Микель Рейна

Огни в море

Моей матери, которая всегда с любовью поддерживает меня во всех жизненных начинаниях

Порой необходимо потерять себя,

чтобы обрести вновь.

(Анонимный автор)

Miquel Reina

LUCES EN EL MAR

Text copyright © 2017 Miquel Reina

First edition published by Espasa Narrativa in Spain, 2017

All rights reserved

© А. Беркова, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ТОО «Издательство «Фолиант», 2023

Вступление

Все началось с молнии. Прихотливым зигзагом пронзив ночное грозовое небо, она всей мощью обрушилась на крышу дома, стоявшего на отшибе в Сан-Ремо-де-Мар. Для обитавших в нем пожилых супругов предстоящая ночь должна была стать последней из проведенных ими в этом городишке. Сам по себе данный факт не был для них сюрпризом, хотя на тот момент им и в голову не приходило, что удар молнии повлечет за собой череду последствий, которые кому-то покажутся трагедией, а кому-то – подобием чуда.

Но до этих событий оставалось еще несколько часов. Могло ли все произойти как-то иначе или уже с первыми каплями дождя в тот вечер был запущен неотвратимый маховик грядущих перемен, – в те мгновения они вовсе не задавались таким вопросом. Просто их история начиналась вместе с этой молнией, хотя некоторые детали и позволяли восстановить череду явлений, приведших к столь необычной развязке.

Как их звали? Где они жили? И чем, собственно, они занимались?

Их имена – Гарольд и Мэри-Роуз Грейпс. Жили Грейпсы, или сеньоры Грейпс, как их все называли, в крайнем доме на улице, ведущей к обрыву, – без всяких сомнений, это было одно из самых необычных мест на острове.

Если большинство домов и магазинов лепились ближе к морю, к пляжу, то жилище Грейпсов, напротив, отстояло более чем на километр от живописных красот их городка и бросало вызов волнам, находясь на краю самого высокого утеса на острове – утеса Смерти.

В ясный день желтые стены дома Грейпсов можно было различить за несколько километров – с суши, если вам вздумалось погулять по плодородным холмам маленького островка Брент, сложенным из древней вулканической породы, или же с моря, плавно покачиваясь в лодке на прохладных волнах.

Любое из этих развлечений прекрасно подходило для того жаркого воскресного утра. Пляжи, прогулочные дорожки и террасы маленьких кафе стремительно заполнялись отдыхающими. Обитатели Сан-Ремо, не слишком избалованные хорошей погодой, выбрались на улицы, дабы насладиться столь редкой удачей – сияющим во всю мощь солнцем, которому нынче не угрожала плотная пелена облаков. Но сеньоры Грейпс сидели дома – впрочем, как обычно. Несмотря на то что, в отличие от других дней, это воскресенье для них тоже было особенным, они сильнее, чем когда-либо, ощущали, что не могут разбазаривать драгоценное время, и поэтому не стали выходить на улицу. Нет, они хотели провести тот день в их доме, в последний раз прочувствовать эти старые стены, свой домашний очаг.

Туманное будущее

Мэри-Роуз провела большую часть воскресного утра упаковывая всякие памятные безделушки. Она укладывала их в картонные коробки, не давая себе труда подписывать, что куда помещает, и на каждом шагу раздумывая, без чего они легко смогут обойтись после переезда. Когда она доставала из шкафа последние одеяла, к ее ногам упала какая-то смятая фотография. Мэри-Роуз осторожно подняла ее, перевернула, и в тот же миг по ее телу пробежала дрожь, а руки внезапно окоченели, словно она держала ледышку.

Прежде чем вновь посмотреть на снимок, ей пришлось присесть на кровать и сделать несколько глубоких вздохов: много лет назад она сама спрятала его, чтобы заглушить слишком острую боль. Фотография утеряла былую четкость, но давала возможность разглядеть силуэты трех человек – мужчины, женщины и ребенка; все трое, обнявшись, улыбались в кадр. За ними в лучах закатного солнца красовался недостроенный корабль.

Снимок изрядно поблек, но это вовсе не мешало Мэри-Роуз, ибо она и так знала, что волосы мужчины черны как смоль, а за очками прячутся самые синие в мире глаза, такие же, как и у мальчика. Она ощутила укол в сердце, в самой его глубине, и горло сжалось от застарелого яда бесплодных сожалений и укоров. Еще несколько глубоких вздохов, и она уже смотрела на улыбающиеся губы ребенка, его влажные блестящие волосы такого же каштанового оттенка, как и у обнимавшей его зеленоглазой женщины.

Из-под овальных стекол очков Мэри-Роуз скатилась слеза. Она вспомнила время, которое провела на старой корабельной верфи Сан-Ремо. В те дни ее единственной мечтой было стремление узнать, каков мир там, за пределами острова. Тогда ей были неведомы ни страх перед неизвестным, ни упреки, ни обязательства и сомнения. Она вздохнула. Прошло уже тридцать пять лет, и МэриРоуз себя не узнавала. В какой момент она перестала быть собой? Когда позволила развеяться всем своим мечтам? Эти вопросы было слишком больно задавать. Теперь же ее пугало туманное будущее вдали от этого дома, а старая фотография лишь напоминала о том, что жизнь пошла вовсе не тем путем, который она себе наметила. Мэри-Роуз последний раз бросила взгляд на снимок, убрала его в коробку и пошла на кухню.

Внизу, в плохо освещенном захламленном подвале, служившем мастерской, сеньор Грейпс трудился над миниатюрной моделью корабля. Собственно, этим он занимался всякий день, и даже сегодняшний не стал исключением. Сквозь круглые иллюминаторы, встроенные по всему периметру комнаты, пространство пронизывали плотные, почти осязаемые лучи солнечного света. Все, как и прежде, лежало на своих местах. Сложенные картонные коробки привалились боком к стиральной машине и сушилке, а поверх них громоздились стопки книг. Рядом с опреснительной установкой и гигантской емкостью, снабжавшей жилище питьевой водой, кучей были свалены старые электроприборы, а за потрепанной клетчатой занавеской, почти вплотную примыкая к его рабочему столу, пряталась кладовка для продуктов, теперь почти пустая.

Гарольд всегда сетовал, что ему катастрофически не хватает простора, но при всем том умудрялся посреди этого хаоса найти место для своих разнообразных увлечений и занятий – будь то починка мелкой хозяйственной утвари, изготовление хитрых штуковин для текущего ремонта дома или строительство крохотных корабликов, помещенных в стеклянную бутылку, – самое любимое его дело и единственное, что успокаивало душу в минуты накатившей тоски.

По всему дому можно было увидеть эти волшебные миниатюры, плоды его таланта и терпения. В прихожей, в гостиной, в столовой и даже в ванной стояли крошечные, но абсолютно точные копии прославленных кораблей, помещенные в старинные бутылки, которые морской прибой исправно выбрасывал на побережье.

Сейчас эти шедевры уже не украшали интерьер дома: все они были должным образом запакованы в пузырчатую пленку и уложены в коробки. Все, кроме одного.

Гарольд держал в руках кораблик, который, в отличие от остальных миниатюр, был помещен не в бутылку, а в старую пузатую банку из-под варенья. Там, внутри, на волнах смоляного моря гордо качался самый ценный экземпляр его коллекции, самый старый, самый первый из всех. Борта суденышка не украшал искусный орнамент, а на парусах и флагах не сверкали королевские гербы. Это был простой, скромный парусник, ожидавший великих приключений. Кораблик так никогда и не получил имени, а в натуральную величину Гарольд начал строить его задолго до появления на свет крохотной копии, с которой он сейчас бережно стирал пыль.

Время от времени Гарольду казалось, будто он чувствует запах дерева, смолы и морской соли, навеки пропитавший воздух верфи, где он трудился в далекой юности. Он все еще слышал стук киянки, которой конопатил щели между досками, ощущал палящее солнце на своей обнаженной спине, с тоской вспоминал каждый из построенных в те дни кораблей. Это были настоящие, реальные суда: рыбацкие шлюпки, сейнеры, прогулочные катера… В памяти воскресали тяготы и трудности этой работы, но в первую очередь невыразимое счастье, которое ощущалось, когда созданный им корабль впервые снимался с якоря. О каждом из построенных суденышек он хранил теплые воспоминания, но ничто не могло сравниться с пронзительной любовью к его собственному паруснику, уменьшенную копию которого он и держал сейчас в руках. В этом судне он воплотил свои мечты, посвящая все свободное время кропотливой ювелирной работе над ним. Гарольд поставил банку на стол и глубоко вздохнул, сознавая, что эти мечты так и остались на берегу: они погрузились в небытие еще до того, как днище парусника коснулось воды. Ему не суждено было стать настоящим кораблем, он навсегда остался лишь бледной копией горького сна, заключенной в стеклянном сосуде.

Легкая дрожь пробежала по телу Гарольда, возвращая его к действительности – в мрачный затхлый подвал. Банка на столе начала вибрировать, и ее пришлось схватить с силой, чтобы удержать на месте. Но дрожал не только кораблик и сам Гарольд: весь подвал ходил ходуном, в воздухе плясала свисавшая со стропил лампа. Через несколько томительных секунд – так же внезапно, как и начались, – толчки стихли и все успокоилось.

Гарольд раздраженно засопел, заметив, что главный парус кораблика сорвался с мачты и лежит на крохотной палубе. Уже забыв о недавнем минутном землетрясении, он водрузил на нос очки с сильным увеличением и взялся за пинцет, чтобы тотчас же ликвидировать возникший изъян. И тут с лестницы его окликнула жена:

– Гарольд, ты заметил? Довольно сильный толчок!

– Ничуть не сильнее прежних, – отозвался он, повысив голос, чтобы его было слышно на лестнице.

– Вовсе нет! Хорошо еще, что почти все вещи упакованы, а то пришлось бы одни осколки собирать. – Мэри-Роуз помолчала и продолжила: – Мне было бы спокойнее, если бы ты сходил проверить тросы.

– Сейчас закончу тут и пойду гляну, ладно?

– Хорошо, – ответила она и, уходя, добавила: – Обед будет готов через десять минут.

Супругам Грейпс землетрясения были не в новинку, но за столько лет Мэри-Роуз так и не смогла к ним привыкнуть. Вернувшись в кухню, она замерла на пороге, а ее сердце сжалось. Из-за подземного толчка стоявший на массивном столе цветочный горшок с ярко-малиновыми и лиловыми гортензиями упал и разбился, а их оторванные корни были беспомощно раскиданы среди рассыпавшейся земли и глиняных черепков.

На миг Мэри-Роуз перенеслась в прошлое; тогда она еще и помыслить не могла о самом существовании этого дома. И вот она уже стоит не на кухне своего нынешнего жилища, а в маленькой квартирке в городке, откуда уехала давным-давно. Ее вновь настигает перестук дождя за окном столовой, а морской простор все так же пронизывают разряды молний. Она опять проживает ту грозовую ночь, когда такой же горшок с гортензиями выскользнул у нее из рук и его осколки разлетелись по кафельному полу. И ее так же, как и в ту далекую пору, охватила уверенность: «Должно случиться что-то плохое».

Мэри-Роуз и тогда чувствовала, что эти раскиданные на полу гортензии – нечто большее, чем просто дурная примета, но ей не хватило ни времени, ни воображения, чтобы подготовиться к тому, с чем пришлось столкнуться спустя несколько часов. С тех пор она всегда без устали сажала гортензии по всему саду: они не давали ей забыть о случившемся и были единственным, в чем ей удавалось поддерживать жизнь без страха потерять это навсегда.

Внезапно резкий запах горелого вернул Мэри-Роуз к действительности. Она быстро убрала кастрюлю с плиты, но, увы, слишком поздно. Обед был безнадежно испорчен.

Гарольд безропотно ждал, пока Мэри-Роуз соорудит некое подобие похлебки из остатков рыбы, которую удалось спасти из перестоявшей на огне кастрюли. Есть ему не хотелось, и он сообщил жене, что воспользуется паузой и выйдет в сад проверить тросы.

Он спустился по ступеням заднего крыльца и обогнул дом, пробираясь через заросли гортензий, заполонивших весь сад. За углом он увидел первый из шести стальных тросов-растяжек, которые одним концом крепились к крыше, а другим были глубоко утоплены в почве, словно каркас гигантской палатки. Гарольд установил их много лет назад, когда фундамент дома начал страдать от эрозии, неизбежной для вулканической скальной породы.

Гарольд наклонился над одной из опор и, раздвинув плотную листву заслонявших ее гортензий, пристально всмотрелся в крепление, утопленное метра на два в скалу. И тут его поразила мысль, что эти действия начисто лишены смысла. Через несколько часов им предстояло покинуть этот дом, и было совершенно неважно, ослабло крепление или нет. Так что он поднялся и пошел дальше, уже не обращая внимания на тросы. Его путь лежал через старый виноградник; он сам мальчишкой вместе с отцом сажал эти лозы еще до того, как они решили построить дом на скальном утесе, и задолго до его знакомства с Мэри-Роуз.

Уже много лет ни одна лоза не приносила урожая. Их скрюченные стволы высохли; задавленные мощными гортензиями, они перестали давать усики и плоды – а ведь из этих плотных гроздьев некогда варили виноградное варенье, его любимое. Гарольд нежно погладил старую засохшую лозу и на мгновение ощутил тоску по прошлому, но тут же вспомнил: как и в случае с креплениями, ему незачем теперь волноваться об этих бесплодных ветках. Он знал, что на следующее утро здесь не будет ни их самих, ни дома. Все исчезнет.

Гарольд зашагал дальше, к острому скалистому краю обрыва. С этой точки, своего рода смотровой площадки для избранных, открывался вид на большую часть острова и окружавший его безграничный морской простор. Издалека, с самого горизонта, надвигалась хмурая цепь облаков, но городской пляж по-прежнему кишел отдыхающими и купальщиками, – казалось, их вовсе не заботит, что солнце светит уже не так ярко. Неподалеку от скал компания любителей серфинга пыталась удержаться на волне, а на противоположном берегу острова, где горы полого снижаются к морю, отчаливали за вечерним уловом первые рыбацкие лодки.

Сан-Ремо был маленьким городком на маленьком островке, скалистом клочке суши среди холодного моря, столь уединенным, что остальной мир прекрасно без него обходился. Его жители привыкли к монотонному быту, свободному от каких-либо потрясений и сюрпризов, и с подозрением относились ко всему – будь то появление иностранцев или какие-либо перемены в жизни их собственных соседей.

Как и большинство местных жителей, Гарольд и Мэри-Роуз никогда не ступали на другую землю, кроме острова Брент, да и морем доходили лишь туда, куда можно было дотянуться взглядом с берега острова. Клочок суши под ногами воплощал для них целый мир, точнее, крохотный мирок, с которым они свыклись; подобно цветам и старой лозе, он угнездился и пустил корни в самой глубине их душ.

Порыв холодного ветра пронесся над землей и сорвал несколько цветков с гортензии, растущей на краю утеса. Гарольд следил взглядом за прихотливым танцем лепестков, покуда они не исчезли в пропасти, а потом вернулся в дом.

– Я два часа убила на готовку, и все впустую! – проворчала Мэри-Роуз, когда Гарольд вошел в кухню.

– Почему? – поинтересовался он, усаживаясь за стол.

– Думаешь, это достойный обед для такого важного дня? – буркнула она, наливая водянистую рыбную жижу с плавающими в ней черными комками.

– День как день, подумаешь!

Но, как бы ни хотелось Гарольду, чтобы его голос прозвучал убедительно, при взгляде на жену ему стало ясно, что цели он не достиг. Старайся не старайся, а оба знали, что этот день совершенно особенный.

– Снаружи все в порядке? – сменила тему МэриРоуз.

– Да, все нормально, – откликнулся он, наблюдая, как взбаламученные ошметки горелой рыбы опускаются на дно тарелки. – Хотя вряд ли нам стоит беспокоиться, простоит дом еще немного или нет.

Мэри-Роуз глотнула бульона и тут же почувствовала разлившуюся в горле горечь. Она поспешила запить водой мерзкий вкус, но и это не заглушило едкую оскомину.

– Я все еще не могу свыкнуться с мыслью, что это наша последняя ночь здесь… – вымолвила Мэри-Роуз.

Гарольд не успел ответить, как прозвенел дверной звонок. Супруги Грейпс удивленно переглянулись и, не сговариваясь, бесшумно положили ложки. Их никто не посещал в это время суток, да, собственно, как и в любое другое время: к ним вообще никто и никогда не заходил. Звонок прозвенел снова.

– Думаешь, это за нами? – прошептала Мэри-Роуз.

– Вот еще! – возмутился Гарольд. – Никто не вытащит меня из моего дома раньше времени!

– Шшшш… Не кричи! – еле слышно вымолвила сеньора Грейпс.

Звонок продолжал настойчиво трезвонить.

– Все, с меня хватит! – взорвался Гарольд, вскакивая со стула. – Если это они, то в их чертовом письме ясно сказано: они не имеют права выкинуть нас из дома до завтрашнего утра!

Громко топая, Гарольд решительно направился в прихожую, а Мэри-Роуз с опаской плелась на несколько шагов позади него. Звонок опять зазвенел, но тут же оборвался, едва Гарольд распахнул дверь. В проеме обозначилась высокая худая фигура – это был человек в элегантном сером костюме, прекрасно гармонировавшем с его седыми волосами и кожей пепельного оттенка.

– Добрый вечер, Гарольд… Роуз… – поздоровался посетитель, будто через силу выдавливая слова.

– Добрый вечер, Мэтью, – ответила Мэри-Роуз.

– Что привело вас сюда, алькальд? – прервал Гарольд обмен любезностями.

– Не хочу причинять неудобства, но мне вдруг подумалось, что неплохо бы вас навестить. Можно войти?

На миг Гарольд заколебался, но все же отпустил дверь и позволил представителю власти войти в дом.

Мэри-Роуз заварила чай, и все трое устроились на диванах вокруг стола в гостиной. Воцарилось напряженное молчание. Первым его нарушил алькальд, хотя и ощущал неловкость больше других.

– Признаюсь, я никак не мог решить – идти к вам или нет. Мне вся эта ситуация дается крайне нелегко, но вы ведь знаете, что прежде всего мы друзья.

– Мы вовсе не виним тебя, Мэтью, – вступила в разговор Мэри-Роуз.

Гость поднял взгляд от чашки и посмотрел на Гарольда, ожидая его реакции, но тот, похоже, не был готов разделить мнение своей жены.

– Видишь ли, Мэтью, – произнес Гарольд, с трудом удерживая подступающий всплеск неконтролируемой ярости, – если ты пришел, чтобы снять груз с совести и оправдать то, что никак не может быть оправдано, то катись к черту. Но знай, что с завтрашнего дня наша жизнь уже никогда не будет прежней.

– Мне лучше, чем кому-либо другому, известно, что означает для вас потеря этого дома… – начал алькальд, тщательно подбирая слова. – Поверь, я пришел не для того, чтобы снять бремя с души, я пришел, чтобы предложить свою помощь.

– Помощь?! – вскинулся на него Гарольд. – Тебе не кажется, что думать об этом нужно было намного раньше?

– Ты ведь знаешь, что решение о выселении не входит в компетенцию местной власти, – отвечал алькальд, нервно крутя чашку в костлявых пальцах.

– Зато прекрасно входит выбор нового места, куда нас отправят.

– Это да… – нерешительно промямлил Мэтью. – Я пытался выбить для вас что-то получше, но вашей пенсии не хватит, чтобы платить аренду, тебе это не хуже меня известно.

– А как насчет компенсации?

– Ты же знаешь, что здешняя земля почти ничего не стоит…

– В таком случае что именно ты сделал, чтобы помочь нам?

Алькальд заерзал на диване, оглядываясь вокруг и словно не понимая, зачем его сюда занесло.

– Гарольд, успокойся, пожалуйста, – вступилась Мэри-Роуз. – Мэтью сделал все, что мог…

– Ты так в этом уверена? – в ярости выкрикнул он.

На миг воцарилось молчание, прерванное лишь далекой вспышкой молнии. Висящая на потолке люстра вздрогнула от толчка, и через пару секунд донесся глухой раскат грома.

– Пусть сейчас вы видите все в ином свете… – вновь заговорил Мэтью, не сводя глаз с раскачивающейся лампы, – я все же верю: однажды вы поймете, что это было лучшим выходом. Пускай вы не сохраните дом, но сбережете все остальное, включая мою дружбу.

Вновь услышав это слово, Гарольд вздрогнул, будто его ударили ножом.

– Дружба? – повторил он звенящим от злости голосом. – Похоже, понятие «дружба» – пустой звук на этом острове…

Мэри-Роуз заметила, что фарфоровая чашка в его руках задрожала, звякая о блюдце. Ей было прекрасно известно, почему Гарольд выразился именно так, но даже сама мысль об этом была слишком мучительной, способной пробудить давние воспоминания.

– Пожалуй, пойду, – промолвил алькальд, поднимаясь из-за стола. – Кажется, надвигается неслабый шторм.

– Ладно, – ответил Гарольд, одним глотком допивая холодный чай. – И у нас еще куча дел.

Мэри-Роуз поставила чашку на стол и встала, чтобы проводить гостя, Гарольд же не двинулся с места.

– Завтра в девять я буду здесь, вдруг все же понадобится моя помощь. Договорились? – обратился алькальд к сеньоре Грейпс.

– Мы будем готовы.

Это были последние слова, услышанные Гарольдом перед тем, как входная дверь захлопнулась. Он встал с дивана, неспешно подошел к окну и протер рукавом свитера запотевшее стекло. Пляж опустел. Все небо заволокла плотная пелена сизых туч, ветер задувал с моря и доносил первые капли дождя, липнувшие к стеклу, как рой мошек. Через несколько мгновений вернулась Мэри-Роуз.

– Ты был к нему несправедлив, – упрекнула она мужа, подходя к окну. – Сам ведь знаешь, Мэтью не виноват в наших бедах.

– Но в этот раз мог бы и помочь.

– Это дело от него никак не зависит, впрочем, как и от нас. В письме было ясно сказано.

– Письмо, письмо! Будь проклят тот день, когда его принесли!

Еще один раскат грома сотряс долину. Свет в комнате замигал.

– Есть люди, которые долгие годы живут в доме престарелых, и ничего, не жалуются, – заметила МэриРоуз.

– И мы оба прекрасно знаем, что им такая жизнь ненавистна. Мы с тобой еще не настолько дряхлы, чтобы нас кормили с ложечки, как младенцев.

– Прекрати уже стенать, Гарольд Грейпс!

– Я вот ума не приложу, как это тебе удается так безропотно ко всему относиться?! Ты что, в самом деле не понимаешь, что означает потерять свой дом?!

У Мэри-Роуз сжалось сердце.

– Алькальд прав, этот шторм будет не из слабых, – проворчал Гарольд, глядя в окно. – Пойду-ка закрою ставни.

И вышел из комнаты.

Дом на утесе

С недовольным видом Гарольд поднялся по лестнице на второй этаж. Ему было невмоготу выносить покорное выражение лица Мэри-Роуз, сохранявшееся все эти месяцы. Ее словно подменили. И хотя он сам в полной мере осознавал положение, в котором они находились, все же относиться к происходящему с подобным смирением явно было выше его сил. Гарольд лучше любого другого понимал, что в полах, стенах и окнах этого дома заключалось нечто, чему никогда не найти замены.

Словно пытаясь обогнать надвигавшийся шторм, Гарольд стремительно проходил по комнатам, закрывая все ставни, попадавшиеся на его пути. Пустые помещения, заставленные лишь коробками с воспоминаниями былых времен. Прежде чем закрыть последнее окно, он выглянул на улицу. Там под порывами ветра из стороны в сторону мотались плотные завесы дождя. На берегу грохотал прибой, крупные капли чертили дорожки по стеклу и, собираясь в желобах на фасаде, потоками обрушивались вниз, на гортензии в саду. Странно, но ливень подействовал на него успокаивающе; гнев постепенно улегся, сменившись унылой подавленностью.

Для Гарольда необходимость покинуть свой дом означала не только потерю крыши над головой, эта беда лежала в иной, иррациональной плоскости. Предстояло расстаться с тем, что сохранилось с его самых счастливых времен и, как спасательный круг, помогало держаться на плаву и чувствовать связь с тем, чего он лишился. Гарольд прекрасно понимал, что жизнь прошла вовсе не так, как он задумал, но, по крайней мере, он научился принимать ее такой, какая она есть. Но сейчас весь его мир исчезнет, все существование сведется к маленькой комнатушке, которую власти выделили ему в доме престарелых в центре острова. Скалистый пятачок вдали от моря, от всего того, что он любил. Вдали от него.

Нетвердым шагом Гарольд подошел к массивному комоду, открыл первый ящик и нашарил в стопке старых пижам письмо. Держа его в руках, он вспомнил то холодное январское утро, когда алькальд лично явился к ним с этим плотным кремовым конвертом.

– Здорово, Мэтью! Заходи, пока не превратился в ледышку, – приветствовал друга Гарольд.

Алькальд, слегка замявшись, зашел в дом.

– Хочешь с нами позавтракать? – предложил Гарольд, закрывая дверь. – Мы только что сели.

– Нет-нет, не беспокойся, я на минутку, – ответил гость, не снимая толстого серого пальто.

– Но хоть кофе-то выпей с нами, – настаивал Гарольд, приглашая алькальда на кухню. – По-моему, кроме тебя у нас никто и не бывает, а ты заглядывал несколько месяцев назад.

На кухне их уже ждала Мэри-Роуз, и все трое уселись вокруг стола, заставленного тостами, яйцами, чашками кофе и сливочным маслом. Как и большинству жителей острова, Гарольду было известно, что алькальд не отличается особой общительностью, но он был единственным человеком, не повернувшимся к Грейпсам спиной. Алькальд так и сидел в пальто, и Мэри-Роуз сразу заметила, что его что-то беспокоит.

– Что тебя привело? – поинтересовался сеньор Грейпс. – Уж не хочешь ли ты сказать, что наконец-то вы собрались заасфальтировать дорогу от нас до деревни?

– Честно говоря, проблема не в этом… – пробурчал Мэтью.

– Вот и мне показалось бы странным, если бы алькальд вдруг решил потратиться на благое дело…

В ответ Мэтью лишь выдавил неловкую усмешку.

– Я пришел, чтобы лично передать вам вот это, – сказал он, доставая из кармана желтоватый конверт. – Это письмо от Правительства.

– От Правительства? – переспросила сеньора Грейпс с недоверием. – Должно быть, что-то важное?

– Лучше сами прочитайте, – ответил алькальд, медленно положив письмо в центр стола.

Гарольд взял конверт, подержал в руках, затем хлебным ножом разрезал плотную бумагу и вытащил письмо. В верхней части страницы красовался большой герб.

– «Центральное правительство, – начал вслух читать сеньор Грейпс, – Государственное управление Общественной безопасности и Защиты населения…»

– Защита? Безопасность? Мы что, нарушили какой-то закон? – вмешалась Мэри-Роуз.

– Нет-нет, Роуз, дело не в этом, – произнес Мэтью. – Насколько мне известно, речь идет о результатах обследования вашего участка, хотя…

– Как это? – всполошилась Мэри-Роуз. – Какие-то правительственные ищейки шастают по нашему дому, а мы и не в курсе?! Мэтью, как это вообще возможно?

