мне и, черт возьми, просиживает на кровати не меньше часа, внутри становилось тепло.

Правда, я настойчиво отгоняла эти странные чувства, всякий раз вспоминая, как он устроил мне маленький ад в детстве, как заставил бояться родного города, как постоянно подкарауливал в школе, как скинул с моста, как запирал в подвалах…

Зачем? Почему? Для чего он все это делал? Я не понимала.

Но были догадки. Все эти одиннадцать дней, приходя нарушать мое спокойствие, он приносил с собой фантики от разных конфет, в основном от «Дюшеса». На каждом фантике маркером была выведена та или иная буква.

«Я», «н», «и», «ч», «о», «з», «о», «е», «н», «а», «т».

Именно эти буквы я получила, но вникать, расшифровывать непонятное послание мне не хотелось. Ведь это бы значило, что я приняла вызов, согласилась на очередную игру. Все фантики лежали в небольшом сундучке-копилке, и никто не мог их найти, кроме меня. Наверное, это навсегда останется загадкой, если он сам не решит мне сказать.

Прошли эти одиннадцать дней, и вернулось неожиданное затишье. Почему-то казалось, что это затишье перед бурей и следует быть начеку. Впрочем, начеку нужно быть всегда.

Максима и Сашу практически никто не видел в классах: они готовились вместе с командой к финальному матчу, усиленно тренировались – видимо, настолько, что на меня времени не осталось. Оно было и к лучшему. В школе стало гораздо спокойнее.

Женя начал готовиться к сезону олимпиад, и мы с Аленой остались одни. Часами мы бродили по улицам, фотографировали, смеялись и вечно что-то придумывали, чтобы не скучать. Необходимость убегать и прятаться отпала. Мы наконец-то чувствовали себя свободнее.

На шестой день нашей свободы, в субботу вечером, мне пришла эсэмэска от Алены.

«Пойдем гулять в спальник?»

Спальником мы называли тот самый район, жилой комплекс «Сундук». Сейчас там должно было быть красиво, ведь именно в этот момент, на закате, дома обычно играли разными пастельными оттенками и навевали приятную, легкую-легкую грусть.

Я натянула черные джинсы, такого же цвета свободную футболку, кеды, взяла небольшой рюкзак с водой и своей любимой мыльницей, после чего предупредила, что вернусь поздно, и отправилась на прогулку. Идти до «Сундука» было не так долго, около двадцати минут. До заброшенной больницы у поля, например, еще больше.

На улице оказалось на удивление безлюдно и прохладно. Легкий морозный ветер заставлял покрываться мурашками, возникала навязчивая мысль вернуться домой и укрыться теплым одеялом – но нет. Хотелось погулять и развеяться, к тому же с Аленой всегда было весело, а если не весело, то хотя бы интересно. Странно, что мы сдружились. Но, кажется, она просто-напросто вникла в мои беды, и чем больше подробностей ей приходилось узнавать, тем с большим пониманием она ко всему относилась.

«Я у второго дома, третий подъезд. Ты где?»

«Скоро приду» – ее ответ не обрадовал. Обычно Алёна более пунктуальна, опаздывать совсем не в ее стиле.

Пять, десять, пятнадцать минут. Я не выдержала и набрала ее номер, но звонок сразу же сбросили.

«Где ты?»

Сидеть на месте было холодно. Я поднялась и растерла плечи, ожидая ответа, что она, например, уже пришла. Но… ответ пришел какой-то странный.

«Раз, два, три, четыре, пять. Я иду искать. Прячься, зайка. Я тебя вижу».

Вокруг никого не было. В «Сундуке» царила практически полная тишина: можно было услышать мяуканье кошки через два дома. Внезапно послышался громкий звук, будто кто-то шаркнул грубой подошвой по асфальту. Звук разнёсся эхом среди домов и арок между ними.

Я напряженно всмотрелась в ближайшую арку – там маячил высокий мужской силуэт. Опираясь о стенку, человек смотрел прямо на меня.

Я мигом подхватила рюкзак, закинула на плечи и спряталась за машину, стоящую у дома. Мне стало неспокойно; появилось предчувствие чего-то нехорошего.

Совсем-совсем близко, за поворотом, находилась еще одна арка, через которую можно было попасть в сам комплекс. Я прошла вдоль машины и двинулась к ней, но и там, в десяти метрах от меня, стоял какой-то парень. Он усмехнулся и помахал мне рукой, не двигаясь со своего «поста». Я попятилась. Телефон завибрировал.

«Прячься лучше, зайка»

Внутри все сжалось. Я стиснула зубы, развернулась и рванула прочь, в другой «квадрат» из четырех домов, разделенных перекрестком и стоящими напротив подъездов машинами. Две арки и два выезда на городскую дорогу оказались заблокированы: в каждом кто-то стоял, и я была уверена, что эти люди не дадут мне выбраться.

– Черт возьми!

«У тебя пять минут, чтобы спрятаться»

К горлу подступил ком, во рту пересохло. Какой-то мужчина вышел из подъезда, и я поняла: это мой шанс! Нужно только успеть проскользнуть…

Он вышел, а я оказалась внутри. Железная дверь с грохотом закрылась, стало темно и холодно.

«Четыре»

Я села на лестнице и достала воды, чтобы промочить горло, судорожно соображая, что делать дальше. Они стояли везде. Там точно был и Егор, и Рома, и Саша… И Максим. А еще какие-то незнакомцы, которых я видела на футбольном матче. В составе команды.

Несправедливо вмешивать других в нашу войну.

«Три»

Я позволила себе немного расслабиться: они вряд ли найдут, какой именно подъезд стал моим укрытием. Но с другой стороны, если меня откуда-то видели… Значит, видели и эту дверь?

«Два»

Непонятным осталось одно: почему все сообщения приходили с номера Алены? Почему она позвала меня гулять? Как она в этом замешана, а главное, почему на их стороне? Или, может, с ней что-то сделали? Забрали телефон?

«Один»

Осталась ровно минута, чтобы найти верное укрытие. И тут на меня обрушилось понимание: они пойдут меня искать, а я в подъезде; бежать, кроме как наверх и в подвал, мне некуда. Я сама загнала себя в ловушку, из которой теперь нужно найти выход. Новое укрытие, где меня не найдут. Никто не найдет.

«Ноль»

Я приоткрыла дверь подъезда и, засунув телефон в карман, осторожно выглянула на улицу. В ближней арке никого не было. Значит, все ушли… Ушли на поиски. В другой стороне стояло несколько машин, а совсем рядом, слева от двери, в углу, можно было ненадолго спрятаться. Высокие лестничные перила у крыльца практически закрывали этот угол. Я решилась: не дав закрыться двери, оставив в проходе небольшой камушек, спустилась по ступеням, проскользнула в это небольшое убежище и села на корточки.

Спускались сумерки. Становилось все хуже и хуже видно, что происходит, кто куда идет. Зато оставалось прекрасно слышно все звуки. Моя паника нарастала, увеличивалась буквально в геометрической прогрессии. Я зажала себе рот и прислонилась к стене, услышав шаги у соседнего подъезда. Сердце замерло.

Какой-то парень прошел мимо меня, достал телефон, написал эсэмэс и снова двинулся вперед. И только я облегченно выдохнула и немного расслабилась, как он замер и прислушался. В моем кармане громко вибрировал телефон.

«Беги»

Парень оглянулся и с усмешкой сощурился. Я не стала дожидаться, пока он доберется до меня: быстро выскочила, оставляя рюкзак с водой, с фотоаппаратом, оставляя все. Выскочила и побежала, даже не оглядываясь.

Никто не побежал следом. Незнакомец подошел к рюкзаку, подхватил его и двинулся в неизвестном направлении.

Сердце безумно колотилось. Я всё бежала и бежала; некоторые незнакомые мне парни вместе с Сашей оставались позади, наблюдая за мной. Они были слишком далеко, чтобы сорваться следом и догнать.

Дыхание сбилось. Воздуха катастрофически не хватало. Виски будто сдавило тисками, кровь прилила к лицу, все неприятно пульсировало. Ноги подкашивались от усталости. Я пробежала практически весь «Сундук» насквозь, осталось лишь несколько поворотов, прижалась к какой-то дорогой иномарке и осела на землю, завязывая шнурки и пытаясь отдышаться.

Поймана, как мышь в мышеловку. В клетке из домов, как какой-то подопытный кролик. Осознание этого заставляло ощутить себя ничтожной. Ничего не зависело от меня сейчас. Казалось, убежать самой невозможно, и получится, только если они этого захотят.

– Устала?

Сзади, со стороны двора, раздался знакомый голос. Я вздрогнула и подскочила, отпрянула от машины и уперлась спиной в стену.

– Егор…

Он усмехнулся и кивнул, медленно-медленно подходя к машине. Будто бы нарочно пугая этим, создавая ощущение, что вот сейчас… Именно сейчас ловушка захлопнется.

– Что вы устроили? Объясни мне!

– Всего лишь небольшое развлечение. – Он изобразил искреннее удивление. – Неужели тебе не нравится?

– Зачем это вам нужно? Вы играете со мной… – Я нервно сглотнула и невольно сжала руки в кулаки.

– Мы любим играть, если ты не заметила. С самого детства. – Егор сказал это прямо, буквально в лоб. Обескуражил этим, но был предельно честен. Он всегда шел вперед, шел по людским головам и скелетам. Главное – вперед. – Ты же помнишь. Я…

– Ладья.

Я нахмурилась, в точности вспоминая тот самый момент из детства, когда именно он предложил принять на себя роли фигур. Тогда это выглядело по-детски и не казалось чем-то большим, чем та же игра в прятки или девчачьи дочки-матери.

– Пять с плюсом, умничка. – Егор двинулся влево, а я – в противоположную сторону. И наоборот. Тот, у кого лучше реакция, одержит верх.

– Зачем вам это нужно?

Он помедлил, а затем резко перегнулся через капот, пытаясь ухватить меня за руку. Я вовремя отскочила.

– Интересно наблюдать, как трепыхается жертва.

– Я не жертва.

– Конечно…

Егор кивнул, скрестил на груди руки и посмотрел куда-то мне за спину. Уловка? Я не выдержала и обернулась. Не зря. Хотя уже стало темно, практически ничего не видно, кроме силуэтов машин, я заметила, как кто-то приближается сзади.

Нельзя стоять на месте и ждать, пока меня схватят… Если они здесь, то ближайшие арки пусты, никем не защищены. Я тихо чертыхнулась и буквально сорвалась с места, помчалась прямо по дороге, а затем резко свернула на тропку, что вела под балконы первого этажа. Пробежав под ними, я осмотрелась и, поняв, что меня ненадолго потеряли из виду, выскочила на ответвление от основной дороги к арке. Под ногами были камни, кеды перепачкались в земле. Дышать стало тяжело, легкие разрывались. Осталось пересечь лишь один перекресток. Ничего не стоит. Хоть уже нет сил бежать, нужно продолжать. Я старалась не останавливаться, не оглядываться, не медлить…

Неожиданно раздалась пронзительная сирена. Её противный звук оглушил. Я замерла. Слишком громко. Сирену было слышно всюду. Внутри все перевернулось от внезапного испуга. Сердце пропустило с десяток ударов. Я вскрикнула и закрыла ладонями уши, жмурясь и не понимая: откуда этот рёв и вой? Будто окончание игры. Будто объявлено военное положение. Какая-то чрезвычайная ситуация. Я судорожно огляделась, но внезапно вспомнила: военная часть же совсем рядом, и поэтому иногда наш город тревожит эта сирена. Это просто учения. Так говорил Женя. Так говорили все.

Я не могла сообразить, где именно стою и куда двигаться, была дезориентирована и растеряна. Только раздавшийся за спиной смех отрезвил, заставляя открыть глаза.

Максим подобрался сзади, на его плече висел мой рюкзак. Саша и Егор настигли сбоку. Впереди, на перекрестке, стоял тот самый незнакомый парень.

– Хватит меня терроризировать. Неужели вам это так нравится?! – зло кинула я, резко поворачиваясь к Максиму лицом и оскаливаясь, как загнанный в угол зверек.

Дышать все еще было тяжело. Казалось, воздух из легких выкачали, а по груди били молоточком, намного чаще, чем бьется само сердце. Кончики пальцев рук и ног немели.

– Нравится. Интересно, правда?

Максим улыбнулся, совсем не так, как тогда, в моей комнате. Он улыбнулся ядовито и зло, по-гиеньи. Я снова уловила эту разницу. Саша прыснул от смеха и прикрыл рот рукой, когда Максим недовольно на него посмотрел.

– Ничего интересного я не вижу.

– Ну я же говорил, еще тогда, в детстве… Ты слишком маленькая и не понимаешь взрослых игр.

Я нехотя вспомнила отстойник и бедных лягушек, а еще то, как они хотели скинуть в воду меня.

– Это были не взрослые игры. Это были издевательства. И то, что вы делаете сейчас, – далеко не лучше.

– Да что ты вообще понимаешь? – Максим скривился и подошел ко мне ближе. Я отступила на шаг.

– Мне не пять, не десять лет. Уж могу понять и различить…

Закончить он мне не дал: сдавил подбородок пальцами и заставил замолчать. Я снова шагнула назад, но Егор крепко впился мне в руку выше локтя, с другой стороны меня схватил Саша. Ловушка захлопнулась.

Максим чуть отошел и достал из моего рюкзака бутылку с водой, фотоаппарат, который включил и повесил на запястье, достал валяющиеся на самом дне ручки и бумажки, а сам рюкзак отшвырнул в сторону, далеко, на цветочные клумбы. Пара ручек жалобно захрустели под его кедами, а бумажки – записки от мамы и справки от врачей – обрывками разлетелись в стороны.

– Это было мне нужно!

– Теперь – нет. – Он криво усмехнулся и взял фотоаппарат, мучительно медленно листая фотографии и пристально вглядываясь в них. – Помнится, сам великий Михаил Таль говорил тебе быть осторожнее. Разве нет? Почему ты такая непослушная? М-м?

– Так вот кто мне написал…

– Ну нет. Это не совсем я. – Максим оторвался от фотоаппарата и хохотнул, достал из кармана сигарету и прикурил ее, затем открыл воду. – Ты такая глупая и трусливая.

– Ты не прав. Теперь это не так.

– Да? А кто не взглянул в лицо… мне? Кто начал убегать?

Я стиснула зубы и поняла, что действительно могла не убегать. Не искать пути к освобождению, а просто столкнуться с ним лицом к лицу. Но я побежала, и он знал, что я так сделаю.

– Ты сам мне сказал. Беги.

– А с каких это пор ты меня слушаешься?

Я замолчала. В чем-то он был прав. Надо было думать головой раньше…

– Начала убегать, тратя силы… А теперь не можешь вырваться. – Максим тянул эти слова так, будто наслаждался ими, после чего отдал бутылку Саше и сфотографировал картину перед собой. – Живописно.

Закусив губу, я задумалась. Зачем он устроил эту игру? Как она повлияет на сложившуюся ситуацию? Какая у этого всего цель? Зачем поймали меня? Есть вообще у этого смысл? Или… нет? Что, если это лишь попытка отвлечь меня от чего-то более важного, ложный демонстративный маневр?

Резко стало холодно: Саша окатил меня водой из бутылки. Волосы прилипли к лицу; футболка – к телу; джинсы потяжелели. У ног образовалась небольшая лужица. Ветер стал куда ощутимее. Я продрогла, крепко жмурясь и сплевывая воду. Под глазами наверняка появились черные разводы потекшей туши.

Кажется, Максиму не понравилось, что я молчу. Послышался щелчок камеры. Максим обошел меня со всех сторон, а я снова дернулась. Еще один щелчок. Еще один. Унижение, боль в руках и головокружение – вот что я испытывала сейчас.

– Ты больше не будешь убегать. Слышишь? – Его голос эхом отразился в голове. Максим встал прямо передо мной, заставляя смотреть на него, выдохнул дым мне в лицо и усмехнулся. – Ты придешь на финал.

Я мотнула головой. Максим скривился, доставая практически докуренную сигарету изо рта и сжимая фильтр пальцами.

– Ты придешь. Ты же не хочешь, чтобы твоя мать узнала, что ты патологическая врунья? Или чтобы Алёна узнала, какой ты друг… Или, скажем, мой братишка.

Все было и без того сложно, а сейчас стало еще запутаннее. О чем он говорил? Я не врала матери ни в чем глобальном, я не подставляла Алену или Женю. Я не сделала ничего плохого. Это просто угроза?

– Все поняла, да? Умница. – Максим коснулся моих мокрых волос, скользнул пальцами к щеке и шее. Я рывком отвернула голову.

– Не трогай меня!

Он ничуть не впечатлился. Его пальцы прошлись по моим ключицам к правому плечу. Саша усмехнулся, наблюдая за нами. Что Максим собрался сделать, черт возьми?! Я снова задергалась. К горлу подступил ком; предательский животный страх нарастал.

– Отпусти!

Максим ухмыльнулся и спустил мокрую футболку с моего плеча, оглаживая его, будто бы в нежном жесте. А затем, затянувшись в последний раз и выдохнув на меня дым, он затушил сигарету о мокрое плечо. Послышалось тихое шипение. Он медленно покрутил окурок и облизнулся, глядя на покрасневшую кожу, на болезненный ожог.

– Убери это!

Я вскрикнула, зашипела, отвела плечо, но Максим его крепко сдавил. На глаза наворачивались слезы. Просьбы так и норовили сорваться с губ, но я молчала, зная, что этого ему и нужно.

– Жертва ради жертвы, милая… Ты попалась. – Горячий шепот на ухо заставил вздрогнуть.

Мне было больно, чертовски больно. Максим снова закурил, но снова быстро затушил сигарету о меня, теперь о шею. Я зажмурилась до белых пятен перед глазами, мысленно считая до десяти и пытаясь отвлечься. Запахло паленой кожей. Каким-то горелым… мясом. Живот свело и скрутило. Ноги подкосились, но меня крепко держали.

Максим сфотографировал мою шею, мое плечо. Сфотографировал, как футболка сползает вниз. Отвернул мое лицо в сторону, волосы намотал на кулак и заставил откинуть голову. Снова сфотографировал. По щекам потекли горячие слезы. Я крепко сцепила зубы и едва слышно всхлипывала. Я не знала, что делать и куда бежать.

– Позаимствую, ладно?

Максим повертел в воздухе фотоаппаратом и усмехнулся, а затем кивнул ребятам в сторону арки. Саша выкинул бутылку на землю и пнул ее, отпустил меня и ушел. Остальные последовали за ним. Я осталась одна среди похожих друг на друга домов и своих разбросанных вещей. Было жутко. Я плакала.

Не получилось убежать в этот раз. Получится ли в следующий?

12

Вечером мама наконец заметила то, что я отсутствую дольше положенного и что на простые вечерние прогулки это не похоже. От ее глаз не укрылись и насквозь мокрая одежда, полуразбитый телефон и «странное пятнышко на шее». Мне не хотелось объясняться. Прости, мама, не в этот раз.

День, а может, два комната была моим убежищем, в которое я никого не впускала и которое не желала покидать. Грязный желтоватый потолок стал бескрайним небосводом, а тусклая лампочка – и солнцем, и луной. Окна были наглухо закрыты, а плотные шторы – задернуты. Ни лучика света не проникало ко мне. Я пила воду и соки, почти ничего не ела, даже не поднимаясь с кровати. Накатила невообразимая слабость, которая не давала даже двинуться с места. Как там писал Бродский? Не выходи из комнаты, не совершай ошибку? Зачем тебе солнце?

«Если есть лампочка», – продолжила мысленно я.

Не получалось собрать себя в кучу, сконцентрироваться и сделать хоть что-то. Растерянность и заторможенность словно стали для меня какими-то волшебными оковами. В голове будто взорвалась атомная бомба: то бурлили мысли, догадки, предположения, то внезапно наступала подозрительная, пугающая тишина. Словно несуществующий сквозняк в комнате похитил эти мысли, словно вода из душа затекла в одно ухо, а вытекла уже с мозгами – это предположила мама.

К слову, о маме… Раньше в наших отношениях не чувствовалось особой семейности и понимания. Момент, когда нужно сблизиться, когда еще можно что-то поменять по-настоящему, кардинально, уже остался далеко позади. Я больше не верила в ее искренность, точнее, мне казалось, что ее куда больше заботит собственная личная жизнь. А эти странные порывы… Материнства? Так называется настойчивое желание разузнать все о личной жизни ребенка? Докопаться до него. В общем, это раздражало. Я чувствовала угрозу. От одноклассников, от друзей, от учителей, от семьи и, что самое страшное, – от самой себя. Он заставил меня бояться всего, заставил ненавидеть. А это чувство слишком всепоглощающее и сжигающее изнутри.

Солнце всходило и скрывалось за горизонтом раз за разом. Я серьезно заболела, настолько, что все еще не вставала с кровати и пропустила несколько учебных дней. Это была не простуда, не грипп и не ОРВИ, а какое-то страшное, порабощающее бездействие. Каждый взглянет на такого человека и скажет: обленился, безалаберный дурак! Но не стоит забывать: голова руководит всем телом, и в голове могут быть большие проблемы. К ней надо относиться внимательнее, как к капризной девушке во время беременности. Я дала себе немного отдыха. Мама уехала на трехдневную экскурсию вместе с отчимом, а бабушка была слишком добра и, узнав, что внученьке нездоровится, оставила ее дома. Я нагло воспользовалась этим, потому что того одного дня отдыха мне было мало.

Совсем скоро, буквально на следующий день, в сети появились фотографии, те самые, которые Максим тогда сделал. Моя шея, мокрые волосы, блестящая кожа, растворяющийся в воздухе сигаретный дым. Его усмешка, бьющая больнее плетки. Пепел на коже. Ужас на лице. Я никогда не задумывалась, что фото могут отразить столько преследующего позора, столько отвратительного унижения, от которого мне теперь не отделаться.

В комментариях начался настоящий бум, но некоторые, удивительно, даже заняли мою сторону, хоть было их меньшинство. Лайки и репосты множились, пост активно распространялся в сети. Позднее мне в личные сообщения начали писать много гадостей, Реже – что-то сочувственное, но мне к черту это не нужно… Решаться было не на что, и я, закрыв глаза на все, удалилась из социальной сети.

На время реальность позабыла про меня, но вскоре вспомнила, и мне вновь пришлось включаться в повседневные дела. Я с удивлением узнала, что в школе устроили ремонт и всё левое крыло оказалось закрыто для учеников. Там постоянно гремели рабочие и жутко воняло краской. Значит, и третий этаж закрыли – уже немного спокойнее. Некоторые уроки теперь проходили на свежем воздухе, часть отменяли. Небольшой плюс к личному времени.

Бабушка стала готовить небольшие пакетики с продуктами, а затем куда-то их относить. Возвращалась она всегда грустная, о чем-то причитала, постоянно повторяла «Как же так, все же хорошо у них было… Жалко, жалко». Я не знала, о чем она говорит, и знать не хотела. Создавалось такое чувство, что она подкармливает бездомных. И хоть в этом нет ничего зазорного, такое внезапное стремление казалось странным.

Однажды вечером, вернувшись домой, бабушка кое-что мне отдала. На вопрос «от кого» она хитро заулыбалась, что-то невнятно ответила и убежала. Когда я развернула передачку, то обнаружила небольшую картонку, на которой лежали три конфетки. «Дюшес». Я развернула каждую, и на каждой была выведена буковка, настолько знакомым почерком, что все сомнения отпали. Не задумываясь, я сложила фантики в сундучок и подошла к бабушке.

– Почему ты отдаешь Ярцевым нашу еду?

– Я не отдаю им нашу еду, Настенька! – Бабушка помыла руки и принялась нарезать яблоки. – Я помогаю им… Вот тебе поплохело, и у них стало как-то нехорошо. Мамаша Максима… О-о-ох! – Она замотала головой, цокая языком. Я внимательно вслушалась. – Такое уважение было к ней, такое! Но именно было… Как только семья распалась, сразу на убыль пошла… Запила она, дурная, и с каждым днем хуже.

– И… что теперь с ними?

Оказалось, что я пропустила действительно многое, пока «отмокала» в своем одиночестве, восстанавливая нервные клетки.

– Ее с работы уволили, жить им теперь не на что. Максим в обносках ходит. Кое-как подрабатывает… Вот вообще не понимаю, как он так все успевает! Тяжело, наверное. Трудится… Толк из него выйдет.

– С чего ты взяла, что выйдет? Вдруг он собьется со своего пути? Еще много времени для этого. – Я слегка нахмурилась, а бабушка закатила глаза.

– Вот вечно ты все плохое видишь. Всегда так… Нет бы поверить в человека! Быть более открытой! Никто не желает тебе зла!

Я громко фыркнула и поднялась, не желая больше это слушать.

– Брала бы пример! Нашла бы подработку на выходные, больше бы с ним гуляла…

Становилось сложно сдерживаться. Не хотелось грубить бабушке, ведь она не виновата, что практически ничего не знает об истинном положении вещей.

– Может быть, и возьму пример. Только позже. Я, пожалуй, пойду…

Стоило немного отойти, бабушка внезапно выпрямилась и посмотрела на меня.

– Ой, Настюш, Настюша… – Она засуетилась, открыла холодильник и обнаружила внутри полуразмороженную курицу, приправленную разнообразными специями. – Как я могла забыть… Я же им хотела курочки вкусной дать, по своему рецепту… Ну, ничего! Не пропадет!

Бабушка взяла курицу и поставила ее в духовку, установила таймер, а затем гордо закинула полотенце на плечо.

– Через часик подойди, я запакую тебе, отнесешь Максимке. Там, по-моему, его мамы дома нет, Женечки, возможно, тоже… Даже не знаю. Он вроде бы поселился с отцом, а вроде как и к Максимке иногда приезжает, отношения худо-бедно поддерживать пытается. Они недалеко живут. В общем, отнесешь. Хорошо, солнышко? У нас-то есть что кушать. Горе у Максима в семье произошло, но толком я сама не знаю какое. Разные слухи ходят. Кто говорит, отчим снаркоманился и маму довел, кто говорит, сама она в разгул пошла, хотя примерная была, помню. Черт его разберет, что на деле было… но Максим сейчас как сирота живет.

Я поняла, что в семье Максима беда, когда бабушка завела об этом разговор. Иногда, судя по всему, ему нечего было есть. Что же случилось? Может, родители наизменяли друг другу и так развалили семью? Но что-то мне подсказывало, что всё серьезнее. Если пошли слухи про наркоманию, значит, кто-то из нашего двора застал взрослых за этим делом или вообще сам с ними убивался. Только вот с кем? Даже захотелось поговорить с Максимом об этом. Может, поэтому он ведет себя… Так?

* * *

Я не понимала, почему время тянется так по-разному. Когда нужно, чтобы оно летело стремительно, секунда за секундой, этого не происходит, а точнее, происходит с точностью да наоборот. Когда же нужно, чтобы определенный момент, день или месяц никогда не наступили – они подходят слишком быстро.

Не хотелось никуда идти. Тем более не хотелось идти в его логово. Там меня наверняка поджидало что-то пострашнее, чем в «Сундуке». Один Максим опаснее, чем с кем-то, – его никто не ограничивает. Забавно, что раньше я считала совсем по-другому.

Бабушка вручила мне курицу, завернутую в пленку, потом в газету, а потом еще в большое полотенце и в пакет.

– Чтобы горяченькая была.

Я поняла, что мое мнение на этот счет ее не интересует и что отнести передачку все-таки придется. Вдруг с голоду помрут, а мне потом винить себя? Мысленно я установила себе несколько главных правил:

1. Не приближаться к Максиму Ярцеву ближе чем на расстояние вытянутой руки.

2. Не давать Максиму Ярцеву загнать меня в угол.

3. Не потакать и не поддаваться издевкам Максима Ярцева.

4. Не реагировать на провокации Максима Ярцева.

5. Разговаривать с Максимом Ярцевым только в особых случаях, располагающих к безопасной и информативной беседе.

Я вышла из подъезда и подняла взгляд. Небо, такое чистое, далекое и необыкновенно холодное, притягивало своей очаровывающей глубокой бездной, простором для фантазии. Наконец-то я смотрела в него, а не в желтый потолок своей комнаты. Звезды горели ярко и казались огромными. Они подрагивали и светились, и на секунду в голову пришла мысль, что они живые и передают человечеству важную информацию посредством азбуки Морзе. Длинный сигнал – яркое свечение, короткий – более тусклое. А человечество такое глупое… восхищается их красотой и думает, что звезда – лишь скопление газа в бескрайнем космосе. Я невольно улыбнулась и вдохнула свежего воздуха, немного успокаиваясь и внутренне готовясь к небольшому столкновению.

До нужного дома оказалось буквально рукой подать. Там, на входе в единственный подъезд, даже не было домофона, а старые деревянные двери были расписаны красками и маркерами, как и внутреннее пространство.

Я поднялась по лестнице и позвонила в дверь, надеясь, что мне никто не откроет. Но тут же раздались медленные шаги, а в следующее мгновение предо мной предстала по-настоящему необычная картина: Максим, чертовски усталый, с синяками под глазами и разбитой скулой, в растянутой клетчатой рубашке и свободных спортивных штанах, босиком и с прихваткой в руке. До меня донеслись запах жареной картошки и шипение сковородки с кухни. Бабушкины продукты уже пошли в дело.

– Настя? – Он вскинул брови и оперся плечом о косяк. – Чего пришла?

– Бабушка попросила передать. – Я плотно сжала губы и подняла на него подозрительный взгляд, выведывая потенциальные опасности.

– Она уже и так дала мне много чего. Иди домой.

Максим тяжело выдохнул и развернулся, но внутри будто бы что-то щелкнуло, и я проскользнула за ним в квартиру.

– Если я вернусь с курицей обратно, она подумает обо мне невесть что.

– Курица? Серьезно? – Он усмехнулся и кинул прихватку на стол.

– Да. – Я кивнула, поставила пакет на тот же стол и достала нереально большой комок, очень теплый и ароматный. – Вот твоя курица.

– Разверни ее или, еще лучше, принеси на кухню. У меня сейчас картошка сгорит.

В голове не укладывалось то, что я сейчас видела. Тот, кого я так боялась, к кому зареклась приближаться, кто доставил мне столько неприятностей и запугал постоянной сменой настроения, сейчас был таким… домашним, безобидным и усталым?

Я прошла на кухню, поставила курицу на стол и развернула полотенце, затем бесконечный слой газет и полиэтиленовую пленку. Пока я выкладывала курицу на большую тарелку, Максим стоял у плиты, зевал и мешал картошку, что невольно вызывало умиление.

– Чай будешь? – неожиданно спросил он, поворачиваясь и кивая на старый электрический чайник буквально у меня под локтем. – Щелкни.

Я включила чайник и осмотрелась. Маленькая, совсем маленькая кухня с потрепанными обоями и таким же желтым потолком, как у меня. От советской люстры и прямо до стены шла трещина; линолеум на полу был немного драным, в разводах и будто чем-то разъеденный. Узенький стол, хлипкие деревянные табуретки. Давно я здесь не была. Раньше, в детстве, этот стол казался огромным. Мы прыгали с него на пол, на кухонный гарнитур, падали, смеялись и вместе заливали раны йодом.

Никто, посмотрев на Максима в школе, не сказал бы, что он так живет. Матери в квартире не было; царила невыносимая тишина.

Справа от меня стояла конфетница, в которой горкой лежал тот самый «Дюшес». Маркера рядышком не было, и выглядело все столь невинно, что на мгновение показалось, что это совсем не Максим – автор тех непонятных букв.

– Буду.

– Ну так наводи. Помнишь же, где чашки?

Я встала и, подойдя к небольшому навесному шкафу, достала одну большую чашку с тремя сколами на краю – это мы в детстве ее роняли, проверяя на прочность, – и чашку поменьше, ярко-голубую, с нарисованными гномиками. Если честно, это вызвало искреннее удивление. Почему он не выкинул мою чашку? Почему все это время она стоит в его шкафу? Дает ли он ее кому-то, кроме меня?

Сахар и заварка лежали на том же месте. Может, в жизни изменилось действительно многое, но только не в этой квартире. Я заварила чай. В голове били воображаемые колокола, мозг надрывно кричал: «Беги отсюда!» Но я не бежала.

– Слушай… – сев на табуретку и выдержав небольшую паузу, подала голос я и взглянула на него, а точнее, на его широкую спину. – Максим.

– Что? – Он переложил немного пережаренную картошку в тарелку, нарезал пол-огурца, сел рядом и сделал глоток чая. – Помнишь, сколько сахара мне нужно. Умничка.

Я закатила глаза и цокнула языком, чувствуя некоторую неловкость, но тем не менее ощущая себя вполне… спокойно. Повода паниковать пока не было.

– Помню. Скажи мне, что за фигню ты творишь? Зачем? – Небольшая пауза. Глоток чая. – Тебе не кажется, что возраст, когда нужно понтоваться и выкаблучиваться перед своими друзьями-парнями, уже прошел? Что пора вести себя нормально.

– Жить нормально – скучно. Разве не так? Мы говорили об этом в детстве.

– Можно разнообразить свою жизнь другими способами. – Я нахмурилась. – Не обязательно продолжать играть в старые игры и портить мне жизнь.

– Например какими? Я нашел новые способы. Но они небезопасны.

– Найди безопасные.

Он закрыл глаза и промолчал. Я не знала, о чем Максим сейчас думает, но мне чертовски хотелось узнать это. Понять его поступки хоть немного.

От запаха курицы и картошки живот жалобно пробурчал. Максим легко усмехнулся и подтолкнул свою тарелку ко мне.

– Бери, приятного аппетита.

– Ты не ответил мне.

– Я и не отвечу.

– Почему?

– Я не знаю. – Максим как-то растерянно пожал плечами, взял кусочек картошки и съел его. – Правда не знаю, что заставляет меня так поступать. Вроде бы я все давно забыл. Знаешь, не отношусь к тебе как-то особенно со злобой. Просто, когда я тебя вижу, меня будто клинит. Даже сейчас. – Он криво усмехнулся, а меня передернуло. – Я вспоминаю, какая ты клевая, как мы играли в футбол и ели конфеты на дереве. Вспоминаю все сказки, которые ты мне рассказывала. За всю жизнь я круче сказок не слышал.

Мне даже перехотелось есть. Я замерла, забыла, как дышать, глядя на него и ловя каждое слово. Здравый смысл продолжал отчаянно кричать, что пора уходить – дело сделано. Но мне хотелось дослушать.

– Я до сих пор их помню. Про злого шляпника, про Василиску ужасную… – Максим задумчиво склонил голову набок, его пальцы ненавязчиво коснулись моей ладони, держащей чашку, прошлись по коже – по запястью и скользнули чуть выше, к желтовато-фиолетовым синякам. Он взял меня за руку. – Было время, когда у меня не было ничего дороже, чем эти воспоминания. Звучит дерьмово, правда?

– Скорее наивно.

Отчего-то мой голос был совсем тихим. Видимо, даже подсознательно не хотелось нарушать царящей атмосферы. Не хотелось его перебивать.

– И наивно тоже.

Я молчала, чувствуя, как тепло его руки пронизывает меня. Кровь прилила к лицу, пылали даже уши.

– Мне не хочется портить тебе жизнь. Мне хочется, чтобы ты, как в детстве, стала частью моей жизни. – Максим посмотрел мне в глаза с удивительным трепетом и едва заметной грустью. Его ладонь отпустила мою руку и скользнула к волосам. Он пропустил фиолетовые пряди сквозь пальцы, улыбаясь уголками губ. – Я вроде как делаю все правильно… А вроде как с точностью наоборот. Добился того, что ты начала меня избегать.

Я нахмурилась, готовая возразить, что это не так. Но на самом-то деле все было слово в слово так, как он говорит. Я убегала и пряталась.

– Когда ты вернулась, я понял, что у тебя не такая жизнь, как у меня. Ты правильная. Хоть и цветная, и якобы вся такая брутальная, в кожанке и грубых ботинках, ты нежная. Тебя легко поймать и запугать. И… знаешь, что я решил?

– Скажи мне – узнаю.

– Я решил испортить тебя и опустить до своего уровня. Ты бы поняла, что такое быть мной. Жить, как живу я. Когда ты опускаешься, то ищешь того, кто бы был рядом. Чисто интуитивно. Чтобы не тонуть в этом дерьме одному. И ты бы потянулась ко мне.

Я не верила своим ушам. Максим открыл мне все свои мотивы. И мне не хотелось осознавать, что таковы причины всего, что он со мной сделал. Я прикрыла рот рукой и опустила глаза, кусая губы настолько сильно, что вскоре они стали солоноватыми. Соображать стало бесконечно тяжело. Мы молчали, а потом он вдруг спросил:

– Кстати… Почему твой вид так разнится с тем, какая ты? Разве внешность должна противоречить тому, какие мы внутри?

– Мне нравится так выглядеть. – Я даже рада была перемене темы. – Так я чувствую себя комфортнее.

– А почему? – не отставал он. – Обманываешь всех вокруг и саму себя?

– Это просто одежда… Я не думаю, что это важно.

– А я думаю, важно. Я вижу тебя мягкой и нежной, но при этом ты носишь кожу, ботинки, как будто у солдат украла, и в целом строишь из себя что-то агрессивное. Это защита от мира. Мне кажется, этим ты кричишь: «Посмотрите на меня, я злая и жесткая, лучше не лезьте», – а на самом деле?

Слова Максима произвели большое впечатление, и я задумалась. Когда это он стал таким психологом, способным отделить внутреннее от внешнего? Защиту от нападения? Он как будто бы видел меня насквозь. И если раньше я об этом не задумывалась, то сейчас нехотя соглашалась с его словами. Но озвучивать свое согласие ой как не хотелось.

– Возможно…

Что я чувствовала? Что-то, колеблющееся между жгучей ненавистью, злобой и необъяснимой нежностью, а может и чем-то большим. Симпатией? Любовью? Нечто непреодолимое влекло меня к нему. И каждый раз, когда я обжигалась, я начинала ненавидеть его еще сильнее. А потом снова приходилось узнать о нем что-то новое. И тогда я снова была готова оказаться рядом. Обжечься. Я, как какой-то глупый мотылек, летела к свету. К огню. Заранее обрекая себя на смерть.