– Честно говоря, я тоже ничего не знал… – ответил алькальд тоном столь неубедительным, что Мэри-Роуз сразу заподозрила неладное. – Около месяца назад приехали три правительственных чиновника, чтобы провести какие-то исследования на острове. Я думал, что это будет демографический анализ или нечто в этом роде, поэтому и внимания не обратил…

– А они приехали специально, чтобы изучить наш дом? Ничего не понимаю!

– Пожалуйста, Роуз, пусть Гарольд прочтет письмо, – примирительно вымолвил алькальд.

Эта сцена до сих пор стояла у Гарольда перед глазами. Хотя уже прошло несколько месяцев, сейчас, снова просматривая письмо, он испытал то же волнение, что и в первый раз.

Уважаемые господин и госпожа Грейпс, мы обращаемся к вам с целью сообщить, что, согласно новому Закону о Геологической безопасности, принятому Парламентом 14 сентября, строительство новых зданий на морском побережье должно соответствовать новым стандартам и нормативам. Закон обязывает возводить постройки высотой, не превышающей двадцать уровней, использовать в их строительстве только антикоррозийные материалы и располагать их как минимум в десяти метрах от береговой линии.

Ваше домовладение, построенное до вступления в силу данного закона, должно быть освобождено от применения озвученных требований, но некоторые частные особенности, описанные в докладе экспертной группы, вынуждают нас к принятию экстраординарных мер:

1. Состав почвы: хрупкая вулканическая порода, образующая грунт острова Брент, намного сильнее подвержена эрозии, чем любой иной вид геологической формации.

2. Расположение участка нарушает границы безопасного строительства: дом отстоит на один метр сорок восемь сантиметров от береговой линии…

После этой фразы Гарольда вновь охватило ощущение собственного бессилия. Несмотря на то что последнюю ступеньку заднего крыльца от края обрыва действительно отделяли только один метр и сорок восемь сантиметров, Грейпсы знали, что это не всегда было так. Они отправили старые планы участка с доказательствами того, что изначально дом был построен более чем в двадцати метрах от пропасти. И не их вина, что суровое море год за годом яростно нападало на сушу, безжалостно разрушая утес, откусывая от скалы по кусочку, словно стремясь уничтожить сам остров. Гарольд вздохнул и вновь перевел глаза на четкий шрифт письма:

3. Морфологическое описание берега: утес, на котором расположено строение, представляет собой весьма необычное и в высшей степени опасное место. Расстояние от жилища до поверхности моря составляет тридцать четыре метра, эта высота признана запрещенной для любого вида человеческой деятельности, в особенности для проживания.

Таким образом, несмотря на то, что строение было возведено до вступления в силу упомянутого закона, экспертный совет вынужден принять меры, необходимые для повышения безопасности проживающих здесь граждан.

Мы обязуемся информировать вас о ходе данного дела, но в любом случае подчеркиваем, что ровно девять часов утра восемнадцатого июля – крайний срок для того, чтобы владельцы освободили и покинули свое жилище с тем, чтобы соответствующие службы могли приступить к сносу здания.

С уважением,

Грегори Грей, представитель Государственного управления Общественной безопасности и Защиты населения

Гарольд глубоко вздохнул и аккуратно свернул бумагу. Беспокоило его вовсе не то, что ожидало их с Мэри-Роуз на пороге завтрашнего дня. Он знал, что письмо послужило лишь ключом, отомкнувшим проклятый ящик Пандоры. Канув в забвение, он удерживал в себе всю боль и страдания их прошлого, того прошлого, которое они много лет назад похоронили в стенах этого дома. Теперь же, подобно остову ушедшего под лед корабля, оно вновь является в мир и плывет, распространяя тоскливый запах скорби и разложения.

Он в последний раз бросил взгляд на конверт. В глубине души внезапно всколыхнулась волна неконтролируемой злости, и Гарольд не раздумывая порвал письмо. Он стоял и с безразличием наблюдал, как клочки бумаги, словно осенние листья, опускаются на пол. В этот миг раздался глухой взрыв. Странный, ослепительно яркий желтый свет сочился сквозь щели ставен, а дом содрогался под ногами. Никогда прежде Гарольду не доводилось испытывать ничего подобного, но что было причиной этого, он прекрасно знал.

Молния

В утес ударила молния.

Впоследствии, когда Гарольд уже был способен восстановить ход событий, он вспомнит, что на тысячную долю секунды его парализовал накативший ужас, а в голове барабанным боем грохотало слово «молния». Очнувшись, но еще не придя в себя от оглушающего грома, он рванулся вниз по лестнице; свет во всем доме мигнул и погас.

– Рози! – взывал сеньор Грейпс, скачками преодолевая ступеньки. – Рози! Откликнись, прошу! Скажи что-нибудь!

Он понимал, что кричит во всю мощь, но голос звучал будто издалека, приглушаемый пронзительным непрекращающимся звоном в ушах.

Гарольд забежал в столовую, но ничего не увидел. Весь первый этаж был погружен во тьму, под ногами хрустели битое стекло и обломки дерева.

– Рози? – снова закричал он, на ощупь ведя рукой по стене коридора в сторону кухни.

Ничего. Он абсолютно ничего не видел и не слышал. Пока нетвердым шагом Гарольд брел на кухню, звон в ушах понемногу утих. Наткнувшись на стол, он замер, и в этот миг до него издалека донесся слабый голос:

– Гарольд, я здесь!

– Рози! – воскликнул он, роняя стул. – Где ты?

Гарольд выбрался из кухни, и тут перед ним вспыхнул свет, на мгновение ослепив его.

– Прости, – промолвила Мэри-Роуз.

Когда Гарольду удалось снова открыть глаза, перед ним стояла Мэри-Роуз с зажженным фонарем.

– Я искал тебя повсюду! Где ты была? – Гарольд засыпал жену вопросами.

– Я была в столовой, – отвечала она сдавленным голосом, словно ей не хватало воздуха. – И я видела свет за стеклом!

– Но… ты в порядке?

– Я чуть не ослепла от вспышки. Это был желтый свет, такой яркий, он залил все вокруг. На моей памяти дом никогда так не дрожал, я думала, он рухнет нам на голову! – Выдержав паузу, она добавила: – Мне послышалось или ты назвал меня Рози?

При этих словах у Гарольда стало легче на душе. Он ощутил неловкость, поскольку даже не заметил, что назвал ее так. Уже давным-давно он не произносил это ласковое имя, а тут вот, неизвестно почему, вспомнил. Гарольд смущенно кашлянул и промолвил:

– Пойду гляну, что там со светом.

Ящик с предохранителями находился в дальнем конце прихожей, около входа. Мэри-Роуз светила ему фонарем; Гарольд открыл дверцу и по очереди стал щелкать рычажками.

– Ничего не получается, – заключил он. – Наверняка молния ударила в столб. Сейчас схожу проверю.

– Не нравится мне эта мысль, Гарольд…

– Можешь пойти со мной, я не стану далеко отходить.

Прихватив пару зонтиков, всегда стоявших наготове у входа, они открыли парадную дверь и вышли на крыльцо. Тут же в уши ударил оглушительный вой бури. Супруги спустились по трем ступенькам лестницы в сад и оказались во власти яростных порывов ветра, задувавшего, казалось, со всех сторон одновременно и пропитанного ледяной влагой. Гарольд взял из рук жены фонарь и подошел к столбу. Даже в этом не слишком мощном свете было очевидно, что ни сам столб, ни провода ничуть не пострадали.

– Наверное, молния ударила дальше. – Мэри-Роуз махнула рукой в темноту. – Видишь, в городе тоже сидят без света.

Гарольд всмотрелся вдаль, где колыхалась непроглядная тьма. Вспышки молний на фоне неба позволяли примерно определить то направление, где в обычное время яркой россыпью переливались огоньки Сан-Ремо-деМар. Но Гарольда это объяснение не удовлетворило, он знал, что для молнии на таком далеком расстоянии гром был слишком силен. Продолжая изучать знакомую панораму, он заметил деревянный остов старой заброшенной верфи, прятавшейся в стороне от их городка. Мало кому из жителей Сан-Ремо было известно, что в этом местечке некогда существовала еще одна верфь, помимо той, что сейчас располагалась рядом с гаванью. Это был дикий клочок земли, надежно защищенный острыми зубьями скал, куда добраться можно было лишь на лодке. Уже во времена юности Гарольда этой верфью перестали пользоваться, и только он позже возродил ее к жизни, чтобы построить единственное судно: свое собственное. Однако уже давно он не ступал на ту сторону острова и даже старался не смотреть в том направлении. Ведь всякий раз, когда случайно его взор падал на полуразрушенный ангар, в его душе открывались раны, которые так никогда и не зажили. Гарольд вновь повернулся к дому на утесе: струи дождя водопадом стекали с крыши. Было невозможно представить, что всего лишь через несколько часов то, что им удалось создать из пепла разбитой мечты, тоже навсегда прекратит свое существование.

– Ну и как там, порядок? – поинтересовалась Мэри-Роуз.

Гарольд кивнул и побрел через сад в обход дома, мучительно вспоминая, что именно он собирался сделать. Внезапно сильный резкий запах заставил его замедлить шаг.

– Чувствуешь? – спросил он.

– Да, странно пахнет… будто какой-то пряностью.

Водя фонарем по сторонам, Гарольд внимательно вглядывался в окружавшую крыльцо темноту, особенно туда, откуда запах доносился резче. По всему саду растеклись огромные лужи, в остальном же ничего необычного не наблюдалось. Супруги шли рука об руку, освещая траву перед собой, как вдруг увидели на газоне нечто непонятное – казалось, даже луч фонаря пропадает в этом черном пятне. Гарольд подошел поближе и, стараясь не высовываться из-под зонта, посветил на газон. Мэри-Роуз встала рядом и, прижавшись к нему плечом, стала вглядываться в непроглядную тьму.

– Ну пожалуйста, пойдем в дом, видишь же, тут ничего…

Она оборвала себя на полуслове. Над черным пятном перед ними курилось легкое марево. У бокового фасада, в том месте, где одна из стальных растяжек уходила под землю, дымилась глубокая яма, заполненная жидкой грязью. Обломки камней, комья земли и обугленные гортензии валялись вокруг кратера, образовавшегося прямо под тросом; сам же стальной стержень не пострадал и по-прежнему надежно крепился к скале над обрывом. Гарольд повел фонарем вдоль ведущего к крыше троса и вдруг заметил, что в верхней точке кровли, там, где к выступу несущей опоры крепятся все шесть стальных растяжек, в небо поднимается струйка дыма.

– Не может быть… – заикаясь, выдавил Гарольд.

Уже не обращая внимания на жену, он бросился, ломая гортензии, туда, где в землю уходила еще одна растяжка. В свете фонаря под ней тоже обнаружилась дыра, быстро заполнявшаяся дождевой водой.

– Что происходит? Я боюсь… – бормотала МэриРоуз.

Гарольд посмотрел на жену и только сейчас с удивлением заметил, что она полностью промокла. Да и сам он насквозь пропитался ледяной влагой.

– Давай пойдем в дом, – промолвил он.

За закрытой дверью грохот бури был еле слышен. На них нитки сухой не было, а разлохмаченные ветром волосы стояли дыбом.

– Все-таки молния попала в дом… – произнес Гарольд, стаскивая мокрые башмаки. – Наверняка ударила в опорную балку, там, где она выступает над крышей.

Несмотря на жару в доме, Мэри-Роуз не могла унять дрожь, а при словах мужа по ее спине вдобавок пробежали мурашки.

– К счастью, тросы заодно сработали как громоотвод, – продолжал Гарольд.

– Как-то меня это не утешает, – пробормотала Мэри-Роуз, стуча зубами. – В такие минуты я начинаю думать, что Мэтью не так уж и неправ. Это место слишком опасно для проживания, надо уезжать отсюда.

При звуке этих слов фонарь выскользнул из влажных ладоней Гарольда, словно его настиг еще один разряд молнии. Лампа грохнулась на пол и погасла, а дом погрузился во мрак.

– Пойду переоденусь, – произнес Гарольд.

Его шаги стихли на лестнице, и Мэри-Роуз осталась в одиночестве; в наступившей темноте еще звучало эхо произнесенных слов. Она наклонилась, нашарила фонарь, зажгла его и отправилась наверх искать Гарольда.

Мэри-Роуз зашла в комнату мужа, но его там не оказалось. На одном окне ставни распахнулись, и сквозь стекло было видно, как яростно бушует темное море под утесом. Она подошла и снова закрыла ставни. Прежде ей нравились шторма, влажный запах ветра, ледяные дожди и гром пляшущих на волнах молний; сейчас же все повергало ее в беспокойство. При свете лампы она осмотрела комнату. Никогда еще собственное жилище не казалось ей таким унылым – пустым, темным, ожидавшим неизбежного сноса. Только массивная кровать хоть как-то заполняла пространство между картонными коробками, приготовленными для переезда.

Она уже собиралась выходить, как внезапно на ум пришла найденная утром фотография. А вместе с ней в памяти всплыли те давние дни, когда в жизни еще не произошли непредвиденные события, перечеркнувшие весь их мир, все мечты и надежды. Мэри-Роуз склонилась над коробкой, куда собственными руками этим утром спрятала старый снимок. Она перебрала всю одежду, но фотография исчезла. Было понятно, кто ее забрал.

Мечта, которая не снялась с якоря

Мэри-Роуз знала, где найти Гарольда. Она поднялась еще на один лестничный марш и оказалась на чердаке.

Едва открылась дверь, как в нос ударил едкий запах горелого дерева. На несущей опоре, столбе, уходящем вверх через крышу, вились вены черных подпалин. Ее охватил страх. Тот застарелый ужас из давних лет, который сочился из каждого уголка опаленной, как эта деревянная свая, души. Мэри-Роуз по скрипящим половицам пересекла немалых размеров комнату и подошла к огромному круглому окну. На фоне стекла в пульсирующем свете молний четко вырисовывался силуэт Гарольда; сверкающие зигзаги низвергались из пелены мрачных туч и с оглушительной силой обрушивались в море. Большинство рыбаков успели предусмотрительно оттащить от берега свои лодки, но корабли и парусники большего размера, зашвартованные в гавани, опасно плясали и кренились в бушующем приливе.

В прибрежных рифах волны напирали еще яростнее, усиленные вихрями воздушных потоков; вода билась в скалы и готова была смести их со своего пути. А всего лишь в нескольких метрах от этого обезумевшего моря гордо стоял, бросая вызов стихии, их дом. Порывы ветра беспрепятственно атаковали сухие лозы и гортензии над обрывом и вырывали их, корень за корнем, из земли, за которую те продолжали цепляться. Ливень нарастал в такт разрядам молний и потоками обрушивался на гладкую черепичную кровлю, упругими струями стекая по скатам.

Мэри-Роуз вплотную подошла к Гарольду и краем глаза заметила, что в его руке зажата та фотография, которую она безуспешно искала в коробке.

– Я сожалею о своих словах… – прошептала она. – Ты ведь знаешь, я тоже не хочу уезжать отсюда…

Гарольд вздохнул, будто услышанное ввергло его в еще большую тоску.

– Знаю, Рози… – Он помолчал, глядя на ощетинившееся барашками море, кипящее вокруг островка. – Но не спрашиваешь ли ты себя иногда, что было бы с нами без этого дома?

Сеньора Грейпс бросила на мужа удивленный взгляд: эти слова, эта боль и беззащитность, – казалось, они брали начало в столь же давнем прошлом, что и сам дом. Гарольд шагнул к центру помещения и встал у крепкой деревянной колонны, уходящей под свод крыши.

– Что было бы, если бы эта главная свая, – он поднял голову к закопченной колонне, – по-прежнему служила мачтой? И пол, по которому мы ходим, оставался частью палубы? И если бы мы никогда не снимали с корпуса судна иллюминаторы, чтобы установить их в подвале?

Мэри-Роуз ощутила, что горе мужа передается ей самой и увлекает в скрытые мглой дали – туда, куда ей так не хотелось возвращаться.

– Конечно, я спрашивала себя… – с трудом выговорила она, словно эти слова ранили ее горло. – Но что нам оставалось делать? Мы поступили так, как должно.

– Да… А что сейчас от всего этого останется? Что останется от того, за что мы боролись все эти долгие годы? От того единственного, что помогло нам выстоять?

Гарольд снова подошел к жене. Стук дождя по стеклу усилился и превратился в оглушительный назойливый гул, словно в окно бились тысячи разъяренных пчел.

– Меня не пугает перспектива провести остаток дней взаперти в комнатушке без окон, вдали от моря… Пугает меня лишь мысль о том, что мы лишимся последней памяти о тех днях. Единственного, что осталось от него.

Еще одна молния обрушилась на остров, и весь дом содрогнулся от крыши до самого основания. МэриРоуз задрожала; на миг ей показалось, что буря бушует не снаружи, а в самом центре этого старого чердака. Трясущейся рукой она погладила Гарольда по лицу, встретив его взгляд. Его глаза, в которых не осталось и следа глубокой синевы, покраснели. В них читалась одна только боль.

– Мне тоже страшно… – вымолвила Мэри-Роуз прерывающимся голосом, чувствуя, как лицо заливают слезы. – Но пока мы живы, пока мы вместе, воспоминания не умрут. Мы должны их сохранить.

Гарольд опустил глаза и снова посмотрел на снимок в своих трясущихся руках: старая верфь, три человека улыбаются на фоне недостроенного корабля.

– На самом деле, Рози, я пытаюсь… Каждый раз, ложась спать и гася лампу, я слышу эхо той грозовой ночи. С беспощадной ясностью я вновь проживаю те события. Я помню каждую секунду, каждую мелочь, каждый звук. – Дом вздрогнул от очередного удара молнии. Гарольд помолчал и продолжил: – Но когда я пытаюсь вспомнить его лицо, когда хочу рассмотреть его улыбку и глаза сквозь этот пронзительный желтый свет, я понимаю, что его черты стали менее четкими, чем накануне, что его голос и смех превращаются в шепот, заглушаемый шумом дождя. И вот тогда мне становится по-настоящему страшно. Я боюсь забыть. Забыть о том времени, когда мы были счастливы и имели мечту.

Я боюсь осознать, что наш старый дом, который завтра будет разрушен, – это единственное, что позволяет нам удерживать его рядом.

Гарольд оторвался от фотографии и посмотрел в заплаканные глаза жены. Оба рыдали, глядя друг на друга и едва осмеливаясь дышать. Они даже не замечали, что по крыше молотит град, а неистовые молнии рассекают небо и заливают чердак холодным призрачным светом.

– Мне очень жаль, что я не смог дать тебе ту жизнь, о какой мы так страстно мечтали, – продолжал Гарольд, – что нам не дано было вместе пережить великие приключения, что наши мечты не сбылись. Ты заслуживала счастья.

Мэри-Роуз обняла мужа.

– Мы оба заслуживали счастья, – шепнула она.

Две бури

Супруги Грейпс вскоре отправились спать. Ужинать им совсем не хотелось, так что они просто приняли по таблетке снотворного, которое врач выписал Мэри-Роуз, и улеглись в постель. Несмолкающий шум грозы, казалось, заполнял опустевшие комнаты дома. Сквозь этот рокот еле пробивались тяжелые вздохи хозяев и тиканье часов с маятником в столовой.

Сад, раскинувшийся всего в нескольких метрах ниже их спальни, на глазах белел, словно под сильнейшим снегопадом. Град пулеметными очередями молотил по лужам и ручьям, разбегавшимся по участку; он калечил сухие виноградные лозы и трепал в клочья гортензии, за которыми так заботливо ухаживали. Похожие на шрамы глубокие ямы под стальными растяжками превратились в полные воды колодцы.

В городке град тоже бесчинствовал, уничтожая все на своем пути: бил стекла витрин, оставлял вмятины на кузовах припаркованных машин, срывал созревшие плоды с деревьев. Лишь несколько дряхлых стариков в Сан-Ремо смогли вспомнить грозу, бушевавшую здесь однажды и по силе не уступавшую нынешней. Та буря разразилась тридцать пять лет назад: дом на утесе еще не был построен, сеньоры Грейпс, совсем юные, жили в маленькой съемной квартире в центре Сан-Ремо; Гарольд работал на верфи, а Мэри-Роуз в цветочном магазинчике. Так же, как и сегодня, в тот далекий день тридцать пять лет тому назад гроза зародилась над морем в разгар сияющего утра, когда аромат цветов из открытой двери цветочной лавки плыл над улицами всего города.

– Ты опоздал, – бросила молоденькая Мэри-Роуз парнишке лет восьми, вихрем ворвавшемуся в магазин. – Отец уже, наверное, заждался.

– Извини, мама, – ответил мальчуган, подходя к прилавку.

Мальчика звали Дилан. Его взъерошенные волосы были того же каштанового цвета, что и у матери, а большие ярко-синие глаза он явно унаследовал от отца. Мэри-Роуз отложила букет, над которым работала, и с улыбкой вышла из-за прилавка.

– Иди сюда и поцелуй мамочку.

Дилан скорчил гримасу – кажется, он предпочел бы нагоняй, но все же подставил матери щеку.

– Ладно, не буду тебя задерживать, – промолвила Мэри-Роуз, возвращаясь за прилавок и доставая сумку из-под кассового аппарата. – На ужин у вас камбала, пойдет? – Она передала сумку сыну. – Скажи отцу, чтобы все съел сам, а то я знаю, что нередко он использует мою стряпню как наживку для рыбы…

Дилан поразился, что матери и это известно. Он взял сумку и бегом направился к двери.

– Ничего не забыл? – поинтересовалась Мэри-Роуз.

Уже стоя на пороге, Дилан обернулся и увидел в ее руках пустую банку из-под варенья. Глаза его округлились, он подскочил к прилавку, схватил банку, чмокнул мать в щеку на прощанье и, наконец, выбежал из лавки.

– До вечера, мама! – прокричал он, исчезая за углом.

Часы с боем в столовой дома на утесе начали мелодичный перезвон. Стрелки добрались до полуночи:

наступил день, когда супругам Грейпс официально было предписано покинуть дом, где они прожили последние тридцать пять лет. И в тот миг, когда отзвучал последний удар часов, цепь случайных обстоятельств, стронутая разрядом молнии, пробудилась и качнула маховик неотвратимых событий.

Со стороны шести ям под опорами, наполненных водой и ледышками градин, раздался сухой треск, и тут же, словно кто-то вытащил пробку из ванной, эти колодцы начали стремительно осушаться. Смолк последний хлюпающий звук, и в уже совершенно сухих ямах обнаружились новые глубокие отверстия. Затем с еще одним щелчком, почти незаметно, вокруг побежали тонкие извилистые трещины, которые на глазах становились все шире от питавшей их дождевой воды. Весь участок покрылся ветвистым узором расселин – они соединялись на подступах к главному фасаду. Земля жалобно скрипела и лопалась, а трещины змеились все дальше и дальше, беря дом в кольцо.

В конце концов трещины достигли края обрыва, на миг воцарилась тишина, а затем словно из самых недр земли донесся оглушительный треск; фундамент дома вздрогнул с мучительным стоном; этот звук раскатился эхом по всему утесу и затерялся вдали, у старой верфи, где тридцать пять лет назад, перед бурей, молодой Гарольд спокойно дожидался своего сына.

Позвякивание посуды и стеклянной банки известило Гарольда о приближении мальчика. Дилан с кошачьей ловкостью лавировал в потоке потных строителей, выходивших через огромные ворота верфи. Рабочий день у всех заканчивался; у Гарольда он тоже подходил к концу, но именно сейчас начиналась другая смена:

отец с сыном нетерпеливо предвкушали ее с самого утра. Дилан добежал до мола, где отец ждал его, сидя в маленькой лодке, забитой досками и строительными инструментами.

– Пап, прости, что опоздал, – выкрикнул Дилан, запрыгивая в лодку.

– Ничего страшного. – Гарольд сильной рукой взъерошил волосы мальчику.

– Думаю, сегодня вечером у нас получится порыбачить, – заявил Дилан, показывая отцу сумку.

Гарольд расхохотался и, не теряя времени, взялся за весла. Они неспешно обогнули гигантские сухие доки, где недостроенные корабли ждали окончания работ, и вышли в открытое море. Они гребли всего какую-нибудь четверть часа – и вот уже верфь и гавань Сан-Ремо скрылись за высокой стеной скал. И тогда, рядом с небольшой бухтой, им открылось другое строение – еще одна верфь, намного меньше и намного древнее, чем та, откуда они приплыли. Это был старый док, заброшенный и забытый большинством островитян. Гарольд привязал нос лодки к ржавому кольцу на причале, достал со дна несколько привезенных с собой досок и вместе с сыном направился к ветхому ангару.

Всякий раз, заходя в эти ворота, Дилан чувствовал, что его плечи расправляются. Ему не верилось, что он помогает строить корабль, и не просто корабль, а тот, что позволит ему с родителями исполнить мечту. Уже без малого два года он подсоблял отцу, попутно осваивая премудрости корабельного дела. На каждой доске оставался отпечаток его рук. Дилан ни разу не пропустил работу, приходил на верфь даже с температурой, чтобы от его внимания не ускользнул ни единый момент в постройке судна, которое увезет их далеко-далеко от этого острова и даст возможность жить в любом месте земного шара. И тогда он с полным правом гордо скажет: «Этот корабль – наш родной дом!»

– Как по-твоему, папа, когда мы его закончим? – спросил Дилан.

Гарольд затянул пояс с инструментами и задумался:

– Еще осталось много работы… Но если мы продолжим трудиться в том же ритме и паруса изготовят вовремя, полагаю, что к концу лета можно будет спустить его на воду.

– Так это уже через два месяца! – воскликнул мальчуган, прыгая от радости.

Дождь продолжал размывать владения супругов Грейпс. После подземного толчка невидимые расселины, скрывавшиеся под слоем жидкой грязи в недрах скалы, выступили на поверхность, четко обозначив линию, отделявшую границы жилища от остального участка.

Дом вновь содрогнулся, и единственный кораблик, который Гарольд не успел упаковать – копия его собственного парусника, – скатился вниз со стола в мастерской. Банка из-под варенья, куда он был заключен, упала на пол, и стекло тут же покрылось тончайшей паутиной трещин.

В этот же миг бурная активность в глубинах утеса под фундаментом дома внезапно прекратилась. Оконные стекла перестали дребезжать, лампы закончили свою безумную пляску под потолком. Чудовищный гул на улице начал стихать, а град вновь превратился в обычный дождь. Покой в доме нарушался лишь перестуком капель по ставням. Но мгновение спустя – Гарольд как раз повернулся на бок в постели – тишину разорвал оглушительный хлопок: трещины добрались до самых недр утеса и дом начал от него отделяться.

Все шесть стальных тросов резко натянулись. Земля накренилась, и комнаты дома сразу же откликнулись:

картины на стенах перекосились, коробки с упакованными перед переездом вещами заскользили по половицам, и сам костяк постройки заскрипел, как ломающийся сухостой.

Следующий удар молнии сотряс остров, и тут же один из тросов, удерживающих строение, лопнул.

Ветер с моря задул с новой силой, гоня перед собой еще более мрачные, пропитанные водой тучи и молнии, и обрушил их на погруженный в темноту клочок суши. Это был тот же самый ураганный ветер, что начал дуть тридцать пять лет назад. Тогда он тоже принес с собой первые грозовые облака, за которыми скрылось солнце; потемнело и в старом доке, где молодой Гарольд вместе с сыном, ни на что не обращая внимания, продолжали строить свой корабль.

Последние пару часов Гарольд трудился над установкой поручней на палубе, а Дилан шкурил и полировал до блеска мачту, гордо возвышавшуюся в центре парусника.

В сгущавшемся мраке Дилан заметил со стороны кормы слабый желтый свет. Мальчик улыбнулся, осторожно подобрался к собранной мамой сумке, где по-прежнему лежал нетронутый обед, и достал пустую банку. В этот миг на плечо Гарольда упала капля. Он недовольно посмотрел на дырявый, как решето, потолок дока и увидел, как нахмурилось небо.

– Думаю, на сегодня достаточно, – обратился Гарольд к сыну и положил молоток на кучу досок.

– Уже пора? – посетовал мальчик. – Ведь еще совсем рано!

– У нас впереди еще много дней, дружок… Надвигается гроза, и мне вовсе не хочется, чтобы мы здесь застряли.

– Подумаешь, немножко побрызгает! И вообще, еще не стемнело, я не успел поймать светлячков, – отвечал сын, махнув пустой банкой в сторону кормы.

Гарольд перевел взгляд туда, куда показывал Дилан, и увидел желтоватое сияние светлячков, копошащихся среди досок. Он вздохнул и вновь озабоченно посмотрел на небо.

– Ладно, еще часок – и домой!

Лопнувший стальной трос кнутом хлестнул по деревянному фасаду, и земля под домом будто вздрогнула и сжалась, окончательно оторвавшись от сада и осев вниз больше чем на метр.

Оставшиеся тросы, натянувшись до отказа, все еще держались.

Метрах в тридцати под домом бушевали волны, раз за разом атакуя пористую, изъеденную солью и ветром скальную стену. Лопнули еще два троса.

Под утесом разверзлась гигантская трещина, и в нее с мягким шипящим звуком съехал целый фрагмент скалы. Его тут же поглотили волны, яростно лизавшие подножие обрыва.

Под очередным натиском ветра четвертый и пятый тросы оторвались в месте крепления, и огромные стальные заклепки полетели в воздух, словно запущенные гигантской рогаткой. Пол гостиной превратился в крутой склон, по нему заскользили диваны. Под весом мебели дом накренился еще сильнее, все горизонтали встали дыбом, превратившись в вертикали. Казалось, в этот миг мир застыл, как ледяная скульптура. Лишь слышен был стук дождя по разбитой черепице кровли и доскам фасада – тот же самый стук, с каким капал дождь на дырявую крышу старой верфи, где Гарольд с сыном работали в тот вечер. Черные грозовые тучи, зародившиеся много лет назад, окутали весь остров траурным покровом, а громовые раскаты неумолимо подходили все ближе и ближе.

– Надень, Дилан, – Гарольд протянул сыну старый желтый дождевик, размеров на десять больше, чем требовалось.

– А ты, папа?

– За меня не волнуйся, я привык к сырости.

Они бегом рванули к пристани; желтоватое сияние светлячков в банке помогало им находить дорогу. Дождь лил все сильнее, яростным ветром с моря лодку било о мостки и мотало из стороны в сторону, обдирая борта. Гарольд сначала помог забраться в лодку Дилану, почти утонувшему в своем огромном дождевике, затем отвязал канат, спустился к сынишке сам и, не теряя времени, схватился за весла.

По мере того как суденышко удалялось от бухты, дождь и мрак усиливались, словно стремясь поглотить их. Гарольд различал лишь желтоватый отсвет от банки на лице сына; он тяжело дышал и мечтал только о том, чтобы ему хватило сил как можно раньше добраться до берега. Грейпс продолжал без остановки грести в свинцово-черных волнах, бивших в борта лодки и кидавших ее из стороны в сторону. Гарольд прекрасно понимал, что расстояние до суши не слишком велико, но сейчас его уже одолели сомнения. Ему ни на метр не удавалось продвинуться в нужном направлении. Бухта со старой верфью казалась совсем далекой, но гавань Сан-Ремо лежала еще дальше.

И тогда он понял, что совершил роковую ошибку: омывавшее остров течение набрало силу и тащило их прочь от берега. В этом мраке их несло в открытое море. Тело Гарольда окоченело, и он с беспокойством посмотрел на сына. Казалось, Дилан вовсе не испугался. Ему уже доводилось плавать на лодке в непогоду. Кроме того, рядом с отцом ему никогда не было страшно. Гарольд же, напротив, начинал поддаваться панике. Он отложил одно весло, схватил швартовый конец и бросил его в ноги сыну.

– Держись за него изо всех сил! – Он старался перекричать вой шторма.

Дилан послушался и улыбнулся отцу в мерцающем сиянии светлячков. И тут волна ударила в корпус суденышка. Лодка опрокинулась, и свет исчез, поглощенный мраком. Именно в это мгновение горшок с гортензией выпал из рук Мэри-Роуз и разбился о плитки пола в маленькой квартире в Сан-Ремо. Она сразу же поняла, что случилось нечто ужасное.

Если бы кто-нибудь из обитателей Сан-Ремо вздумал встать с постели, разбуженный шумом грозы, и выглянул в окно, его взору представилось бы фантасмагорическое зрелище: трехэтажный дом семьи Грейпс накренился на тридцать градусов над обрывом и словно по волшебству застыл в таком положении.

Но вовсе не колдовство поддерживало дом в этом почти сверхъестественном равновесии, а последний из оставшихся закрепленными стальных тросов.

Глубокую тишину нарушал лишь клекот воды, бурными водопадами спадающей по скатам крыши.

Внутри дома, у обращенной к обрыву стены, кучами громоздились коробки, стулья и прочая мебель. Единственным предметом, остававшимся на месте, была массивная кровать, на которой по-прежнему спали Гарольд и Мэри-Роуз. Ничто не могло потревожить их забытья, вызванного сильнодействующими таблетками от бессонницы.

Гром вновь зарокотал над близлежащими холмами, земля вновь содрогнулась, и на этом завершилась небольшая передышка, вызванная обманчивым равновесием. Единственный трос, удерживающий дом от падения, завибрировал, а порыв ветра вывернул из земли электрический столб рядом с садом.

В этот момент лопнула одна из стальных жил, вплетенных в трос. Через мгновение за ней последовали остальные, разрываясь и расплетаясь, не в силах больше выдерживать колоссальный вес постройки.

Если бы этот наш предполагаемый сосед встал с кровати и выглянул в окно чуть раньше, наверняка он успел бы позвонить в полицию, и тут же примчались бы местные власти и вытащили бы Гарольда и Мэри-Роуз из постели. И тогда с полной уверенностью можно было бы утверждать, что жизнь супругов Грейпс продолжилась бы заранее намеченным курсом, а назревающие события обрели бы совершенно иной финал. Но этого не произошло.

Последний клочок земли, удерживавший дом, оторвался от утеса. Трос уже не мог сопротивляться чудовищной нагрузке и лопнул, а его концы взвились в воздух. Через мгновение дом сеньоров Грейпс вместе с фрагментом сада начал свободное падение в бурлящие морские волны. Последовал оглушительный удар, и все произошедшее скрыл ночной мрак, столь же непроглядный, как и тот, который окружил молодого Грейпса, когда его лодка перевернулась и он упал в воду.

Гарольд за несколько секунд сумел вынырнуть на поверхность; Дилана не было видно. Он наглотался воды, но, несмотря на это, изо всех сил пытался кричать, повсюду ища сына. Однако его окружала только непроницаемая тьма. Ему удалось ухватиться за упавшую с лодки доску, а вот от самого суденышка и от мальчика не было и следа.

– Дила-а-ан! Дила-а-ан!

Гарольд выпустил доску из рук и начал плавать кругами. Волны то поднимали, то опускали его, пытаясь утащить в свои ледяные объятия. Он вновь и вновь выкрикивал имя сына, но вокруг не было никого, и ни его голос, ни взгляд не могли проникнуть дальше бушующих волн. Гарольд нырял и нырял, конвульсивно дергая руками и ногами, в надежде под водой нащупать тело сына. Все было напрасно.

Повсюду царил мрак.

Гарольд едва дышал. Волны били ему в лицо, и постепенно соленая вода стала проникать в его усталые от крика легкие. Сознание его мутилось, он начал тонуть. Гарольд закрыл глаза и отдался на волю морской стихии, страстно желая оказаться рядом с сыном.

В тот миг, когда голова начала погружаться в воду, его ослепило желтое сияние. Прямо перед глазами на волнах качалась банка из-под варенья, полная светлячков, – погибая, они испускали последние искорки. Гарольд схватил банку и рванулся вверх. И тогда это желтое свечение, вспыхнув, оказалось фонарем рыбацкого судна. Чьи-то крепкие руки подхватили его и поставили на твердую палубу. Он начал снова выкрикивать имя сына, трясясь от холода и не выпуская из рук банку со светлячками, где постепенно меркло спасшее его сияние. Гарольд бился в рыданиях и пытался драться с рыбаками, которым пришлось держать его, чтобы он снова не кинулся в воду.

Было сделано все возможное, чтобы обнаружить мальчика, но безуспешно: его тела так никогда и не нашли.

В тот день погас свет, который вел по жизни супругов Грейпс. С того момента все, за что они боролись, потеряло смысл. Боль утраты повергла их в такую бездну мрака, что они сами начали тонуть. Все было похоронено в стенах этого дома, созданного из осколков мечты и фрагментов судна, так никогда и не увидевшего моря, – дома, который был создан из того единственного, что у них осталось от сына.

Рассвет

Сквозь щели в ставнях сочились лучи белесого солнечного света. Вокруг них роились сотни пылинок, невесомо оседая на осколках стекла, фарфора и обломках мебели, громоздившихся в озерце скопившейся на полу воды.

Солнечный луч вспыхнул на хрустальной ножке бокала, преломился сквозь ее грани и распахнулся разноцветным веером, окрасив воду вокруг и заплясав пестрыми отблесками в воздухе. Шальная пылинка влетела в эту радугу, но настойчивый ветерок постепенно увлекал ее дальше, во мрак. Все вокруг теряло очертания под пагубным покровом воды. Листы бумаги тонули, подобно донным рыбам находя укрытие среди скал из деревяшек и картона, а тысячи капель усеяли темными блестками поверхность предметов. Над всем этим хаосом медленно кружились хороводы пылинок.

Небольшой воздушный вихрь взметнул их, мягко обогнул острые зубцы сломанной балки и, как живой, запрыгал по лестнице.

Его бесплотное тело добралось до последней ступени и продолжило движение вверх, пока не достигло потолка. Здесь подхваченная им пылинка рикошетом отскочила вбок и замерла на холодном металле цепочки – некогда она служила подвесом для люстры, но сейчас разбитый плафон валялся на полу. Цепочка слабо покачивалась, но пылинке этого хватило, чтобы соскользнуть и невесомо опуститься на пол. Здесь ее увлек новый воздушный поток, потащив за собой в черный дверной проем.

По ту сторону порога царила непроглядная тьма. Ветерок внезапно ослабел, и пылинка почувствовала свободу. Она начала снижаться, пока не приземлилась на каком-то остром выступе, теплом и живом.

И в этот миг Мэри-Роуз чихнула.

Сеньора Грейпс открыла глаза, но не ощутила никакой разницы. Вся комната тонула в непроницаемой темноте. Голова кружилась, трудно было собраться с мыслями. Она вздохнула, но тут же подскочила от громкого стука. Мэри-Роуз протянула руку к выключателю ночника на тумбочке у кровати, но так и не смогла его нащупать. Она не представляла себе, который час, но ясно помнила, что будильник еще не звонил. Через секунду вновь раздался тот же шум. Вне всяких сомнений, стучали в парадную дверь.

– Гарольд, проснись…

Со стороны лестницы снова послышался грохот. Мэри-Роуз настойчиво потрясла Гарольда за плечо.

– В чем дело? – заворчал он, приподнимаясь в кровати.

– Похоже, мы проспали! Эти агенты по переезду уже внизу, молотят в дверь.

– Да что ты! Вроде будильник не звонил…

– Наверное, мы его не слышали. Таблетки, видно, слишком сильные!

Гарольд ощущал себя скованным, неуклюжим, настолько неловким, что даже не сумел включить фонарь, который оставил около кровати.

– Я точно помню, что положил его на тумбочку… – промолвил он, шаря вокруг себя в полной темноте.

Он опустил руку и нащупал пол рядом с постелью. Удивительно, но там валялась целая груда одежды.

Как и Мэри-Роуз, Гарольд чувствовал легкую неуверенность, словно застрял между сном и бодрствованием. Он продолжал водить рукой по полу и в какое-то мгновение наткнулся на нечто твердое.

– Ага, нашел! – воскликнул сеньор Грейпс, привставая на постели.

Снова послышались удары в дверь.

– Хватит! – крикнула Мэри-Роуз. – Давай зажги свет, надо спуститься, а то они своим грохотом обрушат дом раньше времени!

Гарольд нажал кнопку, и желтоватый луч фонарика осветил смятые простыни. Он развернул фонарь к двери, и перед ними во всей красе предстала реальность, до этого скрытая во мраке.

Мэри-Роуз попыталась что-то произнести, но слова не шли с языка. Супруги не могли поверить собственным глазам – в комнате все стояло вверх дном: тумбочки, ящики, вещи из комода, лампы, зеркало, картонные коробки… Все было раскидано, свалено кучами и наполовину погребено под слоем одежды. На месте оставались только кровать и стенной шкаф.

– Ничего не понимаю… – еле слышно пролепетала Мэри-Роуз.

В этот миг внимание Гарольда привлек необычный звук.

– Что это жужжит? – поинтересовался он.

Встав с постели, он обогнул груды вещей, валявшиеся вокруг, и направился в ту сторону, откуда доносился непрекращающийся тонкий свист.

– Быть того не может… – вымолвил Гарольд, наклоняясь, чтобы достать какой-то предмет из вороха одежды. – Смотри-ка, не подвел. Будильник показывает семь утра. Еще целых два часа до прихода чиновников.

– Тогда кто же так дубасит в дверь?

– Оставайся здесь, а я спущусь посмотреть.

– Ой, нет! Я пойду с тобой!

За порогом комнаты выяснилось, что коридор тоже погружен в беспроглядную темень. Луч фонарика выхватывал из мрака следы разрушения. Осколки стекла и щепки усеивали те участки пола, куда рухнули со стены картины. Пока они двигались в сторону слабого света, идущего из проема лестницы, удары в дверь становились все более настойчивыми.

Не дойдя нескольких ступеней до прихожей, Гарольд остановился. Что-то здесь было не так. В дверь никто не стучал. Створка была слегка приоткрыта и раскачивалась, хлопая по деревянному косяку.

Объяснения увиденному не находилось. Как и в спальне, маленький подзеркальный столик лежал опрокинутый в углу, в куче перевернутых картонных коробок, одежды и битых стекол. Однако, продолжая спуск, супруги заметили еще одну странность – весь пол прихожей был залит большими лужами.

Но внимание отвлек доносящийся из кухни шум.

– Кажется, там кто-то есть… – пробормотала МэриРоуз.

Сеньор Грейпс попытался высунуть голову из-за перил и хоть что-то рассмотреть сквозь темный коридор, но ничего не увидел, а зажигать фонарь ради того, чтобы удовлетворить любопытство, показалось слишком рискованным. Оставалось лишь одно:

– На счет три побежим к двери, ладно? Раз…

– С ума сошел? А если нас заметят?

– Два…

На кухне с жутким грохотом сверзилась на пол пара кастрюль.

– Три!

Гарольд схватил Мэри-Роуз за руку, уронил фонарик на последнюю ступеньку, и оба рванулись к главной двери. Она открылась с первой попытки. Не оборачиваясь, супруги выбежали из дома на террасу. Перед тремя ступенями, спускавшимися в сад, они еле-еле успели затормозить: перед ними расстилалось море.

Что будем делать?

Вцепившись в перила террасы и не отваживаясь даже вздохнуть, Гарольд и Мэри-Роуз остолбенело смотрели на окружавшую их морскую гладь. Их сад с гортензиями, засыпанная гравием дорога, утес, Сан-Ремо… Все исчезло. Перед ними лежало море, километры и километры воды, сливавшиеся на горизонте с акварельносеребристым рассветом.

– Что… случилось? – заикаясь, вымолвила МэриРоуз.

Гарольд смотрел на нее, не находя слов. Лицо его побледнело, а вытаращенные глаза были полны ужаса и непонимания. Все вокруг представлялось лишенным смысла, разум изо всех сил сопротивлялся увиденному. Но ощущения казались более чем реальными: морской бриз наполнял легкие, зарождающийся солнечный свет согревал щеки, а под ногами колыхался деревянный настил.

– Этого не может быть… – прошептала Мэри-Роуз, делая шаг назад.

Каждый вздох ей давался с трудом, казалось, все тело протестует против этой новой реальности.

– Наверное, я еще сплю. Или окончательно сошла с ума…

– Нет, Рози, мы не спим. И не сошли с ума.

– Ну и как тогда все это понимать? – Она махнула рукой в сторону горизонта. – Как, по-твоему, мы здесь очутились?

Гарольд присмотрелся к плещущимся около крыльца мелким волнам и прикинул, что от скалы осталось не более полуметра суши, покрытой лужами и зелеными ошметками газона.

– Утес… – заговорил Гарольд.

– Что утес?

– Утес рухнул. А мы вместе с ним, Рози.

– Наверняка есть другое объяснение. Такого бы никто не пережил.

Гарольд бросил взгляд на три ступени, некогда соединявшие террасу дома с садом. Ступив на первую из них, он почувствовал, как дерево заскрипело под его ногами.

– Что ты делаешь?! – завопила Мэри-Роуз.

Гарольд сделал еще один шаг и вновь посмотрел на то, что осталось от сада. При мысли о невероятной глубине, лежащей буквально в полуметре от них, он вздрогнул. Одна часть рассудка велела ему немедленно возвращаться назад, на крыльцо, к жене. Не испытывая ни малейшей уверенности в том, что он делает и выдержит ли его оставшийся кусок скалы, он все же шагнул вперед и ступил на землю.

– Гарольд, ради Бога! Это же так опасно! Ты упадешь! – в страхе кричала Мэри-Роуз.

Гарольд обернулся к ней и подбодрил взглядом.

– Не бойся!

– Я и не боюсь!

– Боишься.

– Ладно, боюсь. Что мне еще остается? – ответила она, оглядываясь вокруг и театрально всплеснув руками.

– Если мы хотим найти ответы, то придется поискать их, – ответил муж, протягивая ей ладонь.

Мэри-Роуз уцепилась за нее и, шагнув на землю, на миг прикрыла глаза. Ей казалось, что в любую секунду камень просядет под их весом и они окажутся в воде. Но этого не случилось.

Гарольд мелкими шажками двигался вдоль края скользкой, покрытой илом скалы. Мэри-Роуз следовала за ним, прилагая все усилия, чтобы не споткнуться, но то и дело с опаской поглядывала в бездонную морскую синеву – вода плескалась в нескольких сантиметрах от их ног.

Дойдя до конца фасада, Гарольд заглянул за угол и с удивлением обнаружил, что с этой стороны скала расширялась. Мэри-Роуз слегка расслабилась и перестала с такой силой цепляться за руку мужа.

По всей земле валялись желтые доски облицовки и обломки кровли. Гарольд посмотрел наверх и увидел, что лопнувший посередине стальной трос все еще свисает с крыши, покачиваясь на морском ветру. Волосы на его голове зашевелились, когда он представил себе, какую чудовищную нагрузку принял на себя этот трос, чтобы порваться, как обычная бечевка. Супруги осторожно продвигались дальше, обогнув второй трос – тот одним концом по-прежнему крепился к крыше, а другим уходил в морские глубины.

На следующем углу, перед задним крыльцом, полоска суши опять расширялась. Но, как и раньше, перед ними во все стороны простиралась водная гладь – не было видно ни острова, ни береговой линии. Одно лишь море.

Обогнув последний угол, Гарольд застыл на месте. Около этой стены сохранился весьма приличный кусок земли, единственное место, еще хоть как-то напоминавшее о былом великолепии сада: катастрофу пережили несколько бесплодных виноградных лоз и пара-тройка поникших гортензий.

Мэри-Роуз выпустила руку мужа и подошла к гортензиям. Она убрала обломки черепицы, придавившие несколько соцветий, хотя и понимала, что вряд ли можно помочь кустам, когда вся почва пропитана морской солью.

– Как дом смог выдержать падение с такой высоты? – спросила Мэри-Роуз, выпрямляясь. – И как вышло, что мы еще живы?

Гарольд подошел к краю суши и попытался оценить глубину, на которую скала погрузилась в море.

– На самом деле меня беспокоит вовсе не это… – пробормотал Грейпс.

– А что же?

– Разве непонятно? – Он наклонился и провел пальцами по камню. – Наш дом может плавать – как это возможно?

В этот миг прямо перед ним из воды поднялся огромный пузырь воздуха и пены. Дом содрогнулся, словно опять оказался висящим над обрывом. Гарольд стоял у самой кромки воды и потерял равновесие. Он едва не упал, но успел ухватиться за край скалы. Острый скол камня рассек ему левую руку, тело пронзила резкая боль. Из раны тут же начала хлестать кровь, стекая в воду и делая ее алой.

Мэри-Роуз поспешила к мужу и обняла его.

– Ты ранен! – воскликнула она, увидев кровь.

– Да ерунда, царапина.

– Вовсе не царапина, – возразила Мэри-Роуз, рассматривая его руку.

Гарольд чувствовал, как отдается в глубоком разрезе прямо посередине ладони каждое биение сердца; кровь начала стекать по запястью и оставила пятна на пижаме Мэри-Роуз.

– Сожми ладонь покрепче, надо идти в дом и обработать рану.

Супруги добрели до последнего угла и вновь оказались у главного крыльца. Едва они начали подниматься по ступенькам, как дом опять задрожал. Вокруг клочка суши забулькали пенные пузыри, вода словно вскипела.

Гарольда одолели мрачные предчувствия.

– Надо спуститься в подвал! – воскликнул он.

– Сначала нужно остановить кровотечение.

– Не уверен, что у нас есть на это время, Рози!

Гарольд распахнул дверь, и они вошли в темный дом. Здоровой рукой он подхватил с пола фонарь и стал пробираться к полуоткрытой двери подвала сквозь лужи и завалы коробок, мебели и битого стекла. Мэри-Роуз поспешила за ним, отобрала фонарь и зажгла его. Гарольд толкнул створку, и они начали спускаться.

Слабый свет, идущий от входной двери, еще достигал первых ступенек ведущей в подвал лестницы. Они были мокрыми и скользкими, а снизу потянуло солью, будто на морском берегу.

На середине лестницы им пришлось остановиться. К своему ужасу они обнаружили, что стоят по щиколотку в воде, – до этого уровня в подвале плескалось море.

– Мы тонем? – дрожащим голосом спросила МэриРоуз.

– Похоже, что да.

Потоп

Книги, обломки мебели, коробки с упакованными в них вещами, какие-то бытовые приборы… Сотни предметов, загромождавших подвал, сейчас вольготно плавали по темно-зеленой воде, поднявшейся до середины стены.

– Надо найти пробоину, откуда поступает вода, – произнес Гарольд.

Он тут же забрал фонарь из рук Мэри-Роуз и начал осматривать угрюмую поверхность воды в поисках какого-нибудь завихрения или водоворота, указывающего на течь.

– Столько всего плавает, что ничего не видно… Надо очистить пространство.

Гарольд спустился на пару ступеней и оказался по колено в воде. Острая боль пронзила ладонь, когда на рану попала соленая жидкость. Стиснув зубы, Грейпс со свистом втянул воздух; нельзя было терять ни минуты. Вытянув руку, он стал хватать все, до чего мог дотянуться: доски, пустые банки из-под краски, размокшие картонные коробки, листы бумаги с расплывающимися чернилами… Каждый предмет Гарольд передавал жене, а она бегом поднималась по лестнице и сваливала их на полу в прихожей.

По мере того как освобождалась поверхность вблизи от входа, Гарольд углублялся все дальше и, наконец, спустился по трем последним ступеням на дно подвала. Когда ледяная жижа достигла талии, у него перехватило дыхание. Он постоял пару секунд, приходя в себя, но тут же побрел дальше по новоявленному бассейну, спотыкаясь о затонувшие обломки.

В конце концов поверхность воды очистилась; промокнув до нитки, Гарольд пустился в обратный путь, неся последний предмет – маленький пустой винный бочонок.

Не успел он подняться на первую ступеньку, как дом содрогнулся от очередного толчка. Вода вокруг Гарольда забурлила и начала неумолимо стаскивать его вниз, а по всему подвалу всплывали и лопались огромные пузыри.

– Дай мне руку, быстрее! – закричала Мэри-Роуз, торопливо спускаясь в воду.

Бочонок выскользнул из пальцев Гарольда и, увлекаемый пенным течением, стал быстро удаляться по водоему, в который превратился подвал.

Промокшие насквозь супруги изо всех сил цеплялись за перила, с трудом преодолевая ступеньку за ступенькой. Сейчас их отделяло от воды пять ступеней, затем уже шесть, семь… Но вода неуклонно прибывала, грозя полностью затопить подвал. Однако внезапно толчки прекратились, пузыри исчезли и течь остановилась.

Все тело Мэри-Роуз сотрясала крупная дрожь, то ли из-за мокрой одежды, то ли от ужаса перед потопом. Гарольд же, казалось, не чувствовал холода; он взглянул на свою ладонь – кровь так и не остановилась. Здоровой рукой он крепко зажал рану и постарался сосредоточиться на самом важном: остановить прибывающую воду.

– Нельзя терять ни минуты, – промолвил Гарольд, вновь спускаясь на одну ступеньку, но внезапно замер на месте.

При свете фонарика он начал разглядывать винный бочонок, который некоторое время назад выскользнул у него из рук, а теперь плавал где-то в центре подвала. Вода к этому времени успокоилась; гладкую поверхность нарушала лишь легкая качка. Но именно это движение потихоньку, словно невидимой силой, подталкивало вперед деревянную посудину.

– Ты видишь?! – завопил сеньор Грейпс, указывая на медленно приближающийся бочонок.

– Что это я должна тут увидеть? – поинтересовалась Мэри-Роуз, не сводя глаз с бочонка.

– Смотри, значит, тут есть течение, раз он плывет к нам. Следовательно, вода поступает с противоположной стороны. – Гарольд провел примерную траекторию лучом фонаря и заключил: – Выходит, течь за стиральной машиной.

Вместе они спустились вниз, погрузились в воду по грудь и, преодолевая встречное сопротивление, добрались до угла, где стоял комплект из стиральной машины и сушилки. Гарольд взялся за один край, Мэри-Роуз – за другой.

– Толкаем на счет три, ладно? – произнес Гарольд.

Мэри-Роуз кивнула, опустив руки в воду и цепляясь сведенными от холода пальцами за стенку машинки.

– Раз… два… три!

Изо всех сил они толкнули агрегат вперед, но сдвинуть его удалось лишь на пару сантиметров.

– Еще раз! – приказал Гарольд.

Они опять напряглись и толкнули блок из стиральной и сушильной машин, на этот раз сумев немного отодвинуть его от стены. Слабые мышцы Мэри-Роуз горели огнем, она уже не ощущала холода.

– Еще чуть-чуть!

Гарольд уперся ногой в стену, и с последним рывком злосчастные машинки наконец-то сдвинулись с места.