– У тебя ужасные мысли.

Максим понимающе кивнул.

– Но одновременно они и прекрасны. И в них есть правда.

Зря я, наверное, это сказала. Внутри всколыхнулось сомнение, но Максим снова улыбнулся, а я посмотрела в его глаза – обычные, казалось бы, но в глубине их я видела многое: цвета, каких не существует в природе, и самые противоречивые чувства.

– Каждый раз перед тем, как уснуть, я представляю сценарий завтрашнего дня. И думаю, придется ли убегать в этот раз или нет.

Он задумался, потер подбородок и отхлебнул остывшего чая.

– Не убегай. Поддайся мне. Не борись. Тогда, может быть, все изменится.

– Может быть.

– А если не станешь меня слушать… То помни, зачем ты начала.

– Я помню.

– Зачем же? – Максим легко усмехнулся, поднялся и, подойдя ближе, облокотился о стол совсем рядом.

– Чтобы доказать, что я больше не боюсь. Правда не боюсь. Много времени прошло с тех пор, когда я боялась.

– Но ты же боишься сейчас. Боялась на мосту. И в тех домах. И в школе боишься.

– Боюсь, – нехотя призналась я.

– Тогда к чему все это?

– Я не знаю.

– Я жду нашей встречи каждый день. – Он признался так легко, будто сказал «привет».

Я внимательно на него посмотрела и облизнула пересохшие губы. Голова немного кружилась. На кухне было темно. Хорошо, что эта темнота скрывала мое лицо.

– Может быть, когда-нибудь мои попытки к чему-то и приведут. И я узнаю, что творится в твоей голове. – Пальцами он коснулся моего лба. – Ты вот немного узнала о том, что творится в моей. Правда же?

– Правда. Но… – Я резко встала и вышла в коридор.

Что-то внутри подсказывало, что пора бы взяться за ум, заткнуться и уйти. Сердце танцевало чечетку на больных ребрах. Я нервно сглотнула и грубовато, быстро сказала:

– Ты никогда не узнаешь о моих чувствах, и нам никогда не стать ближе, чем сейчас.

Это сработал какой-то внутренний защитный механизм: я будто бы заранее пыталась сказать «нет» и заставить саму себя в это поверить. Я сжала кулаки и, не слыша его легкого вздоха, направилась к выходу. Максим пошел следом, но не дал ни обуться, ничего. Мягко взял меня за плечи, улыбнулся и довольно на меня посмотрел.

– Уверена?

Он подался вперед и, не дав ответить, накрыл мои губы своими, целуя слабо, едва ощутимо, невинно, но так сладко и чувственно, что у меня закружилась голова и перехватило дыхание. Вмиг исчезло все: стены, потолок, пол, легкая прохлада. Я даже не слышала, как кто-то звонил в дверь. Все лицо пылало. Кончики пальцев занемели. Я невольно прикрыла глаза. Все мысли стали прозрачными и невесомыми, совсем ничего не значащими. Он слегка отстранился, горячо дыша во влажные губы. Это опаляло, заставляло покрываться приятными мурашками. В груди теплилось удивительное чувство.

– Я думаю, тебе пора.

Максим взглянул на дверь. Видимо, ему было точно известно, кто пришел. Я, сглотнув, отошла и кое-как зашнуровала кеды, чувствуя, что мир еще плывет перед глазами, а сердце совершает кульбиты.

Максим отпер дверь и, склонившись, тихо шепнул мне на ухо:

– Ты обязательно поймешь, каково это.

Я промолчала, понимая, что на меня накатила странная слабость. Кто к нему пришел – так и осталось загадкой. Спотыкаясь, я быстро спустилась по ступенькам и убежала домой, не зная, что и думать.

Это новый порог, после которого ничего не будет как прежде? Или какой-то очередной ход? Просто маневр? Мне всем сердцем хотелось верить, что это внезапный порыв таившихся внутри чувств, искренний, без какой-то подоплеки.

И я верила.

13

Этот чертов вечер перевернул все с ног на голову. Я лежала на кровати, смотрела в открытое окно и думала: что же это было, а главное – что дальше? Было всего несколько вариантов, и все они меня не устраивали. При новой встрече он меня засмеет, а еще хуже – расскажет все Егору или Роме, а может, и Саше. И тогда они начнут нападать на меня, достанут везде. Первый вариант. Второй чуть более мягкий, но тоже не самый приятный: Максим будет прожигать меня взглядом, шушукаться за спиной, а я буду дергаться и переживать. А может, он пустит слухи. То, что поцелуй был искренним, – третий вариант, но, если честно, насчет него возникало больше сомнений, чем насчет других. Был еще и четвертый вариант, конечно… но слишком невероятный, и я не уверена, что мною желанный. Хоть он, по крайней мере, не нес в себе никакой угрозы.

Мама все так же пыталась наладить со мной контакт. Окружила подозрительной заботой. Позвала позавтракать в кругу семьи, рассказала, что у нее появилось больше возможностей бывать дома и проводить время со мной. Предложила смотаться за одеждой, поболтать и поесть мороженого в какой-то кафешке. Я сказала, что мы сходим обязательно, но позже. К покупкам с мамой я была не готова – они обязательно превратятся в «Настя, смотри, какое замечательное нежное платье!». А сейчас у меня попросту не было сил, ни моральных, ни физических, чтобы ей противостоять. Чтобы вообще противостоять кому-либо и чему-либо.

Я пришла в школу вымокшая практически насквозь. Уже, черт возьми, начался май, и дожди были совсем не в радость. Хотелось тепла – такого летнего, мягкого, желанного, как, например, от любимой маленькой батареи. Я вздохнула. По пути в класс я часто морщилась: на лестницах, у кабинетов, в коридорах стояли банки с краской, а что самое противное – открытые. Везде воняло этой проклятой краской, причем настолько, что у меня закружилась голова.

Споткнувшись о банку перед кабинетом, я остановилась и прислушалась: внутри было подозрительно шумно. Кто-то что-то со смехом обсуждал. Предчувствие подсказывало, что это явно нехорошо. Я слегка помедлила и…

На плечо легла чья-то тяжелая рука.

– Заходи, тебе понравится, – произнес знакомый довольный голос, чей обладатель наверняка улыбался.

Свободной рукой Саша, так неожиданно подкравшийся со спины, подтолкнул меня в кабинет. Я осмотрелась, пытаясь понять, что именно стало причиной такого бурного обсуждения. На доске, прямо в центре, висела цифра «8». Это значило, что осталось всего восемь дней до финального, самого важного матча в сезоне, который решит будущее нашей команды и отдельных ее членов. Приглядевшись, я заметила другое. Вокруг этой цифры висели распечатанные фотографии в половину альбомного листа – те, что выложили в интернете после «Сундука». В дополнение к ним были прикреплены «смешные» комментарии, написанные маркером на листе А4, и… И еще новая порция фотографий, взявшаяся совершенно из ниоткуда. То, как я шла к Максиму, буквально недавно. С надписями вроде «Несчастная нашла себе работку по душе».

– Кто это повесил? – Я встала у доски, чувствуя, как внутри закипает обида, приправленная внушительной долей злости. – Кто?

По классу покатился смешок, который вывел меня из себя. Я резко сорвала все распечатки, даже то самое отсчетное число, и выкинула в мусорное ведро. На доске и руках остались обрывки скотча с белыми приклеенными бумажками.

– А тебе какая разница? Что ты сделаешь? – Из кучки одноклассников вышел Ромка, высокий и плечистый. Он скрестил на груди руки и подошел ко мне вплотную, насмешливо глядя сверху вниз. – Ты ничего не сможешь сделать.

– Тебе не кажется, что вы перебарщиваете? – Я зло посмотрела на него.

За этим конфликтом наблюдали все, но вмешиваться никто не решался. Даже Саша, немного удивленный таким развитием событий, стоял чуть поодаль.

– С чем же?

– Эти унижения не сделают вас лучше!

Ромка смотрел на меня так, что где-то глубоко внутри мне почему-то становилось стыдно. Что я вот так взбрыкнула, ведь я – жертва и просто должна страдать, терпеть все, что мне выпадает. Как правило. Но я понимала: хватит. И раз обращаться к учителям в десятом классе было бы верхом позора, а к родителям – себе же хуже, я справлюсь сама.

– Зато можно посмеяться над тобой. Разве не весело? Посмотри.

По классу прокатился очередной смешок.

– У тебя теперь новая репутация. Смотри, какая она крутая! Тебе могут даже заплатить, если ты придешь к ним так же, как и к Ярцеву. Раньше нам никто не верил, но теперь это подтверждено фактами, которые лежат в мусорке.

Рома потер шею и громко, довольно рассмеялся, отходя чуть назад. Максима в классе не было, и хотелось всей душой верить, что он здесь ни при чем. Но, естественно, в этом возникали сомнения…

С каждой секундой, пока Рома смеялся и еще что-то говорил, я колебалась все меньше и меньше. Злость взяла верх над рассудком, и, неожиданно шагнув вперед и замахнувшись, я ударила его по лицу. По-настоящему ударила, кулаком. Рома распахнул глаза, захлопал ими и ошалело отступил, потирая ушибленное место. На самом деле это не было так мощно и круто, как хотелось. Хуже было мне – кости тут же дали о себе знать резкой болью, между костяшками появились темные пятна, а сами они заметно покраснели. Я тихо зашипела, растирая руку. И хоть Роме было не так больно, это возымело должный эффект. Правда, я совсем не подумала о последствиях.

– Ты с дуба рухнула?!

Он угрожающе шагнул вперед и схватил меня за плечо, сжимая его и пытаясь вывернуть. Но тут между нами встал парнишка, который когда-то получил рыбкой в глаз.

– А ну прекратите. Хотите, чтобы училка вошла и вам люлей наваляла? Родителей вызвала? Оно вам надо, идиоты?

– Да она…! Ник, ты же сам видел!

Я отступила к доске, мысленно запоминая, как его зовут, – Никита.

– Видел, – он нахмурился и кинул на меня взгляд, – но ты сам её довел. Кто просил тебя все это делать? Вроде взрослый уже парень, а ведешь себя как малолетка.

Рома, Саша, Егор, да что там, все, включая меня, пораженно уставились на него. Никита был не самым активным, весьма тихим, в конфликты особо не влезал. А тут на́ тебе, чего выдал! Да еще и пошел против шайки Максима, бесстрашно говоря такие слова.

– Спасибо.

Как только прозвенел звонок, я отошла к парте и благодарно на него посмотрела. Никита лишь хмыкнул, покосился на новый аквариум и сел на место. Странный человек.

В класс вошла учительница. Она поздоровалась с нами, взглянула на мусорное ведро, возмутилась количеству бумажек и начала занятие, на котором меня мысленно не было. Я все обдумывала тот случай, пытаясь понять, кто что сделал, а главное – почему и когда.

Ко второму уроку пришла запыхавшаяся Алена, которая отчего-то была совсем невеселой. Она села рядом. На перемене мы отошли поговорить. То, что с ней приключилось за это время, казалось кем-то подстроенным, слишком слаженным. Сначала она приболела, а когда вернулась, во всех ларьках ей отказали в продаже сигарет, хотя раньше такого не было. Особо Алена не дымила, не увлекалась, но, по ее словам, иногда чертовски хотелось. Когда ей пришлось иди за пачкой к ларьку на соседнюю остановку, она обнаружила, что пропал ее телефон! А на следующий день к ней в дом постучался участковый и, на основе найденного на месте преступления мобильного, предъявил обвинение в ограблении придорожного ларька. Пришлось ехать в отделение полиции и давать показания. Естественно, мать Алены узнала, что та покуривает, а еще, что она воровка. Позднее телефон вернули, а когда Алена осталась наедине с участковым, то спросила, как нашли ее дом по мобильному. Там не было ни адреса, ни какого-то намека, да и он был качественно заблокирован. Мужчина ответил, что им позвонили и анонимно сообщили, что это совершила ученица 10 «А» класса ближайшей школы, назвали имя и фамилию. Также он добавил, что сам докладывающий не сказал, кто он, но сказал «одноклассница», а еще, что видел ее там за пятнадцать минут до совершенного преступления. Алена – девочка неглупая и сразу поняла, что ее подставили и что это был кто-то из класса.

Я попросила ее телефон и проверила отправленные сообщения, но ничего не нашла, как и в журнале звонков. Она объяснила это тем, что телефон ей вернули подчищенный. В голове сложился пазл – именно об этом говорили мне в «Сундуке».

Кто-то взял ее телефон и, возможно, в будущем попытается обернуть ситуацию так, что это якобы я позвонила в полицию. Объясняться с ней сейчас толку не было – Алена подозревала всех, даже меня. Нужно было не допустить того, чтобы ее обманули и заставили поверить в мое предательство.

Максим говорил, что я обязательно пойму. И что мне нужно пойти на матч, чтобы никто ничего не узнал. Он так старался заманить меня туда, но уж точно не ради любований на него. Внутри росла уверенность, что все продумано слишком четко и что это – одна большая ловушка.

Успокоив Алену и уверив, что правду рано или поздно раскроют, мы вернулись на занятия. Весь день мы провели в догадках, кому это было нужно и зачем. Когда Алена рассказала, из-за чего именно переживает, в сердце зашевелился червячок сомнения. Ее заставили дать подписку о невыезде до выяснения обстоятельств, ведь была украдена действительно немалая сумма. Если с делом не разберутся до тридцать первого мая, то ей, возможно, не дадут уехать в семейный отпуск, который у них с родителями бывает раз в два года. Они, если я правильно помню, хотели поехать в этом году после ее летней практики.

Часть занятий отменили, потому что нужные кабинеты находились в левом крыле. Мы решили прогуляться. Лучше занятия после учебы, чем праздное шатание по самым ярким местам города, мы не нашли. Это было интересно. Так можно было прочувствовать дух нового поколения, совсем не потерянного, как говорят многие. Слушая музыку, пропуская мелодии через самого себя, разглядывая необычные граффити и рисунки на стенах, в подъездах, на крышах и в переходах – искусство нашего поколения, – можно было понять, что мы не такие уж и необразованные. Просто у нас немного другие ценности, вкусы. Дети по-прежнему восхищаются красотой, которую видят вокруг себя, как и подростки, юноши и девушки. Никто не безразличен к тому, что чувствует, а искусство окружает эмоции и, конечно, вызывает волну новых впечатлений и мыслей. В какой-то степени безразличие к искусству значит безразличие к самому себе.

Раньше люди восхищались цитатами известных писателей, философов и мыслителей эпохи Возрождения, Серебряного века, да и не только. А сейчас все думают, что этого нет и что молодежь просто погрязла в самолюбии. Но если присмотреться, то в словах, да на тех же стенах, лавочках, подъездах и ларьках можно найти то, что важно и истинно именно сейчас. То, что могло бы помочь людям. И пусть не всякому это понятно, пусть взрослые не вдумаются и сочтут это лишь вандализмом и порчей городского имущества, те, кто еще не вырос, те, кто еще не ожесточен и не принижен будничными проблемами, могут найти в этом потайной, важный смысл.

Теперь на моем телефоне было несколько новых снимков как раз из разряда метких слов. Хоть выкладывать их уже было некуда, я оставляла снимки для себя, как важное воспоминание.

«Нужно быть немного добрее»

«Быть в теме или быть во тьме системы?»

«Мы смотрели друг на друга так, будто хотели поцеловаться»

«Творчество покоится у сточных с порочными, в “высокое искусство” можно пробиться деньгами даже с бездарностью»

«Ты дальше, чем звезды на небе, хоть я могу коснуться тебя»

«Дни тают на наших глазах. Что мы успели сделать?»

«Задай себе вопрос»

И это всего за несколько часов прогулки. А ведь слова действительно заставляли задуматься о чем-то более важном, чем домашнее задание по русскому. Мысли нравственно воспитывают человека, дают толчок к развитию. Так что, спрашивается, поможет мне больше в жизни? Склонение числительных или умение думать и понимать?

Мы – свободные. Мы хотим быть свободными. И я тоже.

Постепенно становилось прохладнее и темнее, а людей вокруг – все меньше. Встречались в основном те, кто спешил с работы. В общем потоке мы с Аленой шли по главной улице, восхищаясь песней Канцлера Ги и понимая, что время уже немного позднее. Оставалось лишь дойти до остановки и сесть на автобус, чтобы доехать до дома, когда сзади послышался свист. Я обернулась. За нами, с мороженым в руках, шел Никита.

– Привет, а ты чего тут делаешь? – с легким подозрением спросила Алена и скрестила на груди руки.

– Просто шел с тренировки, а тут на́ тебе. – Он хохотнул, скинул с плеча рюкзак и, достав дневник, протянул его мне. – Держи, ты у классухи забыла.

– О… Спасибо. – Вот это новость. Я убрала дневник в небольшой черный рюкзак и задумалась над тем, какая стала рассеянная. – А ты откуда?

Мы вместе направились к остановке, но с главной улицы свернули, решив срезать путь дворами.

– Я же сказал, с тренировки.

– Ну, в смысле, чем ты занимаешься? – Я неловко на него посмотрела и потерла шею. Мы столько знакомы, но я практически ничего о нем не знаю.

– О, Никитка у нас будущий чемпион мира по плаванию!

– Это точно. – Парень смущенно улыбнулся и взглянул на Алену. Если честно, я впервые видела его таким беззаботным и расслабленным.

– А давно занимаешься?

– Да, достаточно. С четвертого класса.

– Есть какой-нибудь разряд?

– Есть, конечно. Но какой – не скажу. Попробуй догадаться.

Никита усмехнулся, а затем свернул меж домов, за каким-то большим продуктовым магазином. Идти оставалось всего ничего, но внезапно он остановился.

– Тихо…

Мы с Аленой переглянулись и всмотрелись в темноту. Впереди, у больших мусорных баков, стояло несколько силуэтов. Кажется, четыре человека. Опасно это – сталкиваться в закоулках неизвестно с кем, потому мы решили найти другой путь, но…

– Эй, Насть, смотри. Это не Ромка?

– Я не знаю. – Сощурившись, я вгляделась вперед.

Один крупный парень явно отсчитывал купюры, причем немало. Стоящий напротив, почесав затылок, принял пачку. Еще кто-то пристально наблюдал за происходящим, а последний парень что-то набирал в телефоне. Никита дернул меня за локоть и отвел за каменное ограждение вокруг магазина. Из этого укрытия мы продолжили наблюдать за происходящим.

– Пошлите уже, не наше это дело, одни проблемки тут, – хмуро сказала Алена и сползла по ограждению вниз.

– Там Рома. И, кажется, Егор… Или нет? – не отрывая взгляда, спросила я.

– И что? Это не наше дело. Идем! – Алена дернула меня за ногу.

Я увидела, как среднего роста парень поднимает с земли рюкзак, достает коробку и передает Ромке ее, а затем еще несколько небольших пакетиков.

– Это Леха, – заявил Никита, вглядываясь в незнакомца. – Я почти уверен. Он выпустился же недавно… Подрабатывает в этом районе.

– Лешка-кулак? – Я удивленно нахмурилась, вспоминая, как он выглядел раньше, в далеком детстве. – Что они делают?

– Если честно, я не знаю. – Никита облизнул губы и выкинул палочку из-под мороженого. – Я слышал, что он торгует наркотиками, как хорошего качества, так и не очень. Но это всего лишь слухи.

– Наркотики? Это же серьезно…

– Как он до сих пор не попался? – встряла Алена.

– Ну, по тем же слухам, – Никита пожал плечами и застегнул рюкзак, – у них слишком много людей, которые за этим следят, чтобы облажаться. Их никто не подставляет, конкурентов в городе нет.

– А ты откуда знаешь? Я о таком даже не подозревала, хотя уже должна была, по идее.

Я снова посмотрела за магазин. Егор достал тетрадку, что-то записал, кивнул, и все четверо разошлись в разные стороны. Стало совсем-совсем тихо, только шумели проезжающие машины.

– Тебе о них знать и не надо. – Никита поднялся, закинул на спину рюкзак и сунул руки в карманы.

– Ты откуда знаешь? – повторила я, так и не дождавшись ответа на вопрос.

Алена поднялась, отряхнулась и поправила джинсы, недовольно цокая языком, видимо, в желании поскорее уйти отсюда.

– Мне есть откуда узнавать. Я со многими в доверительных отношениях. А такие отношения, знаешь ли, не стоит предавать лишней болтовней.

– Это странно, Никит. Вызывает нехорошие подозрения. Это уже не шуточки со жвачками за пару рублей. – Я хмыкнула.

Он замолчал. Наверное, это действительно чужая тайна. Или он вредничает? А может, просто напридумывал, чтобы впечатлить кого-то из нас или испугать? Во всяком случае, увиденное остается увиденным. Об остальном можно лишь догадываться.

Мы в угнетающем молчании дошли до остановки. Алена села на свой автобус, Никита сел с ней. Поглощенная мыслями, я даже не заметила, как осталась одна, и едва не пропустила свой маршрут. Быстро запрыгнув в автобус, я заняла любимое переднее кресло и принялась вспоминать, что удалось услышать из разговора парней в переулке. Разговор, если вспомнить, был нервный. Я разобрала слова «плохо» и «больше нельзя». Что это значило? Предчувствие подсказывало, что узнать об этом мне еще придется.

Никита… Он казался непонятным, странным и отдаленным. Мутным. Тот тип, который общается со всеми и медленно, но верно собирает информацию. Наблюдает и присматривается. Мне казалось, что он знает о многом, потому что умеет наблюдать и правильно преподносить себя людям. Знает, какую информацию можно обменять на то, что интересно ему. Но опять же я могла ошибаться.

А еще я понимала: то, что связано с ними, так или иначе связано и со мной.

14

Увиденное слишком ярко отпечаталось в моей памяти – настолько въелось, что забыть об этом не удавалось несколько дней. Навязчивые идеи и предположения осиным роем кружились вокруг меня, не давая покоя и жаля, жаля тем, что я нахожусь в абсолютном неведении. Возможно, когда-нибудь это коснется меня. Надо хоть что-нибудь узнать, хоть немного разобраться.

Куча поисковых запросов, множество прочитанных форумов, переписки с незнакомыми людьми, которые якобы уже опытные. Все это ничего мне не дало, кроме элементарного – названий некоторых веществ и ожидаемых последствий их употребления. Нужно было что-то большее, чтобы эта информация стала моим оружием или хотя бы щитом. Я не знала, что ищу, и тыкала пальцем в небо, раз за разом находя одно и то же. Чуть позже, спустя пару дней, стало ясно как божий день: таким образом я точно не получу то, что спасет меня в этой непростой войне.

Если задуматься, странностей становилось все больше, но постепенно что-то ранее неизвестное находилось, и из фрагментов складывались небольшие картинки. Например, в день, когда Максим впервые беспардонно напросился в гости на пирог, когда они с парнями шли сзади и о чем-то говорили, речь шла о запрещенных веществах. Возник вопрос: зачем им проблемы? Как они замешаны в незаконном обороте наркотиков? Наверняка им помогал Лешка, снабжал их товаром, а они с выгодой для себя распространяли всё среди школьников и «друзей». Егор, в нем уж сомнений не было, вел учет: контролировал расходы, считал прибыль от продаж, записывал должников, да и вообще клиентов.

Все это были лишь догадки, но спокойнее не становилось: с вероятностью пятьдесят на пятьдесят они могли оказаться верными. Правда, лучше так, чем узнать, что ребята зависимы сами.

Из-за моей неосмотрительности внезапно подобревшая мама, которой стала слишком интересна моя жизнь, зашла в интернет и совсем не случайно наткнулась на историю посещений. Сказать, что после этого мне устроили допрос с пристрастием, значит ничего не сказать. Бабушка подумала, что в городе объявилась какая-то секта, завлекающая детей и подсаживающая их на наркотики. Мама же просто разозлилась, раскричалась, сказала, что не для этого меня растила и что я неблагодарная. Но, выслушав мою версию – школьный доклад по естественнонаучной дисциплине, – она успокоилась и попыталась успокоить бабушку. На время инцидент был забыт.

Странности на этом не закончились. Максима так и не было на занятиях, зато каждый день удавалось наблюдать, как он гоняет мяч на поле, вечерами маячит под окнами, а в ночь уходит куда-то вместе с Ромкой и Сашкой. Иногда и они не появлялись на занятиях, но от этого мне было только спокойнее. Егор не пропустил ни одного урока, в классе мало с кем разговаривал и часто выбегал на переменах за пределы школьной территории. Пару раз в его компании удавалось увидеть высокую, похорошевшую, изменившуюся, но знакомую девушку – Аню. Стоя у забора и коротая свободные минутки, они что-то обсуждали и посмеивались. Не то чтобы я за ними наблюдала, просто… Замечала это.

Женя исчез с горизонта так же неожиданно, как и появился в первый день. Кто-то говорил, что он переехал, кто-то – что прогуливает. Самой интересной была версия, что он попал в аварию и разбился едва ли не насмерть. Придумала ее наша одноклассница, высказала учителям, а те поверили, каждый урок жалея «бедного мальчонку, не заслужившего такую участь». Алена любезно поделилась, что Женя просто загуливается, причем с ней же. Стало понятно, что, если ей не удается вытащить меня, она гуляет с ним. Их прогулки становились все чаще, а в школе я видела Алену все реже, хотя ей не помешало бы вести себя иначе – попадаться на глаза учителям почаще и зарабатывать репутацию послушной девочки. Дело с ограблением ларька так и не было распутано, а у меня просто не хватало смелости сказать Алене правду о том, что приключилось тогда в «Сундуке». Алена спрашивала, откуда те фотографии в интернете, но все, что я ей сказала, – «Просто попалась им. Не обращай внимания». Она поняла и интересоваться больше не стала.

Солнце нещадно палило, ни о каком ветерке можно было даже не мечтать. Начальные классы на уроках физкультуры игрались с лупами, поджигая маленьких жучков, листья, выжигая свои имена на древних лавочках. Мы – старшие – наматывали круги по стадиону. С каждый кругом бежать становилось все сложнее, и казалось, что это не просто урок, который кончится через сорок пять минут, а тот самый ад Данте.

Физкультуру, несмотря на жару, никто не пропускал, даже футболисты из команды. Саша, Максим, Рома, Егор, незнакомые ребята, которых я видела лишь дважды – на игре и в «Сундуке», – все присутствовали. От этого становилось настолько тревожно и неуютно, что я постоянно старалась держаться возле учителя, да и вообще лишний раз на них не смотреть. Опасности грозили мне на каждом шагу, и я была бы рада, если бы это ощущение оказалось лишь моей выдумкой. Но нет.

– Итак! А теперь построение, которое мы учили на двадцать третье! Давайте, давайте! – крикнул учитель и засвистел на все поле, да так внезапно, что многие аж подскочили. – Будем репетировать к следующему!

– Но ведь еще целый год до него, – недовольно сказал Никита, становясь во главе первой сформировавшейся колонны.

– И что? Вы за этот год все забудете, очнетесь за неделю до смотра строя и песни, а мне потом страдай да наяривай дополнительные часы! Которые мне, между прочим, никто не оплачивает, – важно сказал мужчина и махнул рукой, кивая. – Жду. Давайте! Никита, начинай…

– Равняйся! Смир-но!

Да, в нужных случаях голос у него действительно был командирский. Изнывая, ребята кое-как выстроились в две колонны. Я встала замыкающей.

– На первый-второй рассчитайся!

С поворотом головы каждый называл свой номер, и, когда очередь практически дошла до самого конца, учитель нахмурился и снова засвистел.

– Что такое, Алексей Дмитриевич? – удивленно спросил Никита.

– А ну! – басом отозвался мужчина и обернулся. – Эй, футболисты! Вас это тоже касается! Бросьте уже свой мячик.

Капитан команды, отдышавшись, подбежал к учителю и, даже не глядя на него, а следя за игрой, начал:

– У нас важный матч на носу! Завершающий, Алексей Дмитриевич. Вы же сами знаете. Нам нужно тренироваться, у нас освобождение от всех занятий.

– Но раз уж вы здесь, то должны хотя бы раз отрепетировать построение. Давай, это совсем недолго. Зови своих!

– Мы защищаем честь школы и нашего города, нам нельзя проиграть. Вы…

– Я знаю. Зови, кому говорю! – шикнул учитель.

Максим подчинился. Девчонки ахнули, наблюдая, как футболисты встают в строй. И, конечно, им было все равно, что парни их беспардонно растолкали, занимая свои места, ведь это так круто – стоять с теми, кому можно прогуливать занятия и кто играет за честь школы! Я недовольно скривилась. Никита повторил команду, и мы продолжили.

– Расчет окончен!

Я вышла вперед и вытянула руку. Командир отряда едва заметно кивнул мне, а затем дал следующую команду. Мы встали в две шеренги. Несколько раз мы поворачивались, маршировали на месте, менялись местами с первыми и вторыми номерами. Многие уже изнывали от скуки. Казалось, еще и жара усилилась в сто раз.

– Шагом марш! – В одно мгновение, как копии друг друга, мы зашагали вперед. – Песню запе-вай!

– Колышется даль голубая…

Голоса звучали вразнобой, вяло и уныло. Алексей Дмитриевич скривился, потер ухо, почистил его мизинцем и, вытерев палец о спортивные штаны, вздохнул. Потому что прекрасно понимал, что лучше, сейчас уж точно, никто не запоет.

– Веселее!

– Не видно вдали берегов! Мы с детства о море мечтаем! О дальних…

Отвратительную песню прервал жуткий крик. Одноклассники тут же сбились с шага и разбежались кто куда. Те, кто стоял в конце строя, зашептались и подбежали вперед, пытаясь понять, что происходит. Того, что случилось, не ожидал никто.

На ярко-зеленом газоне, скорчившись, лежал Саша. Он трясся, беспомощно держался за живот и что-то мычал. Его прошиб холодный пот, на руках и лице выступили вены. Спустя секунду его вырвало чем-то отвратительным на вид и запах. Зеленое покрытие стало грязно-алым. Девчонки закричали. Парни отогнали всех и позвали ошалевшего учителя. Егор подошел к Максиму и, отведя его чуть в сторону, сильно толкнул в плечо, едва ли не прижимая к высокому забору-решетке. Тот отмахнулся, скривился, что-то сказал, а затем кинул взгляд на лежащего друга и поджал губы.

Учитель позвонил в медпункт, а затем поднял Сашку на руки. Тот начал буйно отмахиваться, что-то шепча, как будто в горячке. Он был явно не в себе. Егор взял его вещи, а Алексей Дмитриевич позвал на помощь второго учителя, что вел параллельное занятие. Сказав всем оставаться на своих местах, учителя унесли Сашу.

Все тут же начали обсуждать произошедшее, оно и немудрено. Зрелище было настолько жуткое, что у меня перехватило дыхание и пересохло во рту. Съеденный пару часов назад завтрак попросился наружу, но, глубоко вдохнув и выдохнув, я сумела успокоиться. Некоторым особо чувствительным стало гораздо хуже: кого-то вырвало прямо на месте, а кто-то убежал вслед за учителями в медпункт. Практически по всему полю разнесся омерзительный запах. Мы с Аленой отошли подальше, сели на деревянные трибуны и оглянулись. Рядом никого не было.

– Как думаешь, что это вообще было? – хмуро спросила она, все еще зажимая себе нос и смотря в сторону места происшествия.

– Понятия не имею, – растерянно ответила я, откинула волосы назад и крепко их сжала, прикрывая глаза. – Что-то мне подсказывает, что ему еще долго будет плохо.

– Тебе вечно кто-то что-то подсказывает, – дерзко хмыкнула Алена и закусила губу. – Но… И мне сейчас так кажется. Я такого никогда не видела. Сплошные проблемки с этими парнями.

– Да и я тоже. Его начало рвать… Что это было? Кровь?

– А что еще красного может вырваться изо рта? Спрашиваешь еще.

– Ну, мало ли…

Она на секунду задумалась, а потом уставилась на наших одноклассников. Я посмотрела туда же и увидела, как Ромка встает с лавочки и подходит к сидящему у забора Максиму. Они заговорили о чем-то. Максим хмурился и яростно пытался что-то доказать. Рома активно жестикулировал, а затем, видимо сорвавшись, вмазал ногой по решетке, да так, что лязг разнесся на все поле. Сначала Егор; теперь еще и он, кажется, ссорился с Максимом. Хотя понять издалека, что происходит, было крайне сложно.

– М-да. – Алена выдала, что первое пришло в голову, вскочила и сладко потянулась, а затем направилась в сторону выхода.

– Ты куда это?

В следующее мгновение прозвенел звонок, и я, понимающе кивнув, направилась следом, к общему потоку учеников. Единственная на всю нашу бедную школу уборщица тем временем грозно неслась к полю – видимо, чистить газон.

Из раздевалки староста тут же набрал классному руководителю, сообщил о случившемся, а вскоре сделал небольшое объявление для всех: через несколько дней будет медосмотр, а потому нужно собрать все необходимые документы, страховой полис и захватить мочу с калом для анализов. По нашим рядам прокатился мученический вздох, а затем кто-то все же задал очевидный вопрос:

– Так что с Сашкой?

– Никто не знает. – Староста пожал плечами и пошел в столовую.

От направляющейся перекусить толпы сразу отделился Егор, зацепивший с собой Рому. Они коротко переговорили в узком коридоре, после чего направились к дверям медпункта. Я проводила их взглядом и, охваченная любопытством и взявшимся из ниоткуда сочувствием, пошла следом. Алена несколько удивленно на меня посмотрела, насупилась, мол, одна ты никуда не пойдешь, и, взяв за руку, отправилась вместе со мной. Вопрос, почему Саше стало плохо, мучил меня. Догадки всплывали нехорошие.

Я тихо постучалась в дверь, зашла и остановилась у старых весов и ростомера. В воздухе витал отчетливый запах медикаментов и, удивительно, спирта. На лавочке сидела младшеклассница с разбитым коленом, вся красная и заплаканная, но рядом не было никого из медсестер. Мы прошли во вторую комнатку и увидели бледного, лежащего на кушетке в полубессознательном состоянии Сашу. У окна стояла медсестра и вызывала скорую помощь; Алексей Дмитриевич нервно ходил туда-сюда. Егор и Рома удивленно, настороженно покосились на нас.

– Что с ним? – тихо спросила я, сглотнув комок в горле и подойдя к ребятам.

– Ему плохо. Не видишь? – Егор нахмурился и скрестил на груди руки.

Рома молчал, опустив взгляд в пол и, вероятно, о чем-то задумавшись.

– Вижу. Но от чего?

– Медсестра не может его откачать, не понимает, что с ним. – Он помедлил и добавил: – Мы тоже не понимаем. Что ты тут делаешь?

– Я пришла по просьбе классухи, узнать, что произошло…

Первое пришедшее в голову вранье выглядело в данном случае весьма правдоподобно. Разве что мой голос звучал немного неуверенно и хрипло.

– Передай, что его отправляют в городскую больницу. Я еду с ним, чтобы объяснить врачу, что произошло. Ром, останешься? – Егор перевел взгляд на друга, и тот без раздумий кивнул. Видимо, он знал, отчего Саше плохо, а может, даже был причастен – это уже неизвестно.

– Хорошо, передам.

– Не мешайся здесь. Уходите.

– Подожди… – Я многозначительно на него посмотрела, слегка хмурясь. – Вы же знаете, что с ним, правда? Это же как-то… ну… связано с чем-то нехорошим?

Медсестра перевела на нас взгляд. Вопрос наверняка звучал глупо, но мне хотелось узнать, виноваты ли в Сашином приступе наркотические вещества, какие-то таблетки или алкоголь, и при этом не выдать себя. Я не должна была видеть той сцены за продуктовым, а значит, ничего не должна была знать.

– Ни с чем это не связано. Мы не знаем, почему ему стало плохо. Уходи.

Егор окинул меня тяжелым взглядом. По его отрывистому, грубому голосу было очевидно, что нам действительно стоит убраться отсюда. Мы с Аленой переглянулись и, поджав губы, медленно вышли из комнатки.

Перед уходом я не сдержалась и подошла к заплаканной девочке, промыла и обработала ее рану. Она морщилась, но стойко терпела боль. На секунду мне снова захотелось стать маленькой, чтобы самым страшным в моей жизни была разбитая коленка.

В классе Алена, более громкая и общительная, сказала, что Сашу увозят в больницу с подозрением на что-то инфекционное, а может, на какой-нибудь гастрит, язву, аппендицит или отравление. Версии она додумала сама, но почти всех они устроили. Я села на свое место и достала телефон, глянула на время. Минута, две… оно тянулось так медленно. Хотелось, чтобы поскорее начался урок и закончился этот жуткий день.

Разговорившись с Аленой о чем-то совершенно отвлеченном и легком, я даже не заметила удрученного, чугунного взгляда Никиты. Видимо, и он, так неожиданно оказавшийся замешанным в чем-то, понимал, что что-то идет не так.

15

Дней до важнейшего школьного события оставалось все меньше и меньше. Они стремительно утекали, растворялись в повседневных делах и домашних заданиях, в переживаниях и усталости.

На время все забыли про предстоящий матч. После занятий многие навещали Сашку и приносили ему разные вкусности и подарки. Только вот все было бесполезно – на второй день в больнице, после введения какого-то препарата, он потерял сознание и с тех пор не приходил в себя. Врачи гадали, что же с ним произошло, спорили, консультировались с более опытными специалистами. Когда они пришли к выводу, что, возможно, Саша что-то употребил – принял или вколол, – мои догадки и опасения подтвердились.

Вроде бы как это касается меня? С Сашей мы давно не дружим, но тем не менее… Он и остальные ребята навсегда останутся неразрывно со мной связаны. Общие воспоминания, детство, дома. Общие надежды, мечты и свершения. Конфеты, разделенные всегда поровну. Первый энергетик. Это всё – часть нашей жизни.

В команде нашли замену, но никто не заменил Сашку в классе. Он ведь был таким общительным, веселым и бесстрашным, пусть и немного заносчивым. Его не хватало. Мне казалось странным, что ребята говорят о нем как об умершем. Это же не так! И как бы я его ни ненавидела за всю причиненную боль, я верила, что он очнется и пойдет на поправку.