Даже не дав себе времени восстановить дыхание, Гарольд проскользнул в образовавшуюся щель и наклонился, чтобы на ощупь исследовать стенку. Над водой виднелась лишь его голова. Но сколько он ни искал, ему не удавалось найти ничего необычного.

Светя фонариком, Мэри-Роуз невольно следила за бурлением воды, которая медленно, но неуклонно продолжала подниматься.

– Придется нырять, – произнес сеньор Грейпс.

Он набрал в грудь воздуха и скрылся из виду. МэриРоуз подошла поближе, сконцентрировав луч фонаря в том месте, куда погрузился Гарольд, но свет едва-едва, лишь на пару сантиметров, проникал под толщу воды.

На поверхность поднимались струйки маленьких пузырьков; Мэри-Роуз беспокойно вглядывалась в размытый силуэт мужа, едва различимый под взбаламученной водой.

Почти ничего не видя, Гарольд исследовал покрытый обломками утвари пол, а затем перешел туда, где половицы соединялись со стеной. И в этот момент он ощутил на лице приток ледяной морской воды. Вытянутой рукой он нащупал отверстие над плинтусом – круглую дыру, куда поместились целых четыре пальца. Пока он изучал размер пробоины, от хрупкой скальной породы отломилось несколько камешков, которые тут же всплыли наверх, подхваченные течением.

Легкие Гарольда пекло как огнем, и он вынырнул, чтобы глотнуть воздуха.

– Нашел что-нибудь? – спросила Мэри-Роуз.

– Похоже, что да, – задыхаясь, ответил Грейпс. – Прямо над плинтусом есть течь, пока не слишком большая, но вроде бы она расширяется.

Мэри-Роуз стало дурно. В свете фонарика она с ужасом обнаружила, что вода поднялась еще на одну ступень.

– Слушай, не хочу тебя пугать, но вода прибывает…

– Мы должны любой ценой заткнуть пробоину.

Прежде всего они сняли закрывающие иллюминаторы доски. Свет, заливший подвал, позволил оценить истинный масштаб потопа.

Не теряя времени, они начали лихорадочно шарить в воде в поисках ящика с инструментами, и Мэри-Роуз удалось обнаружить его под разорванной занавеской, некогда закрывавшей кладовку.

Гарольд насыпал в карман горсть гвоздей, вручил жене молоток, прихватил снятые с окон доски и направился к стене.

– Когда буду внизу, подай мне молоток.

Мэри-Роуз не успела и слова сказать, как Гарольд нырнул.

Снова ощупав стену, он нашел дыру. Несколько камушков оцарапали ему щеку. Он схватил доску, прижал ее к пробоине и достал гвоздь из кармана. Через мгновение он увидел руку жены – она протягивала ему молоток. Приняв инструмент, Гарольд попытался ударить по шляпке гвоздя.

За всю жизнь ему пришлось приколотить не одну тысячу досок, но делать это под водой не доводилось ни разу. Молоток казался неподъемным, бессильные удары едва достигали цели, отдаваясь звоном в голове. В легких почти не оставалось кислорода, и он выскочил на поверхность. Доска тут же отвалилась.

– Скажи, чем тебе помочь? – взмолилась МэриРоуз.

– Постарайся ногой прижать доску к стене.

Он вновь нырнул с доской и молотком, на этот раз ему не составило труда найти дыру. Мэри-Роуз опустила ногу в воду и с силой прижала к стене доску, а Гарольд успел ее приладить и тут же, без промедления, начал забивать в нее гвоздь.

На этот раз стальное острие прошло сквозь дерево и встретило сопротивление: гвоздь дошел до скалы. Гарольд всплыл, чтобы набрать воздуха, и снова нырнул. Он яростно колотил молотком; когда оставалась лишь пара ударов, чтобы загнать гвоздь, дерево начало вибрировать, а по краям заплаты вскипели фонтаны пузырей, словно пар из-под крышки кастрюли. Доска оторвалась и уплыла, по пути оцарапав неструганным краем лицо Гарольда. Ему пришлось опять подняться на поверхность.

– Я давила изо всех сил, но все напрасно! – огорченно пожаловалась Мэри-Роуз.

Под их ногами фундамент ходил ходуном. Вода лилась уже потоком, вокруг кружилась тысяча обломков, нещадно толкая и задевая супругов. Тонкая струйка потекла с потолка. Они взглянули вверх и обнаружили, что снаружи вода поднялась уже до середины иллюминаторов.

– Нас поджимает время! – вскричал Гарольд, снова нырнул, и жена потеряла его из виду.

Гарольд опять приладил доску, но молоток в другой руке мешал ему удерживать заплату в нужном положении. Мелкие камешки скользили по лицу, уши заложило от назойливого бурления пузырей. Внезапно рядом с ним появился какой-то силуэт, и в тот же миг доска встала на место. Это Мэри-Роуз тоже нырнула вниз и теперь изо всех сил прижимала доску к стене.

Гарольд полез в карман за гвоздями, но их там не оказалось. В отчаянии он начал шарить по полу, даже не заметив, что в раненую ладонь вонзился кусок стекла.

Мэри-Роуз, напрягая все мышцы, упиралась в пол, чтобы удержать доску, но ей уже не хватало воздуха.

Гарольд почти потерял надежду, как вдруг нащупал на полу горку гвоздей. Подняв их, он схватил молоток и из последних сил начал колотить по шляпкам. Уши заложило от оглушительного бульканья пузырей, так что ударов молотка он не слышал. В лицо полетела еще горстка камешков.

Наконец Гарольду удалось надежно забить стальной гвоздь. Отложив молоток, он тронул жену за плечо, показывая, чтобы она выплывала наверх.

Подъем занял чуть больше времени, чем раньше, а когда они всплыли, то головой стукнулись о стропила потолка.

Им даже не потребовалось никаких слов. Прежде чем снова нырнуть, супруги обменялись долгим взглядом, будто предчувствуя, что этот раз – последний.

Набрав полную грудь воздуха, они опустились под воду. Пузырьки и камешки еще продолжали просачиваться через незакрепленный край доски. Мэри-Роуз снова прижала заплату, а Гарольд взял молоток и начал один за другим забивать гвозди, которые на сей раз держал в руке осторожно, как драгоценные золотые слитки. Мало-помалу стальные острия плотно вошли в скалу и пузыри исчезли.

Гарольд и Мэри-Роуз поднялись на поверхность и улыбнулись друг другу. К лестнице уже пришлось плыть. Дом скрипел, словно страдая от боли. Супруги Грейпс добрались до двери, поднялись по последним трем оставшимся сухими ступеням и только тогда перевели дух.

Другие голоса

Супруги Грейпс уже несколько часов вычерпывали воду из затопленного подвала. Это походило на попытки осушить море при помощи наперстка. Они даже не тратили силы на разговоры, пока не заметили, что уровень затопления потихоньку снижается – сантиметр за сантиметром, ступенька за ступенькой. Уходила вода, вместе с ней уходил и свет; утро перешло в день, день в вечер, и вот уже незаметно подкралась ночная тьма.

– Думаю, на сегодня достаточно, – еле слышным голосом вымолвил Гарольд.

Мэри-Роуз застыла с тазиком в руках, глядя на черную воду. Половина подвала еще была затоплена, но положение уже не казалось столь безнадежно отчаянным. Можно было предположить, что если дом оставался на плаву с целиком залитым подвалом, то теперь, когда его вес уменьшился, он продержится и дальше. Мэри-Роуз бросила взгляд на мужа, и, не обменявшись ни словом, супруги начали подниматься по лестнице. Каждый шаг резью отзывался в мышцах ног, рук и спины, напоминал о бессчетном количестве рейсов, когда они носились вверх-вниз с полными тазами. Тяжелее всего МэриРоуз дался проклятый ушат: пока она его таскала, у нее как никогда в жизни разболелись почки. Гарольд тоже вымотался, но усталость не шла ни в какое сравнение с болью в руке, горевшей огнем от соли, кристаллизовавшейся в ране.

Поднявшись в прихожую, супруги остановились: непонятно, куда идти, и совсем непонятно, что делать дальше. Знакомые предметы обстановки сдвинулись с места и казались неузнаваемыми, катастрофа на всем оставила свой отпечаток. До этого момента Грейпсы не сознавали, до какой степени пострадал их дом.

С промокшими ногами, при свете фонарика они побрели вперед, в надежде найти свободный уголок и, наконец, отдохнуть. В гостиной высились горы сломанных стульев, картонных коробок, книг и штор, изодранных в клочья осколками стекла. Уже не было сил, чтобы отодвинуть буфет, подмявший под себя столь вожделенный диван.

В столовой положение дел тоже не внушало особого оптимизма: стеклянная горка вдребезги разбилась, впечатавшись в стену; под щепками и осколками громоздились стулья, правда ни у одного не уцелели ножки. Так что супругам не оставалось ничего иного, как из последних сил потащиться на кухню.

Посреди груды битой посуды, луж воды, искореженной мебели и электроприборов Мэри-Роуз удалось обнаружить исправную табуретку, которой она обычно пользовалась, чтобы добраться до верхних полок. Она наконец выпустила из рук тазик и тяжело рухнула на сиденье. Гарольд тоже бросил свое ведерко и пошел дальше, светя себе фонариком. Борясь с подступающим отчаянием, он принялся копаться в хламе, чтобы найти хоть какое-нибудь питье, и нашарил графин – правда, воды там оставалось совсем на донышке. Рядом с МэриРоуз обнаружилась старая радиола. Гарольд разгреб мусор, уселся на нее и поставил фонарь на пол. Узкий луч уперся в потолок, и в помещении стало немного светлее. Слышался лишь легкий шум прибоя; деревянная обшивка дома поскрипывала в такт набегающим волнам.

– Бери, – Гарольд протянул графин жене.

Мэри-Роуз с трудом удержала графин. Оценив ничтожное количество воды, она лишь пригубила, чтобы смочить пересохший рот, и вернула остаток Гарольду, который осушил сосуд до самого донышка.

– Завтра спущусь в подвал и наберу воды из бака, – пообещал он.

Мэри-Роуз лишь кивнула, слова давались ей с трудом. Гарольд тяжело вздохнул. До этого момента он даже не замечал, насколько они вымотались, как измождены их лица и в каком плачевном состоянии находится жилище. Прическа Мэри-Роуз напоминала воронье гнездо, а мокрая пижама была заляпана пятнами крови из раны Гарольда.

Грейпс отставил пустой графин, но тут его внимание привлекло нечто необычное. На дне одного из тазов еще плескалось немного воды из подвала, а на ее поверхности что-то плавало. Гарольд поставил тазик на колени, и в этот миг его полумертвое от усталости сердце лихорадочно забилось.

– Не может быть… – пробормотал он про себя.

– В чем дело? – забеспокоилась Мэри-Роуз.

– Думаю, я понял, почему мы не утонули… – отвечал Гарольд.

Мэри-Роуз скептически посмотрела на мужа и перевела взгляд на тазик, который с таким удивлением изучал Гарольд. Там оставалось некоторое количество воды и несколько камешков, отлетевших от стены утеса. Как она ни старалась, ей не удавалось найти смысла в словах мужа.

– Тут ведь только вода да камни…

– В этом-то все и дело, – он пристально смотрел на жену. – Ты знаешь что-нибудь о происхождении острова Брент?

От этого вопроса Мэри-Роуз окончательно впала в растерянность. Она слишком устала, чтобы играть в загадки.

– Это как-то связано с плавучестью дома? – с легким раздражением поинтересовалась она.

– Это вообще все объясняет! Во всяком случае, мне так кажется. – Гарольд сделал паузу и продолжил: – Брент – это остров вулканического происхождения. Холм в его центре – потухший вулкан, а наш утес образовался в результате накопления множества слоев раскаленной лавы, которая впоследствии застывала и разрушалась эрозией.

– Ну да, это всем известно, поэтому всегда и считалось, что почва Сан-Ремо такая плодородная.

– Но помимо плодородности, – произнес Грейпс, вынимая камешки из воды, – вулканическая порода способна удерживать внутри пузырьки воздуха, как в капсуле, что придает ей значительно более интересное свойство…

Он наклонил тазик так, чтобы вся вода стекла на один край, и бросил в нее камешки.

– Они не тонут! – воскликнула Мэри-Роуз, с удивлением наблюдая, как камешки гордо плывут по миниатюрному морю.

– Именно так!

– То есть ты хочешь сказать, что скала, в которую сейчас врос наш подвал, поддерживает дом и не дает ему утонуть? В смысле, что мы можем держаться на воде, как пробка?

Гарольд с улыбкой кивнул. Слава богу, он начал хоть что-то понимать из невероятных событий сегодняшнего дня.

– Но вес… – заговорила Мэри-Роуз.

– Необычайная волна жары, – прервал ее чей-то голос.

– Что ты сказал? – переспросила сеньора Грейпс.

Гарольд вскочил на ноги, уронив тазик; вода вылилась, а камешки разлетелись по полу. Он наклонился к радиоле, на которой до этого сидел, и прижал ухо к динамику. Четкий писк сигнала заставил его вздрогнуть.

– Я думал, она не работает… – промолвил Гарольд.

– Ну да, она же сломана, – уточнила жена.

В лихорадочном нетерпении Гарольд крутил ручку настройки, чтобы поймать сигнал.

– …после бури местные власти утверждают, что… шшш… тсс… шшш… – голос снова умолк.

– Крути ручку, быстрее! – воскликнула Мэри-Роуз.

Она тоже вскочила с места и опустилась рядом с мужем, припав к динамику и боясь пропустить хоть слово на фоне монотонного писка пустого сигнала.

– Шшш… два человека по-прежнему считаются пропавшими… тссс…

– Вот, вот! – завопила Мэри-Роуз.

– Шшш… надежда обнаружить… тсс… скорее всего… шшш… тсс…

Гарольд снова начал крутить ручку, пытаясь поймать нужную частоту, но безуспешно – на всех диапазонах слышался только резкий свист.

– По-моему, они говорили про нас, – сообщил Гарольд. – Нас ищут!

– Значит, мы вернемся в Сан-Ремо? – взволновалась Мэри-Роуз.

Гарольд улыбнулся; через секунду в хаосе помех снова появился звук. На этот раз играла музыка. Вначале как еле различимый фон, она постепенно приближалась, будто издалека, вскоре сигнал окреп, и мелодия скрипок и барабанов наполнила кухню.

– «Голубой Дунай» Штрауса, – ностальгически промолвил Гарольд.

Захваченные музыкой, они смотрели на радио как на чудо, словно изгнав память о чудовищных событиях сегодняшнего дня: можно было поверить, что ничего не случилось и они по-прежнему живут своей спокойной и надежной жизнью на острове. Но вот вальс закончился и зазвучал мягкий женский голос. Он был отчетливым, но почему-то, в отличие от других услышанных супругами голосов, понять его было невозможно.

– На каком языке она говорит? – растерянно спросила Мэри-Роуз.

Гарольд сосредоточенно старался разобрать слова, но ни одного не узнавал. Его измученный разум кипел от тысяч новых вопросов, остававшихся без ответа, но тут на фоне голоса зазвучала новая мелодия.

– Ведь не может быть, чтобы нас занесло так далеко? – прошептала Мэри-Роуз.

Улыбка сползла с губ Гарольда, лицо исказилось страхом и непониманием.

– Если бы мы были на корабле, то к этому времени успели бы изрядно отплыть от острова, – заговорил он отрешенно, погрузившись в раздумья. – Но сейчас… У дома ведь нет ни мотора, ни парусов…

– А вдруг мы уже так далеко, что нас перестали искать?

– Быть того не может! Алькальд наверняка задействовал план по спасению, это вопрос времени, скоро какое-нибудь судно заметит наш дрейфующий дом.

– Послушай… – голос Мэри-Роуз прозвучал еле слышно. – Думаешь, кто-нибудь способен предположить, что мы остались живы после падения с утеса? И даже если так, кто в здравом уме и твердой памяти поверит, что мы плывем по волнам на борту собственного дома?

В этот самый момент старый транзистор издал сильный треск и неразборчивый голос затих. Гарольд вновь принялся крутить настройки, нажимал на все кнопки, даже стукнул пару раз по приемнику, но все тщетно. Радио безнадежно молчало. Ни слабое звяканье посуды, ни потрескивание досок, ни мягкий шум моря не могли заполнить пустоту, звенящую в каждом уголке дома. Этот звук был слишком хорошо знаком супругам Грейпс, он сопровождал их уже долгие годы; с течением времени он ослаб, но всегда присутствовал рядом. Теперь он вновь обрел силу и оглушительно гремел в голове, отдаваясь во всем теле и перекрывая любую музыку: голос одиночества.

– Никто… – прошептал Гарольд.

По воле волн

Несмотря на чудовищную усталость, в эту ночь супруги Грейпс почти не спали. Они впали в какое-то забытье, то просыпаясь, то возвращаясь в странный сон, где они путешествовали на борту дома, который умел плавать, и были они одни-одинешеньки в открытом море, отдавшись на волю волн. Но любого скрипа досок, или более резкого толчка, или дребезжания стекла было довольно, чтобы выдернуть их из чуткой дремоты. Раз за разом открывая глаза в кромешном мраке комнаты, они поддавались тоскливой мысли, что уже не в состоянии отличить действительность от вымысла. Однако их кости ныли, их мучили жажда и голод, а в голове продолжала звучать недавняя музыка, и тут же приходило осознание того, что некая часть их сна определенно происходит в реальной жизни.

Когда комната порозовела от первых рассветных лучей, супруги перестали притворяться спящими и окончательно проснулись. Гарольду с трудом удалось распрямиться.

– Схожу в подвал, надо набрать воды в графин.

Мэри-Роуз вдруг заметила, что там, где спал Гарольд, вся простыня запачкана пятнами засохшей крови.

– А как твоя рука, дорогой?

Сам Гарольд уже успел забыть о ране, все его тело так онемело от боли, что резь в ладони почти не досаждала ему. Мэри-Роуз передвинулась на другую сторону кровати и ласково взяла его за руку.

– Что-то мне не нравится цвет кожи вокруг пореза, – промолвила она, рассматривая рану.

– Пустяки, скоро заживет.

– Не строй из себя героя, дорогой, – сказала жена, наконец выбираясь из постели. – Пойду поищу коробку с аптечкой.

Мэри-Роуз отправилась в ванную, а Гарольд под шумок ускользнул из комнаты и пошел за питьевой водой.

Спустившись в подвал, он отважно вступил в ледяную жижу, до сих пор заполнявшую помещение примерно до половины. Ему удалось без помех добраться до бака и повернуть кран; вначале вода с силой ударила в дно графина, но тут же в трубе что-то забулькало. Затем струя стала прерываться залпом пузырей и шипящего воздуха. Гарольд с тревогой бросил взгляд на бак и понял, что он почти пуст. Через пару секунд струя превратилась в тоненькую ниточку и с мрачным всхлипом выдала последнюю каплю живительной влаги. Весь запас питьевой воды закончился. Гарольд медленно перекрыл кран и посмотрел на графин: он наполнился едва лишь до середины. И тогда Грейпс, ступая с предельной осторожностью, начал подниматься по лестнице.

Мэри-Роуз, не сумев найти аптечку в коробках, находившихся в комнате, отправилась на кухню. Через окна в помещение проникал неяркий дымчатый свет, и в его слабых лучах стало возможно оценить масштаб бедствия: из мебели на своих местах оставались лишь столешницы и верхние шкафчики, все остальное валялось на полу в виде куч битого фарфора и стекла, земли, сломанных столовых приборов, взорвавшихся консервных банок и обломков мебели, изрядно пропитанных морской водой. В центре кухни по-прежнему стояли радиола и табуретка, где они сидели прошлой ночью. Мэри-Роуз принялась искать запропастившуюся аптечку в грудах хлама и расползшихся коробок, но ее усилия не увенчались успехом.

Она добралась до холодильника – тот лежал на боку, придавив увядшие шары гортензий, – и открыла дверцу. В тот же миг ей в нос ударил весьма странный запах.

Остатки вчерашнего рыбного супа из хека смешались с соусами, битыми яйцами и землей из цветочных горшков, а заодно и обвалялись в невиданном кляре из осколков стекла, фарфора и щепок.

Мэри-Роуз извлекла из груды хлама миску, куда начала складывать то немногое, что можно было употребить в пищу без риска отравиться или поранить себе горло. Банка варенья, консервированные помидоры и нераспечатанный пакет хамона – такова была ее скудная добыча. Именно в этот момент в кухню зашел Гарольд с неполным графином воды и подошел к жене.

– И это все? – удивился он при виде жалкой кучки съестного.

Мэри-Роуз с надеждой заглянула в морозилку, но растаявшие овощи и рыба слиплись в один омерзительный бурый ком, обильно уснащенный еще бóльшим количеством земли, битого стекла и морской воды.

– Да, это все, – вынуждена была признать МэриРоуз.

Затем она схватила валявшийся под ногами пластиковый пакет, покидала в него испорченную еду и с силой затянула завязки.

– Может, нам удастся найти еще что-нибудь в кладовке? – воодушевился сеньор Грейпс.

– Вряд ли, ведь вчера был наш последний день дома…

В этот миг Мэри-Роуз разглядела графин, который Гарольд прижимал к себе здоровой рукой, и поинтересовалась:

– А почему ты налил только половину?

– Увы, воды больше нет…

– Но ведь бак был полный!

– Я тоже так думал, но подозреваю, что к потопу в подвале примешалась и пресная вода.

Мэри-Роуз стало мутить. Омерзительная вонь испорченной пищи не давала дышать. Гарольд взял ее под руку и вывел на террасу. Чистый воздух открытого моря мигом развеял отвратительный запах, казалось, уже въевшийся в ноздри.

Мэри-Роуз по-прежнему держала в руках кулек с отходами. Неверным шагом она преодолела три ведущие вниз ступеньки крыльца и заглянула за узкий скалистый край. Вокруг простиралась окрашенная алой зарей морская гладь, и на миг ей показалось, будто в глубинах происходит какая-то активная жизнь. Но весь этот нижний мир был настолько темен и непонятен, что Мэри-Роуз не могла доверять своим впечатлениям.

Она раскрыла пакет; несмотря на удушающий смрад, есть все же хотелось. Ей было жалко выкидывать скудные остатки еды, хотя, очевидно, ничего из этих отходов в пищу не годилось. Невозможно было поверить, что после стольких лет, проведенных с набитой запасами кладовкой и полным воды резервуаром, супруги вдруг столкнутся с подобной ситуацией. Бросив последний взгляд на пакет, она аккуратно высыпала его содержимое в воду.

Объедки мягко плюхнулись на матовую поверхность и тут же исчезли без следа. За ними последовал последний кусок рыбы. Из пакета пролилась тонкая струйка коричневой жижи, запачкав носки туфель сеньоры Грейпс.

– Что же нам делать, Гарольд? – спросила она, наблюдая, как на волнах все шире расплывается жирное пятно.

Гарольд встал рядом с ней и посмотрел на далекую линию горизонта; постепенно небо светлело, избавляясь от багрянца зари.

– Рано или поздно мимо пройдет какой-нибудь корабль и заметит нас.

Мэри-Роуз изо всех сил старалась найти в глазах мужа хоть каплю уверенности, но ее не было не только в его взгляде, но даже и в самом голосе, которым он произносил обнадеживающие слова. Мэри-Роуз глубоко вздохнула.

– Рано или поздно? – повторила она слова мужа прерывающимся голосом. – А если за нами никто не приплывет? Я вот не думаю, что у нас много времени. Воды и еды нам хватит едва лишь на пару дней!

Гарольд набрал в грудь воздуха.

– К счастью, мы в море.

– Намекаешь, что можно ловить рыбу? – пристально взглянула на него жена.

– А у тебя есть другие идеи?

– Уж не обижайся, но, по-моему, рыбалка – не самая сильная твоя сторона.

– А что ты предлагаешь, подохнуть с голоду? – вскинулся на нее Грейпс.

Мэри-Роуз с гордым видом поднялась на крыльцо и села на верхнюю ступеньку. Вновь волна тошнотворного запаха от прогнившей пищи ударила ей в ноздри, и она поняла, что пахнет от ее собственной обуви.

– Мы должны хотя бы попытаться, Рози… – промолвил Гарольд, усаживаясь рядом с ней.

– Но даже если мы что-то и поймаем, – гнула свою линию Мэри-Роуз, – откуда мы возьмем воду? Это же важнее, чем еда!

Гарольд окинул взглядом небо в поисках облаков, но над ним простиралась лишь глубокая синева яркого солнечного дня. Он опустил глаза и посмотрел на жирное пятно: рыбные ошметки неспешно тонули в волнах. Их окружали сотни тысяч литров воды, ни единый глоток которой не помог бы им выжить. Много лет назад в Сан-Ремо ему удалось решить эту проблему, но сейчас он будто вернулся в прошлое, в одну из тех зим, когда они оказались в полнейшей блокаде. Водопровод, соединявший дом с городской системой водоснабжения, замерз, свет исчез после того, как под весом снега рухнули электрические столбы. Он словно вновь сидел в темном подвале при пламени единственной свечи, закутавшись в ворох одеял, и мучительно размышлял, как найти выход.

В его памяти было живо воспоминание о том моменте, когда его осенило поставить опреснитель для питьевой воды в подвале. Он вспомнил свою радость, когда подключили насос, качавший морскую воду в дом, звук первых капель, падающих в большой пластиковый бак, и потрясающий вкус этой влаги, кристальночистой, как из родника. С тех пор опреснитель позволял им запасаться водой даже в жестокие зимние месяцы, когда снегом и льдом зарастали желоба и стоки и было невозможно собирать дождевую воду.

– Если мы хотим выжить, у нас есть только один путь, – промолвил в конце концов Гарольд.

Мэри-Роуз удивленно взглянула на мужа, пытаясь по глазам разгадать его мысли.

– Мы должны раздобыть источник электричества.

– И как ты собираешься это сделать? – поинтересовалась сеньора Грейпс, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие.

– Пока не знаю, надо что-нибудь придумать.

– Ты с ума сошел!

Выкрикнув эти слова, она вдруг ощутила, что не может дышать, что ее подавляет чудовищно безбрежный морской простор. Она была пленницей в таком месте, откуда невозможно бежать. Мэри-Роуз поднялась и молча вошла в дом. Гарольд последовал ее примеру. Тишина нарушилась через мгновение после того, как они закрыли за собой дверь: что-то тяжело заворочалось у края скалы со стороны крыльца. На долю секунды море всколыхнула рябь: ровно столько понадобилось, чтобы медленно тонущие остатки хека внезапно исчезли в гигантской пасти, явившейся из ниоткуда.

Морская загадка

Супругам Грейпс потребовалось два дня, чтобы полностью вычерпать воду из подвала. За это время они считанное количество раз выбирались из захламленного отсыревшего помещения: выглядывали наружу и бросали взгляд на горизонт, чтобы не пропустить какой-нибудь корабль. Мысль, что их никто не спасет, все чаще закрадывалась им в голову, особенно тогда, когда и без того скудные запасы воды и пищи стали подходить к концу. Четыре жестянки сосисок, еще несколько банок тунца, три банки фруктов в сиропе, пара бутылок виноградного ликера и большая упаковка сухофруктов – вот все, чем они смогли пополнить свой список продуктов. Примерно с той же скоростью, с какой осушался подвал, осушался и графин. Супруги строго дозировали количество глотков, но это не утоляло их жажду.

На второй день воды в подвале оставалось лишь на палец, и Гарольд воспользовался случаем, чтобы наглухо закрепить доску, служившую заплаткой и преграждавшую морской воде путь в дом. Мэри-Роуз сумела отыскать среди мотков колючей проволоки банку с корабельным клеем, которую тщетно пытался найти Гарольд, чтобы раз и навсегда покончить с постоянно сочащейся из-под краев доски водой.

От этой банки шел резкий дух, перекрывавший даже пропитавший все вокруг запах моря. Мэри-Роуз подставила деревянный ящик и дотянулась до иллюминатора – надо было проветрить помещение. Заодно она бросила взгляд на океан: ничего, только бесконечная водная пустыня.

Смирившись с разочарованием, Мэри-Роуз взялась за швабру, чтобы до конца согнать стоявшие на полу лужи. Она водила ею по полу и попутно прихватывала все, что может пригодиться впоследствии: книги, инструменты и в первую очередь еду. Промокшие тома, сочившиеся черной краской, она складывала в большую стопку около лестницы, а залитые водой поделки Гарольда относила к кладовке. Ее внимание привлек предмет, валявшийся среди винтиков и гаек. Под мокрыми листами бумаги угадывался треснувший пузатый стеклянный сосуд. Нагнувшись, Мэри-Роуз подняла его и моментально узнала миниатюрный парусник внутри. Руки ее дрожали, и вода каплями, подобно слезам, медленно стекала по пальцам. По спине Мэри-Роуз пробежали мурашки: эту банку из-под варенья много лет назад она сама дала своему сыну. Единственное, что Гарольду удалось забрать у моря в ту ночь. Сердце сжалось, когда она ощутила всю хрупкость и ненадежность стекла, покрытого паутинкой трещин.

– Надеюсь, что потом, в спокойной обстановке, я смогу все восстановить, – промолвил Гарольд.

Мэри-Роуз вздрогнула.

– Наверное, в этом сейчас уже нет особого смысла… – ответила она, помрачнев от тяжелых воспоминаний, связанных с этой банкой.

Гарольд понимал, что Мэри-Роуз права. Он огляделся, нашел на полу кусок пузырчатой пленки и бережно завернул в нее банку. Потом они с величайшей осторожностью упаковали модель в подмокшую коробку – вместе с остальными миниатюрами. Там дорогая их сердцу память будет в полной сохранности.

Гарольд отступил на шаг назад и снова подошел к стенке за стиральной машиной и сушилкой.

– Я уже промазал доску клеем, – сообщил он, пытаясь выкинуть из головы грустные мысли, всколыхнувшиеся при виде треснутой банки с корабликом. – Когда клей высохнет, вода в этом месте уже наверняка не сможет просочиться.

Мэри-Роуз с отсутствующим видом взглянула на него и машинально кивнула.

– В баке для воды тоже была трещина, через нее вся вода и вытекла, – продолжал Грейпс. – Я заодно и ее заклеил.

– А зачем нам бак для воды без воды? – очнувшись от задумчивости, поинтересовалась Мэри-Роуз.

Гарольд был раздосадован, причем не столько словами жены, сколько прискорбной правотой сказанного. Все те долгие часы, пока вычерпывал воду, он не переставал крутить в голове мысль об электричестве. Грейпс прекрасно осознавал всю авантюрность этой идеи, но каждый взгляд в сторону безграничного моря лишь доказывал, что их шансы на выживание неуклонно уменьшаются. Будь у них электричество, он бы запустил опреснитель и тогда сумел бы хоть всю воду вокруг превратить в пресную. Помимо того, можно было бы сохранить свежими те скудные продукты, что у них оставались, или же варить добытую рыбу… В его памяти тут же всплыли долгие годы неудачных экспериментов в Сан-Ремо: десятки раз он пытался изобрести способ получения электричества в домашних условиях, но ни разу результат не получался настолько надежным, чтобы обеспечить нужды всего хозяйства.

– Я не собиралась говорить так резко, но я совершенно без сил, – извинилась Мэри-Роуз. – Все это для меня чересчур – не знать, где мы находимся, куда нас тащит течение…

Гарольд ошалело посмотрел на жену, словно эта последняя фраза стала недостающим звеном в его размышлениях.

– И как это я раньше не догадался?! – завопил он.

– Ты о чем?

Гарольд ринулся к стопке промокших книг около лестницы и принялся рассматривать корешки. МэриРоуз подошла поближе. Ее муж лихорадочно перекладывал книги из одной стопки в другую, пока не нашел ту, что искал.

– Рози, ты гений! – воскликнул он. – Кажется, ты нашла для нас способ выжить!

Мэри-Роуз удивленно смотрела на него, пытаясь угадать название найденной книжки.

– Пойдем со мной, – позвал он ее уже с лестницы.

Супруги поднялись наверх, и Гарольд, не говоря ни слова, начал листать слипшиеся страницы.

– Ага, вот оно! – обрадовался он.

Гарольд протянул томик жене, и она, наконец, увидела заголовок. Он гласил: «Различные виды энергии. Как использовать механику океана».

Мэри-Роуз поежилась.

– И что это? – спросила она с серьезным видом.

– По-моему, Рози, это способ вырабатывать электричество!

Мэри-Роуз снова посмотрела на книгу: не стоило даже пытаться понять расплывшиеся математические формулы или опознать загадочные агрегаты на поблекших черно-белых фотографиях. Одна лишь мысль билась в ее сердце: одиночество. Столько раз ей приходилось ощущать свою ненужность, когда Гарольд с головой погружался в очередной фантастический проект! Она с горечью вспоминала бесконечные зимние дни, проведенные на кухне: из-за сугробов невозможно было выйти из дома, а единственными собеседниками становились ее собственные мысли. Дни, полные ожидания того момента, когда неутомимый и упорный энтузиазм мужа позволит ему в конце концов вылезти из подвала, чтобы перекусить или отправиться спать. Он впадал в одержимость, будучи не в состоянии говорить о чем-либо, отличном от системы сбора дождевой воды или от необходимого количества тросов для удержания дома в равновесии. Кстати, единственные два проекта, которые Гарольд довел до конца. От прочих его задумок у Мэри-Роуз оставалось лишь ощущение подавленности и опасения за здравомыслие мужа, столь часто поддававшегося маниакальной увлеченности.

– Я понимаю, что у нас есть проблема, – начала Мэри-Роуз, не сводя глаз со страницы книжки. – Собственно, множество проблем, и большинство из них можно решить при помощи рубильника. Но, Гарольд… ты действительно считаешь, что способен это сделать? В Сан-Ремо ты много раз пытался, но ничего не выходило…

– Сейчас совершенно другое дело, ведь там я не мог использовать энергию морских течений. В книге говорится, что этот вид энергии намного стабильнее, чем солнечная батарея или ветряки.

– Но ведь в книге голая теория! Как ты собираешься соорудить нечто подобное в наших условиях? Да и от мастерской почти ничего не осталось…

– Вот сейчас и выясним, – отрезал Гарольд, захлопывая книгу.

Мэри-Роуз собралась было продолжить уговоры, чтобы он не тратил силы на очередную фантазию, но тут ее внимание отвлек громкий всплеск.

– Что это? – спросила она, указывая на брызги воды на крыльце.

– Наверное, отвалился еще один кусок скалы, – предположил Гарольд.

В это мгновение вода забурлила и в пенных завихрениях показался остроконечный темный плавник.

– Акула! – закричала Мэри-Роуз.

Человек, который мог починить все

Гарольд не мог сомкнуть глаз, часа два он беспокойно ворочался в постели, пытаясь заснуть. Его обуревало лихорадочное возбуждение от одной только мысли, что можно попробовать соорудить генератор, работающий от морского течения; это позволит продержаться до тех пор, пока не подоспеет помощь. В голове, как пчелы в улье, гудели тысячи теорий, которые, увы, ему не удавалось увязать между собой. Он опасался, что и на этот раз, как неоднократно происходило прежде, ему не суждено добиться успеха.

Гарольд обливался потом, во рту пересохло. Пить хотелось чудовищно, но он знал, что до утра не сможет себе позволить ни одного глотка. Осторожно, чтобы не разбудить жену, он выбрался из кровати и с фонариком в руке поплелся к ведущей вниз лестнице. Спустившись в подвал, Грейпс поставил фонарь на пол, влез на расшатанный деревянный ящик и посмотрел в иллюминатор. Где-то высоко на небе еле мерцали звезды. На море тоже не было видно ни единой вспышки – ни ходовых огней корабля, ни прерывистого луча далекого маяка. Острое чувство одиночества в этот миг можно было сравнить лишь с мучительным голодом и жаждой, но сильнее всего им владело страстное желание выжить.

Гарольд слез с ящика и при желтоватом свете фонарика, под аккомпанемент убаюкивающего шума волн, принялся восстанавливать в памяти все, что когда-либо читал о генераторах и энергии морских течений. Грейпс прекрасно понимал, что ключом ко всему является электричество. Если будет ток, они запустят опреснитель и получат столько питьевой воды, сколько потребуется; можно будет хранить в холоде, свежими и полезными, добытые продукты, а еще, вероятно, они починят радио и смогут с кем-нибудь связаться…

Ход его мыслей прервался, когда фонарь опрокинулся и покатился по полу. Набежавшая волна тряхнула дом сильнее, чем обычно.

Гарольд поймал фонарь, направил луч вверх и осмотрел освещенный участок подвала. В поле зрения попала сушильная машина, и тут ему в голову пришла новая идея.

Грейпс торопливо поднялся по ступеням на первый этаж, собрал все свечи, которые удалось найти, прихватил справочник «Различные виды энергии. Как использовать механику океана» и сбежал вниз так же быстро, как и поднялся. Затем Гарольд расставил по полу свечи и взял ящик с инструментами. Берясь за ручку, он почувствовал болезненный укол в ладони и только сейчас вспомнил о своей ране; края ее опять разошлись, выступила кровь. Но это его не остановило – главное, он испытывал неудержимое желание действовать, наконец-то рукам нашлось нужное дело. Поставив пару свечей поблизости, Грейпс взял отвертку и начал отвинчивать заднюю панель сушилки. Ему уже заранее чудились рассерженные вопли жены, но при всем риске потерпеть неудачу и напрасно испортить недешевый прибор он не мог не сделать хотя бы одной попытки.

К концу часа Гарольд полностью раздраконил машинку. Рядом кучей лежали внутренности прибора: кнопки, контакты, электросхемы, сопротивления, провода, трансформаторы, сам мотор и барабан. Тогда Грейпс схватил книгу и начал лихорадочно листать ее: искал он не какую-то конкретную главу, а несколько листков, на которых много лет назад набросал разные схемы электрического контура, а потом даже попытался воплотить идею в жизнь. Ни одна из схем тогда не заработала, но дело было не в недостатке знаний, а в количестве исходных ресурсов. Если говорить о солнечной энергии, то на острове в принципе не хватало солнца, поэтому его идея с солнечными батареями потерпела крах. Не повезло и с ветрогенератором: порывы ветра на обрыве были столь сильны, что ни одна крыльчатка не выдерживала больше недели и выходила из строя. Так что оставался последний шанс – использовать энергию морских течений.

В конце концов ему удалось обнаружить нужные листочки в клетку – размокшие, с расплывшимися чернилами. Гарольду удалось расшифровать их; он внимательно изучал свои записи, в очередной раз убеждаясь в том, что у него есть все необходимое для постройки генератора. Сейчас он не мог позволить себе ошибиться, ведь от этого зависела их жизнь. Он взял идущий от трансформатора длинный провод и состыковал его с мотором, который вращал барабан сушилки. Сам процесс подсоединения кабеля не представлял для Грейпса никакой загадки: за долгую жизнь ему доводилось чинить, изготавливать и продавать любые виды техники: бытовые приборы, моторы и мелкую электронику. Сотни раз он соединял друг с другом всевозможные провода, но сейчас мало того что у него разнылась рука, вдобавок он обливался потом и чувствовал себя неуклюжим новичком. Кончики пальцев задрожали, дыхание участилось. На миг он прервал работу, снова бросил взгляд на бесформенную кучу деталей перед собой и ощутил полную растерянность. Он будто бы опять переживал свои первые дни работы в ремонтной мастерской в СанРемо-де-Мар.

Гарольд увидел себя в подсобке мастерской, темной, пыльной и забитой увечными полуразобранными приборами. Он машинально кивал в ответ на объяснения своего нового начальника, хотя, как ни старался, не понимал ни слова. Никогда в жизни он не чувствовал себя более чужим, – здесь, вдали от верфи, от кораблей, от моря. Вдали от всего, что он любил и умел делать. Но именно здесь, ремонтируя вышедшую из строя технику, Гарольд неожиданно обрел некое утешение. Постепенно его мозолистые руки, привыкшие к занозистому дереву и конопатке, приспособились к холоду шуруповерта и печатным cхемам.

С годами жители деревни успели забыть, что когда-то он строил корабли; в лучшем случае они считали это недолгим увлечением юности. Он прослыл на все руки мастером – человеком, который мог починить все. Но Гарольду никогда не нравились комплименты такого рода. Чем больше приборов он исправлял, тем лучше понимал: есть вещи, которые починить невозможно. Он вновь посмотрел на кабель в своих руках: хотя рана и продолжала болезненно пульсировать, пальцы дрожать перестали. Дыхание тоже успокоилось, и беспорядочное нагромождение деталей вдруг обрело смысл.

Он быстро взглянул на схему и, уже не раздумывая, принялся соединять шнур с двигателем.

Маленький будильник, найденный в куче хлама, прозвонил как раз тогда, когда Гарольд завинтил последнюю гайку. Часы показывали четыре утра, но это не имело никакого значения. Не обращая внимания на столь ранний час, Грейпс открыл иллюминатор и спустил наружу кабель, выходивший из трансформатора; оставалось присоединить его к генератору, чтобы начать использовать энергию моря.

У Гарольда не было полной уверенности в том, что его изобретение сработает: генератором служил барабан сушилки, по периметру которого он привинтил несколько металлических стержней. Если все получится, как он задумал, то от силы течения барабан начнет вращаться – примерно по тому же принципу, как действует ветряк. Когда лопасти завертятся, подключенный к барабану мотор превратит силу движения в электричество; затем ток пройдет через трансформатор, установленный рядом с иллюминатором, а тот, в свою очередь, разведет энергию по всему дому.

Гарольд отдавал себе отчет, что сейчас все его расчеты – это чистая теория. Наступило время опробовать схему в действии.

Грейпс выглянул в окно, но непроницаемая темнота не позволила увидеть море. Закрыв иллюминатор, он слез с ящика и пошел в центр подвала, где стоял генератор.

Поднимая тяжелый агрегат, Гарольд снова почувствовал сильную боль в ладони, но все его мысли были сейчас о другом, так что потихоньку, ступенька за ступенькой, он дотащил свою ношу до гостиной. Потом снова пришлось спускаться в подвал за инструментами, веревкой и оставленными на полу свечками. Гарольд подошел к окну и приоткрыл его; в тот же миг ледяной морской ветер выстудил все помещение. За бортом прямо к стенам подступала непроглядная тьма, и Гарольду стало не по себе. Из-за небольшого крена в столовой что-то упало с перекошенной полки, одна из двух оставшихся свечей погасла.

На море поднялась зыбь, какая-то мебель начала съезжать по полу, но, по мнению Гарольда, волна еще не слишком разыгралась и не должна была помешать ему выбраться наружу и установить генератор. Надо только поспешить и закончить работу до того, как поднимется настоящий шторм.

Один конец веревки Гарольд привязал к генератору, а другой замотал вокруг перевернутого дивана. Несколько раз проверив на прочность натянутый шнур, он поднял генератор и осторожно опустил его через окно. Сам же, захватив ящик с инструментами, осторожно, чтобы не оступиться, перешагнул через подоконник на скалу.

Первым делом следовало установить генератор у кромки воды. Затем останется только покрепче затянуть соединения и подключить кабель, просунутый из подвального иллюминатора. Единственная сложность состояла в том, что самым удобным местом для установки агрегата была полоска земли вдоль правого края дома, а она оказалась самой узкой из всех.

Ветер крепчал, земля под ногами размокла. Двигаясь мелкими шагами, он завернул за угол и закрепил генератор в нужном положении. Погрузить в воду часть барабана тоже не составило труда. Оставалось лишь привинтить к стене дома щиток с крепежом для всей системы.

Держа под рукой ящик с инструментами, Гарольд осторожно наклонился, чтобы достать отвертку. В тот момент, когда он закрывал ящик, накатила волна, захлестнув стену дома. Гарольду удалось ухватиться за подоконник и устоять на ногах, а вот ящику не повезло – его слизнул прибой.

Грейпс вымок с головы до пят, из открывшейся раны капала кровь. Дом раскачивался все сильнее, но теперь, когда цель была так близко, ему не хотелось отступать. Завинтить гайки, крепившие барабан к фасаду, оказалось труднее, чем он предполагал, но он справился. Затем Гарольд подключил кабели от мотора к трансформатору и счел свое изобретение готовым к действию.

Теперь можно было идти в дом и проверять, как все работает. Он поставил правую ногу на подоконник, но в это мгновение на стену накатила еще одна волна и обрушилась на беззащитную спину Гарольда. Хвататься ему было не за что, он потерял равновесие и упал в воду.

Стальной змей

Гарольда поглотила холодная тьма. Над поверхностью моря царил такой же мрак, как и в его глубинах. Во время падения он потерял тапки и лишился очков. Голова шла кругом, в полнейшей растерянности он старался разглядеть дом, но, сколько ни напрягал зрение, вокруг мелькали лишь черные и серые тени волн – они нещадно трясли и били его, пытаясь утащить под воду. Довольно скоро ему удалось сориентироваться; во мраке Гарольд заметил пятнышко света, словно маяк посреди морской пустыни. Это горела зажженная им свеча в столовой. Долго не раздумывая, он поплыл на огонек изо всех скудных сил, что у него оставались, но волны то топили его, то тащили в противоположную сторону. Зрение с возрастом стало слабее, а мускулы рук и ног были уже совсем не так ловки и энергичны, как в молодости; он вкладывал массу усилий в каждое движение, но с отчаянием видел, что светящаяся точка все больше удаляется от него. Он продвигался вперед на метр, а свечу относило на два. Мышцы сводило усталостью под весом мокрой пижамы. В конце концов дом превратился в далекое желтоватое пятнышко, иногда показываясь и исчезая за гребнями волн, но все реже, реже… Гарольд осознал, что снова совершил роковую ошибку, недооценив море.

Волна с силой ударила его в бок и на несколько секунд оглушила. Вынырнув, он огляделся и увидел, что свеча исчезла. На него вновь нахлынул страх, испытанный много лет назад, когда он потерял сына, когда оборвалась связь с тем, кого он любил больше всего в этой жизни. Ужас при виде гаснущего света.

Гарольд закричал, но, как и в ту ночь, его крики заглушал рокот моря; он лишь наглотался воды и еще больше выдохся. И в тот же миг пришло беспощадное осознание того, что это станет его концом, что он никогда не доберется до дома, так и утонет в этих глубинах, даже не попрощавшись с Мэри-Роуз и не сказав ей всех тех слов, которые должен был говорить каждый день своей жизни.

Вдруг его накрыло огромной волной – она обрушила всю свою ярость на его плечи, похоронив под мириадами пенных пузырьков. Водяной смерч с неодолимой силой подхватил его тело, как тряпичную куклу, и увлек в сумрачные глубины. По мере того как в лишенных кислорода легких начинал бушевать огонь, странным образом его гнев на самого себя потихоньку рассеивался. Гарольд знал, что судьба явилась получить по счету за его безответственность. В этот миг он открыл глаза и прямо перед собой различил некий силуэт, более темный и плотный, чем окружающий мрак. «Дилан?» – мелькнула мысль, прежде чем он сомкнул веки. Но когда ему уже казалось, что в груди не осталось ни капли кислорода, что-то коснулось его руки. Инстинктивный страх тут же привел его в чувство, и, сделав сильный взмах рукой, он вильнул в сторону.

Воздух. Гарольд сумел поднять голову над водой и хватал воздух не только ртом, но и, казалось, самими легкими. Всплеск адреналина придал ему сил, и вновь он начал грести вперед в окружающей влажной пустоте. Грейпс поискал глазами огонек дома; он до конца так и не понял, что же произошло там внизу, под водой. Вдруг длинный темный плавник рассек волны прямо перед ним. Гарольд даже не успел отреагировать, он ощутил удар мощного хвоста по спине, от которого вновь ушел под воду. Его охватила паника от одной мысли о том, кто скрывается в морской пучине. Вынырнув, Гарольд начал беспорядочно молотить ногами, изо всех сил стремясь отплыть куда угодно, лишь бы оказаться подальше от этого существа с остроконечным плавником. И тут ему на память пришло, что он уже видел этот плавник раньше, когда стоял на крыльце вместе с Мэри-Роуз. Выплеск адреналина смешался с ощущением иррационального страха; Гарольд понимал, что его рука кровоточит и, если рядом рыщет акула, он обречен.

Его руки обмякли, любые усилия плыть в штормовом море казались заранее обреченными на провал, а волны безжалостно крутили его, раскачивали и тянули вниз. Очередной удар толкнул Грейпса вперед. Морская тварь явно подстерегала его. Бок Гарольда пронзила боль, но он не сдавался и продолжал барахтаться, спасая свою жизнь. И в этот миг над гребнем очередной волны он увидел слегка смазанный, но яркий луч света. Он был настолько изможден, что едва чувствовал свое тело, но этот желтый огонек придал ему ощущение новых сил и надежды.

Из глубины души Гарольда поднялась ярость, гнев на море, на все, что с ним связано и что хочет лишить его жизни. Вновь тело подводной твари коснулось его живота, и он, не думая о последствиях, нанес удар.

– Прочь! – кричал он, опускаясь вниз и захлебываясь.

Едва Гарольд собрался вынырнуть на поверхность, как случилось то, чего он так боялся: акула схватила его за плечо и на огромной скорости потащила за собой. Кожа на плече начала лопаться.

Ужас придал ему храбрости, но от любой попытки ударить зверюгу давление на плечо усиливалось и становилось невыносимым. Было ясно, что если ничего не делать, то там он и погибнет, пав жертвой подводной твари. Животное взбило бурун рядом с ним и толкнуло с такой силой, что Гарольд пролетел несколько метров и зарылся в пенный гребень. Поднявшись наверх, он заметил, что давление на плечо ослабло. При помощи другой руки ему удалось освободиться, и тут его поразила странная форма схватившего его чудовища. Оно было узким и холодным, как змея, но твердым, как…

Сердце Гарольда забилось сильнее: тварь, которая уцепилась за его плечо и тащила по волнам, оказалась не морским чудищем, а одним из тросов, некогда крепивших его дом на скале.

Стальной захват разжался и упал с плеча Гарольда, но тут уж он не растерялся и сам ухватился за трос. Когда металлический канат рванулся с места, Гарольд не удержался от крика боли. Его тело, разрезая волны, устремилось вперед, его снова куда-то тащили. Но Грейпс держался за трос, как за спасательный конец, перебирая руками и мало-помалу продвигаясь к его началу.

Постепенно перед Гарольдом выступил силуэт дома. Сама мысль о том, что теперь их связывает крепкий канат, внушала уверенность. Но следовало торопиться. Хоть он и держался за трос, было ясно, что акула подстерегает в темноте и только и ждет подходящего момента.

Через несколько нескончаемых минут Грейпс коснулся суши, окружавшей дом. Как и любой из построенных им когда-то кораблей, дом скрипел и качался под ударами волн о скалу, которая защищала его и держала на плаву. Гарольд попытался забраться наверх, но поскользнулся и опять упал в воду.

Казалось, он исчерпал свои последние силы. Тело полностью потеряло чувствительность, если не считать горящей боли в раненой руке, когда он хватался за металлический трос. С трудом удержавшись от крика, Гарольд вновь вцепился в стальной конец и по нему попробовал выбраться наверх, но не успел ухватиться за камень, как сильная волна окатила крыльцо и опять стащила его в воду.

Не выпуская троса, Гарольд вынырнул на поверхность и вновь предпринял попытку добраться до дома. Теперь, находясь так близко к своей цели и в шаге от спасения, он уже никак не мог сдаться. Он потянул за конец троса, но тут что-то пошло не так. Трос потяжелел и провис. Объятый ужасом, Гарольд увидел, что стальные жилы окончательно лопнули и с домом его снова ничего не связывает. Через мгновение вожделенная скала начала отдаляться.

Не раздумывая Гарольд отпустил конец троса и бросился к дому вплавь. Адреналин всепожирающим огнем гудел в его венах и гнал вперед, не давая сбавлять темп. Волны накатывали без передышки, но край скалы неуклонно приближался. До него оставалась всего пара метров, когда перед Гарольдом снова возник темный плавник.

Гарольд не колебался: он не позволит этой твари продолжить свои игры сейчас, когда укрытие совсем рядом. Он рванулся вперед, коснувшись темной холодной массы, и из последних сил обеими руками вцепился в выступающий край скалы. Он намертво прилип к ней, как лишайник, и потихоньку начал ползти наверх, болтая ногами в воздухе. Все мышцы его горели, тело отказывалось повиноваться, а руки – прикладывать усилия. Но в тот миг, когда, казалось, ему опять грозит падение в волны, Гарольд вдруг перестал чувствовать собственный вес.

Какая-то сила, рожденная в морских глубинах, подтолкнула его под ноги; все тело рванулось вперед, и он упал на скалу перед самым крыльцом.

Неуловимая тень

Казалось, его тело навсегда вросло в мокрую скалу, где он лежал. Гарольд провел там немало времени, покачиваясь вместе с домом в такт набегающим волнам, которые мало-помалу успокаивались. Наконец, он неспешно открыл глаза и бесконечно-медленными, как у ленивца, движениями попытался привстать. Цепляясь за перила и пошатываясь, Гарольд преодолел три ступеньки, отделяющие его от террасы. На перилах за ним тянулся кровавый след от открывшейся раны на левой руке. Правая рука тоже кровоточила в том месте, где ее пережал стальной трос, но Грейпс не замечал боли; все его тело окоченело от ледяной воды. Лишь непрекращающийся стук зубов свидетельствовал о том, что в этом синеватобледном лице еще теплится хоть какая-то жизнь. Однако, несмотря на все это, когда он зашел на крыльцо и ощутил под босыми пятками деревянные половицы, счастью его не было предела.

Стоя перед дверью, Гарольд оглянулся на темное море и задался вопросом, что же за необычная сила подтолкнула его на скалу. Он обернулся к двери, но не успел повернуть ручку: она распахнулась сама, а на пороге стояла Мэри-Роуз в своем цветастом халатике со свечкой в руке.

Зеленые глаза вопрошающе уставились на него, и это было заметно даже сквозь блики от пламени, вспыхивающие на стеклах ее очков.

– Можно узнать, где тебя носило?! – разъяренно воскликнула жена.

В ночном мраке Мэри-Роуз едва различала силуэт мужа на фоне постепенно затихающих темных волн.

– На тебе нитки сухой нет! – Ее лицо исказилось. – Почему ты босиком? И где очки?

– Да тут на крыльце меня окатила волна, наверное, тогда и упали… – Гарольд начал оправдываться, стараясь звучать убедительно, чтобы жена не слишком перепугалась.

Мэри-Роуз попыталась взять его под руку, но Гарольд инстинктивно отпрянул: она задела место, пораненное тросом.

– У тебя опять кровь идет… – дрожащим голосом промолвила Мэри-Роуз.