Ко всеобщему удивлению, с приближением матча жара начала сходить на нет. Небо из ярко-голубого и безоблачного стало тускло-синим с грязными сероватыми облаками, сквозь которые едва-едва пробивались робкие светлые лучики. По утрам и вечерам поднимался мощный холодный ветер, который мог, наверное, снести маленького ребенка с дороги. Мусор кружил по улицам. Краской пропахла не только школа, но и территория вокруг. От резкого запаха живот неприятно крутило, но всем было все равно.

В день матча трибуны были забиты под завязку. Несмотря на испортившуюся погоду, никому не было лень тащиться сюда с других концов города, а может, даже из областей. Некоторые сидели в куртках, в кепках на американский манер, с подставками для банок с пивом, с чипсами или попкорном. Это всегда забавляло.

Капитан, тренер и игроки стояли слева у трибун; те, кто сидел рядом, не могли поверить в свое счастье. Команда бурно обсуждала стратегию и слабые места противника. Тренер жестикулировал, кричал, давал ребятам поучительные щелбаны, а те и рады. Комментатор расположился на самом верху; ему было видно все, что происходило на трибунах и на поле. Я, сидя в середине вместе с Аленой, ему завидовала. Впереди были сплошные люди-тумбы, загораживающие обзор намертво, а свободных мест не осталось.

Атмосфера царила самая воинственная, подходящая для одного из главных событий учебного года. По коже невольно забегали мурашки, и я поежилась, оглядываясь по сторонам. Мама заставила меня пойти на матч, чтобы поддержать одноклассников и свою школу, а по полученному от Максима второму билету заставила пойти отчима. Впрочем, тот не был особо против. Хоть и не любитель футбола, как и спорта в целом, он проникся всеобщим энтузиазмом и воодушевленно следил за происходящим на поле. Радовало одно – его не волновало, интересуюсь ли я этим, уйду или нет. Пришла с ним, значит главная задача выполнена и теперь он свободен от каких-либо обязательств. Ведь я уже взрослая девочка и с таким развлечением вполне могу разобраться сама.

Дурные предчувствия усиливались; интуиция начинала бунтовать. Вернулись воспоминания о том, как упорно Максим пытался затащить меня на матч, как хотел видеть среди болельщиков. Он пустил в ход почти все оружие и, как всегда, даже в детстве, добился своего. Я сидела на трибунах и смотрела на капитана команды, который излучал уверенность и невозмутимость. Как всегда. Рядом не было ни Егора, ни Ромки, ни, разумеется, Сашки. Только вдалеке, в толпе, я заметила отдаленно знакомую макушку – Аня тоже пришла на матч. Но мы с ней даже не разговаривали особо, поэтому она не стала тем, кто может меня запугать.

«Если меня не зажимают и я могу уйти, то почему я все еще здесь?»

Мысль не давала покоя. Хотелось сбежать, наплевав на все. Время, проведенное здесь, абсолютно бесполезно. Останавливало одно: если я рано вернусь домой, мать поймет, что я ослушалась ее, а это грозит неприятным разговором. Шататься где-то – слишком прохладно на улице. Здесь, в толпе людей, куда теплее, несмотря на шум и толкотню. Кое-как справившись с тревогой, я посильнее замоталась в куртку и прижалась к Алене боком, прикрыла глаза и негромко пробормотала:

– Когда они уже начнут играть?

– Совсем скоро. Жду не дождусь! Как думаешь, кто победит?

– Ну… – На самом деле у меня не было сомнений. – Я не знаю. Наверное, наши?

– Конечно, наши!

Алена бодро приобняла меня за плечи и заулыбалась, показывая пальцем в поле. Выбежали полураздетые чирлидерши уровня «Новичок», которым явно было холодно. Голос комментатора заставил трибуны умолкнуть. После небольшого приветствия раздалась чрезмерно громкая, ритмичная музыка, какая частенько играет в клубах. Жалко людей, которые сидят возле установленных по углам поля колонок. Наверное, они уже проклинают момент, когда родились.

Девушки в неприлично коротких шортиках начали танцевать и кружить по полю, махая помпонами. Они даже попытались построить пирамиду и, признаться, у них практически вышло, но ветер сдул девчонку с самой вершины. Она, видимо, уже наученная горьким опытом, кое-как извернулась в воздухе, и двое, что стояли на подхвате, вовремя поймали ее. Представление окончилось без травм.

Вместе со свистком, означающим начало игры, толпа сзади меня неожиданно раздвинулась. Между двумя девушками, прямо за моей спиной, уселся довольный Женька, который уж точно не мог пропустить такое событие. Он обнял нас с Аленой со спины.

– Вы не замерзли тут, клушки?

– Сам ты клуха.

Алена как всегда возмутилась первая и резко к нему повернулась, глядя глаза в глаза. Повисла неловкая пауза. Я прямо чувствовала, как между ними летают молнии, как они скалятся, будто меряясь в чем-то. Но Женю явно не устроила эта ситуация, и он разрешил ее по-своему, неожиданно поцеловав Алену в сморщенный нос. Та заверещала и отвернулась, что-то бурча про мужскую беспардонность. Женя только засмеялся и накинул на наши плечи свою огромную рабочую куртку.

– Насть, загляни в правый карман. Там кое-что для тебя.

– Что же?

Я видела, что Женя говорит неохотно, отводит глаза. Это заставляло задуматься. Проведя по грубой синей ткани и расстегнув молнию, я скользнула пальцами в широкий карман и достала четыре маленькие конфетки. «Дюшес».

– Это от него?

Ответа не последовало. Алена удивленно посмотрела на «добычу», схватила одну конфетку и отдала фантик, мол, твое, вот и выкидывай. Женя сделал вид, что увлеченно наблюдает за ходом игры.

– Первая… – сама себе шепнула я, рассматривая букву «Т» и сминая фантик. – Интересно, сколько их уже…

Количество фантиков в сундучке удивляло. Их было много, и все несли в себе тайну. Наверное, Максим сильно хотел, чтобы я ее разгадала. Тогда мне было неинтересно, но сейчас, разворачивая конфету за конфетой, я расшифровала одно слово.

«Тебя» – вот что можно было сложить из полученных букв, и никаких других комбинаций.

Любопытство разгорелось ярким огоньком. На мгновение, какое-то мгновение, меня охватил азарт. Что Максим пытался мне передать? Это предупреждение? Подсказка? Совет? Или, что самое невероятное, признание? А потом я вспомнила, с кем имею дело, и сложила бумажки в карман, решив все-таки попробовать закончить расшифровку. Женя как-то обеспокоенно на меня посмотрел. Его тяжелая рука легла на плечо.

– Все хорошо?

– Да. Не отвлекайся. Ты же так хотел попасть на матч.

– Хотел, да… – В его голосе слышались нотки сомнения. – Точно?

– Да… – Небольшая пауза. – Это он тебя попросил, правда?

– Правда.

– Почему ты согласился отдать это мне?

– Максим сказал, что ты все поймешь.

– Знаешь, что самое странное? – Я повернулась к нему. – Я не понимаю. Чего он добивается, чего от меня хочет.

– Он порой не понимает сам себя, и…

– Заткнитесь уже и не бесите! – шикнула Алена, испепеляя нас взглядом. – Голубки, мать вашу, от вас одни проблемки!

Видимо, она не нашла другого способа нас заткнуть, но это подействовало безотказно. Мы замолчали и уставились на игровое поле.

Я никогда не разбиралась в футболе, но судя по атмосфере, борьба шла практически смертельная. Зрители напряженно следили за игроками, в смятении и беспокойстве водя носом за мячом. Противники дышали друг другу в затылки. Гол одному, гол другому – ситуация не менялась. К середине матча нашу команду начали одолевать, буквально давить соперники. Но ближе к концу ребята решились на более смелые, ловкие, обманные ходы. Хитрыми маневрами они забили два решающих гола. Комментатор, весь на эмоциях, буквально закричал в микрофон о прекрасной долгожданной победе. Люди подскочили с трибун; все как один подняли руки и счастливо закричали «ура! ура!». Меня оглушило так, что на секунду я потерялась в пространстве. Спустя несколько минут зазвучал гимн Российской Федерации, затем гимн нашего города, следом – гимн округа и гимн школы. От такого обилия восхваляющих песен захотелось провалиться сквозь землю.

Когда все более-менее успокоились, комментатор спустился на поле. Переговорив с кем-то, он взял награду – небольшой позолоченный кубок, – поправил микрофон и выстроил две команды в ряд. Торжественное награждение так взбудоражило людей, что те опять подорвались с трибун и потоком хлынули поздравлять игроков. Все это безумство снимали на видео корреспонденты местного телевидения.

Я не сомневалась в победе и не сомневалась, что меня ждет какая-то подстава. К большому удивлению, подставы не произошло – самый обыкновенный матч, завершающий сезон школьных и окружных игр. Значит, Максим просто хотел, чтобы я полюбовалась им? Или порадовалась за него? Вряд ли…

Совсем немногие благоразумные люди, включая меня, остались на трибунах, а когда проходы опустели, вышли за пределы поля. Алена и Женя, естественно, метнулись к команде вместе со всеми, обещая передать торжественные слова и от меня тоже.

Спустя, наверное, минут сорок бесполезного ожидания народ начал медленно, но верно расходиться кто куда. Шум стоял просто безумный, такой, что приходилось закрывать уши. Отчим сказал, что у меня есть еще время погулять с друзьями, и вышел со школьной территории, видимо, тоже направляясь на прогулку. Алена, довольная и раскрасневшаяся, выбежала ко мне. Следом подтянулись и остальные одноклассники. Женька куда-то исчез, как и добрая половина парней постарше.

– Идем, идем скорее!

Она схватила меня за руку и потащила в наш кабинет, воодушевленно рассказывая, что сейчас мы будем праздновать. Поначалу это не показалось устрашающим и опасным. А потом я осознала, что там будет весь класс вместе с футбольной командой.

Как только все зашли в кабинет, Никите вручили ключ, и он закрыл дверь. Народ уселся кто куда: на парты, на стулья, на учительский стол, даже на подставку для аквариума. Максима – капитана – вместе со всей командой усадили в центре.

– Мы так вами гордимся! – громко воскликнула одна девушка, сидящая у доски, после чего поднялась и написала мелом на доске: «Поздравляем!»

– Еще бы вы нами не гордились! – хмыкнул Максим и, когда она подошла, беспардонно шлепнул ее по попе. – Ты нас так поддерживала. Я слышал. Ты громко кричала.

Девушка возмутилась, но лишь похихикала и убежала на свое место. Мы с Аленой скривились и переглянулись.

– Я тоже громко кричал, – с усмешкой добавил Женя и, подойдя к брату, хлопнул того по спине. – Молодца. Не подвел нас.

– Я бы точно не подвел. – Максим улыбнулся, перевел взгляд на меня, немного помедлил, а затем развернулся к девушке у доски. – Алин, а ты не хочешь сходить в магазин? М-м-м?

– Зачем?

– С тобой Кирилл и Данька пройдутся. – Двое ребят из футбольной команды кивнули, посмеиваясь и, видимо, понимая, что́ капитан сейчас предложит. – Купите нам увеселительно-расслабительных напитков. В честь победы.

– У-у-у!

Алёна довольно заулыбалась и захлопала в ладоши. Если речь шла об алкоголе, она всегда была «за».

– А может, не стоит? За пьяные буйства в кабинете нас мало того что накажут, – из школы выпнут.

Естественно, голосом разума в этой толпе была я и, может быть, недовольный Никита, который пить отказался напрочь. Ему еще на тренировку идти вечером.

– Ой, да не нуди, – скривился Кирилл. Он уже снимал форменную майку, прямо при всех переодеваясь в обычную одежду. – Будет весело. А если что – убежим через окно.

– Это второй этаж, гений, – напомнила Алена и скрестила на груди руки.

– Держу пари, что мы спрыгнем и поймаем вас, девочки. – Кирилл подмигнул и отпер дверь кабинета. – Деньги давайте. Скидываться будем.

– А то мы сами не сможем. – Я закатила глаза и фыркнула, подходя к Алене. – Ты будешь скидываться?

Ответом мне послужили открытый кошелек и две довольно крупные купюры, которые перекочевали в руки футболиста. После инициативная Алена собрала деньги со всех, кроме Никиты, и отдала Кириллу. Даже с меня ей удалось содрать пару сотен. Ребята, во главе с Алиной, ушли в магазин и заперли нас снаружи. Мы – все, кто остался, – уселись поудобнее.

Во время удивительно долгого ожидания обсудить успели практически всё что можно. Но болтовня была настолько бессмысленной, что хотелось выть. Зачем говорить о мультиках и детской любви к Винкс? Или признаваться, что раньше тебе нравились трусы с мальчиком из «Маленького Принца»? Алёна с какой-то странной радостью спорила с Женей о том, что удобнее – использовать ПВА или суперклей. Я хлопнула себя по лбу, тихо недовольно мыча. Максим вдруг взглянул на меня и усмехнулся.

– Ну как, понравился матч? Я же говорил, что тебе стоит пойти.

– Безумно, – съязвила я, – безумно скучно.

– Какая ты грубая. – Он цокнул языком, подошел ко мне и сел рядом. Внутри что-то дрогнуло. Я ощутила необыкновенную неловкость. – Так понравилось или нет?

– Я особо не наблюдала.

– Ясно… – Мне показалось, что его голос погрустнел. – А послание? Тебе Женя передал?

– Передал. – Я с подозрением посмотрела на него.

– Ты хотя бы его разгадала? – Максим ехидно улыбнулся. – Стало интересно, да?

– Иди к черту, недопобедитель. Не зли меня.

Скрестив на груди руки, я посмотрела в окно и заметила, что в школу уже заходят ребята. Парни несли пакеты, а Алина довольно обнимала три большие пачки чипсов. Совсем скоро все вошли в кабинет и заперли его изнутри.

– Ну что, начинаем праздновать!

На учительском столе появились три пятилитровые баклажки с «Балтикой девяткой», пять бутылок вишневого «Блейзера» по полтора литра, две чекушки водки и большая упаковка сока. Рядом упали три хрустящие пачки чипсов. Многие девчонки скривились при виде столь «мужских» напитков, на что Данила с легкой улыбкой ответил:

– Простите, дамы, но от ваших коктейлей нам не удастся опьянеть и повеселиться. А от этого вам точно станет весело.

– Итак, прошу к столу, – громко и нарочито культурно сказал Кирилл.

Мы с Аленой взяли на двоих бутылку «Блейзера» и утянули упаковку с чипсами. Сильно напиваться не хотелось, да и было небезопасно, особенно мне. В классе тут же повисла более легкая, дружелюбная атмосфера. Все смеялись, переговаривались и обсуждали, насколько же круто наши обошли противников. Многие девушки, выбравшие «Балтику», уже весело пошатывались и позволяли себе множество вольностей. Я с легким чувством превосходства наблюдала за ними, радуясь, что сама справилась с выбором. Кирилл уже «обработал» Алину, и теперь она сидела на его коленях. Они мило ворковали.

Внезапно на весь кабинет раздалась громкая музыка – немного грустная, с тихо читаемым текстом. Никита, который все-таки сдался под всеобщим напором и опьянел, начал подпевать. Это было так противно, что спустя пять минут в кабинет начали ломиться. В одно мгновение все затихли. Музыку выключили. Алёна прислонила к губам палец и зашипела. Я тихо засмеялась и по-турецки уселась на парту. Максим, словно мим, с важным видом поднялся, подошел к двери, прокашлялся и пьяно сказал:

– Никого нет! Просьба ухо…дить!

– Немедленно откройте дверь! – К нам стучалась какая-то учительница.

– Никого нет, жень-щина! Улепетывайте…

– Я вас слышу, молодой человек!

– Это призрак…

По классу прокатился веселый заразительный смех. В коридоре раздался громкий стук толстых каблуков – учительница ушла. Видимо, за ключами.

– Ох, ребята… А мне тут такая идея пришла! Гениально! – воскликнул Ромка, который уселся прямо на учительский стол, не замечая, что снес бумажки и ручки.

– Что за идея? – Максим подошел к нему.

Голова немного кружилась, а дыхание участилось. Воздействие на организм оказалось слишком внезапным – я не учла, что «Блейзер» газированный.

– А давайте-ка мы все отпразднуем по-настоящему?

– Сейчас мы не празднуем? – посмеиваясь, ответила Алена, ухватила мимо проходящего Женю за руку и потянула на себя.

– Ну… – растерялся Рома. – Мы предпразднуем… А надо отпраздновать по-настоящему!

– Да, точно! – подхватил Кирилл и залился «Балтикой».

– А где? Не будем же мы во дворах буянить?.. – спросила Алена.

Я встала, едва заметно пошатываясь, подошла к окну, открыла его и вдохнула свежий воздух. Стало немного легче.

– Не будем! – Максим открыл вторую пятилитровку. – Знаете что?! Я знаю, что делать!

– Что? – Данька затянулся сигаретой и выдохнул густой дым. – Только не говори, что…

– О да, это именно то, что ты подумал… Ребят!

Все вмиг отвлеклись от своих разговоров и повернулись к Максиму.

– В общем! Через неделю, а может, две… мы поедем праздновать! В «Плазу»!

– Что за «Плаза»? – непонимающе спросила я.

– Это такой полузаброшенный огромный клуб на другом конце города, – пояснил Женька. – Когда-то он был ничейным, а сейчас им заведует наш друг и пытается его вернуть в нормальное состояние.

– Вот, точно! – Максим облизнулся. – Мы, короче, с ребятами все подготовим… Все-все сами сделаем. Учеба завтра кончится. Завтра уже…

– Выпускная процессия будет, – подсказала Алина, доедая последнюю пачку чипсов.

– Да. А потом мы всё… – Он так многозначительно посмотрел на Рому и на Егора, так хитро, что, казалось, что-то определенно не так. Они переглянулись и спустя долю секунды кивнули. – …подготовим. От вас требуется только сдать нам денежки и ждать!

– С чего вы взяли, что это будет круто? – недоверчиво спросила Алена. – Мы не знаем, за что отдавать деньги.

Рома плотоядно улыбнулся, а Егор раздраженно выдохнул.

– О, поверь, детка, ты не пожалеешь.

Женя окинул их злым взглядом и приобнял Алену за плечи.

– Ну так что, вы не против? М-м-м? Я обещаю, что не пожалеет никто!

Голос Максима звучал так убедительно и довольно, что, казалось, сейчас он лопнет от гордости. И тут я, хоть и смутно, но поняла. Раз ничего страшного не было в матче, то самое опасное ждет меня на этом грандиозном, и, кажется, неминуемом праздновании. Я крепко сжала ручку окна и отставила бутылку с «Блейзером». Живот скручивался узлом, ноги слабели, хотелось вырвать все содержимое желудка. В горле пересохло. Я обернулась к классу. Все воодушевились, ведь было очевидно, что в клубе не будет взрослых. Ни контроля, ни ограничений. Одним вечером это явно не обойдется.

– Ну что, страшно? – Как будто из ниоткуда, неожиданно быстро, рядом появился Максим и ловко запрыгнул на подоконник.

– А чего мне бояться? – Я сосредоточилась что есть сил.

– Ты обязательно поедешь с нами. – Это звучало как неоспоримый факт.

– Я не пойду. Ты не заманишь меня, черт возьми.

– Поедешь, Настя. – Его тяжелая ладонь легла на мою талию и сильно ее сжала, не давая отступить. – Я обещаю, что сделаю все, чтобы видеть твои горящие фиолетовые волосы в этом клубе.

– Не трогай…

Максим пропустил прядь волос сквозь пальцы и слегка отстранился.

– Это уже не тебе решать. Если ты не хочешь, чтобы она… – Он встал вплотную, горячо выдохнул в ухо, заставляя содрогнуться, и посмотрел на Алену, слишком прозрачно намекая.

Я промолчала, поджимая губы и чувствуя себя загнанным в угол зайцем, каким-то подопытным зверьком. В который раз. Сердце безумно колотилось в груди, и на секунду мне показалось, что это уже пожизненно, навсегда – слишком частое рваное биение.

Я не знала, как избежать грядущего, но была уверена, что у меня получится.

16

Я все же расшифровала послание, которое столько времени по крупицам собиралось в деревянном сундучке. Догадаться, что за слова нужно составить из полученных букв, было несложно. Сложно было понять, зачем Максим решил сказать мне это, да еще таким способом. Чтобы ввести меня в заблуждение? По крайней мере, так казалось, и, если бы об этом знала не одна я, думаю, так бы решили и другие. Правда, эти слова… они заставляли теряться и, если допустить толику надежды на лучшее в Максиме, трепетать от какого-то необъятного чувства.

«Я ни за что не оставлю тебя»

Что это значит? Максим решил раз и навсегда вцепиться в меня когтями и душить? Или, наоборот, привнести в мою жизнь нечто лучшее, более… мягкое и нежное, чем есть сейчас? Может, он хочет предложить мне быть рядом? А может, готов извести до невозможности? Я поняла, что в моих руках не целое послание.

После матча тучи развеялись, и жара вновь утвердила свою власть над Белым городом. Ветерок стал редким счастьем для всех, как и освежающий дождик. Улицы снова наполнились детским топотом и громким задорным смехом. Природа вокруг – деревья, кустарники, клумбы и палисадники – начала цвести и благоухать. День за днем становилось все лучше, и, казалось, вот она – пора отдохнуть, съездить на речку, искупаться и пожарить шашлыков. Но нет. Пока все расслаблялись и увлеченно строили планы, я с подозрением озиралась по сторонам, даже просто выходя в магазин.

У Максима, Ромы и Егора был мой номер. И каждую ночь, начиная с третьего июня, не давая мне спать, оповещения разрывали телефон, а заодно и мою голову. Я пробовала все: и кинуть мобильник в шкаф, и в кучу вещей, и под подушку, и под матрас. В конце концов его просто пришлось выключить. В черный список кидать их номера я не спешила, мало ли. И каждый раз я порывалась посмотреть, что мне присылают, каждый раз порывалась это удалить, но любопытство было сильнее. Да и нужно ведь знать, от чего потом защищаться? С какими целями они звонили, я не знаю, но в сообщениях мелькали то какие-то вразнобой кинутые буквы, то предложения по поводу «Плазы». Начиная с хороших и более-менее мирных компромиссов, что им вообще несвойственно, заканчивая странными полуугрозами. Последнего было больше.

Одиннадцатого июня я сложила все послания воедино, и в груди все предательски сжалось. Милое, нежное, невинное начало – «Я ни за что не оставлю тебя» – дополнялось неприятным и даже пугающим – «Ты падешь».

В тот же день прекратились и эсэмэс, и звонки. Наступила поразительная тишина. Все будто вернулось на круги своя – я закончила десятый класс и получила наконец-таки заслуженный отдых. Выдержала испытание, с которым пришлось столкнуться в этом городе, нашла новых друзей. Алена, Женя и Никита. Мы удивительно сблизились.

На летней практике это стало особенно заметно. С середины июня все параллели десятых классов объединялись в шесть отрядов, которые должны были две недели заниматься облагораживанием школьной территории: уборкой, озеленением, покраской и помощью в ремонте.

В первый день мы собрались перед главным входом и расселись по холодным каменным парапетам в тени. Меня клонило в сон настолько, что, как только я устроилась поудобнее и прикрыла глаза, сразу же задремала. Ветерок обдувал голые руки, спину и шею. Волосы я собрала в неопрятную гульку. Было непередаваемо легко и приятно. Закрепленный за нашим отрядом учитель еще не пришел, и хотелось, чтобы он шел вечно. Сквозь невесомую дремоту я слышала, как одноклассники обсуждают грядущие поездки на море и то, в чем девчонки будут ходить на пляже. Я слышала предложения собраться вместе и поехать на речку, на шашлыки, мол, взрослые же уже. Все это казалось таким… настораживающе хорошим.

– Хэй, ребят, – внезапно окликнул нас какой-то парень. Голоса в голове смешивались. Вслепую было сложно разобрать, кто что говорил. – А когда мы поедем праздновать финальную победу? Ну, типа, уже две недели прошло. Пора бы. Вам так не кажется?

– А, точно, – внезапно оживился Егор. Я нехотя открыла глаза и увидела, как он присел на корточки. – Насчет «Плазы». Принесите мне каждый по тысяче в течение двух-трех дней. Тогда все будет чики-пуки. А так, бесплатно, нас никто не пустит. К тому же… – Он осекся. – К тому же сидеть без выпивки и кумара там скучно.

– Я как погляжу, вы там гости частые? – Подошла Алёна с кучей рабочих перчаток в руках. – Всё уже знаете, прошаренные какие.

Вместе с ней шел Женька, который нес под мышками по несколько граблей. Он выглядел усталым и осунувшимся, что наводило на мысли. Я потерла глаза, прижала к груди колени и обняла их – тени стало меньше, а на улице жарче. Разговоры про празднование мне не нравились, а еще не нравилось то, как его превозносили. Это же всего лишь победа в матче. Зачем раздувать ее в огромный шар? Почти все понимали, что это просто предлог напиться до свинского состояния и загулять дня на два.

– Ну да, опыт какой-то есть. – Егор усмехнулся и протянул руку за перчатками. – Скоро там наша грымза придет?

– Скоро-скоро, не переживай. – На губах Жени расплылась довольная улыбка, а затем он осмотрелся, кивнул мне и с легким недоумением спросил: – А Макс где?

– Явится сейчас. Опаздывает. Он у Аньки пасется.

– Му-му.

Все засмеялись. Меткое получилось сравнение.

– Лучше бы… – начала я и тут же поймала испепеляющий взгляд Ромы. Он будто заранее знал, что я скажу. Стало как-то неловко.

– Что – лучше?

Алёна, вскинув бровь, заинтересованно глянула на меня, а затем кинула мне перчатки.

– Так, даже не надейся увиливать от работы, соня. Я знаю, у тебя… ну, – она неловко потерла шею, – не все ладно, проблемки всякие, но практику отработать мы должны. Чем быстрее, тем лучше. Разве не так?

Сердце предательски защемило. Я натянула перчатки и плотно сжала губы, избегая ее взгляда. Немного резкая, грубоватая и прямолинейная, Алёна все равно была моим другом, и, если бы не она, в самом начале я бы просто не выдержала давления. Они с Женей, который так неожиданно стал частью нашей небольшой компании, были для меня опорой и поддержкой. Я видела в ее глазах теплоту. Несмотря на все подколы и едкие фразы, Алёна верила мне и дорожила мной. Мне казалось, что она поступает как Друг, именно с большой буквы. И то, что вынудило меня поддаться Максиму, – его ложь – давило сильнее бетонной плиты. Я могла бы рассказать в полицейском участке, что происходило все это время и кто настоящий вор, могла бы запросто сдать Максима, выручив при этом Алену, но… Кое-что портило идеальную картину. Я просто не могла предать его во второй раз. И пусть в детстве это было ненастоящим предательством, пусть Максим причинил мне много самой разной боли, я не готова была совершить такую же подлость. Или… готова? Эти абсурдные размышления сводили меня с ума.

– А что будет в «Плазе»? Какая программа развлечений? Вы уже решили? – Я заправила шнурки в кеды и внимательно посмотрела на слегка удивленного Егора. Тот знал, конечно же, немало, но, видимо, выдавать это самое «немало» ему не хотелось или не разрешалось.

– Будет интересно. Ты… хм, ты ведь поедешь, да? – Он слегка сощурился.

Заметив, что Рома за нами наблюдает, я неопределенно хмыкнула.

– Не планирую, но всякое может быть.

Такой ответ вводил их в некоторое заблуждение. Я выиграла немного времени, чтобы продумать, что сказать дальше. Перевес был на моей стороне. Пока что.

– Я скажу одно. Вся, абсолютно вся «Плаза» станет нашей. Там будет тьма народу… Ребята с нашего района, кто тоже в теме. – Егор оскалился. – В общем, я думаю, всем понравится. И тебе тоже.

Слова «в теме» мне не понравились. Я запомнила их и твердо решила узнать, что это за место – «Плаза», кто ею заведует, что там происходит. Возможно, стоило проверить криминальную сводку. Посмотреть видео. Узнать у тех, кто… В теме. Целеустремленности в некоторых вещах мне не занимать, а потому мысленно я уже приготовилась к риску. В голове возник неплохой план действий на ближайшее время. Буду хитрить. И пусть за это придется заплатить некоторую цену, я добьюсь своего.

Наконец стало понятно, почему Максим так добивался моего присутствия на матче. Очередной ложный ход, необходимый, чтобы ввести меня в заблуждение. Рома, Егор, Аня, даже Саша, который все еще был в больнице… все они помогли ему своим присутствием или отсутствием, ведь именно на этом строились мои догадки. Я волновалась и ссорилась с матерью из-за глупого матча и плохого предчувствия. Тратила нервы и силы, теряла осмотрительность. И это сыграло ему на руку – от поездки в «Плазу» теперь будет непросто отвертеться. Но у меня обязательно получится.

– Ну посмотрим, посмотрим…

Закончить разговор не дала пришедшая учительница, Мария Жановна. Она тут же поставила всех по стойке смирно и раздала задания. Половина ребят отправились выдергивать сорняки с клумб и из щелей между тротуарными плитками; Егор, Рома и Никита пошли перекапывать землю на школьном участке.

Мне, Жене и Алене повезло больше – нас отправили в теплицу. Делать там было особо нечего, сиди весь день да поливай цветочки, копайся маленькими тяпками да граблями в клумбочках. Мы поднялись по длинной шаткой лестнице. Внутри царила удушливая тропическая духота. Открыв все окна настежь, Алена припрягла Женю, чтобы тот принес из подвала длинный шланг и размотал его. Предстояло полить цветы и набрать три огромных канистры с водой. Зачем эти канистры нужны, неизвестно никому, но каждого, кто работал в теплице, просили их наполнить.

Казалось бы, вот идеальное время для обсуждения действий на поле боя. Но жара настолько нас разморила, что мы безвольными тушками уселись в тени кустов прямо под окнами. Чувствовалось, что домой я сегодня вернусь абсолютно мокрая.

Как можно было заметить с высоты тускло-зеленой теплицы, остальные старшеклассники тоже отлынивали от работы. Шланг, который Женька с таким трудом принес наверх, у нас вскоре забрали, просто чтобы пообливаться водой и охладиться. Мы с Аленой тоже вышли из теплицы. На некоторое время позабылось все: наша напускная взрослость, грусть, серьезность, планы и «заговоры», работа и обиды. Мы будто вернулись в пятый класс, в какой-то летний школьный лагерь, и снова стали детьми.

Предчувствие не обмануло. С легкой душой, покрываясь мурашками от дуновений теплого ветерка, я вернулась с практики домой и застала маму, стоящую на балконе. Она курила, нервно сжимая серую сигарету пальцами. Взгляд упал на меня, а потом на мокрый след, тянущийся за мной. Весь вид мамы выдавал ее недовольство и раздражение.

– Ты была явно не на практике, – начала она прямо с порога, становясь «в позу» и хмуро на меня глядя. – Почему ты вся мокрая?

– Я была на практике. Просто нам стало жарко.

Мокрая одежда сразу же полетела на пол. Я прошла в ванную, взяла половую тряпку, вернулась в прихожую и вытерла за собой лужу, затем выжала вещи.

– Ты мне врешь! – не отставала мама.

– Да с чего ты взяла?! – возмутилась я. – Что я, не могу уже повеселиться? Да когда такое в последний раз было?

– Ты уже достаточно взрослая! Тебе пора обдумывать свои поступки! И не вести себя, как пятилетка какая-то! Ты должна думать об учебе, общаться с настоящими друзьями, а не с теми… непонятными неформалами, с которыми водишься!

Это вывело меня из себя. Мама посчитала Алену неформалом только из-за пирсинга и короткой асимметричной стрижки?

– Как ты можешь так говорить? Ты с ней даже не общалась, – огрызнулась я и накинула на плечи черный халат. – Ты не знаешь моих друзей и не знаешь, что они для меня сделали, как помогали, а потому просто не имеешь права так говорить.

– Имею, потому что я – мать! К тому же ты мне сама ничего не рассказываешь!

Меня всегда раздражало ее умение провоцировать ссоры. Обычно мы стараемся игнорировать мелкие «косяки» друг друга, но в плохом настроении маму просто не остановить.

– Нет, не имеешь, – спокойно ответила я, зная, что ее это спокойствие злит. – Не рассказываю, потому что тебе этого знать не надо. Да и… неинтересно оно тебе. Ты всегда в делах. Я это понимаю и не лезу в твою личную жизнь. И ты не лезь в мою, хорошо? Мне почти семнадцать. Думаю, со своим окружением и проблемами я справлюсь сама. Прошло то время, когда можно было прибежать к тебе и поныть…

Секунды три мама молчала. Затем, раскрасневшись, она пошла за мной в комнату и громко хлопнула дверью.

– Значит, так! Не смей мне хамить, поняла? Не смей! Я твоя мать! Как ты вообще со мной разговариваешь?!

– Я разговариваю абсолютно нормально! Просто отвечаю тебе на твои… выпады.

– Так значит, это для тебя нормально?! С подружками своими будешь так разговаривать, а не со мной!

– Подружки меня так не задевают. Они думают перед тем, как сказать!

Я надела светлые джинсы, свободную футболку и темно-синюю рэперскую кепку.

– Куда ты собралась, маленькое хамло?! Никуда ты не пойдешь!

– Не называй меня так! – Повернувшись к маме, я обиженно на нее посмотрела. – Я успешно закончила учебный год несмотря ни на что. Уже лето. Я была на практике. Я имею право пойти гулять! Я не обязана сидеть дома!

– А тебе не кажется, что в твоих словах слишком много «Я»?! – Мама скрестила на груди руки. – Ты же девочка! А совсем не помогаешь мне по дому! Уже взрослая, ты обязана мне помогать! Вымой посуду и протри полы! Уберись в комнате!

– Давай начнем с того, что моя комната – это моя комната? Здесь все так, как удобнее именно мне. Помогать тебе по дому? Я помогаю, просто ты никогда этого не замечаешь и сразу все забываешь!

Но мама все не унималась:

– Может, ты просто этого не делаешь, раз я не вижу?

– А может, ты уже ослепла? – Злость охватывала меня все больше. – Что с того, что я девочка? Родилась, значит, без члена, и теперь на мне клеймо, да? По жизни должна быть уборщицей, посудомойкой, поварихой? О, а может, ты мне еще скажешь мужа в двадцать завести и детей нарожать?!

– Конечно! Я хочу быть бабушкой!

Я громко фыркнула.

– А теперь посмотри на все с моей стороны. Я еще не пожила для себя. И да, может, ты назовешь это эгоизмом, но… Сейчас эгоист – ты. Чуть у тебя плохое настроение – дома ссора! И сейчас! Ты хочешь быть бабушкой, а я должна рожать?! Я не выучилась даже!

– Так, не увиливай от темы! Я повторяю еще раз. Никуда. Ты. Не пойдешь, – по слогам повторила мама. – Я – твой родитель. Поэтому ты остаешься дома!

– Если ты – моя мать, это еще не значит, что я должна беспрекословно подчиняться тебе! Я не маленькая уже.

– Еще какая маленькая! Тебе всего шестнадцать лет! Ты не можешь еще сама решать, в голове у тебя только твой… юношеский максимализм! Желание бунтовать! А если глупостей наделаешь?!

Я усмехнулась и потерла виски.

– Послушай себя, мам! Ты пять минут назад говорила, что я взрослая. Сейчас щебечешь о том, что я еще дите. Все вы, родители, такие. – Я расчесала влажные волосы и завязала их в хвостик, больше похожий на кончик кисточки. – Все говорят, подростки злые и агрессивные… А какими нам еще быть? А? Вы требуете с нас, как со взрослых, но при этом на каждом шагу напоминаете, что мы еще дети! Это отвратительно, мам, и ты знаешь это! Сама была подростком, переживала то же! Так почему сейчас капаешь мне на мозги? Это ужасно, когда ты слишком молод для половины вещей, которые хочешь делать, и слишком взрослый для того, чтобы делать другую половину.

– Так…

Было бы потрясающе, если бы мама сейчас просто поняла меня и перестала строить из себя непонятно что. Но надежды совсем не было. Если бы она и была, то оказалась бы непременно обманутой.

– Засунь свои философские мысли знаешь куда? Это тебе никак не поможет. Не пытайся даже давить на жалость! Вот, подростком быть так тяжело… Этот твой возраст уже должен был закончиться! Вот в наше время…

На этих словах я не выдержала, развернулась и схватила рюкзак.

– Давай только не заливай про ваше время, ладно?! Времена меняются, ничто не стоит на месте!

Мама схватила меня за руку, но я, обозленно ощерив зубы, вырвалась и прошла в коридор.

– Ты не посмеешь уйти!

– Да? Правда? – хмыкнула я, завязывая мокрые кеды.

– Если ты уйдешь, то я…

– Что? Не пустишь меня домой?

– Я накажу тебя.

– Да ладно.

Меня с ног до головы окатило волной тоски и унижения. Не думала, что моя мама такой человек, и не понимала, как она смогла вырастить такого ребенка, как я. Перенести этот горький афронт было тяжело, и, чтобы совсем не взорваться, я покинула дом. В глубине… да что там в глубине… в душе остался отвратительный желчный осадок.

Улицы окутывались сумерками. Я и не заметила, что уже девять, почти десять. Вокруг никого не было; никого не оказалось и рядом со мной в такой неприятный момент. Алена наверняка сидела дома, попивая любимый имбирный чай с печеньем. Женя был у своих, далеко отсюда, а с Никитой мы все же не так близко дружили. Идти было не к кому и незачем. Гадкое, омерзительное одиночество…

Ноги сами повели меня к месту, которое еще в раннем детстве казалось мне особенным. Когда-то мы с Егором строили великие планы похождений, и одной из наших целей была крыша шестнадцатиэтажного жилого дома. Кажется, мы на нее так и не поднялись все вместе… А может, и поднялись – я не помнила. Накатила легкая, но столь щемящая ностальгия.

Многоэтажный дом грязно-алого цвета возвышался над соседями. Балконы были выкрашены где-то в более темные, а где-то в более светлые тона. Теплый свет люстр золотился в некоторых окнах. Издалека это выглядело головокружительно, ослепительно и маняще. Даже слова было тяжело подобрать. Баснословно? Разительно? Дивно? Как описать ту красоту, которую я могла разглядеть в обыкновенной шестнадцатиэтажке?

Позвонив в случайную квартиру, я проскользнула в подъезд, зашла в старый лифт и нажала кнопку последнего этажа. С губ сорвался тихий выдох, полный какого-то трепетного волнения. Красная кнопка и короткий пронзительный сигнал. Двери со скрипом открылись. Я вышла и направилась к лестнице, которая вела на крышу. Она была закрыта решеткой, но это не смогло бы меня остановить. Я перекинула рюкзак через небольшой зазор между решеткой и лестничным пролетом, забралась вверх и, испачкавшись в побелке, перелезла на ту сторону. Одиннадцать ступеней отделяли меня от низкой железной двери. Взяв рюкзак, я подошла и схватилась за ручку. Дверь неприятно заскрипела, но поддалась. Шаг вперед, и…

Сердце замерло от восхищения, руки затряслись. Прохладный порывистый ветер дал свободно вдохнуть. Я распрямилась и подошла к краю, завороженно вглядываясь в пленительные дали. Белый город, укутанный ночной вуалью, приковал меня; великолепие, поражающая живописность и одухотворенность сковывали чарами. Я смотрела на людей свысока. Мне было спокойно, так хотелось… быть ближе к этому. Не возникло и мысли о том, чтобы расстаться с жизнью. Меня просто тянуло ввысь. Я видела бескрайнее ясное небо, видела птиц и хотела быть одной из них. Или хотя бы такой же свободной, как птица.

Наверное, именно это завораживало меня.

Городские власти ограничивали доступ в чудесный мир крыш. Старательно закрывали выходы решетками, прятали это сокровище, не понимая, что не все стремящиеся попасть сюда хотят умереть. Многие, вероятно, хотели просто увидеть то, что видела сейчас я. Хотели понять и прочувствовать это, пропустить через себя… Порой такие невообразимые картины, раскинувшиеся пред глазами, совершенно меняют мировоззрение человека. Помогают задуматься и понять некоторые простые истины. А тот, кто хочет умереть, сделает это и без крыши.

– Это слишком красиво, чтобы быть правдой, – сама себе шепнула я, вытирая скопившиеся в уголках глаз слезы. Красота. Ветер. Чувства. Все обрушилось на меня, не оставив сил быть хладнокровной.

Достав из рюкзака телефон, я сделала пару снимков, а затем запрыгнула на бетонное ограждение и перекинула ноги, свободно болтая ими в воздухе. Потрясающее, пронизывающее насквозь ощущение. Вдалеке мерцали яркие огоньки домов и фонарей, вверху, на ночном полотне, загорались одна за другой слепящие звезды. Мне казалось, что я готова потерять сознание от таких впечатлений.

Голову в одно мгновение заполонили мысли – самые разные. Пришли воспоминания, радостные и печальные, обидные и заставляющие улыбаться. Я перебирала их, заново проживала прошлое, и, хоть прыгать не собиралась, пусть и возникала толика глупого соблазна познать прелести свободного полета, – вся жизнь практически проносилась предо мной. Взлеты, падения, плато. Я смотрела вперед, и казалось, что моя жизнь, мой мир, все, что меня окружает, рушится прямо перед моими глазами. Казалось, я даже слышу звуки падающих зданий, битье стекла, слышу, как кто-то кричит на меня и просит остановиться, слышу, как меня проклинают ребята и как некоторые просят быть рядом. Сердце устремлялось куда-то вдаль и разбивалось, точно бледный фарфор. Я на секунду закрыла глаза и судорожно вдохнула.

– Мой мир разваливается на глазах… Как же порой сложно быть человеком.

Сейчас, в этот миг настоящей свободы, я могла позволить себе мысли вслух. Не хотелось обратно вниз, к людям. Не хотелось снова видеть их лица с привычными натянутыми улыбками. Маленькая железная дверь точно стала порталом в поразительное магическое измерение, где мне стало чуть проще.

Вот бы остаться тут навсегда.

17

Возвращаться домой, к матери, не хотелось. Вечные ссоры, претензии и колкие взгляды доводили до трясучки. Сказанные на эмоциях слова упорно не забывались и раз за разом отдавались в голове противным эхом. Держаться спокойно было невозможно; никакие «она же хочет тебе только добра!» не утешали.

Вернуться все-таки пришлось; правда, едва ступив на порог квартиры, я об этом пожалела. Мать налетела на меня с расспросами, криками и сковородкой в руках. Под ее глазами виднелись темные круги и морщинки, тушь размазалась. Видимо, она не спала. Вернулась я действительно поздно, глубокой ночью, но это же не повод так орать? Буквально на весь дом, стены которого уже сотрясались! Проснулись все, кто хотел и не хотел; выбора у них не было. Волнение сыграло с мамой злую шутку, превратив ее в ворчливую, крикливую скандалистку. Наверное, в силу возраста я просто-напросто не могла понять ее беспокойства. Что такого опасного в ночи? Всего лишь время суток, волшебное и сказочное. Когда не светит солнце, многое ощущается гораздо ярче.

Мама пинками отправила меня в комнату, заперла и пообещала неприятный разговор утром. Если бы на допотопной двери был замок, хоть какая-нибудь защелка, я, честное слово, и сама бы не вышла. Но едва часы пробили семь, а в комнате родителей прозвенел будильник – отчим уходил на работу всегда в самую рань, – я услышала приближающиеся шаги матери.

Она зашла в комнату и, сжав металлическую ручку, ненадолго замерла. А потом она как-то шумно, устало выдохнула и… вышла, снова закрыв дверь. Я не поняла, что это было. Акт жалости к невыспавшемуся ребенку?

Что ж, у меня выдалось несколько спокойных минут. Мысли медленно, но верно начали выстраиваться в правильном порядке, и это происходило как-то само по себе. Сонливость нерасторопно оставила сознание, и, когда все вернулось на круги своя окончательно, я задумалась. Мне требовался план. Передо мной стояли три главные задачи на ближайшее будущее.

1. Найти информацию о вроде бы забытом, но небезызвестном клубе «Плаза».

2. Найти того, кто мог бы прояснить некоторые детали, а именно Лешку, который, кажется, передавал ребятам что-то незаконное. Нужно попытаться его разговорить.

3. Найти золотую середину в ссорах с матерью, чтобы не угодить под жесточайший контроль. Лето портить не хотелось, но было необходимо, чтобы меня не пустили на празднование победы.

План действий был элементарен – создать левую страничку в социальных сетях и найти Лешку. В его группах должна быть страничка с клубом, где он работает. Хоть что-то. А на этой страничке должен быть адрес. Все просто, главное – выбраться из дома.

Совсем скоро меня подняли на завтрак, за которым произошла совсем «неожиданная» воспитательная беседа. Дядя Влад говорил о том, что взросление – важный момент в жизни человека и что именно сейчас формируются его характер, ценности и приоритеты, которыми он будет руководствоваться в будущем. Если быть откровенной, меня едва не вырвало от такой напыщенности и чрезмерной значимости, что придавали семье, университету и работе. Вдруг я мечтаю совсем о другом? Вдруг в мои планы входит открытие сети тату-салонов? Или автомастерских? Неженское занятие? Да к черту. Разве я должна жить так, как мне предписывают родители? Где мое право выбора, которое появляется, по крайней мере должно, вместе с рождением?

Уходя на работу, мать наказала мне быть дома и думать над своим поведением. Дядя Влад только махнул рукой, решив не вмешиваться в конфликт, и под шумок тоже свалил. Я осталась с бабушкой. Она, конечно, не ругала меня особо, но то, что сильно волновалась, – это точно. Решив с ней договориться, чтобы не сидеть дома весь день и выполнить намеченный план, я помогла испечь финиковый пирог (уж очень в нашей семье любят пироги), а затем вернулась в комнату и взялась наконец за поиск информации.

«Клуб “Плаза” в Белом городе является одним из самых посещаемых развлекательных комплексов. Здесь отдыхает как молодежь, так и старшее поколение. В “Плазе” можно не только пообедать и заказать всевозможные напитки, но и потанцевать. По выходным здесь проходят дискотеки, вечера живой музыки. В данный момент ночной клуб “Плаза” не имеет рейтинга. Если вы уже посещали его, вы можете поучаствовать в создании рейтинга заведений Белого города, проголосовав “за” или “против”, а также оставить свой отзыв на сайте. Основные музыкальные стили, которые исповедует ночной клуб “Плаза” в Белом городе, – коммерческие направления house и techno. Но здесь часто звучит и другая музыка, например disco, hip-hop или ретро. Регулярно проводятся дискотеки, живые выступления известных диджеев, МС и музыкантов, специальные акции, конкурсы с призами, танцевальные шоу-программы. Подкрепить силы гостей призвана разнообразная кухня заведения, коктейльная и кальянная карты, широкий выбор спиртных и безалкогольных напитков».

Больше всего удивил комментарий к такому красочному описанию:

«Этот клуб сто раз менял владельца и все, что о нем написано, – бред полнейший. Теперь это гадюшник для местной молодежи, которая тусуется там и неизвестно что творит. Дизлайк от меня, ребята».

Впечатление осталось неизгладимое. Я окончательно убедилась, что не хочу там что-то праздновать. В голове тут же зароились планы, как этого избежать. Самый простой – оставить открытую вкладку на компьютере и уйти. Мама не сможет пересилить любопытство и посмотрит, а если я еще и оставлю заметку, что, мол, там будет праздноваться удачно законченный футбольный сезон, то она точно решит меня никуда не пускать. Напрягал только один момент, который почему-то мелькал во всех описаниях этого клуба:

«Днем – в режиме предприятия общественного питания, а с 20:00 – в режиме полноценной ночной развлекательной площадки».

По этим словам «Плазу» можно принять за какое-то молодежное место для культурного отдыха. Это могло испортить мой план.

Следующий шаг – липовая страничка в социальной сети. Имя пусть будет, например… Якуб Гершал – один известный актер, который сыграл потрясающую, непростую роль в одном польском фильме и который был когда-то моим кумиром. Отдам дань своему четырнадцатому году жизни.

Поисковый запрос, который первым пришел в голову, показался немного глупым, но чем черт не шутит? Два ключевых слова – «Алексей» и «кулак». Наверняка они активно фигурировали в описании его профиля. Я не ошиблась: вторым в поиске выскочил Алексей Орлов, в никнейме которого было указано «Лешка-кулак». Кажется, он до сих пор имел дурную славу во всяких мошеннических манипуляциях и драках.

В статусе Леши, к моему удивлению, стояла небезызвестная цитата Сальвадора Дали: «Я столько умею, что не могу допустить даже мысли о собственной смерти. Это было бы слишком нелепо. Нельзя разбазаривать богатство». Стена пестрела множеством фотографий из разных поездок – на речки, шашлыки, рок-концерты и тусовки мотоциклистов. Оказалось, и у самого Леши есть мотоцикл – Honda CB1000 тускло-желтого цвета. На самом деле я в этом не очень разбираюсь, просто он абсолютно везде подписал модель своей «детки». Графа «место работы» пустовала, но ниже Леша уточнил: «Я не работаю, я наслаждаюсь тем, что делаю! Приходите в мой клуб “Часы”, найдете за барной стойкой. Милым дамам коктейль за мой счет;)» Личность он колоритная, безусловно, в чем мне, кажется, предстояло вскоре убедиться.

Сфотографировав адрес клуба, я быстро оделась во что полегче и выскользнула из дома под предлогом школьной практики, на которую, к слову, тоже стоило заглянуть. Не хотелось, чтобы день пропадал просто так, в никуда. И пусть сегодня я не поработаю на благо школы, мое появление там зачтется. Алена в этом поможет.

Добравшись на автобусе до конца главной улицы города, а затем сто один раз потерявшись во дворах, я поняла, что двигаюсь не в том направлении. Одна буква в названии улицы решила все – Ватутина и Батутина. Пришлось возвращаться на остановку и спрашивать у людей, как добраться до Лешкиного клуба. К счастью, идти было не так далеко – дорога извилистая, немного запутанная, через закоулки, но в целом вполне запоминаемая. Домой вернусь точно.

Увидев вывеску «Ватутина 43 А», я подняла голову и внимательно осмотрела огромное многоэтажное здание. Его стены отражали каждого прохожего и ловили солнечные лучи, которые смешными бликами играли на фасаде. Периметр украшали оригинальные клумбы всех возможных форм и размеров. Какие-то были мраморными, какие-то – будто позолоченными, какие-то – стеклянными. Больше всего удивляло то, что посажены на них не только цветы. Встречались и разнообразные кактусы, и декоративные звери, и куклы, напоминающие об известных ужастиках, и старые часы… Нашлись даже… волосатые клумбы. Неужели сотрудницы пожертвовали своими роскошными шевелюрами, чтобы привлечь к клубу внимание масс?

Даже асфальт был какой-то… не такой. Где-то встречались вкрапления светлой каменной кладки, где-то чередовались теплые оттенки. Казалось, что, если посмотреть на дорогу с высоты, можно будет разглядеть рисунок. Пахло здесь тоже специфично. Отойдешь вправо – учуешь запах воска и ароматизированных свечей, отойдешь влево – поймаешь нотки дыни и арбуза, а если постоишь на месте подольше, все смешается.

Я вошла в здание и огляделась. Весь первый этаж был буквально усеян маленькими необычными магазинчиками, словно поляна – спелыми ягодами. «Масонские источники», «Сливовые букеты» – одно другого краше. На дальней стене висела огромная неоновая вывеска, видимо, совсем новая – горели все буквы: «ЧАсЬ!». Чтобы расшифровать надпись, мне потребовалась пара секунд. Все-таки перемудрили с оригинальностью.

Нажав кнопку лифта, я зашла в него и погрузилась в легкий голубоватый полумрак. Кабинка будто взлетала, и совсем скоро я очутилась наверху. Здесь странностей было уже меньше: внешне это место походило на обыкновенный молодежный клуб. Хотя вечер еще не наступил, громко играла современная музыка. В центре танцевали и кружились самые смелые, а те, кто поскромнее, сидели у барной стойки.

У входа, обозначенного бархатными портьерами, меня остановили и спросили возраст.

– Восемнадцать, – бойко ответила я, оглядываясь и намереваясь пройти по краю танцевальной площадки.

За ограждениями стояли прожектора, пока что выключенные. Рядом находились аппараты, делающие пену для вечеринок «18+», две коробки конфетти и швабры с пустыми ведрами. Из огромных, потрясающих воображение окон в пол, наверное, открывался умопомрачительный вид, особенно ночью.

Я добралась до барной стойки и запрыгнула на высокий железный стул, дожидаясь, пока явится бармен. Выпивать не хотелось – хотелось узнать правду.

Ожидание затянулось, но спустя минут пятнадцать из подсобного помещения, огражденного темной портьерой, вышел высокий широкоплечий парень. Аккуратная белая рубашка, бейджик, черные джинсы, кеды и темно-фиолетовый фартук, чуть темнее моих волос. Все это настолько шло ему, что у меня не осталось слов. То, что это Лешка-кулак, стало понятно только по фотографиям со странички, по небольшому шраму под левым глазом и по надписи на бейджике. Иначе я бы вряд ли его узнала.

– Привет. – На обветренных губах парня мелькнула слабая улыбка; он окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы, а затем хмыкнул и слегка сощурился. – Чего желаешь, м-м-м? Что делаешь тут в такое раннее время?

– А ты со всеми клиентами так обращаешься? – с некоторым возмущением спросила я.

– Со всеми. У нас нет строгого кодекса. К тому же милым дамам коктейль за мой счет. – Лешка подмигнул и принялся протирать бокал на тонкой ножке.

– Я видела эту фразочку на твоей страничке. Не узнаёшь меня?

– А должен? – Он поставил бокал передо мной и удивительно дружелюбно хохотнул. – Тебе чего налить?

– Безалкогольное.

– Нет восемнадцати? – Его голос стал тише.

– Это неважно. – Я скрестила на груди руки. – Я Настя.

– Эм…

Было очевидно, что так сразу он не вспомнит, тем более внешне я изменилась, но чтобы так…

– Настя. Максим. Саша. Аня. Рома. Егор. Давай, напряги мозги.

Мне было немного страшно и неловко. Я понимала: я на чужой территории. В случае чего бежать некуда, спрятаться тоже негде. Поэтому я решила брать напускной борзостью и легкой грубостью.

– А… – Выражение лица парня в момент изменилось. Он посерьезнел и чуть нахмурился. – Я тебя не видел очень давно. С твоего последнего дня в школе.

– Это точно… – Расслабившись, я потерла шею. – Нам нужно поговорить.

– О чем?

Вероятно, Лешка гадал, что мне известно, думал, что можно сказать, а что нет. Взгляд его был подозрительным, изучающим и немного… сочувственным?

– Расскажешь мне… кое-что? – Короткая пауза. – Слушай, давай не здесь, пожалуйста. Мне не нравится, что на меня косятся люди, ведь я действительно выгляжу младше допустимого. Еще этот охранник.

Он понимающе усмехнулся и едва заметно кивнул, выходя из-за стойки, мол, пошли за мной. Я оказалась в подсобном помещении, а затем в лифте, только менее роскошном, чем гостевой. Здесь все выглядело совершенно обыкновенно и витал запах чего-то тухлого.

Мы спустились и вышли на задний двор центра. Вот еще одно напоминание: все не так, как кажется на первый взгляд. Привлекательный и безумно интересный торгово-развлекательный центр совершенно безлик и зауряден сзади. Никто, видимо, не захотел раскошеливаться на всякую красоту и ее поддержание здесь, на задворках.

Леша отошел к высокому забору, достал из кармана фартука пачку сигарет «Мальборо», зажигалку и закурил, глубоко-глубоко затягиваясь, вдыхая дым практически полной грудью.

– Так что ты хотела узнать? И почему они сами тебе не говорят?

Мне казалось, он знает намного больше, чем показывает.

– Потому что возникли некоторые разногласия. – Я опустила взгляд в землю и обняла себя за плечи. В этом месте гулял ощутимый сквозняк. – А мне нужно знать.

– Зачем?

– Чтобы помочь им.

Пауза перед ответом дала понять, что это не истинная причина моего интереса. Леша выжидающе на меня посмотрел, сводя брови к переносице.

– И защититься.

– От чего тебе защищаться?

– Я надеялась, что ты мне скажешь.

Он ненадолго замолчал и прислонился спиной к забору.

– Я не знаю.

– Да брось. Это же очевидно, что ты знаешь.

– С чего вдруг?

– С того. Скажи. Леш, пожалуйста. – Я посмотрела в его глаза. Видимо, эта работа требовала такой экстравагантности, что он даже носил линзы. Ярко-зеленые.

– Мне нечего тебе говорить. Не лезь в это. Не ввязывайся лучше, ок?

– Во что «в это»? В наркотики? Я права?

– Неважно. Просто живи себе спокойно, и все. Пеките с бабушкой свои пироги, ага.

– Ты откуда знаешь про пироги? – Я хмыкнула и поежилась, покрываясь легкими мурашками.

– Твоя бабуся ими иногда делится. Знаешь, мои любимые – с вишней и клубникой.

– Отлично, я ей передам. Так… Что, ты расскажешь мне хоть что-то?

– Нечего говорить. Я ничего не знаю, а если знаю, то это никак не связано ни с Максом, ни с Сашкой, ни с кем, понимаешь?

– Не связано, говоришь? – Я решила достать из рукава небольшой козырь. – А то, что ты передавал им вечером за продуктовым? Сколько тебе заплатили? А главное – за что?

– Насть. – Лешка повернулся ко мне, взял за плечи и легонько встряхнул. – Это совсем не детские шуточки. Не покупка сигарет в супермаркете. И даже не покупка бухла.

– Я поняла. Так что это? Чего мне остерегаться?

Он замолчал. Орешек оказался не обычный, а будто бы стальной, непробиваемый. И моей убедительности было недостаточно. Я ощутила нарастающую панику. Несмотря на мнимый козырь в рукаве, я не смогла использовать его. Бесполезная пустышка.

– Пожалуйста…

– Нет. – Лешка не уступал. И все же в его глазах поселился странный огонек подозрения и взволнованности. Его взгляд уперся в мою макушку, а затем медленно уплыл в небо. Казалось, он серьезно над чем-то задумался.

Неизвестно зачем мы простояли там еще несколько минут, за которые я успела замерзнуть – разница между «спереди» и «сзади» центра была кардинальной. Леша заметил это и, взяв со вбитого гвоздя растянутую черную толстовку с изображением Мэрилина Мэнсона, протянул ее мне.

– Держи, согреешься. Курточка, названная в честь зеркала русской революции, всегда поможет.

– Было бы неплохо, если бы мне не только эта курточка помогала… – Я застегнула толстовку и облизнула пересохшие губы.

Мгновения летели одно за другим. Потихоньку мы разговорились, но совершенно на другую тему. Лешка рассказал, как ему, подросшему, было неловко, что из-за выходки его друзей попало мне. Рассказал, как они продолжали воевать вплоть до его выпуска, как настала длительная пауза в их общении и как оно снова завязалось из-за случайной встречи на матче. Леша чуть раньше тоже играл в футбол, но на уровне любителя. И когда его поставили на замену капитана команды на дружеском матче с нашими, тогда-то он и пересекся с ребятами снова. После этого они наведались в клуб, а там, словно ком по накатанной, общение возобновилось. Теперь оно было более приятным, чем раньше, даже приятельским. Как я поняла, Лешка с ними не раз выпивал, они бывали на его даче, вместе влипали в какие-то интересные и не очень истории, но больше никто никого не подставлял. Временами они подолгу не виделись, но поддерживали связь через соцсети.

– Если вы переписывались, были у друг друга в друзьях… почему ты меня не узнал? Должен был. Фотографии, не один пост обо мне с их страничек. Ссылки на меня. Репосты, комменты. Ты точно должен был узнать меня сейчас.

Лешка покрутил в руках окурок и нехотя ответил:

– Я думал, что тогда ты уйдешь, потому что примерно знал, о чем спросишь.

– И заставил меня распинаться. Да ладно. – Я недовольно шикнула, посмотрела на время и спохватилась: – Тебе можно так надолго уходить с рабочего места?

Он застонал и поднял голову, глядя на верхние этажи здания.

– На самом деле нет… Ладно, я и вправду пойду уже. Давай, до встречи, ага.

Лешка махнул рукой и пошел к лифту, попутно указав мне на едва заметную ржавую калитку. Через нее можно было без лишних проблем выйти с заднего двора.

Я проводила Лешу тоскливым взглядом – ничего ценного выведать не удалось. Затем я достала из кармана толстовки вибрирующий телефон. Звонок от классной руководительницы. Я не взяла трубку, а спустя минуту набрала Алену. Гудки сразу оборвались. Я позвонила снова – то же самое. Отправила эсэмэску. В ответ пришло сообщение от оператора:

«Данный пользователь добавил Вас в черный список».

Распахнув глаза от шока, я спешно вышла на проспект и направилась в сторону автобусной остановки. Внутри все сжалось от накатившего внезапно ужаса, дыхание перехватило. Нужно было как можно скорее добраться до школы и узнать, в чем дело. В голову закрались отвратительные догадки, которые переворачивали все с ног на голову. Оставалось лишь отчаянно надеяться, что они не подтвердятся.

Неужели он подставил меня?

18

Когда я пришла на практику – вскоре после обеда, – половина одноклассников уже разбрелась по домам. Вся работа была выполнена, дни зачтены на несколько вперед, настала пора расслабиться и насладиться отдыхом. Многие были мокрыми: видимо, снова обливались из шлангов, которые теперь валялись на земле. Учительница сказала, что если я все приберу, то два дня работы зачтется и мне. Но сейчас работа отошла на второй план. Куда больше меня волновало то, что Алены не было. Никиты не было. Никого из тех, кто относился ко мне хорошо.

Я обошла всю школу, обошла территорию и даже заглянула в подвал. Учитель сказала, что Женя еще работает, но где – не уточнила. Волнение комком подкатывало к горлу. А вдруг он не поверит мне? Надежда на шанс оправдаться теплилась в сердце, но была довольно жалкой.

Он работал на втором этаже в школе, в левом крыле: помогал красить стены и плинтуса, как единственный парень из всех пришедших сегодня.

– Женя! – громко окликнула я. Голос эхом разнесся по длинному пустому крылу.

Женя резко, испуганно обернулся, зло посмотрел на меня и продолжил работать.

– Женя, это была не…

Голова сильно кружилась от едкого запаха краски. Перед глазами рябило, но я подошла к нему и коснулась плеча, поворачивая к себе.

– Неизвестно, кто позвонил в полицию тогда и подставил Алену. Но это не я. Не… Не я, честно. В тот момент я сама была в его ловушке. Он подставил меня…

Сбивчивая речь даже для меня самой звучала неубедительно. Женя непроницаемым, холодным взглядом смотрел прямо перед собой. Невозможно было понять, о чем он думает, но его вид говорил сам за себя: усталый, обиженный… Лицо отчего-то стало болезненно бледным. Женя выглядел так, будто его предали, и, кажется, попросту не хотел больше меня слушать.

– Пожалуйста, Жень, хоть ты поверь мне. Ты же знаешь, ну… пожалуйста. – С губ сорвался судорожный выдох. Легкие будто свело. – Он отнимает все, что у меня есть, все самое дорогое. Близких, друзей… Даже когда его нет рядом, пожалуйста, ты же знаешь…

Я чувствовала себя большим, просто невероятно громадным скоплением беспомощности и жалости. Жалости неизвестно к чему или к кому. В груди стремительно билось сердце, и, казалось, оно вот-вот достигнет первой космической скорости.

– Отойди, – сухо сказал Женя. – Иди домой. Поняла?

– Мне нечего делать дома.

Дома ждали озлобленная мать и равнодушный отчим вместе с бабушкой, которая волнуется больше всех вместе взятых. Дома ждали проблемы и ссоры, от которых хотелось бежать.

– Ты всегда говоришь, что виноват Макс. Да, он идиот. Я знаю, на что он способен, он может поступить как хорошо, так и плохо, но… Я не хочу в это верить. Я не хочу верить в то, что он тебя подставил в таком деле. Понимаешь? Несмотря на то что я в курсе… Кхм… Ситуации. Может, ты просто захотела скинуть вину на него, думая, что раз он правда делал что-то нехорошее, то тебе обязательно поверят. Тем более появились очевидцы, которые сказали, что видели, как ты звонила, и слышали, что ты говорила. Еще в полиции говорили, что звонила девушка.

– Какие еще очевидцы?

– Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, кто это, и ты про них сказала, что они просто плохие и плохо поступали в прошлом, поэтому ты не виновата? Слушай. Я не могу верить кому-то определенному сейчас, слишком много «за» и «против». Но сейчас я больше склонен верить, что это действительно была ты.

Не нашлось слов, чтобы ответить ему сейчас. Прожигающий, испепеляющий, но такой отчужденно холодный взгляд Жени убивал меня.

– Иди домой. Я не хочу тебя видеть, сегодня как минимум. Алена тоже.

– Пожалуйста… Почему я, черт возьми, должна умолять тебя?

Он развернулся и опустился на колени, продолжая красить школьный плинтус. Обессиленная и опустошенная, я вернулась на первый этаж и вышла из школы. Куда идти, где пропадать до самого вечера, чтобы потом прийти домой и молча завалиться спать?

Неизвестно, как тянулось время, быстро или медленно. Его словно не было. Я просто-напросто словно заплутала, праздно шатаясь по пришкольным улицам с потерянным видом. Много частных, старых-престарых домов осталось позади. Лесные тропинки, проселочные дороги, совсем скоро – дачи. Как я добралась сюда, я не помнила, помнила лишь красный указательный знак и вывеску с перечеркнутой надписью «Белый город». От нашей школы до границы города было рукой подать, как оказалось.

Малиново-желтый закат, похожий на мягкий ванильный зефир с приторно-сладким запахом, приковал мой бездумный взгляд. Я сидела за чьим-то полузаброшенным дачным домиком на иссохшем, источенном червями бревне. Муравьи ползали по рукам и ногам, неприятно щекотали, но это не имело значения.

Внутри ничего не осталось, кроме гадкого, разъедающего, будто какие-то токсичные отходы, чувства – подавляющего черного одиночества. Оно медленно, но так мучительно и крепко впивалось в меня. Как можно было вот так в один момент потерять все? Ровные, пусть и не очень теплые семейные отношения. Двух единственных, но верных друзей, которые теперь считают меня хуже крысы подзаборной и не хотят со мной говорить. Которые ведут себя так, будто это не мы месяц назад бегали по ручьям и мелководным речкам, сидели на трубах и пели песни под гитару теплыми вечерами. А если копнуть глубже, я потеряла своего лучшего друга детства, бесповоротно и окончательно, при этом недавно с ним целовалась, нарушая все возможные правила и принципы. Я, кажется, потеряла саму себя. Свое достоинство, гордость, цели.

В ненавистный дом, разбитая и подавленная, я вернулась поздно вечером, около одиннадцати. Мать встретила меня недовольным и требовательным взглядом, усадила за стол и попыталась накормить. Кусок не лез в горло, я полностью ушла в себя.

Я застряла в своем внутреннем мире, который так нежданно превратился в убийственную черную дыру.

* * *

Прошла ночь. Прошел день. Еще одна ночь. Еще один день. И по кругу, по злосчастному однообразному кругу. Меня посадили под домашний арест. Я не ходила на практику, а только лежала в кровати. Я пыталась читать книги и иногда рисовать, но сконцентрироваться на чем-то было крайне сложно. Практически нереально.

Воспитательные беседы матери, мягкие разговоры взволнованной бабушки, коротенькие фразочки отчима, а затем его признание: «Меня мама попросила. Будь добрее к нам, ладно? Пойми, мы не хотим тебе зла, мы хотим помочь» – это все ни к чему не привело. Никаких выводов я не сделала и не собиралась делать. Они просили быть добрее, просили понять их, принять их помощь. Но это, черт возьми, никакая не помощь. Когда мне нужна была поддержка, они продолжали давить на меня. И теперь они просят понимания и ласки, хотя сами даже не пытались понять.

Да, я девочка. Да, я взрослая девочка. Да, я подросток. Но я имею право на нормальную жизнь. Ядовитая обида засела внутри и не отпускала. Чувство невыносимой несправедливости преследовало и не давало уснуть. Я словно сломалась, разбилась на кусочки без шанса собрать их воедино.

Я не знала, сколько прошло дней и ночей в таком состоянии, когда не хочется ничего. Много? Наоборот, мало? Это было неважно; лето давало возможность забыться и потеряться в проклятом течении секунд, минут, часов. Я слышала голоса. Глубокой ночью мама выбиралась на кухню, и они с дядей Владом разговаривали. В квартире, наполненной тишиной, как аквариум водой, голоса звучали особенно отчетливо:

– Что мне делать?

– Не знаю…

Я тоже не знала. Ничего уже не знала. Постепенно их разговоры о деньгах, угасающих чувствах, о тяжелом кризисе и о «никто же не знал, что на нашу голову свалится такое испытание в виде взрослой Насти…» переросли в громкие эмоциональные обсуждения, а позднее – в полноценные ссоры. Наша и так некрепкая семья трещала по швам, словно изношенная ткань. Они ссорились из-за меня. Из-за того, что вместо ребенка в их семье – выродок, которого приходится содержать и воспитывать. Из-за того, что нет образованной женственной девушки, есть я, которая проклинает себя за это.

Такие слова заставляли меня плакать. Осознание того, что по факту моей семьи больше нет и не будет, что именно я разрушила ее своим поведением, придавило меня тяжелым камнем вины.

От бессилия опускались руки, но я решила, что пора начать делать хоть что-то, хотя бы вид, что у меня все так же хорошо, как и в Санкт-Петербурге. Для начала стоило вернуться в школу в последний день практики и попытаться снова раскрыть друзьям глаза на правду.

Восстановив страничку в социальных сетях, я пожалела об этом сразу же. Кто-то ее взломал, а потом администраторы заморозили ее из-за «подозрительной активности». Куча, нет, даже целая волна порноматериалов была разослана от моего имени. На аватарке стояла голая Меган Фокс. Я вычищала это полчаса, после чего вернула странице первоначальный облик и написала Жене, который еще каким-то чудом не добавил меня в черный список. У Алены я уже давно, видимо, там была.

«Может, мы поговорим?»

Сделать этот шаг оказалось не так просто, как казалось. И лучше бы я его не делала.

«Жень? Ответь мне. Ты же здесь» – сообщение не дошло до него.

«Ошибка. Вы добавлены в черный список данного пользователя».

В сердцах я кинула телефон на пол, отчего по экрану пошла легкая трещина. На шум сразу прибежала бабушка, с раскрытым ртом оглядела комнату и взволнованно спросила:

– Настенька! Что случилось?! Что такое?..

– М-м-м… Все хорошо, бабуль, – едва сдержав приступ необоснованной агрессии, ответила я, поднялась и принялась доставать из шкафа первую попавшуюся одежду. – Я пойду на практику.

– Ох… Как хорошо. – На ее губах расплылась заботливая мягкая улыбка.

Порой я терялась в догадках: откуда в человеке, прожившем многие годы и пробравшемся через самые трудные жизненные ситуации, столько доброты? Неподдельной доброты. Какую истину знала моя бабушка? Почему не поделится со мной, чтобы мне жилось так же легко?

– Ты идешь на занятия?

– На практику, бабуль.

– А она разве не кончилась? Июнь подходит к концу…

– Правда? – искренне поразилась я.

– Правда, внученька.

– О… Тогда я обязательно должна наверстать пропущенные дни.

Бабушка поверила моему оптимизму, дала денежку на сок и отправила меня «хорошо поработать», пообещав, что не скажет маме про мою отлучку. Впрочем, той, кажется, уже было все равно.

Я вышла из дома и направилась в сторону шоссе. Это не была попытка бежать из города, конечно, – слишком опрометчиво и глупо с моей стороны. Скорее, меня с подозрительным мазохизмом тянуло окунуться в прошлое. Тянуло его проанализировать и, может быть, в чем-то разобраться; тянуло… В поле, к заброшенной больнице, в подвале которой я провела почти всю ночь. Планы посетить практику отменились сами собой, да и толку никакого от них не было. Увидеть еще раз Максима, увидеть Женю, Алену, узнать о том, что Саше не стало лучше, получить втык от учителей и соврать о липовой болезни. Зачем этот цирк? На него у меня не было сил.

Порывистый ветер развевал мои немного отросшие волосы, ласкал кожу и успокаивал. Он будто бы выгонял дурные мысли из головы, как сквозняк выветривает едкий запах ацетона. Я остановилась ровно на половине пути. Справа простиралась широкая бесконечная дорога, а слева – бескрайнее блеклое поле.

Оставалось еще минут сорок пути до больницы, но внезапно я задалась вопросом: зачем я туда иду? Что мне это даст? Скорее снова сделает больно, напомнит о том, что в некоторых моментах я бессильна что-либо изменить. Это – один из таких моментов. Когда все действительно рушится, сходит с привычных мест и меняется. Наверное, нужно просто приспособиться? Научиться выживать в этом ведьминском вареве? Я запрокинула голову, прикрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула. Хотелось просто идти… Я шла и освобождала себя, свои мысли, говоря с собой вслух, как ненормальная.

– Не верю… Не хочу! Не буду. Не со мной это все. Меня не… не имеют права так обижать! Никто!

И, признаться честно, от этого мне полегчало.

* * *

Я добралась до школы к шести вечера и все-таки объяснилась с учительницей, сказав, что чувствовала себя все это время отвратительно: отравилась, заболела и вообще сгинула от проклятия. Вздохнув, она все-таки согласилась выставить мне половину пропущенных дней, а остальные засчитать как болезнь. Летняя практика была с горем пополам закрыта.

Я пошла в класс, намереваясь забрать пакет со спортивной формой, но наткнулась на стоящего у доски почета Никиту. С некоторым удивлением на него посмотрев, я встала рядом. Я гадала, в курсе ли он происшествия с Аленой или нет. Так, молча пялясь на лица детей от мала до велика, мы стояли довольно долго, а потом Никита заговорил:

– Мне кажется, когда-то здесь висело твое фото. Точнее, я тебя точно видел.

– Да, когда я еще была отличницей. Начальные классы.

Он неожиданно повернулся ко мне и оперся спиной о холодную стену.

– Почему тебя не было на практике?

– Я болела.

– Ты же врешь, ну. – Он тяжело выдохнул и потер шею. – Разругалась с друзьями?

– Вроде того, – слегка рассеянно ответила я.

– Расскажешь?

– Это очень долгая история, у которой нет начала и конца. – Я сползла по стене на пол и положила голову на колени.

– У любой истории есть начало. Запомни это.

Почему-то улыбка Никиты, даже такая слабая, казалась лучиком света. Он словно протягивал мне руку помощи.

– Мне тяжело об этом говорить.

– Знаешь, даже представить не могу. – Но он усмехнулся так, будто в действительности понимал всю суть, похороненную под толстым слоем прошедших лет.

– Вот и не представляй. Бр-р-р.

– Не хочешь прогуляться?

– Докуда?

– До «Спартака». У меня там тренировка. Заодно поболтаем. У тебя много времени?

– На это, думаю, время будет…

Я кивнула и приняла руку, которую Никита мне по-настоящему подал. Мы вышли из школы и в неловком молчании добрались до проспекта. Он ждал рассказа. И я почему-то захотела ему рассказать чуть больше, чем знают все остальные: мама, отчим, бабушка, Женя, Алена.

– Ты же видел фотографии с «Сундука»?

– О да, – серьезно кивнул Никита и сунул руки в карманы. – Их мало кто не видел. Этот пост разлетелся по сети во мгновение ока.

– Тогда… В общем, с самого детства у нас с Максимом идет война. Я уехала и, вот, вернулась, обстоятельства вынудили, и теперь он мне… мстит? Добивается внимания? Черт знает, чего он там добивается. Неважно. Главное, жизнь он мне портит знатно.