Гарольд вошел в кухню, и сеньора Грейпс закрыла за ним дверь. Недолго раздумывая, она сняла халат и накинула его на мужа – его до сих пор била крупная дрожь.

– Я в порядке… – с трудом выговорил Гарольд, стуча зубами.

Мэри-Роуз подвязала халат поясом, чтобы он не болтался, и при слабом пламени свечи обратила внимание на измученный вид мужа.

– Пойдем наверх, расскажешь, что произошло. Тебе немедленно нужно переодеться.

Шатаясь, они вышли из кухни в коридор, ведущий в прихожую. Мэри-Роуз то и дело озабоченно поглядывала на посиневшие, запекшиеся губы мужа. Когда они проходили мимо парадной двери и уже было собирались подняться по лестнице, Гарольд резко остановился.

– Тебе нехорошо? – спросила Мэри-Роуз.

Но Гарольд не слышал вопроса, он едва ли вообще заметил, что к нему обращаются. Подойдя к входной двери, он медленно повернул ручку. Мэри-Роуз встала рядом, и в тот миг, когда дверь распахнулась, их близорукие глаза ослепило желтоватое сияние.

– Работает… – прошептал сеньор Грейпс.

Горела маленькая лампа на крыльце. Мэри-Роуз смотрела на мерцающие всполохи, словно впервые в жизни видела электрический свет; на ее лице было написано такое же недоумение, как и в тот раз, когда она поняла, что их дом качается на волнах посреди моря. Они с Гарольдом вышли на крыльцо и любовались омывавшим их лица свечением кованого фонарика.

Гарольд, казалось, был удивлен не меньше жены, но постепенно о себе напомнили запредельная усталость и боль в каждой клеточке тела.

– Гарольд… у тебя получилось! – воскликнула Мэри-Роуз, еще не до конца поверив в произошедшее.

Гарольд посмотрел на жену так, словно эти слова вернули его к реальности. Он по-прежнему дрожал, но теперь уже не только от холода и боли, но и от радостного возбуждения: эта маленькая зажженная лампочка могла спасти им жизнь.

– Мы выживем! – вскричал сеньор Гарольд.

И тут он ощутил, что окоченение и усталость потихоньку рассеиваются, будто электричество, постепенно распространяясь по контуру дома, чудесным образом включило в эту схему и его собственные тело и разум; он почувствовал, что возрождается к жизни.

– Надо убедиться, что остальная часть электрической системы работает исправно, – произнес он внезапно окрепшим голосом.

– Что, прямо сейчас? – поразилась Мэри-Роуз. – Да ты на ногах еле держишься!

Гарольд знал, что жена права, но боялся, что его изобретение может подкачать. Не стоило подвергать риску шанс включить опреснитель и добыть питьевую воду. И в этот миг они вздрогнули от громкого всплеска. Супруги обернулись в ту сторону, откуда донесся звук: несмотря на то, что за пределами освещенного фонарем круга маячила непроглядная тьма, они увидели поднимающийся над волнами плавник.

– Вот она! – воскликнул Гарольд, подбегая к краю скалы.

– Кто?!

– Та тварь, что за мной гонялась! – Гарольд оборвал фразу. Ему не хотелось пугать Мэри-Роуз. – Это та рыбина, которую мы видели в тот раз у крыльца, – поправился он.

Мэри-Роуз подозрительно посмотрела на мужа, но тут вода снова забурлила. Спустившись по ступенькам, сеньора Грейпс с опаской подошла к самому их краю. Фонарь кое-как освещал ближайшие к ним волны, а дальше царила полная темнота.

– Давай зайдем в дом, жутко холодно, да и ты весь промок, – предложила Мэри-Роуз.

Не успела она договорить, как под водой обозначилось какое-то длинное темное тело. Мэри-Роуз отступила на шаг назад, но любопытство не давало ей оторвать взгляда от воды. Силуэт продолжал всплывать, и постепенно его очертания становились все более четкими. Существо приближалось к ним, Мэри-Роуз уже казалось, что она различает длинный нос, но в тот же миг силуэт исчез, растворившись, как тушь в кувшине воды. И когда супруги уже решили, что нежданный гость окончательно уплыл, из глубины моря гейзером выстрелил пенный фонтан, а на поверхность выскочил зверь.

– Акула! – всхлипнула Мэри-Роуз.

Она попятилась, но споткнулась о ступеньку и плюхнулась на мокрую лесенку. Подняв глаза, сеньора Грейпс увидела, как животное снова всплывает в темных волнах и выпрыгивает, словно танцуя в воздухе. Силуэт его казался размытым – всего лишь тень, выхваченная из мрака светом фонаря, отблески на скользкой блестящей шкуре…

– Рози, это дельфин! – завопил Гарольд, не заметив отсутствия жены.

Морской единорог изящно, как русалка, вошел в воду и вновь выпрыгнул, еще выше, еще сильнее, словно стремясь достичь самых звезд. И тут Гарольда осенило, что именно этот дельфин спас ему жизнь, подтолкнув к дому. Конечно, это полное безумие, но Гарольд знал, что должен поблагодарить его, потому что без него эта лампочка, сверкающая за спиной, уже никому бы не понадобилась.

Огни в ночи

Мэри-Роуз, встав со ступеньки, вновь подошла к краю скалы. Она уже не дрожала, сердце перестало бешено колотиться. Она любовалась этим чудесным морским созданием, которое, казалось, разыгрывает балет вместе с самим океаном. Дельфин скользнул по гребню волны, нырнул для разгона и выпрыгнул на невообразимую высоту. И в тот миг, когда его силуэт завис на фоне неба, нечто необычное привлекло внимание Мэри-Роуз – намного выше и дальше, чем допрыгнул дельфин.

Сначала она решила, что это просто оптический обман, блик горящего фонаря, но, хорошенько присмотревшись, поняла, что небо освещалось каким-то иным образом.

– Что случилось? – поинтересовался Гарольд. Мэри-Роуз взяла его за подбородок и ласково развернула в ту сторону, где на звездном небе появлялась и исчезала еле заметная фантасмагорическая полоса золотистого свечения. – Что это?

– Думаю, это полярное сияние… – шепнула МэриРоуз.

Гарольду показалось, что он моментально утратил способность слышать, осязать, чувствовать запахи… он мог только смотреть. Его близорукий взгляд терялся перед величием света, столь нереального, будто он явился из иных миров. Мягкий перелив цветов завораживал – они реяли на небесном куполе подобно занавесу, скрывающему заповедную тайну. Внезапно ослепительная вспышка света вернула его к действительности.

Обернувшись, Грейпс обнаружил, что лампочка в фонаре начала мигать и сияния на небе уже было не различить из-за частых вспышек за спиной.

Под внимательным взглядом жены Гарольд поднялся по трем ступеням крыльца. Подойдя к фонарю, он услышал узнаваемое потрескивание, как обычно бывает, когда ослабевает патрон лампочки.

Гарольд начал было завинчивать его, но тут заметил струйку крови, сочащейся из раны на ладони. Желтушный электрический свет словно тяжким грузом обрушился на его плечи. Он опустил дрожащую руку – испачканную кровью, сморщенную от морской воды и старости, увидел под смятым халатом глубокие царапины от стального троса, босыми ногами ощутил мокрые, холодные доски. И тогда, несмотря на омывающее их великолепное сияние, он вновь почувствовал, как его заглатывает ледяной мрак, где он был на волосок от смерти. Он вновь увидел, как приближается расплывчатый силуэт Дилана, вновь испытал тот ужас, который чувствовал, когда потерял сына в штормовых волнах, и тот, другой, ужас, когда меньше часа назад он подумал, что никогда больше не увидит Мэри-Роуз. Гарольд обратил взор к жене, но в слепящем мигании лампочки она казалась темным силуэтом, сливающимся с морем. Потом Грейпс снова посмотрел на лампочку, медленно поднял руку и начал крутить раскаленный шарик. И тогда свет, который с таким трудом удалось зажечь и который чуть не стоил ему жизни, внезапно погас.

Когда их зрачки привыкли к темноте, Гарольд увидел Мэри-Роуз, омытую золотистым сиянием авроры.

– Почему ты выключил свет? – спросила МэриРоуз.

– Я не выключал, – ответил Гарольд, указывая на небо, – я только что включил его.

Мэри-Роуз посмотрела наверх, и непонятные слова Гарольда сразу же обрели смысл. В отсутствие раздражающего мигания лампочки небо осветилось с невиданной яркостью, и призрачное бледно-желтое сияние раздвинуло границы ночи. Дельфин вновь выпрыгнул из воды, и на миг показалось, будто он научился летать. В новом освещении можно было рассмотреть его в подробностях: сильные мышцы хвоста, буруны воды вдоль горбатой спины и улыбающийся клюв. Гарольд осторожно спустился по лесенке и опять встал рядом с женой, наблюдая, как волнообразные завесы авроры меняют оттенки цвета.

Эти странные огни омывали небо и море среди глухой ночи. Супругам никогда не доводилось наблюдать столь прекрасный спектакль. Они забыли о холоде, стоя в мокрой одежде на пронзительном морском ветру. Лучи, волнообразно перетекающие из одного конца небосвода в другой, казалось, даруют им тепло, защиту и невыразимую нежность. Гарольд и Мэри-Роуз крепко обнялись, прижавшись друг к другу, и ощутили себя во власти такого покоя и счастья, каких не испытывали много-много лет.

Плавучий остров

Время тянулось неспешно, увлекая за собой супругов Грейпс с той же неумолимой силой, с которой бесстрастные морские течения гнали их в неведомые края. Та же самая неисчерпаемая энергия вращала барабан и вырабатывала электричество. Большая часть бытовых приборов, лампочек и розеток вернулась в строй, словно никогда и не покидала утеса Смерти. Но среди всех плюсов нового изобретения самым важным, без сомнения, была питьевая вода. Гарольд потратил много сил и времени, чтобы просушить детали мотора и починить водозаборную систему, и в конце концов опреснитель заработал. Не дожидаясь, когда бак наполнится, Грейпсы стакан за стаканом пили чистейшую сладкую воду; она не только утоляла жажду, но и даровала ощущение такого пьянящего счастья, какое вряд ли был способен вызвать даже изысканный и ревностно хранимый виноградный ликер. Впервые после катастрофы они смогли принять душ – вода, конечно, была не такой горячей, как им бы хотелось, но падающие на лицо струи и мыльная пена, счистившие всю кровь, соль и грязь, позволили им на миг представить, будто продолжается нормальная жизнь.

Гарольду удалось отыскать старые очки. Наверняка диоптрий там было маловато, но видеть он стал существенно лучше. Раны на теле затянулись, не оставив следа, только на руке еще долго виднелся длинный шрам, впрочем, вскоре совершенно скрытый теплыми шерстяными перчатками. Полярное сияние оказалось предвестником холодов, мало-помалу выстудивших дом. Гарольду и Мэри-Роуз пришлось достать из коробок, приготовленных для переезда, зимние вещи и толстые одеяла. Хотя, несмотря на все новые и новые слои одежды, висела она на них совсем свободно. Скулы Мэри-Роуз обозначились четче обычного, в чертах лица появилась некая угловатость; Гарольду каждый день приходилось все туже затягивать ремень. Запасы пищи, и без того скудные, почти подошли к концу, и единственным способом раздобыть пропитание стала рыбалка.

Из сломанной палки от швабры они соорудили пару примитивных удочек, привязав к ним леску (иногда Гарольд использовал ее для своих макетов) и согнутые в виде крючка швейные иголки.

В первый день им удалось поймать пару серебристых рыбешек, похожих на сардины. Этот жалкий перекус вряд ли тянул на полноценный ужин, и они отправились спать с урчащими от голода животами. Следующие дни прошли не лучше, иногда им случалось и вовсе обходиться без пищи, и постепенно Гарольд стал впадать в отчаяние.

Мэри-Роуз сплела небольшую сеть; к ней привязали веревку и тащили за собой в течение нескольких часов в надежде на улов. Когда сеть достали, в ней обнаружились лишь водоросли, кусок пластмассы и средних размеров рыба ярко-красного цвета. Рыбину положили на сковородку, и моментально всю кухню пропитала ядовитая гнилостная вонь. Было очевидно, что, если они не хотят отравиться, лучше это блюдо не есть.

Лишь через несколько дней им удалось впервые поймать достойную добычу – толстую треску, драгоценным сокровищем всплывшую из глубин. Гарольд и МэриРоуз завопили от радости, словно рыбину преподнесло им в дар само море – то самое море, которое все это время поддерживало их существование в неустойчивом равновесии между жизнью и смертью.

Этот улов они растянули на пару дней, экономно распределяя порции и не прекращая попыток поймать еще что-нибудь. Но было все труднее сидеть с удочкой и выдерживать долгие часы ожидания поклевки. Погода продолжала портиться. Несмотря на все кофты, куртки и намотанные поверх них одеяла, холод неумолимо просачивался сквозь слои одежды и пробирал до костей. Морозы крепчали, и крутившийся рядом с домом дельфин стал появляться все реже. В последний раз супруги увидели его в то утро, когда порывистый ветер принес с собой назойливую морось и мелкие капли дождя, замерзающие на лету.

С того дня Гарольд и Мэри-Роуз решили работать посменно: пока один рыбачил, другой сидел в доме, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Заодно благодаря этим хождениям туда-сюда они смогли навести относительный порядок в доме: постепенно починили ножки у стульев и кухонного стола, вернули на свое место диваны, просушили мокрую одежду и коврики и наконец подтерли лужи воды, до сих пор стоявшие в разных углах дома. Из собранных для переезда коробок они достали всю утварь и одежду, которая еще могла пригодиться, и взамен заполнили их собранными с пола сломанными и ненужными вещами. Столовые приборы, тарелки и чудом уцелевшие стаканы и бокалы вновь заняли свое место в буфете. Грейпсы отмыли столешницы, как следует подмели и отскребли все полы, и Мэри-Роуз торжественно водрузила на подоконник три горшка с пережившими катаклизм гортензиями. Стоя у окна, она нежно погладила пышные соцветия, навевавшие столько воспоминаний. На миг она почувствовала облегчение, свободу от всех забот, но тут же обратила взгляд на мужа: тот, закутанный в одеяла, трясся от холода на крыльце, держа в окоченевших руках удочку и не сводя глаз с поверхности воды. Мэри-Роуз не уставала поражаться необъятному величию морского простора. Какой-то частью своей души она не могла не восхищаться его необузданной красотой, его бесстрастной и невозмутимой мощью, но тут же вспоминала о резях в пустом желудке, о жалобном скрипе стен дома, и в эти минуты чувствовала себя маленькой и беззащитной перед устремленной в бесконечность синевой, лишенной кораблей и суши и исполненной пронзительного одиночества.

Мэри-Роуз взглянула в небо в надежде увидеть хоть малый просвет в многодневной серой хмари и заметила, что линия горизонта постепенно смещается – снова поднялся ветер, и дом начал медленно вращаться вокруг своей оси.

Она открыла дверцу обшарпанного холодильника: его сияющее нутро осветило ее изможденное лицо, повеяло холодом, словно даже старый агрегат пытался еще больше выстудить жилище. Сеньора Грейпс озабоченно созерцала пустые полки – на треснувшей тарелке уныло лежала небольшая переливчатая рыба; не бог весть какая добыча, но все же завтра будет хоть какая-то пища. «Еще один день», – подумала она про себя и принюхалась. К запаху моря отчетливо примешивались несвежие нотки, рыба начала портиться. Конечно, совершенно неизвестно, когда на их удочку клюнет еще что-нибудь, но она не могла позволить еде протухнуть. Мэри-Роуз взяла тарелку, закрыла холодильник и направилась к столу на другой стороне кухни.

Горизонт за окном продолжал свое движение. Покорно вздохнув, она приступила к разделке рыбы. Мелкие дождевые капли изморозью застывали на стекле. МэриРоуз с беспокойством посмотрела на мужа – тот еще сильнее сгорбился под ворохом одеял.

Отложив нож, Мэри-Роуз собралась было сказать Гарольду, чтобы он зашел домой погреться, как вдруг ее внимание привлекло нечто новое на горизонте. Сердце бешено забилось в груди.

– Корабль! – закричала она, забыв, что ее никто не слышит.

Корабль направлялся прямо в их сторону. Но дом продолжал вращаться, и Мэри-Роуз сообразила, что для корабля увиденное сооружение было слишком большим, слишком белым и имело слишком неправильную форму. Она оцепенела от ужаса, и в тот же миг сильнейший толчок сотряс дом. Нож соскользнул со столешницы и вонзился в пол в нескольких сантиметрах от ее ноги. Мэри-Роуз отбросило в сторону, и она ребрами ударилась о край стола. На миг у нее перехватило дыхание, а боль огненной волной распространилась по телу. Что-то опять посыпалось с полок, столов и распахнувшихся шкафчиков; дом безудержно мотало из стороны в сторону. Мэри-Роуз с трудом поднялась, шатаясь от боли, открыла дверь и вышла на террасу.

Все не то, чем кажется

Гарольд успел схватиться за одну из балясин крыльца, чтобы не соскользнуть в воду. Когда дом в очередной раз повернулся, стало ясно: что-то случилось. Сначала Грейпс увидел плавающие на поверхности отдельные кусочки льда, затем – плоские гладкие льдины и, наконец, – гигантских размеров айсберг, двигающийся прямо на них. Гарольд инстинктивно бросил удочку и распрямился. Едва он начал карабкаться по ступеням, как заостренная льдина ударила в боковину дома. Ему удалось изо всех сил вцепиться в перила и удержаться, но стул, одеяла и удочка канули в море. Через пару секунд, воспользовавшись паузой в непрестанном колыхании дома, в дверях появилась Мэри-Роуз.

– Иди в дом! – крикнул Гарольд, видя, как жена нетвердым шагом спускается к нему.

Мэри-Роуз ухватила его за руку; дом продолжал ходить ходуном. Гарольд крепко держал ее руку, опасаясь, что в любой момент новый удар скинет их обоих в воду, но постепенно безумная качка улеглась. Немного придя в себя, супруги не отпускали спасительный столбик и широко открытыми глазами смотрели на разворачивающееся перед ними фантастическое зрелище. Со всех сторон, куда ни повернись, море было забито льдом. Супругам казалось, будто их забросило в одну из документальных программ о путешествиях, которыми они привыкли скрашивать однообразие воскресных вечеров. Но, в отличие от картинки на экране, перед ними лежала суровая реальность. Гигантскими реками льдины устремлялись по невидимым путям морских течений; они трещали, громоздились друг на друга и тонули, наталкиваясь на окружавшую дом скальную породу.

Гарольду показалось, будто холод всего океана сосредоточился в его теле и хочет заморозить сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Мэри-Роуз почувствовала, как дрожит рука Гарольда, и крепко сжала ее. Она едва успела что-то на себя накинуть, когда выскочила из дома под порывы ледяного ветра, но все равно обливалась потом.

– Как это я умудрился раньше не заметить? – дрожащим голосом посетовал Грейпс. – До сих пор вообще не было никакого льда…

Хотя качка прекратилась, весь дом вибрировал и гудел, как в ту ночь, когда от подземных сотрясений рухнул утес; на этот раз все происходило от столкновений льдин со скалой, держащей их дом на плаву.

Гарольд выпустил из рук служивший им опорой столбик и увел Мэри-Роуз на кухню, подальше от воды.

В очередной раз взглянув на айсберг, Гарольд прикинул, что тот наверняка был в три-четыре раза выше их дома и раз в десять шире. Никогда в жизни им не доводилось видеть ничего подобного – столь же огромного, грозного. Впору было молиться, чтобы картинка перед их глазами действительно оказалась кадром из документального фильма, тогда они попытались бы переключить канал; с этой же махиной у них не оставалось шансов. Гигантский айсберг невозмутимо плыл прямо на них.

– До него меньше километра… – прошептал Гарольд.

Мэри-Роуз была не сильна в подсчетах, но, судя по размерам айсберга, сказала бы, что расстояние намного меньше.

– И что же нам делать? – заикаясь, выговорила она.

Гарольд посмотрел ей в глаза и увидел в них отражение собственного страха. Страха столь же могучего и беспощадного, как и сам айсберг. Но, как ни прискорбно было это сознавать, ответа на вопрос жены он не знал. Ледяной колосс приближался слишком быстро – уже не оставалось времени, чтобы изобрести нечто хитроумное, что позволило бы им изменить курс. Они дрейфовали на борту дома, сделанного из частей корабля, но дом и корабль – разные вещи. Из-за серых туч выглянуло солнце и тут же скрылось за айсбергом; монументальная синеватая стена льда отчетливо вырисовывалась на фоне неба, отбрасывая длинную широкую тень: поверхность моря, отделяющая от него дом, чернела на глазах.

– Остается ждать, что сменится направление ветра или течения, – с горечью пробормотал Гарольд.

Взгляд Мэри-Роуз потемнел, надежда сменилась отчаянием.

– И все?!

– Рози, у нас нет ни руля, ни парусов для маневра. Это всего лишь дом!

– Но хоть что-то мы можем сделать, правда? – безнадежно воскликнула она. – Не верю, что ожидание – это единственная возможность!

Гарольд испустил тяжелый вздох. Он отвел взгляд от жены и вновь уставился на айсберг: тот неотвратимо следовал своим курсом, не задумываясь о том, что стоит у него на пути, даже если это жилище пары трясущихся от страха пенсионеров, затерянных на морских просторах. Гарольд понял, что так и выглядит смерть – она медленно приближается, а ты не можешь спрятаться. Даже если они переживут столкновение, то уж падение в ледяную воду точно грозит им гибелью от переохлаждения. Он почувствовал, что его мутит.

В это мгновение огромная льдина врезалась в скалу, и толчком их откинуло к стене. Прямо над головой Мэри-Роуз раздался треск словно от ломающихся веток: мерзлая пластина с хрустом разбилась на острые осколки, заливая крыльцо волной стылой воды и ледышек, напоминавших игрушечные стеклянные шарики доисторических великанов.

Едва дом вновь обрел равновесие, как на него наткнулась очередная льдина. На сей раз удар пришелся в правый борт, и беспомощными марионетками супруги Грейпс катапультировались на крыльцо: при соприкосновении с коленкой Мэри-Роуз одна из балясин сломалась, щепки прорвали ее брюки и впились в тело.

Мэри-Роуз закричала от боли, а дом продолжал выписывать кренделя и крутиться вокруг собственной оси. Гарольд бросился к жене и прижал ее к себе. Крепко вцепившись в столб, они ждали, пока дом не перестанет вращаться. Через несколько минут он замедлил обороты, и в этот миг супругов неожиданно ослепил солнечный свет.

– Надо идти в дом! – промолвил Гарольд, озабоченно глядя на кровоточащее колено жены.

– Зачем?! – разъяренно воскликнула она. – Чтобы мы там подохли, как парочка трусливых никчемных старперов?

Мэри-Роуз утерла слезы и взглянула на гигантскую ледяную махину. Айсберг величественно продолжал свой ход, ни на градус не сменив курса. Но вдруг МэриРоуз заметила, что все же за это время кое-что изменилось.

– Ты ранена! – настаивал Гарольд, указывая на ее окровавленную коленку.

Но Мэри-Роуз не слышала слов мужа, равно как и перестала замечать мучительную боль в ноге. Картинка не складывалась: солнечные лучи почему-то проходили прямо сквозь айсберг. Она не верила собственным глазам.

– Там есть дыра… – пробормотала Мэри-Роуз.

Гарольд недоуменно посмотрел на нее и внезапно все понял.

– Быть того не может… – прошептал он.

Сейчас они видели айсберг под другим углом. Солнце светило в их сторону, проникая через гигантских размеров отверстие, своего рода ворота в ледяной стене.

– Как думаешь, у нас получится пройти насквозь? – спросила Мэри-Роуз, вновь окрыленная надеждой.

Гарольд внимательно разглядывал туннель. У него не вызывало сомнений, что они сумеют пройти через него, но беспокоило то, что айсберг и дом двигались не в такт, направления их вращения не полностью совпадали.

На скалу обрушилась еще одна глыба льда. Гарольд и Мэри-Роуз крепко держались за столб, а дом плясал на волнах и колючие порывы ветра обжигали их лица.

– Нас все больше сносит в сторону от входа в туннель, – произнес Гарольд, не сводя глаз с айсберга.

– А мы что-то можем с этим сделать?

Гарольд знал, что если они хотят выйти живыми из этой переделки, то действовать следует быстро; время работало против них. Если они потратят силы зря и не добьются успеха, то за ошибку платить будут собственной жизнью. Как он ни крутил в голове возможные варианты, сработать мог только один, однако ему было тяжело произносить это вслух.

– Наш единственный шанс – это покинуть дом.

– Что?! – вскричала Мэри-Роуз.

– Чем дольше мы остаемся здесь, тем хуже будет потом, мы теряем время, Рози…

– И куда ты собрался?! Тут же ничего нет! – стенала она, указывая на море. – Мы замерзнем насмерть!

Порыв ветра взметнул водяную пыль; Мэри-Роуз глотнула морозного воздуха и замолчала. Она уже не чувствовала посиневших и дрожащих рук, которыми изо всех сил цеплялась за шершавый деревянный столб. Тень от айсберга дотянулась до дома, поднялась по ступенькам и неслышно, как смерть, подползла к их ногам.

– Ни за что! – выкрикнула Мэри-Роуз; Гарольд растерянно смотрел на нее. – Ведь мы продержались до сих пор не просто так, правда? – с вызовом продолжала она. – Не думаю, что мы выжили только для того, чтобы сейчас замерзнуть посреди моря. Наверняка мы можем что-то сделать… – Мэри-Роуз взяла мужа за руку и серьезно посмотрела ему в глаза: – Я верю в тебя.

В это мгновение прошлое обрушилось на Гарольда с такой силой, какая не снилась ни единому шторму. Он снова услышал скрип лодки, увидел сияние от банки со светлячками, пытавшееся побороть ночную тьму; увидел стену дождя между собой и сыном, ощутил безнадежное отчаяние при мысли, что им не спастись от этой бури, и горькое раскаяние, что не послушался внутреннего голоса. Краешком глаза он наблюдал приближение волны – она вот-вот ударит в борт лодки и скинет их в море. Гарольду оставалось только беспомощно ждать, когда это случится. В памяти всплыла картина: за миг до рокового столкновения Дилан бросил взгляд на отца – в неверном сиянии светлячков он казался необычайно серьезным. Затем все потемнело и исчезло в черном пенном водовороте.

Синяя ледяная тень айсберга наконец накрыла весь дом.

– Быстрее, идем со мной! Мне нужна твоя помощь! – закричал Гарольд.

Внутри дома все звенело и трещало. Гарольд подбежал к лестнице и на миг задержался:

– Надо открыть окна! Но только с правой стороны фасада. Ты открывай на первом этаже, а я займусь вторым, идет?

Не успела Мэри-Роуз ответить, как Гарольд уже несся скачками вверх по ступеням. Она тоже не стала тянуть время; всплеск адреналина заставил ее забыть о боли в поврежденном колене. Спотыкаясь, она ринулась в гостиную и начала распахивать окна. Пронизывающий ветер ворвался в комнату подобно злому духу, заполонив воздух ледяной взвесью. Мэри-Роуз снова выскочила в прихожую, чтобы по короткому коридорчику добраться до кухни и закрыть единственное выходящее на правую сторону окно. Не успела она перешагнуть порог, как дом встал на дыбы, и Мэри-Роуз рухнула навзничь. Каркас дома скрипел и стонал, словно разваливаясь на части, а мебель и утварь с грохотом покатились по полу. Тут же в дверях появился Гарольд: он шатался, а по его лбу стекала струйка крови.