– И ты с ним тоже воюешь?

– Я не хотела воевать. Я вообще не хотела с ним сталкиваться.

– Но?

– Но так получилось, что мы все же столкнулись. И… как-то вышло, что сталкиваемся до сих пор. После матча он вроде и не показывался на глаза, а мне все еще плохо.

– Вот как… – Никита задумчиво потер подбородок.

– Недавно, когда Алену заставили дать подписку о невыезде из-за скандала с ограблением ларька… В общем, те фотографии были сделаны в момент ограбления. Ее телефон украли и подкинули на место преступления. А потом еще и кто-то позвонил, сказал, кому он принадлежит. В полиции сказали, что это была девушка, которая хотела остаться анонимной. И знаешь что?

– Что? – Он удивленно перевел на меня взгляд.

– Максим всеми силами заставлял меня пойти на матч и шантажировал этой тайной, обещал подставить. Но при этом на матче не было ничего такого, кроме как…

– Мини-пьянка после и большие планы.

– Именно, – кивнула я. – В общем, все ради того, чтобы планы исполнились. Скажи, бред?

– Бред. – Никита ухмыльнулся и пожал плечами. – Получается, он рассказал Алене?

– Получается, так. Если честно, я даже не знаю, рассказал ли. Я поговорила коротко с Женей, и тот обмолвился о каких-то очевидцах. И теперь ни она, ни Женя не хотят со мной общаться. Это обидно.

– Они в этом не виноваты. Задумайся. Будь ты на их месте, поступила бы так же.

– Ну…

– Так же, поверь мне. Все люди такие. Рано или поздно правда вскроется обязательно. И тебе удастся доказать свою правоту, не переживай.

На глаза навернулись слезы от его слов. Я насупилась и отвернулась, в то время как Никита весело растрепал мои волосы.

– Вот только когда?

– Когда долго мучаешься, что-нибудь уж точно получится. Помнишь? Так что совсем скоро.

– Вот как… Почему ты так оптимистичен?

– Не знаю. – Он беззаботно пожал плечами. – Мне пора на тренировку. Кстати. Не думай, что все обернулось против тебя. Попробуй достучаться до кого-то из них снова, авось повезет?

Его широкая улыбка буквально озарила все вокруг и сделала мой день куда лучше. На душе будто бы взошли подснежники, вырываясь из-под корки льда. Надежда, такая непостоянная и капризная дама, снова посетила меня, заставляя думать о чем-то лучшем и искать по-настоящему… правильный план действий? Наверное.

Я помахала рукой Никите. Какое-то время я наблюдала, как его силуэт медленно тает в мутных окнах, а затем с легким волнением достала из кармана телефон. Я создала новый пост на стене и «упомянула» там Женю. Таким образом, ему придет оповещение, он непременно увидит это.

«Hi. Нам серьезно надо поговорить, Жень, это даже важнее, чем получение Суперменом своей силы и ЕГЭ в конце одиннадцатого».

19

Я размещала пост, совсем не будучи уверенной, что Женя откликнется. Ведь, по сути, ничего не изменилось, для него я – предатель. Человек, крупно подставивший своих друзей. Но это было не так. И теперь это знал еще и Никита, который мог подтвердить мои слова.

Было еще совсем рано. На улице весело бегала ребятня, по извилистым дорожкам и скверам ходили семейные парочки, беременные мамы, бабушки с колясками и собачками. Нежно-синее небо, похожее на мягкую атласную ткань, украшала луна, немного напоминающая серый полудрагоценный камень. Звезд еще не было, но белые перья облаков размеренно плыли в воздухе, высоко-высоко, удачно дополняя такую роскошь.

В нашем дворе собрались автолюбители: притащили ведра с теплой водой, мочалки, тряпки и губки, чтобы помыть машины. Правда, казалось, что это им вряд ли удастся – маленькие дети так заинтересовались этой водой, что постепенно ее становилось все меньше. Дети окунали туда игрушки, ступали ногами, переворачивали ведра, весело прыгая по лужам, брызгались друг на друга. Удивительно, но ни один взрослый не посмотрел на них со злобой и недовольством. Что их мамы, что сами владельцы машин лишь с хохотом наблюдали за тем, как дети дурачатся.

Я прошла мимо и, кивком поздоровавшись с соседями, направилась домой. Дверь оказалась не заперта, и уже на лестничной площадке до меня донеслись знакомые голоса. Бабушка и мама стояли в коридоре и разговаривали. Я замерла, вслушиваясь в каждое слово. Если бы они говорили не обо мне, я бы так не поступила, но…

– Я так устала! Я уже не знаю, что с ней делать!

– Она же еще маленькая совсем, она только учится жить…

– Ты понимаешь, мам, ей уже семнадцатый год идет! Взрослая кобыла! Ей скоро поступать, а она только и думает о своих гулянках. Она совсем меня не уважает…

– Я думаю, что ты слишком волнуешься. Она же ребенок, у нее же есть друзья, с которыми хочется провести лето. Вы же только приехали, доченька… Брось и не волнуйся. Я вот сегодня с ней хорошо поговорила, она ушла закрывать практику, на которую раньше не ходила. И я уверена, что она со всем справилась!

– Что-то я сильно сомневаюсь. – Мама тяжело выдохнула. – Во всяком случае, я же вижу, что она мне врет… Она не говорит со мной, не рассказывает ничего. Что-то творится в ее жизни.

– Может, надо попробовать ей помочь?

– Я же помогаю ей.

– Вы постоянно ругаетесь, а это, скажу я тебе, плохая помощь…

Возникла неловкая пауза, которой я, пораженная услышанным, воспользовалась и вошла в дом. Я молча разулась и двинулась на кухню. Значит, мама пыталась мне все это время помочь? Значит, она думает, что я беззаботно живу и ленюсь? Меня охватила еще большая обида, чем несколько дней назад. Я взяла чашку и сжала ее в руках до хруста тоненькой ручки. Заварив себе чаю и прихватив по пути булочку с маком, я направилась в свою комнату. По пути я небрежно сообщила:

– Я закрыла практику.

Большего им знать и не надо было. Бабушка и мама молча проводили меня растерянными взглядами, а затем синхронно выдохнули. Я закрыла дверь.

Мне все еще не хотелось делиться с ними тем, что происходило в моей жизни. Не хотелось ввязывать, потому что это могло быть опасно или по меньшей мере страшно. Все-таки они – какая-никакая моя семья.

Я уснула на кровати, в куче покрывал, с пустой опрокинутой чашкой, вся в крошках от булочки и с липкими от мака пальцами. На телефоне шел любимый в далеком детстве мультик, в котором главная героиня сбежала из Петербурга в Париж. Женя так и не ответил.

Глубокой ночью я проснулась от чьих-то криков. Моя дверь была плотно закрыта, а щели подоткнуты грубой тканью, но я все равно разобрала слова:

– Ты меня уже достала!

– Я ни в чем не виновата! Как ты не можешь понять?!

– Это твой…

Дальше слушать скандал не хотелось. Каждое высказанное в сердцах слово матери и отчима резало меня, будто нож. Я накрыла голову подушкой и, скинув с кровати кружку, забралась под одеяло, крепко зажмурилась и попыталась уснуть.

Ранним утром из неглубокого, беспокойного сна, каким он был теперь все время, меня вырвало громкое оповещение. Я специально прибавила звук, чтобы, если что, проснуться.

«Почему ты так настойчиво лезешь ко мне?»

Видимо, надоедливые попытки достучаться до Жени возымели нужное действие.

«Доброе утро» – сонно ответила я и зевнула, устраиваясь на подушке поудобнее и пытаясь собрать себя в кучу.

«Доброе. Так что?»

«Лезу, потому что хочу доказать свою правоту»

Если бы не Никита, я бы даже не стала пытаться ему написать, но я написала, хоть и далось это нелегко.

«Как ты мне ее докажешь?»

«Я расскажу все как было еще раз, все. Во всех деталях. Можешь даже потом у Максима уточнить, что так это и было, пусть он и может тебе тоже наврать»

«Кроме твоих слов у тебя нет доказательств?»

Я задумалась минут на пять. Соображать было сложно, но тут я вспомнила. В тот вечер Максим забрал мой фотоаппарат! Мою любимую тусклую мыльницу с коллекцией фото, на каждом из которых стояли дата и время.

«Есть доказательства, я вспомнила»

«И что же это?»

«Зайди к Максиму домой и поищи у него дешевенький фотик. Это мой. На нем выцарапан ромбик, а еще он весь побитый. Блокировки нет, потому посмотри время, когда были сделаны те фотки в “Сундуке”».

«Хорошо. Я напишу, если ты права»

Я знала, что обязательно буду права, правда, только в случае, если он не стер фото и вообще не выкинул или не припрятал мой фотоаппарат. Максим ведь не глуп. Вопрос только, насколько он осторожен.

В дверь постучалась бабушка, услышав возню на кровати.

– Доброе утро, Настюлечка.

– Доброе, – шепотом ответила я и привстала, натягивая одеяло по самую шею.

– Идешь завтракать? Я такой пирог испекла, с чаем попьешь…

– Конечно иду. Мама дома? Влад? Они тоже будут завтракать?

Одевшись, я завязала волосы в гульку, чтобы не мешались, и пошла в ванную умыться. Затем я позавтракала и просмотрела утренние новости. По дому гулял прохладный сквозняк; он охлаждал голову, но внутри меня клубилось волнение. Будто густой туман, нарастало беспокойство. Конечно, Жене предстояло дойти до дома Максима, найти возможность покопаться в вещах, но прошло уже достаточно времени…

Примерно через час, когда я помогала бабушке с уборкой, мой телефон завибрировал и упал с лакированной тумбочки. Пришло долгожданное сообщение.

«Приходи к трем часам в Тайм»

Раз Женя назначил встречу, он что-то нашел. Возможно, теперь он поверит мне. Тогда мы справимся, все преодолеем и вернем на круги своя.

За уборкой время пролетело стремительно, как проколотый шарик. В два часа я, преисполненная волнением, молниеносно собралась и вылетела из дома, даже не объяснив, куда собираюсь. До «Тайма» – небольшого зоомагазинчика в двух улицах от школы – бежать было совсем немного. Долетев до длинной улицы, я прошла до самого ее конца, а затем остановилась у перекрестка. Со временем, конечно, немного не угадала, но подождать было несложно.

Зеленая вывеска «Тайм» буквально светилась. Сквозь витрины виднелось множество клеток, аквариумов и лотков, а еще, что самое, пожалуй, жутковатое – подвешенные пакетики, наполненные водой; там плавали золотые, зеленые, голубые и красновато-черные рыбки. Хорошо хоть, не «живые брелоки». Хомяки самых разных цветов (кто-то додумался покрасить хомяка в розовый!) возились в клетках и бегали туда-сюда. По полу катались шары с морскими свинками. В больших аквариумах плавали крупные рыбы; кажется, там были даже мини-акулы. Максим в далеком детстве был так на них похож… Вел себя резко, смело, непредсказуемо, зато почти всегда улыбался и знал, что сможет все. Как и эти акулы. Наверняка они хотели меня сожрать.

– Насть? – раздался из-за спины негромкий знакомый голос.

– А? – Я повернулась и в некотором удивлении посмотрела на Женю, так, будто совсем его не ждала и не ради встречи с ним сюда неслась. – Привет, да. Прости, немного засмотрелась.

Он вздохнул, а затем, расстегнув рюкзак, достал из него поцарапанную мыльницу и протянул мне.

– Ты была права. Там правда есть дата на всех фотках. Те, что были в сети, он обрезал.

Судя по голосу, Женя был заметно разочарован в брате; уверенность, что тот не способен на такую подлость, угасла. Расстроенный взгляд говорил сам за себя.

– Да, права.

Я спрятала фотоаппарат в карман и кивнула, мол, пошли за мной. Разговаривать, находясь в потоке людей, спешащих куда-то и толкающихся, не хотелось. Лучше было найти тихое, уютное место, где можно спокойно обсудить все накипевшее, а потому я повела Женю в только открывшееся маленькое кафе «Французская выпечка».

Как и ожидалось, внутри было пусто – никаких посетителей, да и вообще ни души в зале, кроме одинокого официанта у стойки. В нос ударил отчетливый запах кофе. Стены цвета молочного шоколада были увешаны репродукциями известных картин. Плоские длинные лампы не горели; помещение освещалось лишь мерцающими свечами, выставленными по периметру всего кафе, в стенных нишах.

Мы заказали две большие кружки горячего шоколада и по булочке с корицей, чтобы сделать кафе хоть какую-то выручку, а затем, выбрав столик в самом углу, будто спрятались от всего мира. Я включила фотоаппарат, просматривая фотографии и покрываясь мурашками. Женя молча за мной наблюдал. Только когда нам принесли заказ, я начала говорить:

– В тот вечер мне пришла эсэмэска от Алены с предложением погулять в «Сундуке». Поделать фото, полюбоваться видом, поиграть в новых дворах. – Аромат горячего шоколада заставил блаженно прикрыть глаза. – Я, конечно, пришла, не подозревая ничего плохого. Алены все не было и не было… Мне на телефон начали приходить странные сообщения, а потом я заметила, что в каждой арке, на каждом выходе из комплекса кто-то стоял. Это были футболисты из команды Максима. – Поежившись, я сделала маленький глоток, чтобы не обжечься. – Они гоняли меня по всему комплексу. Я практически убежала. Но тогда…

– Прозвучала сирена. Я слышал ее, – сказал Женя, заставляя в который раз удивиться тому, как он угадывает и заканчивает мои мысли за меня.

– Они меня схватили. Сделали те фото. У меня до сих пор остался след… – Я убрала волосы с шеи и повернулась к Жене, показывая маленькую беловатую точку от затушенной сигареты. Шрам, который уже не пройдет. – Меня облили водой. Ну… Поиздевались и отпустили. Иначе и быть не могло. Вот и вся история. А потом, в школе, я узнала, что именно в это время произошло то ограбление. Мне еще Максим тогда сказал, что я пожалею, если не приду на матч… Но я ведь пришла, так или иначе. Не понимаю, почему он рассказал и о каких очевидцах ты говорил. Если они были так убедительны…

– Ты отказывалась поехать в «Плазу», да?

– Угу, – нехотя кивнула я. – Он повторил то же самое на той мини-пьянке после матча… Но я все равно не понимаю. До «Плазы», в конце концов, еще жить и жить. А он истратил свой козырь в рукаве, грубо говоря. Чем ему теперь на меня давить?

Женя выглядел крайне обеспокоенным. Он мял в руках булочку, кроша ее и, наверное, так сбрасывая напряжение. Брови как всегда были сведены к переносице. Я смотрела на него с легким непониманием и одновременно с проблесками глупой надежды.

– Он лишил меня вас. Рассорил. У меня дома творится черт знает что. Если бы не Никитка, я бы тебе не написала снова… И тогда его план удался бы.

– Ты знаешь его план? Точнее, у него есть какой-то план? – наконец выдал Женя таким тоном, словно ему не хотелось во все это верить.

– Не знаю. Но можно догадаться. Полностью оставить меня одну, лишить поддержки. Ты… поверил мне. С твоей помощью я смогу убедить Алену. У меня будете вы. Его план не удался. Понимаешь?

– Да. – Он кивнул, а затем достал телефон и открыл список контактов. – Я попробую тебе помочь. Позвоню Алене и позову ее сюда. Думаю, если она увидит эти фото, то поверит тебе. Да и я скажу, что все так и было. Подожди. – Женя приставил палец к губам, чтобы я замолчала, и сказал в трубку: – Привет, Лён… Слушай, не хочешь прошвырнуться? М-м-м? Я нашел отличную булочную. Как раз сижу там… Что? – Он немного нахмурился. – А, да-да, конечно. Жду. Это возле «Тайма», там еще рядышком, ну как рядышком… Ну, найдешь, в общем, будет французская выпечка… Да, так и написано на вывеске. Не ошибешься. Давай, жду.

Когда прозвучали гудки, я шумно выдохнула и тихо спросила:

– И все же – по поводу тех очевидцев? Я так понимаю, он использовал их и то, что звонила девушка, как основное доказательство.

– Очевидцы… – Женя потер висок. – Это две девчонки, которые заявляли, что находились рядом с какой-то фиолетоволосой девочкой и слышали ее разговор с полицией. Я их лично не знаю, но мы периодически пересекались в школе.

– Вот как… Может, он их подговорил?

– Там было смазанное фото того, где ты стоишь на улице и держишь в руках телефон. Они сказали что, как только ты их заметила, сразу ушла.

– Если честно, совсем не помню, чтобы они как-то крутились рядом. Чтобы вообще какие-то две полузнакомые девочки крутились рядом.

– Что ж, возможно, нам удастся поговорить и с ними как-нибудь…

– Как мне объясниться с Аленой так, чтобы она поверила? Чтобы это звучало убедительно?

– Просто расскажи все так, как было. – Женя пожал плечами и закусил губу. Кажется, у него было дурное предчувствие. – Она скоро придет, в этом районе ошивается…

– Неудивительно. У нее тут тетя работает. Кажется… администратором магазина.

– Да… – Он усмехнулся и потер подбородок. – Помнишь, когда мы гуляли, она приносила несколько пачек чипсов? Они типа списанные, но еще вполне пригодные для употребления внутрь.

– Так вот почему они были такие твердые. А вы говорили, нормальные, нормальные… – Тихо засмеявшись, я потерла шею и перевела взгляд на дверь.

Вскоре громко прозвенели колокольчики, оповещая о новом посетителе. Сердце предательски сжалось, в ногах появилась странная слабость. Хорошо, что я сижу.

Алена оглядела зал и, не заметив нас, подошла к официанту. Она попросила эспрессо и спросила о Жене. Тот указал ей на наш укромный уголок.

– Не бойся, – тихо сказал Женя.

Алена вошла в зал и моментально остановилась, непонимающе смотря на меня.

– Зачем ты меня позвал? – Теперь ее злой, обиженный взгляд устремился на Женю. – Что она здесь делает? Я же сказала, я видеть ее не хочу!

– Алена, подожди! – Я подскочила и подошла к ней, едва успевая схватить фотоаппарат. – Давай ты не будешь судить сгоряча?

– Послушай ее. – Женя скрестил на груди руки. – Она ни при чем.

– Да?! А кто меня подставил, чтобы себя вытащить из говна?! Ты сама же в него влезла! А расплачиваюсь я! – Она всплеснула руками и фыркнула. – Ты думала, если подставишь меня, то сбережешь его? Ты так хочешь, чтобы он от тебя отстал, да? Мол, сделала херню, и все, подружка ему? Я не понимаю, Насть.

– Не кричи, пожалуйста, нас сейчас выгонят…

– Да мне плевать! Я пришла к тебе, Жень, погулять! А ты спелся с ней и теперь уверяешь меня, что она ни при чем! Хотя сам буквально вчера, да и все это время, считал ее сукой, которая предала меня! Не ты ли это все говорил?

Женя виновато посмотрел на меня.

– Говорил, но сейчас я узнал, что это было правдой! Все то, что она говорила! Она сказала о фотике, он действительно был у Макса, и…

– Значит так. – Алена скрестила на груди руки и зло посмотрела на нас обоих, а затем впилась взглядом в Женю. – Либо ты сейчас уходишь со мной, либо остаешься с ней и вы продолжаете играть в Мисс Я-ни-в-чем-не-виновата. Понятно? Я крайне раздражена сейчас твоим поступком, Жень. – Она немного собралась и заговорила уже чуть более спокойно. – Ты позвал меня гулять, а сам… В общем, это плохой поступок, который сулит одни проблемки. Я поговорю с тобой об этом, если ты, конечно, пойдешь со мной.

Сказать, что мы были в шоке, значит не сказать ничего. Я не знала, что она настолько категорична. Женя оскалился, тихо выдохнул и, сжав кулаки, беспомощно уставился в пол. Он знал, что я невиновна и что уйти сейчас – значит предать меня, но… Только дурак бы не заметил, что Алена ему нравится и что он не хочет ее терять.

Я разрывалась на части и просто не могла позволить себе снова стать причиной чьих-то ссор. Я не хотела делать несчастным еще одного человека, нет, даже не одного. Но… Я не хотела и оставаться одной, терять последнего союзника и друга. Казалось, из кафе кто-то выкачивал воздух – дышать становилось тяжелее. Я, сглотнув комок в горле, повернулась к Жене. Я знала, что, если попрошу остаться, он останется.

– Иди. Хорошо? – С искусанных губ сорвался едва заметный, обессиленный выдох. Сердце будто пропустило удар. – Иди. Все правда нормально. Я справлюсь.

Хотелось, чтобы голос звучал увереннее, весь вид Жени говорил, что он колеблется. Алена молча наблюдала за нами.

– В конце концов, я от этого не умру, и ты тоже. Поэтому давай, иди.

Женя поджал губы. С какой-то безысходностью он подхватил свой рюкзак, и вскоре они с Аленой вышли из кафе. По пути Женя оставил на столе, перед официантом, деньги за все три заказа, наверное, так извиняясь передо мной.

В молчании я, провожаемая сочувственным взглядом парнишки в черном фартуке, вернулась на свое место и неспешно допила горячий шоколад. Торопиться было некуда. Я закрыла глаза, пытаясь расслабиться под воздействием приятной сладости и размеренной музыки. Что делать дальше, куда идти, о чем думать – неизвестно. По сути, сейчас неизвестно ничего, и это пугало. Плана действия просто-напросто не было, и не было того, кто бы помог его придумать. В конце концов, это только наша война.

Я просидела в кафе, мусоля одну несчастную булку, практически до самого вечера. Посетителей стало больше: будто волна выплеснула на берег медуз. Стало неуютно; спокойная тишина заполнилась тихими разговорчиками, шепотками, смехом. Изменилась и музыка. Я поднялась и, извинившись за раскрошенную на столе булку, ушла из «Французской выпечки». Пора было возвращаться домой.

На улице стояла невероятная духота, а в небе сгущались тучи. Наверняка вот-вот начнется летний дождь. Казалось, что в нашем дворе есть какой-то выключатель активности: сейчас царило поразительное спокойствие, даже маленькие детки послушно сидели под железными грибками и строили свои песочные замки.

Я прошла сквозь арку и подошла к подъезду. Прямо напротив наших окон стояла вместительная машина с открытым багажником, в котором я обнаружила сумки своего отчима. Они были полными, некоторые даже открытыми. Какие-то вещи неаккуратно лежали в пакете. За рулем сидел незнакомый мужчина с ухоженной черной бородой. Он недовольно поглядывал на время и морщился, что-то бормоча.

Непонимающе осмотревшись, я поднялась по лестнице и забежала в квартиру. Двери снова были открыты. До ушей донесся короткий разговор.

– Так продолжать больше нельзя, – четко, хмуро говорил отчим.

– Влад, ну что ты…

– Простите и… Не принимайте это на свой счет. Я безгранично вас уважаю.

Отчим столкнулся со мной в коридоре, коротко кивнул в знак приветствия и вышел из квартиры, закрыв за собой дверь. Я пошла на тихие всхлипы бабушки в гостиной. Она сидела в старом кресле, смотрела в окно и утирала платком свои влажные щеки.

– Привет… – растерянно сказала я. – Что произошло?

Бабушкой грустно на меня посмотрела. Я подошла. Она обняла меня и шепнула:

– Ох, Настюша, Настюша…

Что-то нехорошее подсказывало, что дядя Влад больше не вернется.

20

На целую ночь мы с бабушкой остались одни: провели ее в тесных креслах, общаясь и вспоминая прошлое. Оказалось, у нас есть темы для разговора и даже больше. Мы любовались трепещущими за окном огоньками и наблюдали, как небо окрашивается разными цветами, как появляются невиданные переходы, как медленно всходит Солнце, начиная новый день.

Бабушка уснула часов в пять утра. Я поднялась, тихо-тихо пошла на кухню, прикрыла дверь и поставила чайник на огонь. Планировка квартир везде одинаковая, поэтому наша кухня практически один в один копировала кухню Максима. Я невольно вспомнила, как мы пили чай и неловко ели пережаренную картошку. О чем мы говорили… Тот разговор прочно въелся мне в память, и я не могла его забыть, да и не хотела. Легкая надежда, которая никогда не оправдается, зато причинит много боли. Еще я вспомнила, как уходила домой и как он сказал, что хочет опустить меня до своего уровня. Как он поцеловал меня, будто доказывая, что все, что я решу, ничего не стоит. Будто это все просто опровергнуть… Путаясь в чувствах и желаниях, утопая в склизком, смрадном, отвратительном ощущении, я понимала, что, если не предприму что-то, не совершу какой-то ход, все окончательно пойдет под откос. Бездействие хуже ошибки.

Чайник засвистел на всю кухню, заполняя ее влажным паром. На потолке от этого появились желтые пятна, а обои рядом с ним размокли и отклеились. Я, как всегда, провела ладонью по цветастой бумаге и налила себе кипятка, заваривая любимый кофе. Дверь открылась.

– Доброе утро, бабу…

Шаги были слишком быстрыми и легкими. Я повернулась и увидела маму. Ее вид меня поразил: никаких высоких каблуков и юбок. Мама была в испачканных кроссовках, которые не сняла при входе в дом; в расстегнутом спортивном костюме, насквозь пропахшем дымом; с неопрятно завязанными волосами и поплывшим макияжем. Ее вид буквально кричал: «Устала от всего! Мне надоело».

– Привет.

– Да… – тихо ответила мама и тяжело села. – Привет. Нальешь мне чаю?

Я молча выполнила ее просьбу и поставила на стол недавно испеченный пирог. К моему удивлению, мама к нему даже не прикоснулась.

– Расскажи мне, куда уехал Влад? В командировку? Вы с бабушкой поругались, что она плакала? – Говорить сейчас, предпринимать первые попытки наладить контакт после долгих ссор, было непросто. Но узнать надо.

– Он уехал в Москву. – Мама закрыла глаза. – И больше не будет жить с нами. Мы расстались…

– Из-за чего? – Я сощурилась и покосилась на нее. Не верилось, что они правда могли разойтись, что могли поступить так со мной и бабушкой.

– Ссоры… – после затянувшейся паузы ответила мама и распустила волосы.

– По какой причине?

Я заранее знала ответ и была уверена, что он в точности совпадал с ответом мамы. Поэтому его не последовало. Мне казалось, что я – основная причина его ухода. Точнее, не столько сама я, сколько ссоры с волнующейся матерью из-за меня. Возможно, к этому добавились еще какие-то финансовые проблемы или их кризис среднего возраста. Черт его знает, что творится в голове у взрослых людей. Быть взрослым – не лучшее занятие.

– Ты… – Кажется, она даже не знала, что спросить. – Как твои дела?

– Прекрасно. Цвету и пахну, как видишь. – Удержаться от язвительного выпада оказалось сложно. – А ты?

– Не хами мне, – устало попросила мама.

– Мам, не начинай старую песню, проходили уже…

– Когда же ты уже возьмешься за ум…

– Я уже давно взялась за ум. Как только мы сюда переехали.

– А мне показалось наоборот. У тебя будто мозги отшибло. – Мама крепко сжала ручку своей чашки. – Ведешь себя как последняя…

– Кто? – Я вмиг к ней повернулась. – Кто? Скажи мне.

– Как последняя эгоистка.

– Я не эгоистка. Может… немного. Но все мы люди. И все мы думаем о том, как помочь себе и как себя защитить.

Это звучало довольно искренне и частично отражало настоящее положение вещей, но мама только хохотнула и помотала головой.

– Господи. От кого же ты защищаешься? Что за глупости? Сама себе придумываешь проблемы, да?

Задеть меня ей оказалось так просто, что с ответом я не нашлась.

– Строишь из себя пуп Земли. Думаешь, вертится все вокруг тебя, да? Ты посмотри только, что стало с…

– Давай без этого, хорошо? Мне и без того некруто. – Я едва сдерживалась.

– Ты как сыр в масле катаешься!

– Да?! Серьезно?! – Своими словами мать будто запустила бомбу, причем отнюдь не замедленного действия. – Ты ничего не знаешь о моей жизни и так говоришь?! Да какое ты вообще имеешь на это право, я не понимаю? Если ты забила на меня, то забивай дальше, поздно уже хвататься. Теперь я буду справляться сама, потому что у меня действительно все не так хорошо, как тебе кажется. Думаешь, ваши ночные ссоры остались за кадром, да? Или ваши разговорчики с бабушкой? Или твои ночные гулянки? Думаешь, я слепой ребенок, ничего не вижу?

– Да как ты разговариваешь со мной! – Мама вскочила и хлопнула ладонями по столу. – Ты еще малявка и повышать на меня голос не должна, поняла?! Говорит мне шестнадцатилетняя соплячка, как ей тяжело живется… Ты взрослой жизни еще не знаешь!..

– А я, по-твоему, в грезах живу?!

– Не смей меня перебивать! Ты никто еще, поняла?! Ты слишком мелкая и глупая для того, чтобы понять, что творится вокруг!

Я только закатила глаза и зашипела, чувствуя, как злость искрой на тополином пухе охватывает меня.

– Понять не могу, как ты, маленькая милая девочка, превратилась в то, что есть сейчас! Не доходит, вот хоть убейся! Объясни, что с тобой стало-то?!

– А толку от моих объяснений? Ты никогда не видела и не увидишь сейчас. Ты ничего не замечала и, наверное, не заметишь, даже если я уйду из дома!

– Да такую, как ты, даже искать никто не будет!

Я в шоке распахнула глаза и посмотрела на разъяренную маму. Она либо не поняла, что сказала, либо унижала меня абсолютно осознанно. Неужели ей настолько плевать, что со мной будет? Неужели я настолько все испортила, что всей семье, включая ее, лучше было бы без меня?

– Вот как…

– Вот так! – Победно усмехнувшись, она взяла с холодильника остатки бабушкиной пенсии и, переодевшись, быстро ушла из дома.

* * *

Я чувствовала себя отвратительно, абсолютно лишней, будто третья рука на спине. После разговора с мамой все никак не получалось прийти в себя. Было так плохо, что я не выходила из комнаты, лежала днями напролет, тупо пялясь в потолок.

Постепенно мне кое-как удалось вернуться в общую колею жизни… Удалось, несмотря ни на что. И все же резкие слова от, по сути, самого близкого в мире человека, какие бы отношения у нас с мамой ни были, стали для меня ударом в спину. Толчком в еще большую пропасть, из которой выбраться будет гораздо труднее.

У меня не осталось ничего. Все попытки помириться с Аленой провалились. Я писала ей сообщения, я пробовала прийти к ней домой и поговорить с глазу на глаз – ничего не помогало. Женя постоянно был с ней. Они общались, сутками напролет гуляли и, похоже, веселились. Иногда я видела их на улице и, хоть сама отпустила Женю, при одном взгляде на их беззаботное счастье у меня предательски сжималось сердце.

Никита исчез с горизонта так же внезапно, как и появился. Этот мальчик, получивший рыбкой в глаз в далеком детстве, оказался хорошим другом, который правда пытался помочь. Но теперь он уехал на соревнования в другой город и, как выяснилось, должен был пробыть там по меньшей мере неделю. Он исправно слал мне смс, спрашивал, как я поживаю, как у меня дела, но силы на то, чтобы просто открыть сообщение, не говоря уже об ответе, неожиданно иссякли. Я ощущала себя разряженным смартфоном.

Желание показываться на глаза матери, равно как и бабушке, которая сильно волновалась и все пекла свои пироги, отпало. Вставая ранним утром, практически с восходом солнца, я брала с собой вещи, одевалась и, не допив даже кофе, выходила из дома. Время – утро, день, вечер – таяло в теплых летних дождях и растворялось в освежающих порывах ветра. Никто не мог остановить меня. Никто и не хотел. Я бездумно бродила по улицам, постепенно теряя даже чувство страха. Каждый новый переулок, каждый незнакомый указатель, каждая темная подворотня будто бы высасывали его. Страх быть изнасилованной поздно ночью в каком-то дворе или за гаражами. Страх быть избитой, ограбленной или униженной. Страх потеряться в бесконечных, знакомых и впервые в жизни увиденных переплетениях дорог. Страх наткнуться на них. Вместо него появлялось глупое, отчаянное безразличие – неважно, что случится со мной, а что нет. Я возвращалась все позже и уходила все дальше, добираясь до самых малообитаемых окраин. Ходить без цели, праздно шататься среди людей было для меня словно делать инъекции, убивающие эмоции и оставляющие лишь равнодушие к собственной судьбе.

Я давно не видела никого из них: Максим, Рома, Егор, Саша, Аня будто испарились, чтобы, наверное, не вгонять меня в еще большую… хандру? Что творилось со мной? Наверное, все же нечто большее, чем просто хандра или апатия. Я поняла, что это очень похоже на настоящую депрессию. Это не тот момент, когда человек, грустный и понурый, сидит в кресле с чашкой кофе и говорит о том, что ему одиноко. Это не тот момент, когда хочется постить на своей страничке в интернете грустные цитаты и песни. Это не тот момент, когда хочется, чтобы все вокруг заметили твое отвратное настроение. Наоборот. Всеми силами человек скрывает свое состояние. Он словно варится в собственном соку, мысли пожирают его изнутри. Это путь к саморазрушению. Чем больше роешься в своей душе, тем больше что-то толкает тебя на страшные шаги, такие как… например, самоповреждение. Некоторые делают подобное, чтобы привлечь внимание, и даже считают, что это круто, но… чаще тому, кто осознанно делает себе больно, хочется скрыть это от других. Такие люди стараются много улыбаться и быть веселыми. Такие люди чувствительны; их эмоциональный спектр шире самой линии горизонта. Такие люди тонко видят то, что испытывают другие, и издалека замечают себе подобных. Это не причина для гордости, не позор и не клеймо. Это не совершается с целью убить себя. Но самоповреждение вызывает зависимость, и это страшно. Невероятно сложно остановиться. Порой совершенно случайно можно умереть от своей же руки.

Я остановилась вовремя. Раз порез, два порез, много жгучей боли и разбитые костяшки. Я поняла, что слишком труслива, чтобы так облегчать свое душевное состояние. Мой единственный выход – почувствовать себя одной из толпы. Затеряться в ней. Перестать думать.

Кончился июнь. Никто пока не поехал в «Плазу»; все будто забыли об этом. Мне и хорошо – одной проблемой меньше. Никакой нервотрепки, никаких лишних столкновений с теми, кто запустил уничтожающую цепную реакцию в моей жизни.

Мать редко появлялась дома. Денег в семье почти не было. Мы жили на бабушкину пенсию и мизерные мамины выплаты. Скоро она решила сдавать гостевую комнату. Не то чтобы наш город был туристической жемчужиной, нет; он мог похвастаться разве что парой не самых облагороженных пляжей и тремя парками. Просто тут располагались многие важные точки и какие-то агрохолдинги, заводы по производству сыров и подобного в области. Сюда достаточно часто приезжали командировочные, так что в маминой идее был смысл.

Появляться дома хотелось все меньше. Бабушка понимала меня, как никто другой. Она целыми днями пропадала в палисаднике или на дачном участке и давала мне немного денег, чтобы я могла хотя бы поесть в городе.

Я больше не сгорала от стыда, тратя эти карманные на дешевые слабоалкогольные напитки. Когда я шаталась с «Сидором» или «Блейзером» по городу, мне становилось чуть легче думать. Когда мир кружился в ненавязчивом вальсе, а все звуки превращались в смазанную, но по-своему прекрасную мелодию, я чувствовала себя чуть более свободной.

Моим любимым местом в последние дни стал тот самый пугавший в детстве отстойник. Там все изменилось: берега заросли сорняками, травой и редкими цветами; уровень воды опустился метра на два, а сама она позеленела. В ней плавал мусор и возились какие-то жучки, на дне можно было разглядеть крупные камни. Каждый вечер я садилась на самый край, свешивала ноги и, бездумно попивая яблочный «Сидор», смотрела, как солнце покидает мир, отдавая его луне. Редко кто-то проходил мимо, а если и проходил, то лишь косо смотрел на меня. Но чужие взгляды и слова перестали волновать меня уже давно. Какой в них смысл?

Сегодня был точно такой же вечер, как и вчера, и позавчера. Сознание мутилось; я сидела на краю отстойника, свесив ноги и держа полупустую бутылку «Блейзера» в руках. Сидела, как будто в вакууме, не слыша совершенно ничего вокруг. А зря.

Тихие шаги за спиной слышались все отчетливее. Тень какого-то парня нависла надо мной. Он был так близко, что я различила его дыхание, но даже не обернулась. Я поняла, кто это, только когда парень сел рядом, попутно отнимая у меня бутылку.

– Чего сидишь?

Я чуть повернулась и почему-то не удивилась. А ведь я смотрела на живого, хотя не факт, что здорового Сашку. Его лицо заросло щетиной, под глазами темнели заметные синяки. Чистые волосы были зачесаны назад, а взгляд – устремлен на дно отстойника.

– Просто так.

Прежнего страха не было. Я не думала о том, что он, например, может скинуть меня в воду или избить. Глупое бесстрашие отчаявшейся, одинокой пешки. Самой слабой фигуры.

– Просто так ничего не бывает.

– С выздоровлением, – совершенно невпопад ответила я и снова забрала бутылку. – Весь класс переживал за тебя. Какими судьбами в этом богом забытом месте?

– Дача неподалеку. Мне уже рассказали… – Голос Саши звучал так горько, что это невольно всколыхнуло что-то внутри меня. – Даже ты?

– Даже я. – Небольшая пауза. – Расскажешь, что с тобой произошло?

– Отравление… токсичными веществами, – нехотя произнес Саша. Как ни странно, он совсем не проявлял ко мне агрессии. Может, тоже что-то переосмыслил? – Когда врачи ввели мне какой-то… прочиститель или очиститель… Я не знаю, как это называется… стало хуже. А сейчас я уже выбрался и вроде нормально.

– Токсичные вещества, говоришь…

Я вспомнила, что слышала за магазином. Вспомнила разговор с Лешкой. Вспомнила, как Егор что-то записывал и подсчитывал. Вспомнила про кумар, о котором он говорил, и то, как парни перед матчем ссорились с Максимом, когда Сашке стало плохо. Даже самые мелочи всплыли в голове.

– Да. Ну, это моя вина, побаловался неудачно… – с выдохом ответил он и упал на спину, прямо на траву. – Ты ни с кем из наших не общалась?

– Нет, мы давно не сталкивались. Вы забили на меня, мне и спокойнее.

Саша цокнул языком и задумчиво посмотрел в алеющее небо, мысленно будто бы опровергая произнесенные слова.

– Мама же не пускала тебя так поздно гулять. С чего такая щедрость?

– А ты прямо все знаешь… – тихо усмехнулась я и сжала пальцами горлышко бутылки. – Все изменилось.

– Что же?

– Моя семья распалась…

Под действием расслабляющего напитка, тишины и дурманящей теплой погоды я невольно, не вдаваясь в подробности, рассказала Саше небольшую историю моей семьи после приезда сюда. Рассказала, как прекратила общение с Аленой и Женей, как больно мне их видеть. Теперь он вполне мог использовать это в своих целях, будто в полиции: «Все, что вы скажете, может быть использовано против вас». Но отчего-то я верила, что Саша не сделает этого. За почти месяц в больнице он успел немного повзрослеть, так казалось. Более вдумчивый вид, более тяжелый взгляд. Редкие, но меткие фразы.

В ответ я услышала о том, как врачи боролись за его возвращение к нормальной жизни. Лечили препаратами, капельницами и растворами. Как водили на процедуры и не давали встать с кровати. Как оказалось, Сашке нужна была операция, что-то, связанное с желудочно-кишечным трактом, но ему отказали по той причине, что организм еще не полностью восстановлен после «токсичных веществ». Тем не менее лечение дало результат – сейчас Сашка, здоровый и чем-то огорченный, был рядом со мной. Похоже, мои слова и произошедший с ним кошмар заставили его задуматься. Глобально, над всем.

– Насть…

– М-м-м? – Я перевела на него усталый взгляд.

– Ты даже не представляешь, во что мы ввязались… – Саша сжимал кулаки, смотрел вдаль и тяжело дышал.

– Ты не скажешь мне, да? – Обняв себя руками, я так же легла на спину.

– Не скажу. – Он серьезно мотнул головой.

Мы помолчали, а затем я, совсем нежданно даже для себя, сказала:

– Никто не говорит… Знаешь, порой выходом из всего этого кажется только суицид. Спрыгнуть с крыши, порезать вены, повеситься, наглотаться таблеток. Сделать хоть что-нибудь, лишь бы все это прекратить.

Саша нахмурился.

– Я тоже об этом думал. Но потом понял, что в моих силах сделать нечто большее, это далеко не единственный выбор. Ведь… сама подумай, что будет потом?

– А что будет потом? Жизнь оборвется, и все. – Я взволнованно закусила губу, только сейчас замечая, что успела искусать ее до соленых ранок. Эти сидящие глубоко внутри мысли пугали меня. Странно, что я решила поделиться этим… с ним.

– Закрой глаза, – вкрадчиво начал Саша. Ветер подул чуть сильнее. – Твоя мама приходит домой и видит свою умершую дочь. Кричит, бежит к ней, просит очнуться. Какие бы у вас ни были трудности в отношениях, она – твоя мама. Она боится за тебя и тоже может ошибаться. Но теперь она знает, что ее ребенок не проснется. Продолжает кричать. Ее слезы капают на пол. Твоя мама в истерике говорит это бабушке и звонит Владу. Тот тратит бешеные деньги, садится на ближайший поезд и едет обратно в этот город. Твоя бабушка попадает в больницу. У нее случается приступ. Влад не может говорить, потому что его дочь, которую он любил, но о которой неумело заботился, умерла. Появляется что-то невероятно важное, что теперь отсутствует в твоей семье. Это добивает их всех. Они едва ли могут смотреть на родной дом, потому что все напоминает им о тебе. – Я покрылась мурашками от какого-то странного ужаса. – Ты думаешь, твоя мама не любит тебя и никогда не заботится, но она просто занята и иногда забывает говорить о том, как ты важна ей. Она любит тебя больше всего. Ты – ее дочь. Не может быть иначе. Мать всегда любит своего ребенка. – Саша рассуждал так глубоко, что меня невольно пробрало. Нетрезвое сознание прояснилось. – Твоя мать больше не будет выходить из дома, а потом не сможет встать с постели. Она будет таять на глазах, потому что не захочет есть, никогда. Она пойдет за тобой, понимаешь? Твой отчим, только представь, не будет больше спать и каждый раз, закрывая глаза, будет видеть тебя, вспоминать, что его ребенок, пусть и не родной, мертв. Это не исчезнет, сколько бы он ни выпил. Алена узнает об этом и, увидев пустое место рядом с собой на следующий год, увидев катафалк в вашем дворе, не сможет сказать ни слова. Замкнется в себе и будет себя винить, потому что не верила тебе. Ее будут мучить кошмары. Она будет кричать и плакать, потому что она правда хочет вернуть тебя, но не может. Ее оценки ухудшатся. Оценки Жени тоже. Он не сможет поддержать ее. Он тоже сломается, потому что в этом есть и его вина. Они могут и попасть в больницу. От горя тоже умирают. Максим, Егор, Рома… Я. Мы не простим себе этого. Мы смеялись над тобой и совершили, черт возьми, столько хрени, которую не должны были. В этом больше всего нашей вины. Я не смогу себя простить. Мне сейчас совестно, если честно. Видеть тебя такой. В детстве ты была другая. Все мы были другие. – Он усмехнулся, так тихо и грустно, что у меня в горле встал ком. Я беззвучно всхлипнула, вытирая катящиеся по щекам слезы. – Мы не сможем говорить друг с другом. Макс отобьется от нас. При одном воспоминании о своей клевой подружке у него будет перехватывать дыхание. Он постарается себя не винить, но не сможет. Учителя, которые ставили тебе плохие оценки, тоже будут смотреть пустым взглядом на твое место, многие не выдержат напряжения. Все будут скучать по тебе. Если ты убьешь себя, то ты убьешь всех, кто тебя окружал. Поэтому ты не должна уходить.

Мы лежали на остывающей траве еще долго, до поздней ночи. Я плакала, потому что не могла сдержать своих чувств и не верила, что он способен на такие слова.

– Пора домой. Пошли?

Саша поднялся и подал мне руку. В этот момент в голове мелькнула совсем неожиданная мысль – даже враги могут стать союзниками.

Я захотела помочь им.

21

Тот разговор заставил меня многое переосмыслить, о многом задуматься. Сашка был прав, как никто другой, и каждое его слово оказывалось действительно нужным мне. Я бы никогда не подумала, что он может так глубоко рассуждать и так искренне поддерживать. Помощь от врага. Глупо, не правда ли? Но только в таких ситуациях можно понять, кто о чем думает и чего искренне желает.

Когда мы возвращались домой и шли по тихому двору – время было позднее, – я заметила, что в квартире Максима не горит свет. Он практически никогда не горел, и это вряд ли было попыткой сэкономить электроэнергию. Я остановилась и посмотрела на его балкон. Саша встал рядом и, сунув руки в карманы, облизнул пересохшие губы.

– Как ты думаешь, что он делает целыми днями в своей темноте?

– В своей темноте он воспитывает своих монстров, – весьма серьезно ответил Саша и посмотрел на меня. – Скажи, о чем ты думаешь, когда смотришь на него?

– О том, что я не хочу проиграть в этой игре. О том, что запуталась.

– В чем ты запуталась?

– Где чья команда, кто кому противник… – шепнула я и заметила, что окно на балконе отворилось.

– Именно поэтому жизнь – не игра. Здесь все слишком сложно. Совсем другие правила и исключения. Твой враг может стать твоим другом. И наоборот. Жизнь – непредсказуемая штука. А игра…

– Только не в нашем случае, Саш. – Я мотнула головой, рассматривая стоящий и совершенно неподвижный силуэт на балконе. – Ты сам это знаешь.

Мы немного помолчали, по-прежнему стоя напротив балкона Максима. Наконец Саша ответил:

– Знаю. Тебе пора домой. Иди.

Я кивнула и неохотно зашла в подъезд.

Странно, но именно с этого момента моя жизнь снова довольно круто повернулась. Сидя в комнате, день за днем я замечала, как в одно и то же время окна Максима открываются. Он выходил на балкон и подолгу стоял там; клубы густого дыма – наверное, от сигарет – поднимались к небу. Один раз мне даже показалось, что в его доме что-то загорелось, но нет. Его голова всегда была повернута к моим окнам, а до меня доносилась одна и та же песня, в припеве которой мелькали тихие знакомые фразы: «Нежные слова для молчания, не для разговоров. Юное сердце – для любви, не для разочарования. Твои волосы – для игр с ветром, не чтобы укрыться от чудес холодного мира…» Наверное, это его любимая песня. Но почему – я не знаю. Слова и мотив слишком нежные для его необузданной, грубой натуры, для его властного характера. Инструментальный аккомпанемент был простым, и мне казалось, что еще мгновение наших переглядок – и Максим достанет гитару, начнет наигрывать эту мелодию. Хотя он вряд ли умеет играть, да и гитары у него наверняка нет.

Дома настали темные времена. Мама редко разговаривала с бабушкой и приходила домой, только чтобы собрать арендную плату со снимающих комнату людей. Иногда она отдыхала или купалась, а где была все остальное время – неизвестно. Бабушка не могла на нее повлиять. Все, что ей оставалось, – прибирать дом и готовить, чтобы накормить меня и постояльцев. Я старалась бывать дома как можно реже, а если и была, то запиралась в комнате, извиняясь перед бабушкой и совершенно не объясняя своих поступков. Она сама все понимала. Иногда она заходила ко мне, и мы рассказывали друг другу последние новости, делились тем, как прошел день. Только все мои истории были ложью. Для бабушки я ходила гулять с друзьями, гостила у них, помогала в школе с ремонтом и вообще готовилась к первому сентября. Убедить ее в этом не составило труда и, хотя совесть немного мучила меня, сказать другого я не хотела и не могла.

Мама не разговаривала со мной, приходя домой. Если мы сталкивались или я подходила о чем-то спросить, она меня игнорировала, даже не поворачивала голову. Это все больше и больше убеждало меня в том, что ей на меня плевать. Бабушка говорила, что все это – лишь неудачные воспитательные меры, но я ей не верила. Дядя Влад с тех пор так и не появлялся, не звонил и не писал, будто его никогда не было, а все прожитые вместе годы, все семейное счастье – какие-то нелепые выдумки и галлюцинации.

Когда одним июльским вечером небо украсило ярко-малиновое зарево, создавая невероятный пейзаж; когда погода так и располагала к себе, удачно сочетая прохладный ветерок и тепло; когда настроение, впервые за долгое время, стало более-менее хорошим, я предприняла последнюю попытку заговорить с мамой. Точнее, это я решила, что попытка последняя, потому что не хотелось больше унижаться, впустую тратить моральные силы и расстраиваться. Хотелось немного радости, и, подумав, что мама остыла и перестала злиться, я подошла к ней.

– Привет… Молчание не приведет ни к чему хорошему. Может быть, все наладится, если мы попробуем поговорить?

Наверное, наивнее меня на свете людей не было. Мамин взгляд, холодный и абсолютно непроницаемый, так и говорил: «Вот твое наказание за поведение, доигралась – терпи». Она ничего не ответила, а просто обошла меня и направилась в ванную. С того момента я на нее даже не смотрела, обижаясь до глубины своей обозленной души.

* * *

Одним вечером наша новая маленькая традиция нарушилась. Максим не вышел покурить на балкон и не включил песню. Сидя в комнате, я сама напевала знакомый мотив, смотря в мутноватое окно. Сегодня арендаторы комнаты устроили в ней разгром. Битые бутылки из-под паленого алкоголя устилали пол, как ковер. В моей комнате было тише всего, поэтому бабушка скромно постучалась и вошла. Слово за слово, она рассказала, что продолжает носить Максиму еду, в основном теперь сладости из запаса и что-то попроще, потому что нам самим немного не хватало денег.

– Его мама… Ох, даже у нас такого ужаса не творится. Недавно в больницу попала, в коме была. Напилась, а ее пьяную то ли машина сбила, то ли еще что, в общем, не разобрать, пока не очнется. А ее из комы вывели вроде как, но она еще не проснулась. Максимка такой умный и хороший мальчик. Ходил к ней пару раз, а потом, видимо, работу вторую нашел и совсем пропал…

На секунду я прониклась к нему сочувствием, понимая, какого это – проблемы в семье. Нешуточные проблемы, за которыми могут последовать еще большие неприятности и разочарования. Он, наверное, именно поэтому так редко появлялся даже в своей компании, поэтому был так занят и даже не приставал ко мне ни в каком смысле. Но, в отличие от бабушки, я знала, что это – далеко не вся тайна его внезапного исчезновения с поля боя и что у этой истории есть своя подноготная.

Бабушка увлеченно рассказывала мне о посевах на даче и о том, что скоро наконец-то удастся отведать собственноручно выращенных малины и клубники. Неожиданно завибрировал побитый телефон. Пришло новое оповещение из социальной сети, от которого легкие сжались.

«Хэй-хэй-хэй, народ! Вы все давно этого ждали, и мы правда медлили, но сейчас все готово!:)))) Как вы думаете, пора отпраздновать то самое великое событие, когда наша школа утвердила свои позиции?))) Когда наши парни сделали нас еще круче! В общем, сегодня в половину двенадцатого собираемся у школы. Приедут два крутых чувака и отвезут нас к легендарной “Плазе”, может быть, двумя заходами. Те, кто может, – добирайтесь сами и ждите весь народ».

К этому тексту был прикреплен опрос:

«Вы придете?:))))))

1. Да!

2. Точно да!

3. Не, я унылое говно!»

Судя по ответам, собиралась целая толпа: как одноклассники, так и совсем незнакомые люди. Одного заезда не хватило бы точно. В списке тех, кто согласился ехать, были и Егор, и Рома, и Максим, и Саша. Один за одним появлялись радостные комментарии. В основном парни мечтали обкуриться, напиться и переспать с кем-нибудь. А девушки не стесняясь обсуждали, насколько красивые и открытые наденут наряды и будет ли на них вообще белье. Я вот только не знала, будут ли там Женя и Алена. Возможно, они не сразу проголосовали или решили вообще не идти. Но, насколько я знаю, идти туда они все-таки собирались.

– Настюнь, все хорошо?

– Конечно, бабуль… – Я кивнула и с легкой дрожью в руках отложила телефон, сосредоточенно глядя в окно и кусая от волнения губы.

В голове воцарился настоящий хаос, будто бы пожар в библиотеке. Времени на сборы осталось совсем немного. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Ехать? Не ехать? Я же, черт возьми, столько времени потратила, чтобы избежать этого. Столько усилий. Подставляться одной, без друзей и защиты, – полное безумие. Ясно как день, что там, в клубе, произойдет что-то, что я никогда не забуду. Все козни, препятствия, обманные ходы, маневры, весь этот бред… Все вело к этому событию. Ехать – сплошная глупость, но… Здесь возникло первое «но». Я хотела помочь ребятам выбраться из ямы. Отягощенный чем-то Саша, который осознал, что они вляпались, но ничего не объяснил, подтолкнул меня к таким раздумьям. Даже представить было сложно, во что именно они влезли, что теперь терпят и от чего страдают. Если вообще страдают. Выглядят они весьма здоровыми, ну, за исключением Сашки. Я была почти на сто процентов уверена в том, что речь все это время шла о наркотиках, но как бы я ни пыталась что-то узнавать, мне толком никто и ничего не говорил. Но тут в принципе и так все понятно… Я боялась, что это перерастет в нечто более страшное. Что кто-то из них погибнет. В детстве у меня никогда не хватало смелости остановить их, возразить, сказать «Нет». Но сейчас я понимала, что, возможно, от меня зависит их будущее. От того решения, которое я приму. Или которое уже приняла?

О том, что мама будет волноваться, я не беспокоилась. Ей же абсолютно все равно, что произойдет с дочерью. Да и она практически не бывает дома, так что вряд ли вообще узнает о моем исчезновении. А если и узнает – хорошо. Пропаду ей назло. Может быть, это заставит ее пересмотреть взгляды и «методы воспитания»? Бабушка… бабушка не будет волноваться, если я скажу, что ушла ночевать к лучшей подруге, и предупрежу, что могу задержаться не на одну ночь. У меня возникло неприятное предчувствие, что это не обойдется даже двенадцатью часами…

Ну вот, решение я приняла. Я взяла вибрирующий от новых и новых комментариев телефон, а затем подрагивающими от волнения пальцами написала эсэмэску Саше, надеясь, что там, среди акул и незнакомцев, он окажет маленькую поддержку.

«Ты едешь же, да?»

«Я не могу не поехать» – ответ пришел незамедлительно.

«Вы собираетесь прямо у школы?»

«Да. Ты тоже решила?»

«Придется, видимо»

«Почему?»

«Это не так важно. Важно то, что я надеюсь на тебя»

«Зря надеешься, среди них я не такой хороший помощник»

«Пожалуйста, Саш…»

«Я ничего не обещаю. Выезжаю. Мне пора»

«Рано ведь, нет?»

«Мы собираемся раньше»

Он не ответил, зачем они собираются раньше и что там будет. Отчего-то показалось, что все это отдаленно напоминает классную поездку в цирк или на экскурсию, но, будь все действительно так, мне было бы не о чем беспокоиться.

– Бабуль, я поеду ночевать к Алене, хорошо? Мы побудем у нее на даче, покупаемся в речке. Ее родители устроят шашлыки.

– К Аленочке? Ну… – Она слегка задумалась и кивнула. – Я не против… Дать тебе денежку на автобус до дома?

– Не надо, спасибо, я думаю, ее родители меня подвезут потом. – Я поднялась и залезла в шкаф, переодеваясь в более приличную одежду. – Ты только не звони мне, деньги не трать, там все равно связи нет…

– Ну хорошо, только ты сама пиши, как сможешь!

– Конечно.

Надев черные узкие джинсы, свободную белую футболку и черные кеды, я сложила в рюкзак все самое необходимое – холодную воду, булочку, на всякий случай перцовый баллончик, фотоаппарат и телефон. Пришла мысль взять лекарства, но я не знала какие, а потому, оправдавшись возможностью отравлений, скинула в потайной кармашек как можно больше препаратов от всего подряд. Даже от запоров валялась конвалютка.

На часах было ровно одиннадцать. Я накинула на плечи легкую ветровку, чтобы не замерзнуть, отключила телефон и, выскочив из дома, спешно направилась к школе. Вместе со мной по дороге шел довольно большой поток ребят моего возраста, в котором можно было разглядеть знакомые лица. Кого-то я видела впервые. Не утихала уверенность, что все идут именно на этот сбор.

Перед тяжелым кованым забором уже стояли две машины – синие «жигули» и «форд» неизвестной модели, с наполовину спущенными колесами. За рулем «жигулей» сидел, вальяжно покуривая сигарету и выпуская едкий дым, какой-то усталый и озлобленный Леша. Он посмотрел в зеркало заднего вида и чуть нахмурился, увидев меня. Его взгляд тут же поплыл по лицам незнакомых людей, которые столпились вокруг машины, прося включить музыку. За рулем «форда» сидел Егор, у которого уж точно не было прав, и что-то подсказывало, что автомобиль вовсе не его. В салоне уже устроились рыженькая одноклассница и двое из футбольной команды, но места там оставалось прилично. Все так весело галдели, что мне невольно стало противно. Я отошла от машин и затерялась в толпе, ища взглядом хоть кого-то, за кого можно просто зацепиться, чтобы не стоять одной. Одноклассники обсуждали предстоящую поездку. Кажется, им всем это нравилось. И никого ничего не смущало, совершенно ничего, а вот у меня… возникали подозрения.

Внезапно кто-кто – я не узнала его в темноте – схватил меня за локоть и потащил к синим «жигулям». Дверка заднего сидения открылась, от толчка в спину я буквально упала на мягкое сидение. Следом в машину залез Саша и закрыл дверь.

– Ты что здесь делаешь? – пораженно воскликнула я и села поближе к окну.

Лешка, вскинув брови, неотрывно смотрел на нас.

– В смысле? – удивился Сашка, откинул волосы назад и достал с переднего сиденья, из потайного кармашка, бутылку с мутной коричневой жидкостью.

– Эм… Ты сказал, что поедешь в «Плазу» пораньше…

– Я поехал и уже приехал, – с усмешкой ответил он, открывая бутылку, и сделал несколько жадных глотков.

– Что это такое?

Терпкий запах алкоголя разнесся по салону, неприятно щекоча нос. Лешка закатил глаза.

– Это, детка, самодельный конь-як, ага.

– Какая гадость, господи. – Скривившись, я приоткрыла окно, вдохнула свежего воздуха и включила телефон, чтобы узнать, сколько времени.

– Что ты здесь делаешь? – Леша мрачно нарушил повисшее молчание. – Я надеялся, ты сюда не сунешься.

– Я не хотела… Но потом произошло много… всего. И поэтому мне пришлось.

– Едешь на свой страх и риск, – твердо и сухо произнес он.

– Знаю, – кивнула я, совсем не зная, что ждет впереди. – Мы скоро поедем?

– А тебе так не терпится попасть в ад? – с усмешкой ответил Лешка и завел машину. – Эй, Марина! Занимай последнее место, поедем первыми!

Какая-то незнакомая, явно уже навеселе, девушка села в «жигули» и громко захлопнула дверцу. Мы тронулись с места, выезжая на главную городскую дорогу. Над городом нависла непроницаемая темнота, которую рассеивали тусклые огоньки фонарей и блеклые вывески зданий.

Телефон снова завибрировал.

«Тебя даже заставлять не пришлось, умная девочка».

У меня сперло дыхание. Я выключила телефон и спрятала его на дно рюкзака, только бы не видеть этого насмешливого сообщения.

22

Клуб, как оказалось, находился совсем недалеко от центра города. По мере приближения к нему становилось все понятнее, куда именно мы едем. Современная музыка, раздающаяся из «Плазы», была громче, чем эмоциональные выкрики комментатора на финальном матче и рев гимна вместе взятые. Когда мы вышли из машины, – все, кроме Лешки, – я уже не слышала, что мне говорят. Страшно было представить, что же творится внутри. Оглохнуть можно.

Нельзя не признать: выглядел клуб стильно, вызывал невольное восхищение. Большая площадка перед входом, вымощенная светлым камнем, была искусно расписана цветными баллончиками. Не вандализм, а дизайн; это видно, потому что рисунки действительно фееричные, особенно тот, что в центре, – громадная звезда в окружении созвездий всех знаков зодиака на темном фоне.

– Интересно, кто это рисовал… – тихо сказала я, не надеясь, что кто-то услышит.

Взгляд медленно пополз выше – по ступенькам к небольшому возвышению, похожему на пьедестал. Там стояли темные бархатные ограждения, как в «Часах», образуя дорожку прямо к клубу. Над широкой отражающей дверью висела невероятных размеров вывеска, где золотистыми буквами было выведено название «Плаза». От каждой буквы вверх будто бы разлетались по две большие железные звезды, получалась некая арка. Кирпичные стены, с которых частично сорвали серебристую обшивку, были разрисованы золотистыми и серебристыми красками. Какие-то непонятные силуэты метались вокруг машины, как будто люди из древних племен плясали перед своими богами.

– Впечатлена? – Саша склонился к моему уху. Только так удалось его услышать. – Клуб самый крутой!

Отвечать я не стала. Клуб впечатлял, но согласиться с тем, что он крутой, оказалось сложно. Для меня он воплощал опасность.

На миг показалось, что внутри пожар: из всех щелей на улицу валил густой полупрозрачный дым с ароматом… Каким-то таинственным ароматом из детства – тутти-фрутти. Из-за закрытых дверей доносились довольные крики, громкий смех, битье стекла. Мне не понравилась усмешка Саши, когда он принюхался и, кинув взгляд на этот дым, облизнулся.

– Идем.

Он взял меня за руку и настойчиво потащил к клубу; полупьяная девчонка пошла за нами, а Лешка уехал забирать остальных.

Говорить о возникшем беспокойстве толку не было – страха и сомнений накопилось столько, что я практически жалела о решении приехать. Я хотела помочь ребятам, узнать, в чем дело, выпутать из того, во что они так усердно впутывались последние годы, но ведь кроме этого желания у меня не было ничего, даже плана действий. Лишь слова – главное оружие.

Пройдя за дверь, я словно попала в другую реальность. Темнота, поразительная темнота, увитая клубами густого дыма, точно небо облаками. По углам на потолке подвешены прожектора – яркие, ядовитые лазерные лучи пронзали воздух, быстро пересекались и, как солнечные зайчики, оставались неуловимыми. Динамики около диджейского пульта орали, как могли. За ним стоял высокий, пожалуй, слишком худой парень в наушниках, мотающий дредами во все стороны. За столиками, расставленными по краям, не было людей, но там стояли стаканы, стопки, бокалы, бутылки; валялись чипсы и другие закуски. Толпа людей в вызывающей одежде танцевала, вдыхая дым. Скрытые от их глаз, за ширмой находились VIP-столики с раскидистыми мягкими диванчиками, откуда даже издалека можно было услышать приглушенные стоны. Взгляд невольно приковала светящаяся барная стойка – едко-зеленая, с нарисованными инопланетянами, чьи тела мерцали ярчайшим неоном. И она, и высокие стулья в виде инопланетных кораблей привлекали внимание гостей. А может, даже не столько стойка, сколько светящаяся надпись над ней – «Халявная выпивка!!!». Видимо, алкоголя сюда завезли тонны. Только кто за все это платил? Бесплатный сыр – лишь в мышеловке.

– Развлекайся. – Хохотнув, Саша подтолкнул меня к танцевальной площадке, а сам пошел за ширму, прекращая творившийся там разврат.

Я, ощущая себя не в своей тарелке и чувствуя, что от шума уже заложило уши, села за полупустой столик у вентиляции. Здесь почему-то дышалось легче.

Из поля зрения исчезли все знакомые лица. Неизвестно, сколько прошло времени, но, видимо, прилично. Музыка неожиданно затихла. Народ засвистел и закричал. Стеклянные двери распахнулись с такой силой, так ударились о стену; само стекло треснуло, а затем разлетелось мириадами осколков по полу. Туда тут же направили цветные лучи, отражение которых теперь плясало на стенах. Эффектное появление. Народ закричал еще пуще.

В клуб хлынул поток моих одноклассников, счастливых и довольных. Я узнавала некоторых ребят и из других классов, узнавала футболистов и, конечно, капитана. Разодетый Максим гордо прошел в центр помещения. За ним, что-то снимая на камеру, спешили Ромка и Егор.

– Все хотели сюда попасть?!

– Да! – хором отозвалась толпа.

– Вы попали сюда! Раз-вле-кай-тесь! Танцуйте! Кричите! Пейте! Любите! Живите, ребята!

С каждым выкриком музыка становилась громче, снова и снова набирая обороты. Максим довольно сложил руки на груди и, зайдя за ширму, скрылся. Остальные ребята пошли к барной стойке за напитками.

Я продолжала сидеть за столиком, смотря на это все. Голова сильно болела от шума. Назревал нехитрый план: выхватить Максима из толпы и утащить туда, где никого нет, а там – просто взять и поговорить, ничего не боясь. Потребовать правду. Он же хотел общения, значит, просто обязан меня выслушать.

Двадцать, тридцать, сорок минут… Хотелось подняться и уйти. Я взвыла, хватаясь за голову и шипя. Никто еще не вышел из-за ширмы, а идти туда самой… А почему нет? В конце концов, чего тут страшного?

Я поднялась и, накинув рюкзак на плечи, начала пробиваться сквозь толпу.

– Вот и самая маленькая!

Столкнувшись с кем-то, я подняла голову и увидела Рому. Он цепко схватил меня за локоть и поволок за собой, к той самой ширме, после чего толкнул на диванчик и уселся рядом. На столе стояло невообразимое количество разнообразных, недешевых алкогольных напитков. Рядом сидели они все, за исключением Ани, даже ребята из футбольной команды.

– Тебя-то мы и ждали. – Голос Максима был громким и уверенным. На лице сияла торжествующая улыбка.

– Почему меня?

Он поднялся и, перебравшись через подозрительно расслабленную девушку, сел рядом.

– Ты – завершающий штрих, храбрец.

Егор не выдержал и рассмеялся, глядя на нас и протягивая бутылку коньяка.

– Держи, развеселись. Тебе понравится.

– Нет, спасибо, – отказалась я и поставила бутылку на пол, под ноги.

– Да ладно тебе, зачем ты тогда пришла, раз не хочешь повеселиться? – с усмешкой сказал Максим и провел пальцами по моим скулам, заставляя невольно отстраниться. – Ты решила повзрослеть, правда? Считай, это твое посвящение… – Он склонился ко мне, говоря так, чтобы никто другой не услышал. – Маленькая пешка.

– Иди к черту! – Я оттолкнула его, хмурясь. – Я пришла сюда не за этим.

– А зачем? – Он, закинув в рот какую-то таблетку, выпил того самого коньяка, а затем скрестил на груди руки. – Удиви меня.

– Чтобы кое-что узнать…

– Что же?

– Давай поговорим не здесь?

Напряженный взгляд Егора скользнул по мне, а затем перекинулся на Рому. Тот стоял совсем рядом с выходом.

– У меня нет секретов от друзей. – Максим пьяно засмеялся.

– Зато у меня есть. Идешь или нет?

– Только при одном условии, Мальви-и-ина… – Максим протянул это прозвище так, что у меня, честное слово, все внутри сжалось.

– Каком?

– Узнаешь. – Он резко подскочил и, взяв меня за руку, потащил к барной стойке, после чего, даже не спрашивая, обнял за талию и усадил на высокий инопланетный стул.

– Я бы и сама забралась.

Место, где его руки касались, горело.

– Неважно. – Он махнул рукой и уселся рядом, после чего заказал у бармена два коктейля, судя по названию, с черничным вкусом. – Что ты хотела?

– Во-первых, я не буду пить. А во-вторых, – я задумчиво посмотрела на бармена, – нам надо поговорить. Именно за этим я сюда и пришла.

– Ты пришла? О, как же ты ошибаешься, – крайне довольно ответил Максим, потягивая поданный коктейль. – Я все сделал для того, чтобы ты пришла сама. Я вел игру, и вот к чему она привела. Я победил, и теперь ты здесь.

От каждого чертового слова меня словно били молнии. По коже побежали леденящие мурашки. Неужели это действительно конец игры? И я так легко попалась…

– А ты не задумывался, что это еще не все? И я говорю не о реванше. А о том, что это… такой ход с моей стороны. – Слова давались мне с трудом.

Максим так посмотрел в мои глаза, что захотелось провалиться сквозь землю, в пучины ада. Лучше это, честно, чем видеть его сейчас.

– Не задумывался и не буду. И… – На его губах медленно расползлась колючая улыбка. – Мы поговорим, только если ты выпьешь.

– Это провокация?

– Это условие. – Он игриво хохотнул, потирая свою шею и поправляя майку. – Хочешь поговорить – пей, детка. Не бойся. Я тебя в беде не оставлю, мы же друзья, м-м-м?

– Я не боюсь. Но я хочу говорить на трезвую голову. Условие на условие.

Максим всем своим видом показывал задумчивость, будто он, такой важный король, размышляет о том, казнить или помиловать.

– Хм. Ладно… Условие на условие. – Акулья усмешка снова била точно слепящей плетью.

Он одним махом допил коктейль и, потребовав у бармена бутылку красного вина, мол, на разогрев, взял меня за руку и стащил со стула. Мы направились к черному входу – узкой железной двери с большой ручкой и замком. Как ни странно, она поддалась и со скрипом открылась. Я всей грудью вдохнула как можно больше свежего воздуха и осмотрелась. Головокружение, которое неожиданно подкралось в клубе, отступало.

Такой же скромный задний дворик, как и у здания с клубом «Часы». Обшарпанный, захламленный горами коробок и бутылок, каких-то непонятных железных палок и кусков полиэтилена. С труб капала мутноватая вода, по земле текли темные, из ниоткуда взявшиеся ручейки. Табличка «Не курить» была перечеркнута. Свет луны как-то странно сливался с неестественным желтым светом фонарей, создавая в этом дворике немного пугающую атмосферу.

– Что ты хотела мне сказать? – нарушил молчание Максим.

Я облокотилась о дверь и серьезно на него посмотрела.

– Много чего. Прежде всего я хочу добиться ответов на вопросы. – Я клялась себе не бояться. Так почему же язык заплетался, а ладони предательски потели?

– Какие вопросы? – Он серьезно взглянул на меня и встал напротив.

– Во что вы все ввязались, пока меня не было?

– Смотря о чем ты… – спустя пару секунд протянул Максим, будто увиливая.

– Я о наркотиках. Или каких-то подобных веществах. Черт возьми, объясни мне все то, чего я не понимаю.

– А что, тоже хочешь попробовать? Я думаю, что ты очень многого не понимаешь. И я не советую тебе в это лезть, Мальвина. – Насмешливый тон выводил из себя. Максим словно играл с любимой машинкой, проверяя ее на прочность.

– Значит, все-таки наркотики… – Наверное, я до последнего надеялась, что ошибалась. – Леша вам их поставляет?

– Откуда ты все это знаешь? С чего вообще взяла?

Максим заметно напрягся. Его ноздри раздулись, а на руках проступили вены. Дыхание стало неровным. Он хмурился; видимо, под воздействием алкоголя ему сложно было соображать.

– Знаю, и все. Вы продаете их? Точнее… перепродаете? Распространяете?

Ответом стало гнетущее молчание.

– Ты знаешь, что это преследуется законом?

Максим разозленно зашипел и нежданно ударил кулаком по железной двери, в паре сантиметров от моего лица. Я вздрогнула и отшатнулась.

– Знаешь… Почему тогда продолжаешь этим заниматься? Ты подсел сам? А Егор? Рома? Саша? Женя? Аня? Они тоже?

– Все в этом замешаны.

Его пальцы скользнули по белой ткани на моем плече, по ключицам, медленно поднимаясь к шее и оцарапывая кожу. Отойти он мне не дал.

– Я спрашиваю. Вы употребляете?

Максим засмеялся, и этот смех был настолько пугающим, что буквально пронизывал каждую клеточку тела, заставляя содрогаться. Максим, будто голодная гиена, смеялся над своей жертвой.

– Ты тоже в этом замешана.

– Как?

– Замешана.

– Как?! Отвечай прямо! – вспыхнула я, словно спичка. – У меня нет желания насмехаться, понимаешь? Я, черт возьми, просто хочу тебе помочь! Потому что… Ты мне дорог. Точнее, мне дорог тот ты, который не ведет себя как скотина. Тот мальчишка, который придумывал игры и любил прятки. Тот ты, что не издевался надо мной. Тот, что называл меня клевой девчонкой… Я понимаю, что вы влипли по самые уши, что захлебываетесь уже этим говном, которое сами для себя и нашли. Вы вырыли себе яму и теперь заживо в ней закапываетесь. Я хочу вам помочь. Тебе помочь. Понимаешь?

Его пальцы сомкнулись на моей шее и чуть сжали ее. Я старалась бесстрашно смотреть в его глаза.

– Почему?

На этот вопрос даже мне самой не удалось найти ответа, но сейчас я была обязана убедить Максима сдаться. Это не пат. У каждого из нас есть определенное пространство для маневров, только у него вариантов больше. И каждый ход уже намного серьезнее, чем все предыдущие вместе взятые.

– Потому что… Потому что я люблю тебя. Люблю не так, как ты мог подумать, но это определенно что-то подобное, и это чувство меня не отпускает. Я хочу вытащить тебя из этой ямы, чтобы ты мог… нормально жить. Максим… Несмотря на все то, что…

– А ты спросила меня, хочу ли я выбраться? – перебил он.

– Я уверена, что хочешь.

– Я потяну тебя за собой, слышишь? Мы оба сгинем в этой яме. Мы проиграем. И победим.

– Ты не прав…

Он сжал мою шею сильнее и приблизился. Я хрипло закашлялась.

– Я прав. Либо мы сгинем вместе, либо я уничтожу тебя. Ты сдохнешь в одиночестве. У тебя ничего не останется. И… – Он горячо выдохнул в мои губы. От него невыносимо разило алкоголем. – Если ты кому-то об этом скажешь, считай, ты уже труп.

– Ты не убьешь меня, даже если я скажу… – В сердце поселилась неуверенность.

– Если ты скажешь, то снова предашь меня. Второй раз. Я попаду в тюрьму… Я даже добровольно сдамся ментам, но перед этим ты узнаешь, что делают с предателями.

Я вспомнила, как провела практически всю ночь, запертая в подвале далеко-далеко от дома. Весь ужас, погребенный в прошлом, под безумным количеством бессонных ночей и кошмаров, вернулся ко мне.

– В тот раз ты слишком легко отделалась. Думаешь, так же будет и в этот? Рассказать тебе историю об одной маленькой девочке?

– Эй, прекрати… – Я отодвинулась, чтобы он перестал так крепко сжимать горло.

– Жила-была девочка, и она никогда ничего не понимала, особенно прекрасных взрослых игр. Она всех доставала своей невинностью, а потом ее решили сделать лучше. Да, она стойко переносила некоторые испытания, но в целом… Она спасовала. И тогда ее полноправно наказали, провозгласив маленькой пешкой. Она уехала. Но время прошло, и она вернулась… Она осталась совершенно такой же – испуганной обманщицей, слова которой ничего не значат. Эта девочка еще понесет свое наказание…

– Заткнись! Закрой рот!

Разговор пошел совсем не так, как я планировала. Мой крик был громче, чем музыка в клубе. Максим зажмурился и отшатнулся от меня, как от прокаженной, зарычал, а затем сунул в руки бутылку вина.

– Пей! Мы договаривались. Пей.

Я стояла, сжимая в руках открытую бутылку. Повисшая в воздухе злость, словно кристаллики льда, мешала дышать.

– Пей!!! – выкрикнул он и резко приставил горлышко бутылки к моим губам.