– Не волнуйся, я в порядке, – промолвил Грейпс.

Он помог жене подняться на ноги, вместе они одолели последнее окно и снова вышли на крыльцо. Весь настил был засыпан мерзлым крошевом, а половицы двух ступеней выдавило из гнезд. Гигантская ледяная махина теперь находилась всего лишь в каких-нибудь пятистах метрах от дома, и на таком расстоянии ее размеры казались поистине устрашающими. Повеяло нечеловеческим холодом, словно их настигло само дыхание ледяной горы – дыхание смерти из разверстой пасти доисторического чудовища, готового всех сожрать, монстра, против которого они бессильны…

По-прежнему задувал сильный ветер, но в доме это не ощущалось. Высоченная стена синего льда продолжала медленно вращаться в сторону, противоположную от дома, и вожделенный туннель отдалялся все сильнее.

– Думаешь, у нас получится? – шепнула МэриРоуз, не сводя глаз с айсберга.

– Туннель довольно большой… Нам бы только чуть больше времени, – промолвил Грейпс, крепко обнимая жену за талию.

Дом трещал все сильнее. Вокруг скалы разлетались куски льда, а айсберг гнал перед собой волны и устраивал водовороты. Гарольд понимал, что в случае столкновения еще с одной льдиной они не пройдут через туннель, а разобьются о его стены. На план «Б» времени уже не хватало.

До неизбежного сближения оставалось сто метров… восемьдесят… пятьдесят… Шестым чувством Гарольд заметил, что дом меняет курс. Им бы следовало повернуть еще на несколько градусов, чтобы оказаться точно напротив прохода, но на таком мизерном расстоянии это уже не представлялось возможным. Сорок… тридцать пять… тридцать… И тут произошло то, чего он так опасался: огромная льдина наткнулась на скалу и направление их движения резко сменилось. Гарольд ухватился за Мэри-Роуз, распахнул входную дверь, и пока они изо всех сил цеплялись за лестничные перила, гигантский айсберг столкнулся с домом.

Сквозь ледяное зеркало

Левая стена дома впечаталась в стену айсберга с той стороны, где находился грот. От удара оконные стекла взорвались и разлетелись, как осколки снаряда. Дом вздрогнул, а верхняя часть туннеля покрылась сеткой голубоватых трещин. С боков айсберга начали обваливаться куски льда, метеоритным дождем усеяв поверхность моря. Некоторые льдины падали буквально в паре сантиметров от стен жилища, поднимая фонтаны замерзшей воды; другие атаковали крышу, калеча кровлю. Дом, намертво прицепившись к ледяной стене, теперь двигался назад, увлекаемый колоссальной мощью поступательного движения айсберга. Перед кромкой скалы взбух огромный бурун, захлестнув фасад и заливая пол через разбитые окна. В этот момент раздался ужасающий треск, эхом отразившись в туннеле, и стена айсберга обрушилась, открывая гигантский проход. Дыхание вечной мерзлоты сковало, казалось, весь мир, и дом медленно и неуклюже заскользил в глубины ледяного чрева.

Проникавший сквозь тонны спрессованного льда свет окрасил все вокруг жемчужной синевой. Оглушительный шум моря доносился сюда лишь слабым журчанием. Гладко отполированные своды галереи, как гигантское кривое зеркало, на миг отразили проплывающий дом как раз перед тем, как правым боком он наткнулся на противоположный край прохода. Кусок скалы в этом месте был шире и погасил часть удара, но торчащий из прозрачной стены острый сапфирово-синий выступ задел фасад. Деревянное строение закачалось, и, пока ледяной кинжал обдирал желтую обшивку, в своде галереи обозначился похожий на шрам разлом, который на глазах расширялся. В конце концов под давлением фасада лед проломился и дом по инерции рванулся вперед.

Гигантские заостренные льдины, заполнявшие проем, звенели, трещали и испускали облачка пушистого инея, зависавшие в воздухе морозным туманом. По мере вращения айсберга солнечный свет бледнел, оборачиваясь голубоватыми сумерками. Холод вступал в свои права и проникал даже в самые незаметные щелки жилища, замораживая воду, разлитую по полу в столовой, гостиной и коридорах.

Дом вновь наткнулся на стену туннеля; огромный кусок льда рухнул в нескольких метрах от стены, и поднявшаяся высоченная волна безжалостно тряхнула постройку. Проход в недрах айсберга превратился в стремнину, бурлившую водоворотами от упавших ледяных глыб. Своды галереи на глазах начали осыпаться, усеивая поверхность воды и черепичную кровлю острыми, как копья, льдинами.

Внезапно в нескольких метрах забрезжил выход из туннеля. Айсберг продолжал свое неуклонное вращение, и свет вновь обрел силу. Он прыгал солнечными зайчиками по стенам и зажигал прихотливые сверкающие блики на поверхности воды. До открытого моря оставалась всего пара метров, когда скала под домом наткнулась на ледяной выступ, разрушив его. Вода жадно проглотила отвалившуюся глыбу, а возникшей при этом волной дом откинуло назад, вглубь галереи. Трещина в своде стремительно расширялась; по бокам зазмеились все более и более глубокие щели, соединяясь между собой и постепенно покрывая кракелюром стены туннеля.

И в это мгновение раздался оглушительный скрежет, раскатившийся гулким эхом по галерее.

Трещины окончательно разошлись, и монолиты льда размером с сам дом начали обваливаться в воду. Грохот от их падения стоял нещадный – казалось, грозный великан ломает столетние стволы, словно спички. Потолок галереи стал рушиться, как складываются костяшки домино. Одна льдина угодила в крышу: каминная труба взорвалась залпом кирпичей, раскидав их по черепичным скатам.

От оглушительных всплесков при падении замерзших глыб вибрировали и рушились стены ледяного дворца. Выход из туннеля был уже совсем близко, когда в нескольких сантиметрах от фасада плюхнулся в воду кусок айсберга – он был раза в два больше, чем сам дом. Махина врезалась в воду всей геркулесовой мощью, увлекая за собой утлую постройку в безумный ненасытный водоворот.

Внутри дома Гарольд и Мэри-Роуз дрожащими руками цеплялись за перила; осколки стекла и льда скользили по полу, раня их ноги. Грейпсы уже не чувствовали ни ударов, ни боли, ни холода, ни порезов от острых обломков. Они уже ничего больше не могли сделать для собственного спасения. Входная дверь распахнулась настежь – холодное дыхание ветра и снежное облако ураганом пронеслись по дому; супруги обнялись и закрыли глаза в ожидании неминуемого конца.

Вода залила крыльцо и ворвалась в прихожую, подступив к их ногам. Водоворот уже готовился поглотить жилище, как вдруг ледяная глыба перестала погружаться и начала всплывать, причем с такой же неодолимой силой, как и тонула. Возникший гигантский водный пузырь сработал как катапульта, с силой выбросив дом за пределы туннеля.

Гарольд и Мэри-Роуз ощутили, как вся эта невероятная энергия проходит через их тела; силой инерции их стало тянуть в другую сторону. Руки Мэри-Роуз заскользили по перилам, но Гарольд, напрягая все силы, удержал ее, мертвой хваткой вцепившись в балясину. Он был полон решимости бороться до последнего.

Через секунду после того, как супруги покинули туннель, он окончательно рухнул, подняв гигантскую тучу ледяной пыли и водной взвеси, которая разъяренным джинном пронеслась по всему дому. От места катастрофы концентрическими кругами побежали волны, увлекая за собой дом. Море яростно билось о кромку скалы, но постепенно руины айсберга стали удаляться и расплываться на горизонте в густом тумане, быстро поглотившем ледяную поверхность моря, а затем и сам дом.

Все сначала

Гарольд медленно оторвал затекшие руки от лестничных перил и обнял жену, сильно прижав к себе и еле сдерживая слезы. Мэри-Роуз спрятала лицо на груди Гарольда, чувствуя, как их дрожь, хриплое дыхание и безумное биение сердец звучат почти в унисон; она вдыхала запах его тела так, будто это был аромат первого цветка, распустившегося после бесконечной зимы.

– Неужели мы живы? – прошептала она.

Гарольд приоткрыл глаза – за распахнутой дверью угадывалось море, скрытое завесой снега и тумана. Оглушительный треск ломающихся льдин стих, равно как и громкие всплески падающих в воду глыб; дом, как и прежде, безмятежно покачивался на мягких волнах. Гарольд набрал полную грудь воздуха и протяжно выдохнул; впервые за долгое время на его застывшем лице обозначилась легкая улыбка. И только сейчас он позволил себе расслабиться и разрыдался. Крупные прозрачные слезы лились по его щекам, а робкая улыбка переросла в смех, все более раскатистый и неудержимый.

Мэри-Роуз в недоумении смотрела на него, а потом и сама расхохоталась от переполнявшего ее счастья.

– Да, мы живы, Рози! – кричал Гарольд.

И тут, несмотря на боль и усталость, он схватил жену за талию и покружил в воздухе.

– Дорогой, отпусти! – смеясь, взмолилась МэриРоуз.

Гарольд мягко опустил ее на пол и, не успела она и слова молвить, крепко поцеловал. По телу Мэри-Роуз пробежали мурашки, боль в колене унялась, и казалось, даже в насквозь промерзшей комнате потеплело. Уже много лет они так нежно не целовались.

Все потеряло значение – и залетающие в дверь снежинки, и вода, пропитавшая их обувь, и даже кровоточащие ссадины на теле. Потихоньку они разомкнули объятия и с улыбкой посмотрели друг на друга, словно перед ними расстилалась целая жизнь.

В эту секунду порывом ветра захлопнуло входную дверь, причем с таким грохотом, что улыбка сползла с их губ. В доме вновь воцарилась давящая тишина.

Дверь опять начала открываться, но Гарольд не дал ей стукнуться о косяк и закрыл на засов. Под ногами Грейпсов хрустели осколки стекла и льда, в лужах воды валялись черепки и обломки утвари. Мэри-Роуз обреченно посмотрела на растекающиеся на полу озерца и отправилась на кухню.

Тарелки, бокалы, приборы, мебель… все снова валялось на полу, как в тот день, когда дом рухнул с утеса. Мэри-Роуз пронзила острая боль отчаяния, более мучительная, чем она ощущала в раненом колене, – на полу она увидела раздавленную грязную рыбину, которую собиралась зажарить утром. С трудом наклонившись, Мэри-Роуз аккуратно вытащила самые крупные куски стекла, чтобы спасти хоть какие-то крохи, но не преуспела: грязная тушка, утыканная осколками, в пищу явно не годилась.

– Не переживай сейчас из-за этого, Рози.

Мэри-Роуз покорно кивнула и поднялась, с трудом вытерпев резкую боль в колене. Она обессилела и была настолько измотана, что не могла вымолвить ни слова.

Гарольд обнял жену, почувствовав, как ее бьет неудержимая дрожь.

– Ты совершенно окоченела, – Грейпс сильнее прижал к себе Мэри-Роуз. – Пойдем наверх и приляжем.

На втором этаже картина была ничуть не лучше. МэриРоуз присела на кровать, а Гарольд достал из комода пару толстых одеял и укутал жену. Затем разорвал на полоски старую футболку и соорудил повязку, чтобы остановить кровь, сочащуюся из раны на колене. Как и на кухне, большая часть окон была разбита, и через них в помещение беспрепятственно залетали снежинки. Гарольд заткнул окна одеялами, и теперь комнату освещали только узкие лучи, проникавшие сквозь щели в обшивке и дверной проем.

Грейпс подошел к ближайшему выключателю и попробовал зажечь свет, но безуспешно, все по-прежнему тонуло в полумраке. Нетвердым шагом он обогнул кучи битого стекла на полу и нажал на второй выключатель, но ни один светильник не загорелся.

– Электричества нет, – заключил он, глядя на качавшуюся над головой темную лампочку.

– Давай потом, – прошептала Мэри-Роуз, сидя на кровати.

Гарольд вновь посмотрел на ее опухшее колено, и внезапно на него навалилось чувство глубокой вины. Не сказав ни слова, он подошел к кровати и притулился рядом с женой. Хотя они сидели рядом, пытаясь согреть друг друга под толстыми одеялами, холод царил невыносимый. Через щель под дверью и ставни в комнату проникали потоки стылого воздуха. Тишину нарушали только скрежет натыкавшихся на скалу льдин и жалобное кряхтение деревянного каркаса дома. Помимо холода, их измученные тела страдали от боли и голода, но понемногу усталость взяла свое.

– Мы живы… – обессиленно промолвила МэриРоуз.

Гарольд понял, что эти слова жена произнесла уже в полусне, и ласково уложил ее в постель. Сам он лег рядом и смотрел на Мэри-Роуз, хотя глаза его сами собой закрывались. В мертвенно-бледном освещении ее лицо казалось настолько изможденным и обескровленным, что его обуял страх. Страх смерти.

Что там, за туманом?

В густом тумане дом сеньоров Грейпс неуклонно продолжал свой путь через замерзшее море. Казалось, он следует известным ему одному курсом. Наступила ночь, мороз усилился, и тончайший слой инея коркой застыл на черепичной крыше и окружавшей дом скале. Льдины собрались в компактную массу, начали расти, вставая на дыбы и постепенно громоздясь вокруг каменного островка Грейпсов, пока не произошло неожиданное изменение в окружающей атмосфере – столь неуловимое, что супруги ничего не заметили.

Мэри-Роуз проснулась от боли в затекшей шее. Смутный образ корабля, на котором она плыла во сне, начал бледнеть, пока не растаял окончательно. Неохотно приоткрыв глаза, она поняла, что локоть Гарольда упирается ей в затылок. Мэри-Роуз аккуратно передвинула руку мужа, шея перестала ныть, но тут возникла другая боль, значительно более сильная. Лицо горело, а все кости, казалось, вопили от муки. С трудом ей удалось выпутаться из скомканных одеял, и тут же ее мышцы опять сковал холод. Сделав попытку привстать, она почувствовала такую болезненную судорогу в правом колене, что пришлось снова сесть. С осторожностью Мэри-Роуз приподняла штанину и боязливо сняла повязку, покрытую пятнами засохшей крови. Хотя рана перестала сочиться, само колено распухло, увеличившись в два раза. Ей подумалось, что станет легче, если она встанет, но Мэри-Роуз изнемогала от слабости.

Тяжело вздохнув и с трудом сдерживая слезы от боли и безнадежного уныния, она опустила штанину. Под грудой одеял зашевелился Гарольд.

– Как самочувствие? – пробормотал он, открывая глаза.

Мэри-Роуз наклонилась к куче одежды на полу; от боли она не сразу смогла ответить.

– Кровь уже не идет, и почти не больно, – сказала она, стремясь скрыть свои мучения.

Гарольд встал и помог достать вещи. Всю кучу они сложили на кровать, отобрали шерстяные свитера, теплые брюки и кофты и надели все сразу, в надежде защититься от холода. Однако, едва открыв дверь, поняли, что это не помогло.

Гарольд и Мэри-Роуз оцепенели, причем уже не только от холода, но и от представшего их глазам зрелища. Стены, пол, перила, ступеньки и даже свисавшие с потолка лампочки покрывал белый налет инея; в разбитые окна заглядывало солнце, и в его лучах все сверкало и искрилось. Казалось, они созерцают ледяной шедевр, вышедший из-под резца какого-то виртуозного скульптора.

От увиденного Мэри-Роуз стало не по себе, голова пошла кругом. Она не могла поверить, что это снежное нечто – ее родной дом. Он не давал знакомого ощущения защищенности, все вызывало тревогу и беспокойство.

Гарольд сделал шаг, подошва его ботинка проскользила вперед по обледеневшему полу.

– Нам надо идти поаккуратнее.

Мэри-Роуз с сомнением посмотрела на блестящие половицы. Колено пульсировало от боли даже тогда, когда она стояла на месте; страшно подумать, что произойдет, если она споткнется.

С неимоверной осторожностью Гарольд и МэриРоуз добрались до лестницы. Схватившись за перила, они медленно спустились по задубевшим ступенькам в прихожую. Там дела обстояли еще хуже, чем наверху. У стенок перед разбитыми окнами громоздились покрытые инеем сугробы. По пути Грейпс пробовал все выключатели, но свет так и не зажегся. Его охватило уныние: наверняка барабан сушилки, работавший крыльчаткой, вырвало с мясом при одном из ударов об айсберг.

Они дошли до кухни, где царила на удивление непонятная тишина. Почти не доносился шум ветра из разбитых окон, а мягкое покачивание дома едва ощущалось.

Гарольд подошел к входной двери и приоткрыл ее; гора снега ввалилась в дом, засыпав им ноги. Несмотря на это, Гарольд сделал шаг вперед.

– Ты куда?!

– Надо выяснить, работает ли генератор.

Мэри-Роуз посмотрела на девственно-чистый слой снега, покрывавший террасу. Чуть дальше снежная белизна сливалась с туманом, который подступил уже почти к самому дому. Было даже непонятно, где начинаются ступеньки.

– Дорогой, это слишком опасно, ты можешь поскользнуться и упасть в воду. – Она бросила взгляд на перламутровую стену тумана и добавила: – Не готовы мы ко всему этому…

Гарольд понимал, что жена права. Очевидно, что разгуливать по полуметровому слою снега в двух шагах от ледяного моря, да еще и в обычной обуви, вряд ли было уместно в данной ситуации. Но что он мог поделать?

– Сейчас нам как никогда нужен свет, Рози. Обещаю, вернусь как можно быстрее.

Не обращая больше внимания на растерянное лицо жены, Грейпс повернулся и неспешно зашагал по белому снегу. Дойдя примерно до края крыльца, он замедлил ход, чтобы выяснить, как глубоко в сугробе находятся ступени, и пошел дальше по узкому краю скалы, крепко держась за перила, чтобы не оступиться и не упасть в студеное море. Ледяная вода затекла в ботинки, и он ощутил покалывание в ступнях. Это грозило обморожением, но он лишь ускорил шаг. На углу дома перила закончились, и дальше пришлось идти по скале без их поддержки. Несколько досок обшивки выдавило наружу – фасад, как ежик, ощетинился, – и Гарольд на ходу отодвигал их, чтобы не зацепиться.

Потеряв мужа из виду, Мэри-Роуз закрыла за собой дверь кухни и направилась в гостиную – так быстро, как только позволяли ей скользкий пол и больное колено. Из двух окон комнаты одному удалось уцелеть, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что стекло покрыто паутиной трещин, и Мэри-Роуз не отважилась открыть его. Она двинулась к другому окну и аккуратно, чтобы не порезаться о торчащие из рамы осколки, высунула голову наружу и увидела Гарольда.

В этот момент Грейпс остановился. Если его не подвела память, барабан должен был находиться примерно в этом месте. Наклонившись, он начал быстро отгребать снежный завал перед собой. Верхний слой был еще относительно мягким, но по мере продвижения вглубь становился все менее податливым: пальцы Гарольда окоченели. Ему приходилось время от времени вынимать руки из образовавшейся норы и пытаться согреть их своим дыханием. Шерстяные перчатки были плохо приспособлены для такой работы – они промокли и тут же покрылись коркой льда. Надо было торопиться.

Он вновь опустил руки в яму и продолжил копать, яростно скребя ногтями наст. Вскоре он добрался до скалы – но, увы, ни следа кабеля, ни металлического корпуса. Сделав шаг вперед, он начал копать чуть дальше. Через несколько сантиметров снег опять стал плотнее, но и здесь барабана не было.

– Что-нибудь нашел? – нетерпеливо поинтересовалась Мэри-Роуз.

От холода зубы Гарольда выбивали такую сильную дробь, что он не смог ответить. Грейпс сделал еще шаг вперед, не имея представления, где заканчивается снег и начинается вода. Пальцы одеревенели настолько, что уже не сгибались и походили на когтистую птичью лапу. Снег продолжал идти, потихоньку засыпая сгорбленную фигуру Гарольда. Холод при каждом вздохе, казалось, проникал прямо в череп. Но Грейпс не сдавался, упрямо продолжая копать слежавшийся снег. И тут он наткнулся на что-то еще более холодное и твердое. Вытащив отказывающиеся служить руки из ямы, Гарольд посмотрел вглубь и увидел кусок серебристого металла. Сердце радостно забилось в груди; он продолжил копать с удвоенной силой. Вскоре из-под снега появился огромный, напоминающий доисторическую окаменелость, долгожданный барабан. Гарольд чувствовал, как с каждым дюймом расчищенного снега крепнет его надежда. В конце концов лопасти и ведущий к дому кабель вырвались из снежного плена. Было трудно поверить, что после всех доставшихся на долю дома испытаний барабан по-прежнему крепко держится на месте; но при всем том он не вращался.

Гарольд сделал еще шажок к краю скалы; Мэри-Роуз не сводила с него глаз. Он протянул руку к воде и заметил, что вся нижняя часть барабана скована толстым льдом. Без инструментов нечего было и пытаться разбить ледяной панцирь, так что Грейпс распрямился, чтобы сходить в дом за всем необходимым.

Однако при повороте он оступился и исчез в завесе густого тумана.

– Гарольд! – простонала Мэри-Роуз.

Не чувствуя больше ни холода, ни боли, ни страха возможного падения, Мэри-Роуз шатаясь выскочила на крыльцо. Не думая ни о чем, она с трудом двигалась по насту; ей удалось спуститься по ступенькам, обогнуть торчащие из фасада острые как иглы доски и добраться туда, где упал ее муж.

– Гарольд! – в отчаянии кричала она.

Ледяной воздух с яростью рвал ее легкие, охваченное паникой тело сотрясалось в конвульсиях. Ветер постепенно развеивал плотное облако тумана, но невидящими от слез глазами Мэри-Роуз могла различить только кромку скалы.

– Гарольд, ради бога! Ответь!

Мэри-Роуз наклонилась и голыми пальцами нащупала полоску земли – границу между их домом и морем. Снегопад и туман не позволяли ничего разглядеть. Мэри-Роуз не понимала, что ей делать, – может, самой прыгнуть в воду? Но в этот миг вдали раздался зов:

– Рози?

Услышав голос мужа, сеньора Грейпс ощутила неописуемую радость.

– Гарольд, сюда! Я здесь!

Она как можно дальше вытянула руку в туманную пелену и вдруг заметила во мгле очертания какой-то медленно приближающейся фигуры.

– Гарольд, иди на голос!

Внезапно Мэри-Роуз сообразила, что плывущий навстречу силуэт намного выше, плотнее и толще, чем Гарольд. Ее вновь охватил недоуменный страх.

Что это там двигалось? И где ее муж?

– Гарольд, скажи хоть слово!

Очертания фигуры вырисовывались все более четко; виляя из стороны в сторону, она неуклонно приближалась к дому. Но как ни напрягала зрение Мэри-Роуз, ей не удавалось понять, что это движется там, в тумане.

– Рози! – позвал Гарольд издалека.

– Поторопись, ради всего святого! Сюда кто-то идет!

Внезапно силуэт обрел четкость, но увиденное вовсе не успокоило Мэри-Роуз. Ей показалось, что из-за переутомления у нее начались галлюцинации. Фигура, бредущая к дому, походила на человека, но… они же находились посреди моря!

– Рози?

Ветер задувал порывами, и в какой-то момент перед ошеломленным взглядом Мэри-Роуз предстал Гарольд; спотыкаясь, неровным шагом он продвигался в ее сторону. Окутывавший дом туман продолжал рассеиваться, являя взору пелену голубого льда, уходящую в бесконечную даль. Гарольд шел медленно, внимательно глядя, куда ставит ногу, чтобы не поскользнуться. До кромки скалы оставались считанные метры, когда он все-таки оступился и ничком рухнул на наст. Льдина застонала под весом его тела, но не проломилась.

Мэри-Роуз сделала шаг вперед, ступила на лед и осторожно подобралась к мужу. Она протянула ему руку, чтобы помочь встать, но теперь сама поскользнулась и упала. Колено пронзила острая боль, однако сейчас, когда Гарольд оказался жив, это уже не имело значения.

Лежа на льду, супруги сжали друг друга в объятиях, а неутомимый бриз стирал с горизонта свинцовые облака и последние клочья тумана. Бледный солнечный луч пробился через просвет в тучах, и в это мгновение Гарольд и Мэри-Роуз увидели за дымчатой завесой сверкающую черную горную вершину.

У подножия гор

Супруги Грейпс наконец вернулись в дом. Они окоченели и дрожали не только от холода, но и от зрелища, недавно представшего их взору.

В гостиной они заделали одеялом разбитое окно, а сами уселись перед треснувшим, но уцелевшим стеклом. Грейпсы зачарованно смотрели, как туман рассеивается над темным горным хребтом; за окном падали снежинки, голова шла кругом от обилия предположений. Наконец-то, после долгих недель беспомощного дрейфа, когда вокруг простиралась лишь беспредельная морская гладь, они увидели сушу. Хотя эта гора и напомнила им о родном обрывистом утесе в Сан-Ремо, следовало признать, что Гарольду и Мэри-Роуз в жизни не доводилось видеть столь огромные горы. Высшей точкой на острове Брент считалась вершина Сент-Эндрю, потухший вулкан, который, собственно, тысячи лет назад и сформировал сам остров, а сейчас представлял собой приземистый пустынный холм.

– Как странно… – промолвила Мэри-Роуз, не сводя глаз с горной цепи. – Как непривычно видеть горизонт так близко, и он никуда не движется… Даже не представляла себе, что на свете бывают такие гигантские горы! – воскликнула она со смехом.

Гарольд взглянул на жену и тоже улыбнулся, радуясь тому, что в ее зеленых глазах вновь засветилась надежда.

– Честно говоря, мне казалось, что я уже больше никогда не увижу землю, – призналась Мэри-Роуз, завороженно созерцая пейзаж.

Гарольд вновь посмотрел на взметнувшуюся ввысь гору за окном; от дыхания на стекле начали расти морозные узоры. Он испытывал необычайное облегчение; исполинская тень монолита давала ощущение надежности – казалось, они пришвартовались в безопасном порту.

Он обежал глазами многометровый слой снега на том склоне, куда не доходили лучи солнца, и медленно переместил взгляд на противоположную сторону, где среди скал и скатившихся валунов тянулись длинные языки ледника. Гарольд начал внимательно рассматривать все изгибы и закоулки горной цепи, пытаясь обнаружить какую-нибудь дорогу, линию электропередач или же постройку. Сердце его билось учащенно, взгляд скользил все выше по крутому обледенелому склону в надежде найти то, что он так жаждал увидеть. Увы, как он ни старался, перед ним лежали лишь снега, льды и голые скалы.

Так незаметно прошло несколько часов. Гарольд и Мэри-Роуз взяли одеяла, дающие эфемерное ощущение тепла, и продолжали обследовать горную панораму в поисках какого-нибудь знака, указывающего на то, что эта земля обитаема. Ни голод, ни жажда, ни холод, ни усталость – ничто было не властно над ними настолько, чтобы оторвать их от заснеженного окна. Им казалось, что если они отойдут, то непременно пропустят что-то важное. Но вскоре солнечный свет начал блекнуть, спрятавшись за вереницей сизых туч, быстро несущихся по небу. Снегопад усилился, и очертания горы стали расплываться, но даже и тогда ни один из супругов не шелохнулся. Гарольд в отчаянии следил, как тень постепенно наползает на склон; мало-помалу горный рельеф скрывался под непроницаемой сумрачной вуалью. В последний миг перед тем, как окончательно воцарилась тьма, Гарольд заметил какое-то движение.