Вино пролилось на белую футболку, пачкая ее и просвечивая. Я облизнулась и, чуть отойдя, сделала несколько глотков. Обжигающий горло алкоголь показался слишком крепким, но, когда я опустила бутылку, решив, что все, хватит, Максим крепко взялся за ее дно и снова поднял.

– Давай больше. – Он с садистским наслаждением глядел, как я давлюсь и кашляю.

Когда вина осталось всего ничего, Максим отошел и, допив остатки, выкинул бутылку через плечо. Послышался звон стекла. Наверное, именно так тут образовались горы мусора…

Я сползла вниз по двери и запрокинула голову, тяжело дыша и глядя в ужасающе далекое небо. Он сел рядом. Мы почему-то молчали. Тело пробила легкая дрожь. Привкус вина до сих пор кружил голову. В горле противно щекотало.

– Я все равно помогу… – голос звучал слишком хрипло и тихо.

– Я надеюсь, – едва слышно отозвался Максим и опустил голову.

Мы просидели здесь достаточно, чтобы алкоголь сделал свое дело – полупустой желудок скрутило, в голову сильно «дало». Весь мир закружился в дикой пляске. Думать стало гораздо сложнее, мысли путались, переплетались, превращаясь в непонятный комок, словно волокна будущей веревки, что когда-нибудь закинут мне на шею. Я закусила разбитую губу – он ударил горлышком слишком сильно – и тихо, сдавленно выдохнула.

Максим склонился к моему лицу, будто вновь намереваясь прикоснуться к губам, но вместо этого скользнул к уху, заправляя прядь волос и шепча:

– Пошли танцевать. Будет весело…

– Мне кажется, я даже подняться не смогу.

– Да брось, ты действительно мало выпила…

Он поднялся и подал мне руку, поднял и поправил испачканную футболку. Я его не понимала. Вспышки неконтролируемого гнева, какая-то забота, обреченность, тяжелое понимание – как все это могло сочетаться в нем сейчас?

– Весело не будет. Я хочу домой, я…

– Ты не пойдешь домой, ты уже здесь. – Максим осмотрел меня с ног до головы, понимая, что в таком состоянии мне совсем некуда деться. – Открой рот.

Я мотнула головой, но он, тихо выдохнув и как-то коварно облизнувшись, сделал это сам. Что-то кисловатое, определенно незнакомое, похожее на кусочек бумаги, легло на язык. Я попыталась это выплюнуть, но Максим зажал мне рот.

– Не беспокойся, не выплевывай… Это слишком дорого стоит. Пойми всю прелесть и пади вместе со мной. – Его шепот слышался слишком отчетливо и ясно даже на фоне чертовски громкой музыки. Он на секунду замолчал, медленно убирая руку от моего рта и слабо улыбаясь. – Ты окончательно проиграла.

Мир перед глазами потерял очертания. Все в одно мгновение изменилось – изменилось и самоощущение. Непередаваемо легко. Виски пульсировали, а сердце усиленно гоняло кровь по венам. Дыхание стало чаще, зрачки расширились, в ушах появился приятный… вовсе не пугающий писк.

Перед глазами точно появилась пропасть, земля исчезла, и я упала вниз… В поглощающую непроглядную темноту, в которой Максим не был свергнутым королем.

23

Максим крепко сжал мое запястье и, улыбаясь так довольно, будто давно хотел именно этого, повел меня обратно в клуб. Он пританцовывал и подпевал играющей песне. Я не заметила, как с плеч упал рюкзак, как он вообще куда-то испарился. В голове была завораживающая пустота. Никаких тревожных мыслей… Хотелось смеяться и покорять высочайшие горы, хотелось быть еще легче, чем воздух, чтобы взлететь.

Играющую в клубе музыку я ощущала совсем не как все. Видела цвет песни – ярко-желтый, видела, как это желтоватое мановение таинственным флером плывет в воздухе, видела, как он смешивается с полупрозрачным дымом. Каждый бит, каждый такт отдавался мурашками по телу, будто бы кто-то прикасался в этот момент и делал что-то… Либо невероятно приятное, либо до искр из глаз болезненное. Виски пульсировали.

Я даже не заметила, как Максим взял меня за руку, как его ладони ловко переместились на талию, крепко ее обвивая и прижимая расслабленное тело к себе. Его вопросы, его слова… Все смешалось. Казалось, я – синестет. Касания рук, горячие выдохи в шею… Они отдавались звуком в голове, словно я – музыкальный инструмент. Эти мысли заставляли смеяться, потому что это правда весело.

Мы неритмично кружились по площадке, смотря друг на друга и пытаясь, наверное, разглядеть в глазах что-то удивительное. И каждому из нас это удалось. Я не то чтобы проваливалась в бездну… просто забывалась; улыбка невольно лезла на губы, и я крепче прижималась к нему. Правильное лицо Максима приобрело смутные очертания, а затем вообще расплылось. Он в мгновение ока стал прозрачным, и мне показалось, что я касаюсь не его тела, а какого-то воздушного облака, которое пахнет его одеколоном. Тихий шепоток и смех на ухо затмили кричащую музыку. На танцевальной площадке остались только мы, медленно кружась и растворяясь в воздухе…

Мне нравилась эта пустота.

Я открыла глаза и резко, глубоко вдохнула, будто кто-то не давал мне дышать все это время. В руке я крепко сжимала бутылку с дешевым энергетиком, в волосах пестрел синевато-белый цветок. Футболка была помята и частично заправлена за пояс джинсов, на рукаве кто-то маркером нарисовал картинку, что-то вроде смайлика, очертания которого расплывались вверх, продолжались на руке, огибая локоть, и до самой кисти. В лицо ударяли морские волны, но кожа почему-то оставалась сухой. Морская луна далеко-далеко, на дне, приветливо махала ладонью и манила к себе. Я так и норовила шагнуть, но меня удерживали чьи-то крепкие руки.

Раздался громкий смех, похожий на металлический хохот робота. Повернув голову, я смогла увидеть смутный силуэт рядом. Сашка. Он что-то пил, пел песню, постоянно на меня оглядывался. Или не на меня? Я обернулась. Максим стоит за мной, не отпуская от себя ни на шаг. Впереди было небо, сзади тоже небо, вверху небо, и мы, наверное, на небе. По ровной воздушной глади шла морская рябь, будто во время штиля кто-то бросил в воду камешек. Легкая, с ароматом кофе и мускатного ореха, нежная мелодия доносилась до нас.

Я крепко зажмурилась и пошатнулась, чуть мотнула головой и снова посмотрела вниз. Дыхание сперло от удивления. Я стояла на крыше «Плазы», на самом краю. Сзади, будто подплывая на лодках, тихо доносились веселые голоса:

– Прыгай! Прыгай!

С морского неба на меня полились мелкие капельки воды. Небо или море – что это? – будто бы плакало от смеха и радовалось вместе с нами.

– Не бойся, вперед!

Я широко улыбнулась и ощутила, как по губам прошлись горячие пальцы. Меня слегка подтолкнули вперед, а затем резко развернули к краю спиной. Будто бы собирались казнить, заставив пройти по доске и утонуть… В чем? В земле? Земля же твердая.

– Не бойся, не бойся, – практически беззвучно прошептал Максим. – Я же рядом, ничего не случится… Я обязательно последую за тобой. Закрой глаза…

Я закрыла глаза, и он толкнул меня. Три секунды, десять секунд, двадцать, минута… Момент свободного падения растянулся до вечности, но при этом времени хватило, лишь чтобы сделать судорожный вдох. Что-то холодное и густое окутало тело, не давая ни секунды на размышления. Я будто находилась в невесомости, и эта невесомость заливалась в уши, в нос, в рот, в глаза. Она мешала дышать, но от этого мне не было хуже…

Спиной я коснулась чего-то твердого, а затем какая-то сила вытолкнула меня из объятий невесомости. Легкие наполнились воздухом, взгляд закрыла темная фиолетовая пелена. Я не тонула, я просто зависла.

– Живая? – крикнул Саша и всмотрелся в темную грязную воду. – Живая…

Рядом послышался громкий всплеск. Волной меня отнесло в сторону, я закрыла глаза и снова ощутила, как реальность тает и я исчезаю.

Ничего нет вокруг, и меня нет. Это завораживало.

Никто не поверит, если я это расскажу, но… живой водопад, увитый странными травами, сидел на мокром до ниточки диване. Стол перед водопадом был мокрым, но это не мешало странной материи – официанту – уставить его бокалами и бутылками, постоянно их наполнять. Яркие водные потоки скатывались по белым склонам, падая на темно-синие валуны. Фиолетовые листья льнули к вершине скалы, и никому не хотелось их убрать… Этим водопадом была я. Саша накинул на мои мокрые плечи какой-то плед, укрыл и Максима, а сам развалился на трех составленных в ряд стульях. Он смеялся и ел пиццу. Рома, сидящий сбоку от нас, фотографировал абсолютно все, снимал каждое мгновение. Я не понимала зачем.

– Вам понравилось прыгать в бассейн, а? – с хохотом спросил он и поставил камеру на стол, направляя на всех нас. – Я и это заснял. Вы как всегда на высоте, уж в этом-то я не сомневался, а знаете еще…

– Ром, помолчи, мать твою… – простонал Максим и зажмурился, жадно глотая разбавленный колой виски. – Голова трещит.

– Естественно, трещит, ты употребил, а теперь еще и зали…

– Не нуди, ты мне не мать, – одернул его Максим.

– Да тебе и мать не нудит, никто не нудит. Никого ты не слушаешь.

Я откинула голову на спинку дивана и тихо выдохнула, пытаясь сообразить, где я, что со мной происходит и почему внезапно холодные объятия сменились безграничной теплотой. Рома, видимо, сейчас соображал лучше, чем все мы.

– А разве круто кого-то слушать? – Сашка открыл один глаз, встревая в разговор.

– Нет, коне-е-е-ечно…

Максим рассмеялся и, в точности как я, запрокинул голову.

– Поэтому с самого детства я делаю что хочу.

Мне хотелось сказать ему кое-что, но рот почему-то не открывался. Прозрачные щупальца ароматного дыма заползали в уши и щекотали; они будто огибали реальность и проходили сквозь меня. Снова хотелось смеяться.

– Делаешь, а толку?

Я не поняла, кто это сказал. Веки стали тяжелыми, точно платформы, на которых стоят слоны.

– Хэй, Леха! – Музыку перебил надрывный, с хрипотцой, крик Егора, поднявшегося откуда-то из-за дивана. – Иди к нам, тебя не хватает!

Сидящий за барной стойкой Лешка оглянулся на нас и махнул рукой, мол, подходите сами.

– Нет! Бздуй к нам, красавчик! И принеси трику, ла-а-адно?

Егор засмеялся и перевалился через спинку дивана, усаживаясь с нами. В глазах немного прояснилось. Я повернула голову и, сощурившись, посмотрела на Максима. Он словно почувствовал это и взглянул на меня в ответ, едва-едва улыбаясь. Я слышала, как бьется его сердце, и это казалось чем-то более невероятным, нежели самая прекрасная на свете мелодия.

– Нравится? – Его голос, будто фонарный свет, куда-то уводил.

– Я не понимаю, что происходит… – растерянно ответила я. – Что… Что такое трика?

– Спроси у Лешки.

Горячая, как раскаленная лава, ладонь Максима прошлась по моим щекам и вискам. Я на секунду закрыла глаза, а когда открыла, увидела, как недовольно, вразвалку, Леша идет к нам.

Сложно было не заметить его тяжелого взгляда, скользнувшего по нашей компании. Там читалось разочарование, смешанное с каким-то странным успокоением. Он сел на край стола и кинул в центр коробочку, в которой что-то звякнуло. Кажется, там были какие-то баночки, конвалюты и пакетики. На крышке темнела надпись «К.К.К.».

– М-м-м… – Привстав, я сфокусировала взгляд на Леше и облизнула и без того влажные губы.

– Я думал, ты не попадешься. – Теперь он смотрел только на меня, и почему-то после этих слов стало не по себе, даже немного… стыдно. Но это чувство упорно заглушалось накатывающей эйфорией.

– Что… такое трика?

– Трика? – Лешка удивленно вскинул брови.

– Да, именно это… Коробочка? – Я взяла ее в руки и потрясла. Снова что-то звякнуло.

– Отдай мне это. – Саша поднялся с места и, посмотрев на Лешку, вышел из-за ширмы вместе с этой коробкой.

– Но почему…

– Забудь. Пошли танцевать.

Обворожительный, нежный голос Максима отвлек меня от всего. Взяв его руку, я пошла следом. Мы закружились в танце, и мне снова стало спокойно.

Прошло… Две? Три? Пять секунд?

Максим и Егор, сидя на барной стойке верхом, смешивали в стакане нечто неизвестное и не очень приятно пахнущее, хотя запах маскировался цветным дымом. Сознание немного прояснилось, и стало чуть проще осознавать себя и ориентироваться в пространстве. Я сидела за стойкой, на инопланетном стуле, держа в руках стопку с водкой. О голову будто что-то разбили – настолько она болела. Живот скрутило, хотелось вырвать, но не удавалось. К горлу подкатывал противный ком. Внутри ширилось странное опустошение, навевая тоску и даже… безумную панику. Взгляд судорожно заметался по стенам клуба. Вскоре он зацепился за довольного Максима, который поднял стакан с сероватой жидкостью. Там определенно было намешано что-то не очень полезное.

– Итак, народ! Сейчас мы выберем человека, который покажет всю свою смелость и русский дух! Первым испробует нашу Б.З.Д.!

– А что такое Б.З.Д.?

Из толпы показалась голова веселой, явно выпившей рыжей девчонки.

– Бомба Замедленного Действия! – гордо возвестил Егор и вскочил на ноги, направляя свет прожекторов в центр.

– Итак, это будет… – снова начал Максим, закрывая глаза и крутя пальцем по кричащей толпе. Палец указал сначала на кого-то в самой дали, но затем – на меня. Максим открыл глаза. – Ну, храбрец, вперед!

Внутри я вся ощетинилась, будто покрываясь неприятной, но спасающей защитной скорлупой. Меня передернуло, и я, распахнув глаза, посмотрела на протянутый стакан.

– Пей, я думаю, тебе понравится!

Делать этого не хотелось, но мою волю что-то парализовало. Рука сама сжала стакан и поднесла к губам, на которых расползлась пьяная, не принадлежащая мне улыбка. Это была не я; где-то глубоко внутри настоящая, насмерть перепуганная я билась в конвульсиях, точно погребенная под лавиной.

Горькая, невероятно горькая жидкость с едва узнаваемой ноткой ванили и кислой сладости, как в конфетках детства. Минуту или две я пыталась это проглотить. Руки задрожали, выронили стакан, и он звонко ударился об пол. В ушах поднялся шум, писк, треск; перед глазами расстелилась черная пелена. Вестибулярный аппарат полетел к черту; казалось, меня уже три часа кружат в диком мучительном танце. Сердце заколотилось, будто в агонии. Я сходила с ума. Все голоса растворились, сознание словно обросло коконом – все, что было снаружи, осталось там и потеряло значение. Зато внутри, в абсолютной темноте, я видела множество лиц, похожих на мое. Эти другие «я» смеялись, говорили со мной и делали мне больно, издевались… Тело дрожало. Невероятное слияние эйфории, глубокого шока и испуга заставляло потерять себя.

Я слезла со стула, едва держась за стойку, а спустя две минуты согнулась пополам, вырывая все, что съела и выпила в последнее время. Неприятный запах быстро потерялся в сладковатом аромате дыма, но отвратительная рвота заставила народ отойти подальше.

– Вау, вот это бомба! Да, ребят?! – задорно объявил Максим в микрофон.

Дышать было невообразимо тяжело. Казалось, меня рвет не съеденным и выпитым, а осколками стекла и камнями. Раздирало горло.

Лешка сорвался с места, подошел ко мне и, хмуро глядя в упор, поднял с колен. Затем он осмотрелся и, кинув официанту, чтобы тот прибрал, перекинул мою руку через плечо.

Он повел меня в туалет. Там ослепительно горели лампы. Я зажмурилась, прислоняясь к холодной кафельной стене.

– Так-так, давай, успокаивайся, сейчас тебе станет лучше. Я не знаю, что эти дебилы намешали, но я попробую помочь. Как ты себя чувствуешь? – В его голосе отчетливо слышалась паника. Леша метался из стороны в сторону, но, верно, не нашел ничего лучше, кроме как выплеснуть мне на лицо холодной воды.

– Мне плохо, – только и выдала я, сжимая грязную футболку.

– Что конкретно ты чувствуешь? Черт… Хорошо хоть сознание не теряешь и кровью не блюешь. Я этим…

– Леша, тише, пожалуйста, – сбивчиво попросила я, опустила голову и осела на холодный, влажный непонятно от чего пол, обнимая колени. – Иди к ним, ладно? Я так хочу спать…

Леша оскалился, сжал кулаки, но молча подчинился. Уходя, он закрыл дверь туалета и посоветовал подпереть ее изнутри. Я не стала этого делать, слишком устала.

Прошла, наверное, целая вечность на холодном кафеле.

Очередной провал в памяти совсем сбил меня с толку. Окон в туалете не было, я никак не могла понять, сколько же времени провела тут, который час, разошлись ли все. Самочувствие было отвратное, постоянные приступы паники не давали соображать здраво.

Я поморщилась, встала и посмотрела на себя в мутное потрескавшееся зеркало. Мятая футболка вся была в грязно-зеленых разводах; на плече висела тина или что-то подобное. Джинсы местами все еще не высохли, в кедах можно было разводить аквариум. Я не помнила, когда и где успела поплавать. Точнее… помнила, но смутно, воспоминания казались вспышками ненормальной фантазии или частью больного сна. В уголке губ осталась серая корочка, а сами они были искусаны и кое-где разбиты. На руках темнели многочисленные синяки.

Мгновения прошедших… дней? ночей? часов?.. всплывали в рассудке постепенно. Они пугали. Я задавалась вопросом: как вообще такое возможно было увидеть, сделать? Что я приняла? Сама ли? Больше всего пугали непонятные пробелы в памяти. Неизвестно, что могло произойти во время моего выпадения из реальности.

Желудок ныл, дико хотелось есть. В горле пересохло, но пить воду из-под крана я не решилась. Вспомнив, что в рюкзаке была бутылка с водой, я, пошатываясь, вышла из туалета. И, если честно, лучше бы этого не делала.

В «Плазе» повисла практически абсолютная темнота. Горели лишь два прожектора на барной стойке. Рвоту у ее подножия так и не убрали, зато вокруг появилось много разбитого бутылочного стекла. Всюду валялись конвалюты неизвестно каких лекарств. Музыка не играла. Все ширмы были закрыты, не видно, что происходит за VIP-столиками. В адекватном состоянии, видимо, мало кто остался. Многие лежали на полу и спали, свернувшись в калачики или раскинувшись звездой. Нашелся и кто-то поумнее: диваны тоже были заполнены. Кажется, в туалете спала только я одна.

Рюкзак все так же валялся за закрытым ширмой столиком, поэтому ноги невольно понесли меня туда, но из-за барной стойки внезапно послышались шебуршания и какой-то говор. Я оглянулась и прищурилась, держась за стену.

– В общем! – раздался оглушающий голос Сашки в колонках. Он неуверенно держал в руках микрофон. – Мы развлекались как могли и надебоширили знатно! Все маменькины сыночки побежали домой, поджав хвост, но остались самые стойкие ребята… Как насчет того, чтобы продолжить веселье?

Проснувшиеся, но еще растерянные люди подняли головы. Максим влил в себя стакан воды – или водки? – а затем выхватил микрофон.

– Едем на дачу к Лехе! Машина скоро подъедет, все желающие продолжить собираются у разбитых дверей.

Он нагло усмехнулся прямо в микрофон, и на секунду мне показалось, что сам Лешка не хотел пускать их на свою территорию. Но почему тогда он делал это? Я подмечала, что Лешка адекватен. Он вел себя разумно, пытался помочь мне, оградить от беды. Но вместе с этим он оставался рядом с Максимом и вроде бы… поддерживал его? Или нет? Кажется, сегодня я начала понимать Лешкины мотивы, ощутив многое на своей шкуре… Это ведь практически невозможно – силой и добрым словом вытянуть людей из наркотической ямы, особенно буйных, гонящихся за острыми ощущениями подростков. Когда они распробуют весь этот пресловутый кайф, наслаждение от тумана в голове, измененных ощущений в теле, обострившегося зрения или вообще галлюцинаций, сложно остановиться. Потому что им это нравится, это адреналин. Однако потом придут последствия. Сначала у всех и со здоровьем хорошо, и время весело проводят. Но вскоре организм начнет давать сбои от такой нагрузки, начнутся проблемы с психикой. Может, тогда ребята задумаются. И то не от благоразумия, а от страха смерти. Тогда-то и наступает конец «веселью», которое окажется самым изощренным убийцей. Я думаю, Леша хотел, чтобы они испугались. Пришел их черед бояться, потому что я уже была напугана и ни в коем разе не хотела этого повторять.

Сознание все еще путалось; мне казалось, что я пришла в себя, но через несколько минут меня снова накрывало неизвестной волной. Странная дрожь, мурашки, голоса отдаются эхом в голове… Я как будто снова теряла волю и отдавалась ощущениям, потому что не отдаться им просто невозможно. Это пугало.

Впрочем, я совсем не знала, что произошло… Моя попытка поговорить с Максимом провалилась. Мечты и святая наивность, как «Титаник», затонули и ушли глубоко-глубоко на дно. Я тихо выдохнула и решила, что никуда не поеду. Нужно лишь забрать вещи, но…

– Эй ты, Мальвина, – довольно и вполне уверенно, будто не бухал и не делал непонятно что всю ночь, произнес Максим, – ты едешь со мной.

С поразительной легкостью он отнял даже мое право выбора. Я не могла ему что-то ответить и даже мысленно отказать тоже, рот снова не открывался, а перед глазами мерцали яркие плотные пятна.

24

Те, кто хотел уехать, уместились в двух машинах, тех самых – к удивлению, не разбитых и не испорченных, – на которых нас привезли в «Плазу». За рулем теперь, правда, сидели другие люди: Лешка оседлал мотоцикл, непонятно, свой или Максима, а Егор оказался в числе пассажиров, доверяя руль едва трезвому Саше. Мы ехали быстро, минуя столбы, фонари и одиноко идущих в ночи людей. Все проносилось мимо за считанные секунды. Прямо как солнечные и теплые воспоминания за мой десятый класс.

Я не знала, куда ехала и зачем, – разум опять плавал в тумане, мир терялся в легкой дымке безобразного хаоса. Дорога, Максим на переднем сиденье, громкая клубная музыка, смех и звон жестяных банок где-то на грязном полу машины. Бежать было уже некуда, бежать было уже поздно. Момент, когда я самовольно – или нет? – села в автомобиль и дала закрыть дверь, растворился в памяти, как сахар в горячем кофе.

Путь занял неожиданно много времени. Мы выехали за черту города, на трассу. Постепенно в затемненном лобовом стекле стали мелькать маленькие гномики и горящие огоньки. Поначалу я не поняла, что это, но когда мы подъехали поближе, стало ясно: это деревня, порог дачного сектора неподалеку от нашего города.

– Предчувствую большое веселье! – внезапно крикнула девушка справа от меня.

Ее громкий голос звучал так сокрушительно, что казалось, будто я нахожусь в колоколе, по которому с упорством и большой силой бьют. Максим кинул взгляд в зеркало, усмехнулся и всмотрелся в окно. Ему тоже не терпелось продолжить веселье.

Машина остановилась у двухэтажного дома из красного кирпича. Местность вокруг – садик и низенький заборчик – была немного заброшенной, неухоженной. Деревья не плодоносили, грядки поросли сорняками, а калитка заржавела. Правда, сам дом выглядел пристойнее: снаружи виднелись яркие занавески и цветущие растения в горшках. А что внутри?

Открыв дверцу машины, я вывалилась на прохладную землю и глубоко вдохнула свежий воздух, ощущая себя какой-то наркоманкой. День и ночь смешались – ни светло, ни темно, как мне казалось. Какое-то пограничное состояние. Рассвет? Закат?

– Идешь? Чего расселась? – недовольно буркнула рыжая и, скрестив на груди руки, цокнула языком. – Вот укуренная…

– Не курила я. – Встать с земли все-таки пришлось.

Сашка подал мне руку и помог отряхнуться. Мы стояли на месте, практически в полном молчании, за исключением хихиканья нетрезвых девушек, пока на своем мотоцикле не прикатил Лешка.

– Ключи дали, можем идти.

– Никто не приедет из твоих родных? – Максим вскинул брови и кивнул в сторону дома.

– Никто.

Собравшийся народ, человек так двенадцать, направился ко входу, над которым до сих пор висела засохшая веточка омелы – видимо, с какого-то праздника.

– Провожу краткий экскурс, – крикнул Леша уже внутри, ловко запрыгнув на кухонный стол. – Мебель не ломаем, траходром устраиваем только по надобности, пьем в меру, никакой наркоты для непросвещенных – лишняя ответственность мне не нужна. Ясно?

– Ясно. – Максим вальяжно прошелся по гостиной, явно уже представляя, что и как здесь будет через пару часов, а затем расположился на мягком стуле в кухне. – Не нуди только, Лех. Вызовем потом клининг-компанию и все.

– А потом эта же клининг-компания заявление на тебя и напишет, увидев… Всякие незаконные штучки, – тихо ответила я, заходя следом, прикрывая глаза и потирая лоб.

Накатило странное, неподконтрольное разбитое состояние – поразительная сонливость. Хотелось упасть прямо на месте. В противовес все тело отчего-то зудело, каждая клеточка будто горела, и только движения спасали от этого неприятного чувства. Максим смерил меня презрительным взглядом и отвернулся, затем поднялся и с жадностью глянул на холодильник.

– А что у тебя там есть?

– Да не знаю, – Лешка махнул рукой и ушел к лестнице, – загляни, посмотри, может, найдешь чего. Кухня вся ваша.

– Вот спасибо, – усмехнулся Максим, взял фартук и покрутил его в руках. – Кто есть будет?

– Я буду!

– Ну, смотря что… – Я вздохнула, расплываясь лужицей на столе.

Рыжая девчушка хихикнула и сказала, что горит желанием опробовать «Максимкин омлет». Сам Максим на это только хмыкнул и, с улыбкой кинув фартук ей в лицо, сказал, что ждет ужина.

– Мне, что ли, готовить? Я не умею. – Она надула губы и, смяв в руках фартук, посмотрела на него, а потом принюхалась, как к какому-то прокисшему молоку.

– Я умею. Давайте, что уж. – Я фыркнула, но поднялась и потянулась, решая, что движения разгонят сонливость и прояснят разум. – Итак, что у нас в холодильнике…

Максим, нахмурившись, глянул на плиту; на скулах у него заходили желваки. Затем он вскочил со стула и отобрал у рыжей фартук.

– Иди отдохни. Я вижу, ты сонная. Поспишь. Я разбужу и позову.

От такого неожиданного всплеска доброты я вскинула брови и скрестила на груди руки.

– С чего ты так вдруг? Решил удивить своими кулинарными способностями? – С губ сорвалась неловкая усмешка. – Паленой яичницей?

– Увидишь.

Он хмыкнул, кинул фартук на стол и звонким шлепком по ягодицам выгнал девушку с кухни. Саша увязался за ней, явно преследуя какие-то свои цели, а вот я медлила. Постепенно народ окончательно перебрался из машин в дом и развалился кто где. Наблюдая, я заметила, что пока не происходит ничего особенного. Все это время казалось, что раз не прогулка, так матч, не матч, так празднование в «Плазе», не «Плаза», так эта дача – одна большая подстава. Хотя подставы начались уже в клубе, именно тогда, когда я распрощалась со своей адекватностью и трезвым взглядом на ситуацию… Неужели я ошибалась?

Тело хотело отдыха, и оно его получило. В мягких объятиях кресла-мешка, очевидно самодельного, я забылась и уснула, не думая ни о вещах, ни о телефоне, ни о Максиме или Алене. Тепло, темно – что еще нужно для счастья и прекрасного сна?

* * *

Саша поднялся и, задернув шторы на всех окнах первого этажа, направился на кухню. Он решил заглянуть к другу, которого бросили одного, бедного и беспомощного.

– Что, нравится кашеварить, да? По доброте душевной решил всех накормить?

– Ага, – зевая, ответил Максим, сел перед мусорным пакетом и стал чистить картошку. – Конечно же, по доброте душевной. Не поможешь?

– А давай, – со вздохом выдал Саша и взял второй нож. – Я хотел спросить…

– Я не буду ничего объяснять. Окей? Считай, что мои действия не несут никакого смысла и не имеют обоснований. Они просто совершаются.

Сашка как раз хотел спросить о мотивах, но по лицу Максима можно было понять, что на серьезные разговоры он не настроен.

– Да, ладно, но ты играй-играй, да не заигрывайся.

Максим закатил глаза и цокнул языком, затем поднялся, вымыл картошку и принялся нарезать ее. В ту же посудину он накромсал филе куриной грудки.

– Безусловно. Скажи мне, кто тебе в больнице так мозги вправил?

– Не поверишь – никто. – Саша поджал губы, достал сковороду и поставил на большой огонь.

– Не поверю, – гадко усмехнулся Максим и закинул картошку и курицу на горячую сковородку. Найдя соль, он щедро сдобрил импровизированное блюдо. – Небось, фиолетовая нашептала?

– Она вообще тут ни при чем. Может, в самой малой степени…

Максим закатил глаза и всплеснул руками.

– Как думаешь, а если овощей накидать, нормально будет? – спросил Саша.

– Ты думаешь, у Лехи есть в доме свежие овощи? Ха, ха и еще раз ха. – Максим вымыл руки, достал большую деревянную ложку и вручил Саше. – Мешать будешь ты.

– А ты что будешь делать? Картошку почистил, нарезал, и все?

– Вроде того.

Между ними повисла неловкая пауза. Ничего подобного раньше не случалось. Общение всегда было искристым и приятным, а тут… Саша безразлично помешивал еду, то и дело таская почти готовую картошку и кусочки сыроватой курицы. Максим сидел за столом, с отсутствующим видом глядя в окно и перекатывая в руках какой-то пакетик.

– И все же, Макс, – произнес Саша, отвлекаясь от еды. – В чем причина? Иногда мне кажется, что ты просто летишь с катушек.

– Возможно и лечу. Кто его знает.

Максим бросил пакетик на стол и прислонил палец к своему виску, с силой надавливая на него. Его настроение менялось со скоростью света. То он ненавидит, то он любит. То молчит, то говорит. То нежен, то сжимает пальцы на чьей-то шее.

– Ты считаешь, это нормально? Я – человек, который едва не подох от всего этого дерьма. Я – тот, кто всегда помогал тебе. И я помогу, конечно, но… – Саша слегка растерялся. Его голос дрогнул. Он был одним из тех, кто уже испугался глубины той ямы, в которую угодил.

– Но что? Я рад, что ты мне помогал и поможешь. – Последнему слову Максим уделил особое внимание, выделив его голосом практически в приказном тоне. – Я сожалею, что с тобой это произошло.

Интонация Максима была равнодушной, сродни интонации настоящего психопата. Саша отвел взгляд, понимая, что не знает, что сказать, разве что спросить о…

– А что насчет Насти? Держу пари, настолько в говно она стала благодаря тебе.

– А что насчет нее? Тебе ее жалко? Девочка повеселилась, попробовала что-то новенькое, стала ближе ко мне? Разве это плохо? По-моему, очень романтично и привлекательно. Эти ее глаза, когда она падала внутрь себя, когда не могла контролировать, знаешь ли, были невероятно красивы.

Губы Макса растянулись в улыбке. Он продолжил:

– Знаешь, иногда меня самого берут сомнения в том, что и как я делаю. Скорее даже больше «как», нежели «что». Но жизнь одна, и я хочу ее прожить так, как мне хочется, и с тем, с кем мне хочется.

– Ты хочешь прожить свою жизнь с ней? – Саша слегка округлил глаза.

– Как минимум, этот отрезок точно. Готово! – последнее слово прозвучало на всю кухню. – Раскладывай по тарелкам, сейчас созову народ. Нет, подожди…

Запах моментально разлетелся из кухни, но тут Максим закрыл дверь и, небрежно накидав картошки по тарелкам, распаковал маленький пакетик. Оттуда пахнуло чем-то отвратительно резким. Улыбаясь, Максим высыпал половину в одну тарелку, а вторую – в другую.

– Что ты делаешь?

Саша хотел было выйти, но удивленно на него оглянулся.

– Некоторым нашим друзьям не хватает смелости… Я же должен добиться своего. Помнишь?

– Помню. – Саша нахмурился. – Но зачем? Может, хватит? Ты уже сделал все, что хотел. Она была на матче, и… В «Плазе» тоже была. Тебе разве этого мало?

– Это обычный шах, которого… удалось избежать. За мной остался мат.

– Да брось ты уже, – устало взмолился Саша. – Ты понимаешь, что это по-детски и… ты вообще на психа… Черт, ладно. Главное, не убей никого, ок? Тогда точно из дерьма не выплывем.

– Конечно.

– А кому вторая тарелка?

– Лешке. Он слишком напряжен. – Максим пожал плечами и, выкинув пакетик в мусорку, расставил тарелки на столе.

Он ушел, а Сашка еще какое-то время стоял над тарелками, борясь с сомнениями. Он хотел, чтобы все это кончилось, чтобы никто никого больше не тянул ни в какие ямы и это не считалось справедливым и честным, мол, если один в ней, то все в ней. В его голове роились мысли. Поменять тарелки местами? Вообще к черту выкинуть всю еду? Взять кое-кого за локоть и вытащить отсюда, поймать такси где-то на трассе? Но сейчас Саша понимал, что тоже боится. Правда, не мог понять, чего именно – Максима, последствий или осуждения, если раскроет себя для семьи и общества на какой-то из таких тусовок.

* * *

Никакие копошения и громкие звуки не могли меня разбудить. Мимо ушей пронеслось то, под какой психоделический трек танцевали вальс снова напившиеся одноклассники; то, как разбилась какая-то ваза, и то, как Егор отборным трехэтажным матом крыл Ромку, выпившего его любимый бурбон. Только отчетливый запах жареной курицы и тушеной картошечки, такой аппетитный и манящий, заставил открыть глаза. Тело свое получило, очередь осталась за желудком.

На кухонном столе уже были расставлены тарелки с едой. Каждому равная порция, вилки и ложки, а еще по стакану минералки и таблетке анальгина. Я поразилась столь нежданной заботе Максима. Это было так вовремя, что не хотелось подозревать подвох.

Психоделические треки сменились христианским роком – Ромка постарался. Но эта музыка отлично подходила под «трапезу». Многие быстро сменили минералку пивом или чем-то покрепче, вроде водки с колой. В моем стакане был разбавленный минералкой блейзер: объяснив, что сока нет, Егор придумал вот такой микс.

За пустой веселой болтовней и обменом фото прошло не меньше нескольких часов. Два, два с половиной точно. На улице окончательно сгустилась темнота, и теперь не было никакой неопределенности. Только вот в глазах рябило и к горлу подкатывал неприятный ком. Постепенно я отключилась от разговора и вообще всего происходящего на кухне, бездумно уставившись в окно. Я вдыхала глубоко и размеренно, а вот выдохи отчего-то получались короткие, будто кем-то оборванные.

– Все хорошо?

Саша скосил на меня неопределенный взгляд и поморщился, но я едва заметила это, практически не реагируя на реальность.

– Да, вроде как…

Ответ последовал спустя пару секунд, был медленным и растянутым. Странная эйфория накатила и захлестнула с головой. Не хотелось ни есть, ни пить, ничего, кроме как закрыться где-то в темном уголке, наслаждаясь этим и не делясь ни с кем вокруг, словно ощущение мог кто-то украсть.

– Пивко кончилось, да? – прокашлялся Егор и поднялся, хрустя косточками. – Кто сходит в ближайшую пивнушку? Есть желающие?

– Со мной все в порядке…

Услышав это, Максим усмехнулся. Ему явно нравилось мое добродушное настроение.

– Вот и хорошо. Собирайся, Мальвина, пойдем за пивком.

Я, почему-то ничуть не возражая, зевнула, поднялась и направилась в коридор, чтобы обуться. Забылось даже то, что я не разувалась, когда вошла, и что сейчас на мне грязная, пропитанная вонючей зеленой водой футболка.

Крепко сжав мою руку, Максим вышел из дома и направился в сторону раскидистых полей за частным сектором. Там наверняка не было никаких магазинов, но это не имело значения. Ветерок дул в лицо, приятно освежал, ласкал и словно забирал все тяжелые мысли. Хотелось говорить с кем-нибудь, делиться беспочвенным счастьем и нахлынувшим так неожиданно поразительным, воздушным безумством.

– Скажи, а тебе нравится это небо? – тихо, с широкой улыбкой спросила я, останавливаясь посреди поля и запрокидывая голову.

– Нравится. – Максим встал рядом, даже не смотря наверх. – Но здесь оно такое же, как и везде. И оно осталось таким же, как и пять, десять лет назад. В нем нет ничего удивительного.

– Это просто ты не видишь… Посмотри! Оно сверкает только для нас сейчас, оно просит, чтобы мы взлетели и были счастливы там, в невесомости, правда? Звезды, они… Они такие маленькие и теплые… И плевать на науку. Надо верить тому, что мы видим. Иначе весь мир надо ставить под сомнение и вообще… – Я негромко засмеялась. Шея затекала, но взгляд был по-прежнему устремлен в бескрайний небосвод.

– А знаешь, что мне еще нравится? – Он скользнул от кистей моих рук до локтей, а затем, совершенно ненавязчиво, до плеч, слегка их сжал и глянул прямо на меня.

– Что же?

– Мне нравишься такая ты. – Его пьяные губы тронула улыбка.

– Какая?

Я хихикнула и посмотрела ему в глаза. Ответа не последовало – лишь очередная, незыблемо таинственная улыбка, словно с полотна великого художника. Мы шли по полю, тонули в желто-зеленой траве по пояс, пугали светлячков, заставляя их метаться вокруг и освещать наш путь. Почему-то сейчас мне казалось, что Максим без слов понимает меня, а я понимаю его и что большего никому не надо – идеальный, будто предначертанный заранее момент. Мы и должны сейчас держать друг друга за руки, должны молчать. И весь мир должен меркнуть с каждым нашим шагом, оставляя все, что произошло, далеко позади и предоставляя шанс сотворить что-то новое и прекрасное. Я думала, что мы и дальше, несмотря ни на что, теперь будем идти рука об руку и что ветер будет так же нежно играть с моими волосами, а взгляд Максима, удивительно теплый, будто блаженный, будет направлен на меня. И мы останемся одни, в такой любимой и знакомой, нашей личной невесомости.

– Ложись вместе со мной? – Я выдохнула и опустилась на колени, а потом упала на спину, раскинув руки. – Ложись со мной, давай поплаваем…

– Мы на земле. Мы в поле. – Максим сел на колени и коснулся пальцами моего виска, вновь улыбаясь.

Я была обязана запомнить этот вечер, ведь Максим давно так не улыбался и, кажется, давно не чувствовал себя столь по-детски беззаботным.

– Ну и что? Мы будем плавать по времени в нашем корабле… Приплывем в первый порт и увидим, как в детстве мы ели яблоки с высоких кривых деревьев.

Глухой смех растворился в дуновениях ветра.

– Я помню это, – кивнул Максим, накручивая на пальцы пряди моих волос. – Но мы не можем плавать по воспоминаниям.

– Мы можем все… – Я закрыла глаза и представила себя на огромном английском корабле, что впервые познает просторы незнакомых и невиданных русских вод. Шторм, ветер, крик капитана… – Мы можем все, стоит только захотеть. Человек хочет многого, и единственное, что его ограничивает, – он сам… Все палки в колеса ставим мы себе сами, потому что боимся или понимаем, что это на деле не наше искреннее желание. Мы должны не пустить корни в страх и мысли о будущем, а прочно закрепиться в вере в самих себя…

Он молчал, перебирая мои волосы, а спустя несколько секунд упал рядом.

– Вера в самих себя… Я всегда верил в себя.

– Ты добился того, чего хотел? – Мой голос немного охрип.

– Нет, я не смог…

– А почему?

Максим посмотрел на меня. Казалось, он хочет что-то сказать, но не в силах признать этого или просто произнести.

– Я не знаю.

– А я знаю. Задумайся…

– О чем? – Он удивленно вскинул брови.

– Может это потому, что ты добиваешься не того, чего хочешь на самом деле? И поэтому твой путь такой долгий? – Хихикнув, я сдула с лица прядки волос и удовлетворенно потянулась, чувствуя, как медленно отступает сонливость и как все проще становится размышлять.

Да… Лежать так – не лучший способ отдохнуть, но почему-то именно сейчас, даже на почти трезвую и адекватную голову, мне нравилось находиться здесь и чувствовать, что мне никто и ничто не угрожает. И что Максим, вопреки всему, расслаблен, улыбается, слушает… Кто бы знал, что в мои шестнадцать это станет радостью?

– Может быть, ты и права. Но я чувствую, что я почти у цели. Значит, я все же добиваюсь того, чего хочу на самом деле.

– Или… нет?

– Прекрати. – Максим цокнул языком. – От подобных размышлений никому еще лучше не становилось.

– И хуже тоже, да?

– Да.

Он согласился разительно быстро, а затем, совсем незаметно скользнув рукой по влажной траве, коснулся моей ладони и сжал ее. Казалось, этим жестом Максим извиняется за все, что заставил меня испытать и перенести. Будто действительно понял, что его поведение все это время было ненормальным, диким, зверским.

– Максим…

– А?

В груди теплилось все то же странное и необъятное чувство. Именно оно давило и заставляло метаться еще тогда, до того переломного момента, когда он меня поцеловал. Оно снова разгорелось, и… Я снова ощутила надежду.

– Давай прекратим… это все? Давай снова дружить?

Казалось, слово «прекратим» было особым переключателем. Все изменилось.

– Ты хочешь со мной дружить? – Максим крепко, слишком крепко сжал мою руку и оскалился, а затем поджал губы и непроницаемо глянул в небо. – Это никогда не прекратится и не изменится. А для тебя теперь точно… Знаешь что?

Его ухмылка пугала. Я терялась и не знала, чего ожидать.

– Ну… Что же, скажи мне.

– Все, что было в «Плазе», никогда не сотрется из памяти. Оно останется навсегда. В твоей голове, в моей. В памяти одноклассников. На пленке моей видеокамеры… Ты такая же, как и я. Ты наркоманка, совсем скоро тебе будет нужно еще… Я же знаю. Я прошел это. – Максим поднялся, отрывисто, едко смеясь, и продолжил: – Я знаю, что будет потом. Я добился своего. Ты такая же. Такая же, понимаешь? Теперь мы в одной лодке, Мальвина.

– Зачем тебе это? Зачем тебе нужна я такая?

– Это больная любовь, Мальвина. Нездоровые чувства.

25

Максиму не нужна была дружба, не нужен был никто. Казалось, он окончательно свихнулся со своими больными чувствами и не хочет ничего, кроме как…

– Мы в одной лодке, Мальвина. – Снова и снова эти слова нарушали нежную тишину полей. – В одной лодке, в одной… Наконец мы в одной лодке.

То, что приходилось слышать это постоянно, пугало меня. Возникало лишь одно желание, одна мысль – закрыться где-то, убежать подальше, завернуться в кокон одеяла, только бы не слышать. Его слова ввергали меня в панику. В таком уязвимом, одурманенном состоянии мне было то хорошо и эйфорично, то отвратительно, и я погрязала в панике из-за любого маленького слова. Это было страшно; я понимала, что не хочу увязнуть с ним в этом. Испытывать такое снова. Я не хочу умирать.

– Вместе, в одной лодке, ты понимаешь? Тебе больше не уйти от меня. – Максим стискивал мою руку, настойчиво гладил пальцы и улыбался с закрытыми глазами. – Твои пальцы такие же тонкие, как и раньше… Как и в детстве. Ты совсем не растешь?

– Мы… Не в одной лодке. – Я не хотела опять говорить о детстве. – Когда мы вернемся, я попрошу Лешку отвезти меня домой. Мы с ним, несмотря на то, что было давно, хорошо общаемся. Мы встречались в его клубе и… Знаешь, он мне кое-что рассказал. Мы не в одной лодке. Я уеду домой сейчас же, ты больше ничего не сможешь сделать. Я не буду выходить на контакт. Я снова перееду, и мне плевать, что это будет побег, я…

– Ты никуда от меня не денешься. – Максим перевел на меня затуманенный, чудовищный и о многом говорящий взгляд. – Ты еще не поняла, что все они – фигуры на моем поле? Ты осталась одна…

Он толкнул меня в плечо, заставляя откинуться назад.

– Ты осталась одна на своем поле. Никто тебе не поможет. Ни мой драгоценный братец, ни Алена, ни Никита, ни мама, ни бабушка, ни отчим… Никто. Ты осталась одна среди крупных фигур. Ты в западне, из которой тебе никогда не выбраться. Любой ход, любой шаг влево, вправо, и ты – труп, валяющийся на моей половине шахматной доски.

Его безумные аналогии ошарашивали и внушали непреодолимый страх – будто стеклянные ядовитые пауки, будто покрытые шипами розы, ранящие кожу. Все тело сковало. Я, распахнув глаза, молча смотрела на Максима и не верила своим ушам. Не хотела верить. Руки дрожали, губы судорожно хватали воздух. Я была здесь, на его территории, в окружении его людей… И все это время думала, что одержу победу благодаря не численному преимуществу, а уму. Но оказалось не так. Признавать свое поражение не хотелось, ведь столько сил, столько боли и слез было оставлено на пути к победе в этой затянувшейся на несколько лет партии.

– Я возвращаюсь.

– Мы возвращаемся вместе. – Он поднялся и небрежно дернул меня на себя, хватая в этот раз за запястье. – Мы проведем на даче много времени. И ты будешь делать все то, что я захочу. Все, чего бы я ни пожелал… Хочешь узнать почему?

Я поджала губы и опустила голову. Трава больше не казалась чем-то удивительно приятным, легко касающимся кожи. Теперь она хлестала и мешала идти; в ней путались ноги. Весь мир, как по щелчку пальцев, поменял облик. Неужели даже это подвластно ему? Или в этом виноваты наркотики? Мы шли медленно, будто специально растягивая время, проведенное наедине. Максим постоянно косился на меня и улыбался так, словно в него вселился какой-то бес.

– Я скажу тебе, почему. Все то, что мы снимали, тут же окажется в сети… Об этом узнает вся твоя семья. Весь мир. Это будет нескончаемым позором для тебя. И в этот раз отвернется не какая-то девчонка-подружка, а все… Даже я. – Его лицо озарила фальшивая улыбка, настолько едкая, что я удивлялась, как еще не разъело его зубы. – Ты всегда боялась одиночества и потому всегда, несмотря ни на что, держалась за нас. И теперь боишься… Маленькая трусливая пешка.

– Хватит, Максим. Я уже не такой человек, – тихо произнесла я и отвела взгляд. Я только сейчас заметила, что мы практически подошли к даче Леши.

– Не такой? – Он остановился. – А теперь посмотри мне в глаза и скажи это снова. Повтори по слогам. Я не понял.

Он сжал мои плечи и ощутимо встряхнул, заставляя смотреть глаза в глаза. Я открыла рот, пошевелила губами, но… С них не сорвалось ни звука, словно ветер украл сказанные слова.

– Вот видишь…

Двери дома приветливо распахнулись. Ромка, одной рукой обнимая ту рыжую девчушку, а другой сжимая горлышко бутылки виски, громко нас поприветствовал:

– И где это вы загуляли? Где наше пивко?!

Сзади прокатился ошеломительно звонкий, дружный смех.

– Ну да ладно, потом Леха сгоняет! Проходите, у нас тут веселье-е-е-е!

Максим бесцеремонно впихнул меня в дом.

– Сейчас мы к нему присоединимся.

В гостиной стояли гомерический хохот и слишком явный запах спирта. Неуемная радость светилась во взглядах разомлевших ребят. Они обнимались, кричали, постоянно переключали музыку и рвались танцевать. Саша упоенно целовал одну из самых скромных девчонок в собравшейся компании. Раньше я ее и не замечала.

Я упала на диван и уселась как можно удобнее, по-турецки, потеснив развалившегося с бутылкой вина Егора. Максим плюхнулся рядом, грубо отобрал у друга почти полную бутылку и принялся жадно, крупными глотками пить. Алкоголь наполнял его всего, каждую клеточку тела, подавлял волю и облегчал тяжелые раздумья. Так, видимо, было проще. Не только ему, а всем здесь, ведь… Зачем люди пьют? Чтобы хоть временно забыться.

– Держи. – Он протянул бутылку мне. Там оставалось еще довольно много.

– Я не хо…

– Ты хочешь, чтобы…

– Не хочу.

Максим подмигнул и передал вино. Я лишь сморщилась, сдерживая желание ударить его чем-то тяжелым и убежать. Неужели он теперь будет вечно мне угрожать? Постоянно напоминать о случившемся?

Один глоток, второй, третий… Медленно, но верно вино успокаивало разбушевавшиеся мысли и затуманивало сознание. Желудок неистово жгло, сердце билось все чаще, будто, честное слово, я выпила не вино, а какую-то жгучую смесь… Или, может, коктейль Молотова взорвался где-то внутри?

Максим внезапно обнял меня за плечи и без спросу повалил на свои колени. Его пальцы зарылись в мои волосы. Теперь он любовно гладил меня по голове. Видимо, ему нравилось кидаться из крайности в крайность, нравилось быть ненормальным самопровозглашенным королем, которому подвластны не только его земли… Я смотрела в окно, наблюдая за тем, как луна меняет положение, как звезд становится то больше, то меньше. Когда исчезала одна из них, я загадывала маленькое желание – чтобы все это наконец… закончилось.

На столе выстраивалось все больше пустых бутылок самой разной формы. На полу валялись объедки, фантики и упаковки от презервативов. Никто не устраивал, как сказал Лешка, траходром, зато пьяный и счастливый Егор решил порадовать девушек и, собрав свои запасы контрацепции, принялся их надувать. Совсем скоро весь ковер оказался усеян раздутыми белесыми «сосисками». Посчитав это наивысшим проявлением романтики, девушки разразились смехом и засняли это на камеру, крича что-то о будущей свадьбе.

Мне не было весело… Я лежала, глядя в окно и чувствуя себя абсолютно безоружной. Вместо коленей Максима спину обжигали раскаленные угли, а волосы словно горели, подожженные спичками. Сердце безудержно колотилось в ожидании чего-то по-настоящему ужасного, безумного и бесповоротного…

На электронных часах большие цифры показывали ровно два. Девушки подняли свои надутые игрушки и отправились в выделенную Лешей гостевую комнату, пошатываясь и сбивая все на пути. Относительно трезвые ребята поддерживали их и укладывали, как истинные джентльмены. Не отпустили лишь меня.

В гостиной осталось несколько человек: Лешка спал на кресле-мешке, Саша устроился у его ног, Максим все так же сидел на диване, глядя в стену напротив и все думая, думая о своем. Я лежала на его коленях, не в силах подняться, а Рома, обнимаясь с бутылкой бурбона, сопел едва ли не под столом. Казалось бы, идиллия, правда? Мы могли бы отоспаться, отдохнуть и разъехаться по домам… Но я уже на это не надеялась.

Два часа.

Два тридцать.

Два сорок восемь.

Два пятьдесят два.

– Красавица… – сбивчиво, глухо прошептал Максим и посмотрел на меня с леденящей кровь жадностью.

В его глазах не было нежности или злости, только опасность – огоньки не то что танцевали, они бешено носились, так и норовя что-то сжечь. Столкнувшись с ним взглядом, я вздрогнула и резко поднялась. Его руки жестко сжали мою шею. Пришлось лечь обратно.

– Какая глупая красавица…

Его шепот, прерывистый и возбужденный, эхом отдавался в моей голове. Я увидела, как проснувшийся Рома, поджав губы, посмотрел на меня, а потом полез в сумку, заброшенную под стол. Он достал видеокамеру.

– Отпусти! Отпусти меня! – закричала я, чувствуя, как от липкого, отвратительного страха деревенеет все тело.

– Ни за что в жизни. – Максим перехватил мои запястья и скользнул вбок, опрокидывая меня на диван и тут же наваливаясь сверху. – Ни за что, Мальвина…

Эти слова вкрадчивым шелестом пробрались в мое сознание, сковывая его цепями. Максим отпустил одну руку, скользя широкой ладонью по изгибам моего тела. Видимо, ничего вокруг его не волновало: ни свидетели, ни одежда, ни мое сопротивление. Горячие пальцы сильно сдавили плечи, оттянули вниз ворот и спустились к ребрам, впиваясь в них едва ли не до синяков, затем обогнули талию и вцепились в край футболки.

– Она тебе не нужна.

– Максим, ты идиот?! Прекрати! Стой же! – Я колотила его одной рукой, пинала коленями, но это не возымело никакого эффекта. Он все так же затуманенно смотрел на меня.

– Заткнись!

Этот крик заставил меня в испуге замереть и сжаться. В горле пересохло. Я услышала, как включилась видеокамера, увидела красный огонек – идет запись. Максим воспользовался этим и за долю секунды задрал на мне футболку. Ткань зацепилась за серьги, цепочка больно оцарапала щеку.

– Так гораздо лучше…

Его лихорадочное, хинное возбуждение, казалось, уже вообще не поддавалось контролю. Меня охватил ужас. Рома смотрел на нас, снимал все на видео, и, наверное, Саша тоже не спал. А Леша? А Егор?.. Все они действительно оказались его фигурами. Я проиграла.

Ладонь Максима юркнула мне под спину, на ощупь ища застежку лифчика. Он перестал удерживать мои руки и собственнически, нахально сжал грудь. По телу отвратительной, крупной волной пробежала дрожь. Я снова закричала, и тогда Максим зарычал:

– Когда ты уже заткнешься?!

Я, всхлипнув от страха, оттолкнула его и, сжав шею рукой, постаралась вырваться, но Максим лишь угрожающе усмехнулся:

– Зря трепыхаешься…

Он с размаху дал мне пощечину. В глазах потемнело, не осталось ни слов, ни сил. Сознание плавало в тумане. Я плакала и старалась не дать Максиму коснуться меня. Паника захлестнула сокрушительной волной. Я не знала, что делать, и просто кричала, прося о помощи хоть кого-нибудь. Никто не хотел помочь…

Максим победно оскалился и надавил коленом на низ моего живота, заставляя скрючиться от острой боли и склоняясь ко мне поближе. Его влажный, горячий язык уверенно прошелся по шее, по пульсирующей венке.

– Ты так боишься… – он довольно ухмыльнулся. – Правильно боишься.

– Я тебя прошу, прекрати…

– Я ни за что, я же говорил, не прекра…

– Прекратишь. – Чей-то низкий, хрипловатый голос раздался за спиной Максима.

Тот резко обернулся и зашипел:

– Я не прекращу. Вернись на место и не мешай мне… Или… – Он криво усмехнулся. – Можешь поучаствовать. Так будет гораздо веселее!

– Ты совсем с катушек слетел! – на весь дом крикнул проснувшийся Лешка, с рычанием схватил Максима за шиворот и стянул на пол. – Ты чего удумал, твою мать?! Рома, отдай мне камеру!

Только спустя пару секунд я поняла, что больше мне ничего не угрожает. Нервно сглотнув и дрожащей рукой вытерев с опаленных щек слезы, я сползла с дивана и попятилась, попутно подхватывая футболку и прижимая к себе.

– Я говорил тебе! Какого черта вообще?! – яростно закричал Максим, кинулся на Лешку и толкнул его в плечо. – Я говорил, не порть мне!..

– Не портить что?! Да ты хоть понимаешь, что творишь?! Ты посмотри на нее! Я думал, ты придешь в себя, одумаешься! Я думал, ты поймешь, что творишь хрень, Максим! Даже до меня дошло, до Сашки! Это не выход, пора завязывать! Завязывать со своими больными планами и с этой ебучей наркотой! Ты не станешь криминальным авторитетом города, ты бомжом станешь, если продолжишь, и сдохнешь где-то в подворотне! Я думал, когда ты дойдешь до этого момента, в твоей голове включатся мозги! Но их, видимо, вообще нет!

Я зажала рукой рот и беззвучно всхлипнула. Все было запланировано и расписано заранее, сыграно в идеале, как по нотам… Вплоть до этого момента. Что-то пошло не так.

– Кто мне это говорит?! Вор, наркоторговец и шлюхан, который не платит налоги и отправил мамашу в дом престарелых?! – зло выплюнул Максим и взглянул на молчащего Ромку с камерой в руках.

Тот его не поддерживал, не шел против – просто наблюдал.

– Я так же нечист совестью, как и все здесь, – чуть тише ответил Лешка, глядя ему в глаза. – Я тоже употреблял, торговал и занимался подобным дерьмом! Ты думаешь, я пытаюсь строить из себя святого?! – Он помедлил. – Мне только недавно стало ясно, в какую яму укатились вы все, и ты особенно, Максим! А самое страшное для меня – понимать, что в этом так же виноват я…

По напряженному лицу Леши было видно, чего ему стоило осознать сказанное, признать, в какой степени он повлиял на ситуацию. Если раньше он только беспокоился за ребят и думал, как низко они опустились, то сейчас понимал, что находится там же, если не ниже – как виновник. Как тот, кто с легкой руки дал доступ к этому безумию.

– Не делай я подобного… – с усилием продолжил он, – не доверяй малолеткам так сильно, возможно и не было бы этого всего! Я причастен так же, и мне самому страшно, понимаешь?! Я заканчиваю с этим всем, закончу сразу же, как смогу, если, конечно, мне старые связи позволят…

В этот момент Саша поднялся с пола и из-за крика заткнул уши руками.

– Черт, что вы тут устроили… – Открыв глаза, он ошарашенно присвистнул. – Едрен… Макс, ты серьезно?

– А ты не видишь? Какого вообще… Вы же должны были сидеть молча и наслаждаться происходящим. Мы договаривались!

Саша растерянно на меня посмотрел, будто извиняясь, а затем переглянулся с Лешкой.

– Мы договаривались, но… Я говорил тебе, что отказываюсь от этого. Я не могу так больше, черт возьми! Я не буду плясать под эту дудку, ясно?! Не трогай Настю. Все, хватит, баста!

– А ты?! – Максим взглянул на разозленно скалящегося Лешку.

– Знаешь… – начал тот и подошел к нему, глядя глаза в глаза. – Ты меня уже достал своими выходками. Терроризировал школу в детстве, терроризируешь сейчас. Ты прогнил окончательно… Ты начал зарываться в яму и с удовольствием потащил друзей за собой! Ты посмотри, что ты натворил, мелочь! Ты испортил жизнь нормальной девчонке! Ты смешал одну дурь с другой, и Саша чуть не подох в больнице. Все хотели сохранить тебе нормальную жизнь и надеялись, что ты придешь в себя. Но нет, ты безнадежен. Егор из-за тебя в нереальных долгах, и его били за гаражами. Ты вообще знаешь об этом? Что ты знаешь о своих друзьях? Ты виноват во всех неприятностях, что случились со всеми нами. Меня почти выперли из «Часов». Ты, черт возьми, психопат!

– Эй, не надо было этого говорить, я сам бы справился с этим, – произнес Егор, от злости плотно сжимая зубы.

– Надо. Как долго вы будете скрывать от него последствия вашей дружбы?

Максим замолчал. Его выражение лица заметно изменилось. Там читался шок.

– Моя мать ненавидит меня… – негромко добавила я и надела грязную футболку, только чтобы прикрыть синяки на теле. – Мои друзья отвернулись от меня. Семья распалась из-за того, что ты делал…

Сердце совершало кульбиты, билось с бешеной силой. Дыхание сперло. Я смотрела на Максима и видела, насколько он ошеломлен и услышанным, и тем, что все его друзья пошли против него, решив помочь мне. Его вид придавал мне уверенности. В одно мгновение я поняла, что больше не нужно притворяться самой смелой, не нужно никому доказывать, что я стала другой. Ничего не нужно доказывать, не нужно бояться… Я смотрела на Максима и видела огорошенного двенадцатилетнего мальчика, которого оставили ни с чем. В одно мгновение, в которое весь мир успел перевернуться с ног на голову, все стало ясно: я не была одна. Все это время. А Максим оказался в одиночестве, потому что это все – действительно не то, чего он желал. Неизвестно, что было его желанием, но явно не глупая месть. Может быть, тоже покой, о котором я грезила все это время? Старая дружба и теплое беззаботное общение? А может, нормальная семья или возможность строить свою жизнь, как обычный человек? Я могла лишь предполагать, но вероятность того, что мои предположения окажутся верными практически, нулевая.

Слишком неожиданно мы поменялись ролями. Мне больше не было страшно.

– Заведу машину, посмотрю, что там, и отвезу вас всех по домам. К черту такие развлечения на даче, – устало произнес Лешка и потер переносицу. Выходя из дома, он на секунду обернулся. – Максим. Никаких больше поставок. Слезай с этого сам. Саш, пошли поможешь.

– Хорошо. – Саша прокашлялся и, подойдя к Ромке, взял камеру из его рук. – Это нам больше не понадобится… Егор, разбудишь тех, кому с нами ехать?

Тот молча кивнул, мельком посмотрел на меня и на Максима, а затем вышел в коридор. Рома от неловкости подхватился и убежал за ним, громко хлопнув дверью.

Я тихо подошла к Максиму и коснулась его плеча. Тот вздрогнул, будто от удара током. В гостиной стояла мертвая тишина, и только едва доносившиеся с улицы звуки да шаги за дверью коридора нарушали ее.

– Кажется… – сглотнув комок в горле, я встала напротив и посмотрела в его растерянные глаза, – все закончилось.

Он опустил голову и едва сжал кулаки, молча облизывая пересохшие губы.

– Шах и мат, Максим.

Это звучало не так, как я когда-то себе представляла. Хрипло, но твердо. Я знала, что если бы не Леша и не Саша, то… Даже думать не хотелось о том, что могло произойти.

Я вся дрожала от повисшего в воздухе напряжения. Никто не знал, что сказать, и на секунду мне показалось, что не победил никто. Каждый пожертвовал слишком многим и совершил столько ошибок… Наверное, в Третьяковской галерее картин в три раза меньше. Мы молчали, и никто не смел нарушить тишину.

После его попытки изнасилования я все еще не могла прийти в себя. Странный туман не отпускал сознание, то отходя, то наплывая вновь. Мысли о том, что я, кажется, стала сегодня взрослее, роились где-то на горизонте. Сейчас я четко осознавала: за все то, что я сделала, придется понести ответственность. За эти наркотики, алкоголь, а главное – за собственное слабоволие. Ответственность придется понести и Максиму, я уверена, только его перечень проступков значительно шире. Ответят все. Кто-то получит наказание по закону, кто-то – от близких людей, а кто-то – от себя самого, и что страшнее – неясно.

Я простила его, но я не единственная, не та, кто будет вести суд. Сейчас нет сторон и всякого «кто за кого», «кто с кем». Всем нужно выбрать свою судьбу: ничто из этой ночи не пройдет бесследно, ничто не забудется. Дурман, воспоминания, видео – все это и даже больше навсегда останется ножом, который будет резать каждого еще очень и очень долго.

Меня все еще можно называть глупой. Это справедливо, ведь вопреки всему я хотела помочь Максиму, да и каждому здесь присутствующему. Хотела найти к ним путь и распутать давний бесконечный клубок. За все это время произошло многое, что нельзя простить и отпустить так просто, но если постараться, все можно наладить и исправить. Главное – приложить достаточно усилий. И я хотела их приложить. Главное, чтобы их хотели приложить все остальные, ведь не получится играть в одни ворота долго. Нужно как минимум… больше разговаривать. Прежде всего мне хотелось поговорить с Максимом, потому что я прощала и его, и себя. В какой-то степени мы оба были виноваты, я перед собой, он перед собой, мы перед друг другом. Пора избавиться от груза.

В случившемся всегда виноваты двое. В нашем случае количество виновных увеличивается. Это не тот момент, когда можно прикинуться овечкой и жертвой. Это момент, когда нужно мужественно принять все происходящее.

– Пошли со мной? – его слабый голос прозвучал неестественно громко. Он не смотрел на меня, просто не мог.

– Пошли.

Мне больше не стоило бояться. И если раньше, говоря, что изменилась, я бессовестно лгала, а где-то внутри скрывала трепещущий животный ужас, то сейчас… Все стало совершенно иначе. Эта неповторимая простота, будто эфирность происходящего, заставляли меня наслаждаться каждым мгновением.

Мы вышли на задний двор. Максим остановился у мотоцикла и оперся на него, поднимая с сидения куртку из толстой кожи.

– Я не знаю, как все так произошло, – сипло произнес он и хлопнул по месту рядом, снова не глядя на меня. – Я не знаю, как я стал таким… психопатом, да? Он так сказал. Я… Сам разрушил свою жизнь. – Речь была тихой и будто бы совсем не его. – Сам подсел на наркотики… – Максим горько усмехнулся и поежился. Я встала рядом. – Знаешь, а это уже зависимость. Я не могу долго находиться… В нормальном состоянии. Мне страшно, потому что я не знаю, как избежать ломки и проблем с законом. Я не хочу сидеть в тюрьме.

– Я говорила об этом…

– Да, говорила. Я не знаю, что теперь делать. У меня нет жизни, Насть. Понимаешь? А у тебя… Она есть. И я хотел отобрать ее. Я долго жил воспоминаниями о днях, когда все было хорошо, и не мог принять новую реальность. Я забыл, что такое нормальные эмоции, я получал наслаждение от всей той херни, которую творил. Это заставляло меня чувствовать себя живым. Я делал плохие вещи, и это заставляло меня верить в то, что хорошее еще может быть. После черной полосы должна идти белая, но у меня все было черным. И я добавлял только больше черного, надеясь, что белое последует сразу. Я был одинок и нет одновременно, но как только появилась ты, я захотел, чтобы ты осталась в этом со мной, любыми способами.

Я молча кивнула, проводя пальцами по сидению, кажется, Лешкиного мотоцикла и пытаясь понять, когда началась заключающая часть, кто сделал решающий ход, когда был объявлен эндшпиль. Максим безмолвно улыбнулся и повернулся к мотоциклу, а затем крепко ухватился за руль и скользнул взглядом по ключам в замке зажигания.

– Прокатимся?

Я обернулась и, недоумевая, почему Леша оставил своего железного коня без какой-либо защиты, даже не забрал ключи, медленно кивнула. Не лучшая идея, но мне казалось, Максим вполне справится с управлением, если может нормально разговаривать и реагировать на меня. Плюс… Чувство облегчения и прощения, усиленное стократно возросшей эйфорией, давало мне необъяснимую уверенность.

– Мы вернемся обратно?

Максим помолчал, ловко сел на сидение, обернулся и накинул куртку мне на плечи. Внутри росло беспокойство. Оно, в сочетании с эйфорией, давало странную комбинацию. Ноги и руки дрожали, сердце учащенно билось, меня знобило от напряжения. От нехорошего предчувствия слегка звенело в ушах.

– Конечно. Мы вернемся, Леша отвезет нас по домам.

– Обещаешь?

– Обещаю, Мальвина. Все будет хорошо.

Что заставляло меня верить ему? Возможно, не он больной, а я?

Я удобно уселась сзади и обняла его, заранее готовясь к тому, что это будет… неповторимо. Что это будет быстро. И что это поможет мне высвободить часть невероятного, томящегося глубоко внутри чувства. Я была уверена, что это поможет.

Мы тронулись с места и медленно выехали на длинную проселочную дорогу. Ни у кого из нас не было шлема, и это оказалось прекрасно – ветер в лицо, свист в ушах, легкая улыбка. Казалось… после этого все наладится, встанет на круги своя и тогда я смогу зажить так, как всегда хотела.

– Знаешь, мы всегда были связаны! Никто не покидал друг друга никогда! – громко, так, чтобы я услышала, говорил он, практически кричал, остервенело глядя вперед. – Всегда были и будем!..

Фонари, похожие на обученный строевому маршу рой светлячков, скрывались далеко позади, в поглощающей ночной темноте. Их теплый свет едва освещал дорогу, никого не было. Мы набирали скорость.

– Прости меня, Насть, прости. Я умоляю тебя. Сейчас я хочу сказать тебе это! – Максим подавленно усмехнулся, и мне показалось, что мимо пролетела капелька – слеза с его щеки. – Прости, хорошо? Не держи на меня зла.

Я практически не слышала того, что он говорил, стараясь насладиться моментом и запомнить каждое мгновение. Мы ехали быстро, так быстро, что заложило уши, и неведомое раньше восхищение завладело мной полностью. Я ощущала, словно мы на взлетной полосе, еще немного – и оторвемся от земли.

Проселочная дорога становилась все более узкой и каменистой. Моих ног касались длинные стебли травы, заставляя сильнее прижиматься к Максиму. Фары не включались, а фонари так внезапно закончились, что этого не заметил никто из нас. Внутри опять поднялось сомнение. Ладони вспотели, дышать становилось нечем – в воздухе, казалось, витала одна пыль, взметнувшаяся из-за нас. Полоса взлетная, найди бы посадочную…

– Тормози, тормози! – крикнула я, с ужасом вжимаясь в него.

Сердце пропускало удар за ударом, вновь начинало ускоренно биться, словно пойманная птица. Легкие сжимались, глаза распахнулись от страшного, свалившегося так неожиданно осознания того, что это, возможно… настоящий конец. Не нашей маленькой, по сравнению со многим другим, игры. Конец чего-то более глобального.

Я не хотела, чтобы моя жизнь вот так оборвалась. В мыслях судорожно билось одно:»Пожалуйста, пусть это будет кошмаром! Почему он не тормозит?!»

Мы съехали с дороги, пропустив поворот. Скорость была непомерно высокой, поездка – стремительной… Настолько же стремительной, как ее конец. Я вцепилась в Максима так, словно это могло помочь, надеялась разглядеть дорогу впереди. Его руки сжимали руль неуверенно, он что-то кричал, но я не могла разобрать слов. Костяшки побелели. Стрелка на спидометре взлетела. Максима колотило.

Тишину на улицах частного сектора нарушили оглушительный грохот и пронзительный крик. В небо взметнулись осколки, а затем тяжелым дождем упали на траву. Воздух наполнился запахом гари, клубы дыма повалили вверх…

Игра закончилась для каждого из нас.

Благодарности

Моя книга «Шах и мат» наконец-то выходит в издание, спустя практически пять лет после ее написания. День, когда я узнала, что меня ищет редакция по моим многочисленным страничкам в интернете, стал для меня едва ли не решающим в жизни. Это был солнечный день в Петербурге, еще до начала основного коронавирусного карантина. И тогда день стал еще ярче, потому что расцвели и вернулись мои юношеские мечты. Этому поспособствовали многие люди, и им я хочу выразить свои искренние и самые теплые благодарности.

Эли Фрей. Наверное, это очень странно, но первую и самую большую благодарность я хочу выразить именно вам, отчасти развеяв или подкрепив множество слухов о «копировании» вашей книги. Когда мне было 15 лет и я была слабой неопытной девочкой, погрязшей в комплексах и загонах, не знающей, что делать по жизни дальше, я наткнулась на вашу книгу «Мой лучший враг». Я прочитала ее на одном дыхании, читала в автобусе и на занятиях, а после прочтения долго плакала и была тронута до глубины души, потому что история там и отчасти эмоции героини, вся ситуация очень сильно напомнили мне то, через что прошла я сама. У меня было среднестатистическое детство в сельской школе, и я так же много сталкивалась с издевательствами, жестокость которых до сих пор поражает тех, кто об этом знает. До вашей книги, Эли Фрей, я никогда не задумывалась над тем, чтобы писать. После этого я твердо решила в свои шестнадцать, что я тоже хочу изложить историю, что мне есть что рассказать. Многие твердили, что моя книга копирует вашу, и я не могу с этим спорить, истории схожи. Но причина – не погоня за популярностью и не желание поймать вашу волну хайпа, а искреннее желание поделиться личной историей, которая происходила в реальной жизни. Благодаря вам, Эли Фрей, я научилась излагать мысли, я начала писать и верить в себя. Благодаря вашей истории я поняла, что не одинока и что больше не боюсь рассказывать о произошедшем.

Также хочется сказать спасибо всему сообществу Wattpad, которое почти пять лет назад радушно приняло меня, спасибо всем тем, кто читал мою историю, ждал продолжения и оказывал поддержку. В вас всех тогда, в тот сложный период становления, я нашла семью и друзей, которых у меня не было в реальной жизни. «Шах и мат» стал одним из победителей Wattys-2016, и тогда я загорелась идеей – буду писателем.

Огромное спасибо и по-настоящему низкий поклон хочу отдельно выразить своей матери, которая видела, с каким трепетом я отношусь к тому, что пишу. Я пропускала много занятий в колледже на первом курсе, проводя время в библиотеке и продолжая писать «Шах и мат», я засиживалась допоздна, никуда не ходила и буквально доставала ее и всю семью тем, что я громко печатаю. Никто не относился серьезно к тому, что я написала свою историю, но мама поддерживала меня и верила, что я справлюсь. Когда я дико расстроилась от того, что не выиграла конкурс издательства АСТ и мою книгу не заметили и не издали, именно она успокаивала меня и заставляла верить в то, что еще не конец. Я никогда не забуду ее слова поддержки и самый радостный и искренне счастливый голос тогда, когда я позвонила ей из Питера и сказала, что мою книгу все-таки издадут. Помню, что всякий раз, когда на меня ругались другие домочадцы, когда у нашей семьи было не самое светлое время, мама заботилась и, видя мои старания, даже умудрилась купить первый ноутбук.

К сожалению, всех друзей-авторов и читателей с Wattpad не упомнить, но… Анна Динека, автор «Саммервуд. Город потерянного лета», тебя я не забуду, внутри меня до сих пор теплятся воспоминания о том, как же сильно ты меня поддерживала еще тогда, как много мы обсуждали с тобой идеи наших историй, помогали друг другу. В силу своего опыта ты оказала на меня большое влияние и помогала заметить многие ошибки. А в момент, когда моя история столкнулась с волной хейта по поводу схожести с книгой Эли Фрей и я сама во многом запуталась и долго расстраивалась, именно ты указала мне на то, в чем они действительно схожи, а в чем различны, и успокоила меня. А ведь тогда мне хотелось удалить свою историю. И, что самое любопытное, мы периодически списывались за эти долгие годы, чем-то делились, а еще именно ты помогла редактору АСТ найти очередную мою действующую страничку, и ты известила меня о том, что меня ищут. Так что в какой-то мере для меня ты стала сияющим вестником того, что мечты юности способны осуществиться.

А еще огромное спасибо редакторам издательства АСТ. Екатерине Звонцовой за то, какую работу вы проделали и с каким пониманием относились к моей невнимательности и загруженному графику работы. На самом деле все правки и примечания, которые вы вносили в текст, а потом разъясняли мне, дали гораздо больше, чем просто выправленную и готовую к изданию историю. Когда я занималась редактурой повторно, я подмечала для себя настолько неочевидные мне раньше ошибки, моменты, на которые стоит обращать внимание при создании новых проектов и вселенных. И вот сейчас, работая над «Тихоней», я уверена, что смогу избежать старых ошибок. И, несомненно, ведущему редактору Ирине Рожновой, которая обладала поистине великим терпением, отвечая на мои бесконечные вопросы и объясняя тонкости и детали заполнения всех необходимых бумаг.

Все эти люди, так или иначе, как будто взяли меня за руку и показали, что все мечты юности имеют шанс сбыться даже спустя такой большой промежуток времени. Вы привели меня к этому и открыли по-настоящему новый и прекрасный мир книг, вдыхая силу и заряд мотивации.

Content

Анастасия Шец
Шах и мат

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Благодарности