Грейпс подскочил на месте и прильнул к окну, чуть не упершись носом в треснутое стекло.

– Что там? Ты что-то видел? – встрепенулась Мэри-Роуз.

– Я не уверен… – ответил он, прищурившись.

Мэри-Роуз посмотрела туда, куда был направлен взгляд мужа. Несколько минут они еще посидели, но потом мрак окутал горы полностью.

– Наверное, это просто какой-нибудь сугроб обвалился… – пробормотал Гарольд, по-прежнему не сводя глаз с подозрительной точки, хотя уже ничего не было видно.

Снег валил хлопьями, и тьма с гор надвигалась на ледяную равнину. В этот момент раздался пронзительный визг, от которого задрожало стекло.

– Что это было? – спросила Мэри-Роуз.

Гарольд тоже слышал этот звук, но представления не имел, кто мог издать его. Из-за снежной пелены обзор сузился до нескольких метров.

– Может, это свист ветра…

Но визг повторился, на этот раз намного громче. Супруги переглянулись, не зная, что и думать.

– Пойдем наверх, оттуда должно быть лучше видно, – предложил Гарольд.

Они быстро, насколько позволял скользкий пол, поднялись по двум лестничным маршам до чердака. Их мысли были настолько заняты случившимся, что они едва обратили внимание на гигантских размеров дыру: обломок айсберга проломил крышу и сейчас через нее беспрепятственно падал снег. Грейпсы прильнули к большому круглому окну, замотав поплотнее шарфы, чтобы при таком сквозняке не промерзнуть еще сильнее.

Несмотря на скудное освещение, с высоты чердака можно было лучше рассмотреть окружающий пейзаж. На миг их охватил восторг: во все стороны простиралась бескрайняя ледяная пустыня, столь же впечатляющая, как и море, которое они еще недавно бороздили. Однако из этого выгодного наблюдательного пункта Грейпсы могли лишь лучше оценить масштаб величественного зрелища, а откуда доносился странный крик, по-прежнему оставалось непонятным. Прошло еще несколько минут, но был слышен лишь шум ветра, гонявшего шуршащий снег по чердаку. И тут раздался еще один вопль, значительно более громкий.

Супруги придвинулись еще ближе к окну. Ветер задувал все сильнее, бросая им в лицо плотные комья снега, отчего видимость совсем ухудшилась. Ресницы МэриРоуз обросли инеем, глаза превратились в узкие щелочки, пока она силилась рассмотреть хоть что-нибудь в снежной круговерти.

И тогда она увидела посреди ледяной равнины два силуэта.

– Гляди, вон там!

Гарольд посмотрел в ту сторону, куда указывала Мэри-Роуз, и почувствовал, как бешено забилось сердце.

– Мы спасены! – кричала Мэри-Роуз. – Давай быстрее вниз!

Спотыкаясь и оскальзываясь, она поспешила к лестнице, но Гарольд задержался у окна, наблюдая за двумя фигурами, чьи очертания виднелись все более четко. Что-то в этой сцене было не так, и его радость сменилась сомнением.

– Тюлени… – пробормотал сеньор Грейпс.

– Что? – переспросила Мэри-Роуз и вернулась к окну.

Прижавшись к стеклу, она увидела две туши, довольно быстро передвигавшиеся по насту. Это были не люди, а тюлени: взрослая самка и детеныш. Оба одинакового жемчужно-серого цвета, у обоих черное пятно вокруг правого глаза. Мэри-Роуз не доводилось так близко наблюдать этих животных, но всякое любопытство отступило перед чувством горького разочарования.

Мэри-Роуз прислонилась к стене и печально взглянула на высокую опору в центре чердака. Хотя древесина и пострадала от огня, казалось, она оставалась единственной вещью в доме, крепко стоящей на своем месте. Мэри-Роуз тоже хотела бы ощущать себя такой же сильной, как эта колонна, но ее оптимизм разваливался на части, подобно дырявой крыше захламленного чердака. Она силилась понять, почему, в конце концов, им не может хоть раз повезти!

– Это еще не конец… – промолвил Гарольд, подходя к жене и ласково утирая ей слезы. – Когда кончится метель и развиднеется, наверняка нас кто-нибудь найдет.

Мэри-Роуз грустно кивнула, но в тот же миг они услышали еще более громкий вой. Высунувшись в окно, они увидели, как из тумана появляется новый зверь: белый медведь.

Никогда прежде Грейпсы не встречали тюленей и, уж само собой, полярных медведей. Зверь заревел, и оглушительное эхо заметалось по всей равнине; от страха у супругов зашевелились волосы на голове. Мэри-Роуз дрожащими руками вцепилась в оконную раму, ощущая, как никогда прежде, собственную слабость и неуместность в этих диких безжалостных декорациях. Панический ужас охватил ее при виде чудовищной твари, явившейся из ниоткуда, чтобы сожрать их. Медведь с неожиданным проворством затрусил по направлению к тюленям, рыча и вздымая при каждом шаге тучи сверкающего инея. Его тяжелые прыжки гулким эхом разносились по ледяному простору.

Грейпсы даже не успели понять, что происходит, когда медведь набросился на упитанных неуклюжих тюленей, сжав их в смертельном объятии. Мэри-Роуз закричала, отворачиваясь в тот момент, когда зверь нанес последний удар и кровь жертвы оросила девственноснежную белизну. Гарольд застыл на месте, дрожа и затаив дыхание. Детенышу удалось увернуться от взмахов когтистой лапы, и он заспешил прочь так быстро, как только позволяло его пухлое тельце. Медведь заревел от ярости, и по спине Гарольда вновь побежали мурашки. Однако зверь не стал преследовать ускользнувшую добычу; он удовольствовался взрослой тюленихой, которую подхватил зубастой пастью и уволок, оставляя за собой кровавые следы на нетронутом насте и вскоре затерявшись в тумане. Мэри-Роуз, не переставая дрожать всем телом, наконец взглянула на мужа и спросила:

– Гарольд, куда мы попали?

Грейпс не отваживался смотреть на жену. Он не мог отвести глаз от кроваво-красного пятна, с поразительной скоростью исчезающего под слоем свежего снега, и тут ему в голову пришла чудовищная мысль. Сердце Гарольда сжалось, он был не в силах произнести эти слова вслух: а не может ли случиться так, что эта долгожданная земля окажется еще более диким и необитаемым краем, чем само море, чьи просторы они бесцельно бороздили в течение долгих недель?

Знак

Снегопад прекратился, облака растянуло, и видимость настолько улучшилась, что Гарольд и Мэри-Роуз, приникнувшие к холодному стеклу в гостиной, уже по памяти могли описать каждый изгиб и укромный уголок вздымавшейся к небу горы. Хотя супруги и провели у окна много часов, больше им не довелось видеть ни тюленей, ни полярных медведей, ни, увы, представителей человеческого рода. Закравшееся подозрение, что они здесь одни-одинешеньки, перерастало в уверенность и вызывало все большее беспокойство. Запасы пищи подходили к концу: оставались лишь пригоршня сухофруктов, банка компота и вода из бака, которая к тому времени успела превратиться в ледяной монолит. Было очевидно, что в этой бесплодной снежной пустыне рассчитывать можно только на рыбалку, но все их старания не увенчались успехом. Ледяной покров, простиравшийся на многие километры вокруг, был слишком толстым, чтобы его можно было пробурить имевшимися в их распоряжении инструментами.

Гарольд забросил тщетные потуги починить электричество: снаружи царила невыносимая стужа и было понятно, что без морского течения любая попытка отремонтировать агрегат обречена на неудачу. Чтобы хоть как-то согреться, Грейпсы заделали все разбитые окна досками и одеялами и разожгли огонь в камине в гостиной. Топливом послужили обломки мебели, собранные со всего дома. Пламя весело занялось, но уже через пару минут комнату заволокло черным дымом.

Пришлось срочно гасить камин и снова открывать окна, чтобы проветрить помещение. Гарольд обследовал дымоход и выяснил, что после столкновения с айсбергом он полностью забит упавшими кирпичами. Пришлось удовольствоваться куда более скромным костром: Гарольд до последнего винтика разобрал сушилку и в ее металлическом корпусе развел огонь. Приспособление установили около разбитого окна, снабдив импровизированным дымоходом из обрезка трубы, чтобы едкий чад выходил наружу. Скудному пламени было не под силу как следует согреть воздух, поэтому Грейпсы почти не покидали гостиную. Они уже не трудились подниматься в спальню и, тесно прижавшись друг к другу, укладывались тут же на полурастерзанном диване под грудой одеял. Так они проводили часы в зыбком полусне, не теряя бдительности, чтобы поддерживать пламя, дарующее жизнь.

– Костер вот-вот потухнет, – промолвила МэриРоуз.

– Это был последний сломанный стул, – ответил Гарольд. – Теперь придется топить исправной мебелью.

Мэри-Роуз тяжело вздохнула и бросила недобрый взгляд на темную гору, маячащую за потрескавшимся стеклом.

– Как ты думаешь, нам устроили красивые похороны? – задумчиво спросила она.

– Думаю, что красивых похорон не бывает.

– Наверное, ты прав… Пожалуй, не бывает, – согласилась Мэри-Роуз, отгоняя мелькнувшее в мыслях смутное воспоминание.

– Кроме того, насколько мне известно, мы еще не умерли.

Огонь почти потух, и теплые отблески, освещавшие их лица, растаяли. Мэри-Роуз с усилием принялась ворошить кочергой гаснущие угли.

– По-твоему, мы еще долго протянем?

– Недолго, если будем сидеть на месте и ждать чуда.

Мэри-Роуз обернулась и бросила внимательный взгляд на мужа.

– Выходить наружу – чистое самоубийство.

– Ты, конечно же, права, но и оставаться в доме – тоже.

Мэри-Роуз опять вздохнула и посмотрела, как солнце прячется за горой, вызывающе торчащей в окне.

– Считаешь, что мы не погибнем, если выберемся из дома?

– По крайней мере, там у нас появится шанс, Рози, – Гарольд махнул рукой в сторону окна. – Может, за горами есть какая-нибудь потаенная деревушка?

– А если нет? Вдруг и там только лед, дикие звери и смерть?

Угли затрещали, и несколько искр со злобным шипением вылетели к ногам Гарольда. Мэри-Роуз выпустила из рук кочергу, упавшую на пол с глухим стуком, и разрыдалась.

– Лучше бы мы погибли тогда, когда рухнул дом, – всхлипывая, промолвила она.

Гарольд присел рядом с ней и крепко обнял.

– Не говори так, Рози, – мягко произнес он.

Грейпс ощущал, что вместе с холодом в комнату неумолимо проникает отчаяние. Мэри-Роуз уткнулась головой в костлявое плечо мужа; ее всхлипы постепенно сменились ровным дыханием. Гарольд поцеловал ее в лоб и вновь стал смотреть на гору, которая в новом ракурсе казалась еще более высокой и неприступной.

Солнце окончательно скрылось за окутавшей вершину призрачной дымкой; подобно дыханию фантасмагорического вулкана, она стекала по склонам горы длинными, подсвеченными закатом языками. Грейпс вдруг заметил, что за одним из этих скоплений тумана появился какой-то контур, тянущийся прямо в небо. Он прищурился, стараясь сквозь стекла старых очков получше рассмотреть происходящее.

Мэри-Роуз взглянула в окно и рукавом свитера утерла слезы со щек. Ей тоже привиделось нечто необычное. Нетвердым шагом она направилась к окну, а Гарольд последовал за ней, приобняв за плечи. Мэри-Роуз заметила, как заблестели его глаза. И тогда уже она сама крепко обняла мужа. Плача и смеясь, они чуть не прыгали от радости: расплывчатый серый контур, медленно уходящий в закатное небо и терявшийся в облаках, был столбом дыма.

Маленькая желтая точка

Гарольд и Мэри-Роуз проснулись от стужи. За ночь костер потух, но никто из них этого не заметил. Они лениво выбрались из-под вороха тяжелых одеял, под которыми пытались согреться, свернувшись клубком на диване, и с некоторой опаской подошли к окну. Тепло их дыхания рисовало на стекле морозные узоры. Розоватые лучи рассвета пронизывали мглу, окутавшую вершину. Но супругов сейчас волновала не гора: после бесконечно долгих минут ожидания слой тумана сполз вниз по склону, и Мэри-Роуз с ликованием увидела дымок.

– Надо поторопиться, – спокойно заключил Гарольд.

Мэри-Роуз продолжала улыбаться, но внутренне напряглась. Она окинула взглядом обрывистые ущелья, ледяные пики и студеную мглу, ревниво охранявшую скалы, и вновь вернулась к струйке серого дыма, зигзагом уходящей в небо.

– Сколько, по-твоему, тут километров? – полюбопытствовала Мэри-Роуз.

– Наверное, километров восемь-десять…

– Боже, так много! – воскликнула она.

Гора вдруг показалась ей еще более далекой, крутой и холодной, чем прежде. Правда, колено болело уже не так сильно, как накануне, но она и вообразить себе не могла все тяготы подобного путешествия.

– Это не так уж и далеко, Рози…

– Меня беспокоит не расстояние, а то, с чем нам придется столкнуться по пути. – После короткой паузы Мэри-Роуз добавила: – А если мы не дойдем?

Гарольд бросил взгляд на два рюкзака, собранных прошлой ночью и оставленных около дивана. Увы, в них не было ни инструментов, которые могут помочь выжить, ни пищи, ни специального снаряжения для ходьбы по снегу и льду. Видавшие виды мешки вместили лишь пару одеял, сухую смену белья, фонарик, горстку сухофруктов и фляжку с водой. Этим, собственно, и ограничивался список того, с чем они собрались покорять лежавший перед ними простор.

– По-моему, до сих пор мы неплохо справлялись, правда? – сказал Гарольд, стараясь звучать убедительно.

Но в глубине души он не испытывал никакой уверенности, что эта экспедиция увенчается успехом. Неизвестно, что их ждет по ту сторону гор; было даже неизвестно, сумеют ли они туда добраться. Но что им еще оставалось?

Едва они открыли входную дверь, как порыв ветра взметнул и вихрем закрутил лежащий на крыльце снег. Супруги Грейпс вышли из дома, и Мэри-Роуз медленно, будто не решаясь на последний шаг, закрыла за собой дверь. Услышав щелчок замка, она на секунду замерла, но затем, набрав полную грудь воздуха, устремилась за Гарольдом, стараясь попадать в его следы, оставленные на нетронутой целине террасы. Когда Мэри-Роуз спускалась по ступенькам, правое колено пронзил болезненный укол. Отек почти спал; мужу она, конечно же, сказала, что боль прошла, но, по правде, это было не так. Всякий раз, ступая на ногу, она чувствовала резь, – просто ей не хотелось, чтобы по ее вине экспедиция отменилась.

– Ну что, пойдем? – спросил Грейпс; его голос звучал глухо из-под замотанного на лице шарфа.

Но Мэри-Роуз в ответ лишь кивнула, стараясь скрыть боль, помноженную на страх перед расстилавшимся впереди бесплодным ледяным полем. Через секунду ее старые рыбацкие сапоги увязли в полуметровом слое пушистого снега, и супруги начали с трудом, медленно продвигаться сквозь бескрайнюю равнину, отделявшую их от горных отрогов. С каждым шагом снег становился все глубже; дыхание у обоих участилось, и мороз потихоньку забирался под шерстяные шарфы.

Мэри-Роуз оступилась, сапог застрял, она не удержала равновесие и ничком рухнула на снег. Ногу скрутило такой судорогой, что она едва заметила падение. Гарольд поспешил на помощь, но не смог поднять жену и упал рядом. Тут же влага просочилась через каждую щелочку в их одежде. Гарольд неуклюже распрямился и, уперевшись ногами в снег, помог Мэри-Роуз встать.

Ей удалось устоять на ногах, но колено яростно пульсировало от боли. Она изо всех сил пыталась скрыть подступающие слезы, но Гарольд смотрел на нее с нескрываемым беспокойством. Мэри-Роуз стряхнула с одежды налипший снег.

– У нас еще есть возможность вернуться… – промолвил сеньор Грейпс.

Мэри-Роуз обернулась и поняла, что они отошли от дома едва лишь на полкилометра. Сложно поверить, что сил потрачено так много, а пройдено так мало. Она совершенно вымоталась и остро ощущала свою неуклюжесть. Впереди еще лежал долгий путь, и в глубине души Мэри-Роуз ничего не жаждала так отчаянно, как возвращения домой. Но она понимала, что это плохое решение. Если они хотят выжить, то им нужно действовать, дойти до источника дыма и попросить помощи.

– Все нормально, – вымолвила Мэри-Роуз. – Пойдем дальше.

Они снова зашагали вперед, потихоньку пробираясь в липком снегу. Гарольд старался не отходить от жены, следя за тем, как она ставит ногу, и замечая каждую гримасу боли на ее лице.

По мере их приближения к склону горы ветер порывами поднимал тучи колючего инея, который намертво вцеплялся в одежду.

Снег уплотнился, рельеф начал повышаться. Теперь Грейпсы двигались по длинному снежному языку, усеянному островками зазубренных скал. Гарольд успел порадоваться, что его сапоги больше не вязнут в сугробах, но вскоре снег превратился в лед и пластиковые подошвы начали проскальзывать.

Страхи Мэри-Роуз росли с каждым шагом, теперь она боялась оступиться на коварном обледенелом склоне. Боль в колене отошла на второй план.

Через несколько часов непрерывного движения супруги заметили, что склон становится круче; теперь им приходилось идти медленнее, почти пригнувшись к земле. Гарольд посмотрел наверх и за очередной обрывистой скалой различил вдалеке струйку дыма, которая то исчезала, то появлялась вновь. Ему стало не по себе: они преодолели изрядное расстояние, но вьющийся серый дымок не становился ближе.

В конце концов супруги добрались до вершины одного из утесов и остановились передохнуть. Они расположились среди каменных валунов, у которых нашли защиту от снега, перекусили парой фруктов и сделали по глотку воды из фляжки, которая постепенно начала замерзать. Перед ними веером распахнулась вся равнина. И посреди этих ледяных полей, простиравшихся от подножия гор до скрытого в тумане моря, они различили маленькое желтое пятнышко – их дом, выделявшийся на фоне монотонной белизны.

Гарольд и Мэри-Роуз обессилели и измучились, но сейчас, увидев свой дом с такой высоты, оба поразились, что сумели самостоятельно, без посторонней помощи, преодолеть такой огромный путь.

– Каким маленьким он кажется отсюда… – удивился Гарольд.

Сеньоре Грейпс никогда не доводилось наблюдать за своим жилищем с подобного расстояния. Оно казалось одиноким криком среди небытия, чем-то совершенно инородным и неуместным в этой картине. Крохотная желтая точка, всем своим видом демонстрирующая собственную незначительность и незначительность того мира, откуда она появилась, составляла разительный контраст с необъятным и беспредельным простором. Мэри-Роуз почувствовала себя хрупкой и уязвимой. Как же так вышло, что из спокойной жизни в Сан-Ремо они внезапно перенеслись сюда? Если бы не холодный ветер, секущий кожу, и не боль в колене, Мэри-Роуз подумала бы, что все это сон, фрагмент чудовищного ночного кошмара. Оторвав взгляд от долины, она подняла глаза к струйке дыма, но увидела лишь расплывчатое серое пятно среди снегов. В тот миг ей стало ясно, что их путь – это дорога в один конец. Если они не доберутся до источника дыма прежде, чем окончательно иссякнут силы, никто и ничто их не спасет. Вернуться домой они уже не смогут.

Гарольд встал с камня, и они вновь зашагали вперед в полной тишине. Глаза их слиплись от инея, плечи и рюкзаки покрывал толстый слой обледеневшего снега. Гарольд искоса взглянул на жену – она брела все медленнее и все сильнее пригибалась к земле. Он и сам еле переставлял ноги и ощущал, каким непослушным становится одеревеневшее тело. Его легкие раздирал сухой кашель. Грейпс посмотрел наверх, и ему показалось, что дымок, хоть и менее плотный, стал приближаться. Это придало ему сил; нельзя было сдаваться, нужно идти вперед.

Пока Гарольд смотрел наверх, он не заметил острого выступа на скальной стене, вдоль которой они пробирались, и резкий толчок застал его врасплох. Он оцепенел, замерев на месте и не понимая, что случилось.

– Как ты? – встревоженно воскликнула Мэри-Роуз.

За прошедшие секунды мороз пробрал Грейпса до костей. Он увидел длинный разрез на своей куртке.

– К счастью, пострадала только одежда, – ответил Гарольд, сотрясаясь от приступа кашля.

Мэри-Роуз озабоченно смотрела на мужа. Кашель Гарольда ей очень не нравился. Она с трудом сняла рюкзак, поставив его прямо на снег. При наклоне острая боль вновь прострелила ей колено. Глубоко вздохнув, Мэри-Роуз окоченевшими руками достала одеяла.

– Давай накинь его сверху, – велела она, протягивая одеяло Гарольду.

Они набросили одеяла на манер плащей, крепко придерживая края, чтобы не унесло ветром, и снова пустились в путь.

Слой снега под ногами опять вырос, сапоги начали проваливаться, и каждый медленный шаг давался все с большим трудом.

Мэри-Роуз уже не понимала, сколько времени они идут, но догадывалась, что если путешествие еще затянется, то, пожалуй, они так и не увидят его окончания.

Через какое-то время им пришлось опять остановиться. Ветер все крепчал и беспрепятственно заметал снежные хлопья под маленький утес, служивший супругам укрытием. Из оставшихся сухофруктов они решили съесть половину. Вода во фляжке почти замерзла и обожгла горло ледяной крошкой. Гарольд и Мэри-Роуз обреченно переглянулись: отступать было некуда.

Грейпс попытался найти след дыма, но в таком снегопаде было не видно ни зги. Дневной свет потихоньку тускнел. На миг обоих охватила паника – показалось, что дымок исчез, но тут же серая струйка обозначилась совсем близко, меньше чем в километре от них.

Назад пути нет

Супругов Грейпс охватила эйфория, влив новые силы в сведенные судорогой мышцы и окрыляя надеждой измученные души. Мэри-Роуз едва замечала непрекращающиеся волны боли, пронзавшие ее правое колено; все ее мысли сводились к тому, чтобы как можно быстрее прорваться сквозь снегопад, заметавший горные склоны. Порывом ветра с плеч Гарольда сорвало одеяло, но он даже не остановился: гигантскими шагами он несся к единственной цели – струйке дыма.

Сейчас скалы вокруг них стали выше, и дымок скрылся за их зазубренными краями. Гарольд почти ничего не видел из-за секущих лицо плотных хлопьев снега, но ни секунды не сомневался, что они идут в нужном направлении. Он помнил, что дым поднимался из-за последней гряды высящихся перед ними гор.

И в этот миг супруги его увидели. Тощий столбик серого дыма, который они наблюдали в течение долгих часов пути, вынырнул в паре сотен метров от них; метель и порывы ветра гоняли его из стороны в сторону.

Гарольд взял Мэри-Роуз за руку, и они прибавили ходу. Грейпсы почти ничего не могли разглядеть в этом тускнеющем свете посреди снежной круговерти. Они кричали, чтобы привлечь к себе внимание, но ледяной ветер заглушал все звуки.

Сапог Гарольда наткнулся на круг из камней, огораживающих кострище. Внутри круга еле теплились гаснущие угли. Грейпсы возбужденно оглядывали окрестности, но снег валил с такой силой, что все вокруг казалось одинаково белым. Удивление постепенно сменялось паникой. Гарольд не понимал, что могло произойти и куда подевались хозяева костра.

– Эй! – закричал он. – Здесь есть кто-нибудь?

Ледяная вьюга промчалась по равнине, заглушив голос Гарольда и задув последние угли, которые с шипением погасли в снегу.

Мэри-Роуз отошла на пару метров от костра и заглянула за каменный выступ в надежде хоть кого-то найти, но под скальным козырьком обнаружилось лишь потрепанное одеяло, наполовину погребенное в сугробе. Все вокруг покрывал снег, этот же снег яростно бросался ей в лицо и выл в уши. Внезапно у нее закружилась голова; подступающая белая мгла лишала чувства уверенности. Ноги Мэри-Роуз задрожали и подкосились, отказываясь служить.

– Мы опоздали… – только и успела она вымолвить перед тем, как рухнуть наземь. Руками и ногами она вцепилась в снег; невыносимая боль, зародившись в коленной чашечке, огнем охватила все тело. Она стонала от безутешной муки, пока Гарольд спешил к ней, спотыкаясь о сугробы. Нагнувшись, он крепко обнял жену; из глаз у обоих, замерзая на щеках, градом катились слезы.

– Ради всего святого, нам нужна помощь! – снова закричал Грейпс.

Но приступ кашля заставил его умолкнуть. Грудь раздирало мучительной болью – казалось, легкие вот-вот разорвутся на части.

– Похоже, это была плохая мысль… – прошептал он про себя. – Не знаю, зачем я предложил выйти из дома.

Гарольд попытался поднять Мэри-Роуз, но никто из них не мог удержаться на ногах и пары секунд. Гарольд одеревенелыми руками помог жене устроиться под скальным козырьком, и оба скорчились в насквозь промерзшей каменной нише. Лежа в полном изнеможении рядом с Мэри-Роуз, Грейпс мучился жестокими угрызениями совести. В свое время он поклялся, что никогда впредь не подвергнет риску чужую жизнь из-за собственной безответственности, но сейчас, похоже, он повторял былые ошибки.

Снежный вихрь подхватил золу из кострища и бросил в их сторону, раскидав по девственно-чистому покрову. Но это уже не имело значения. Гарольд снова закричал, и его голос заметался эхом среди окрестных каменных стен. Из последних сил он открыл рюкзак и достал флягу, но вода окончательно замерзла. Экспедиция потерпела сокрушительное поражение. Грейпсы преодолели несколько километров по снегу и льду лишь для того, чтобы добраться до брошенного лагеря; беззащитные и изможденные, они уже не смогут вернуться в свой дом. Гарольд посмотрел на небо и с ужасом обнаружил, что вокруг сгущается ночь. В полной растерянности, не зная, что делать, он увидел валявшийся на земле кусок одеяла и потянул за него. Изнутри донесся писк. Мэри-Роуз приоткрыла сонные глаза; казалось, она не сознает, где находится. Грейпс вновь потянул за угол тряпки и вытащил ее целиком. В складках одеяла клубком свернулся белесый маленький тюлень. Зверек неуклюже приподнялся и жалобно запищал. На одном его глазу виднелось большое черное пятно, на животе кровоточила глубокая рана: это был детеныш, спасшийся от нападения полярного медведя. Супруги потеряли дар речи, когда тюлень, скользнув по снегу, снова залез под одеяло на колени к Гарольду.

– Прочь! – воскликнул Грейпс, пытаясь вытолкать зверька из пещеры.

Но детеныш вернулся и закопошился, пытаясь получше устроиться под одеялом. Гарольд чувствовал, как дрожит его маленькое тельце; кровь оставляла пятна на куртке. В приливе сострадания Грейпс не нашел в себе сил, чтобы прогнать зверька. Мэри-Роуз, казалось, даже не заметила появления тюленя; едва улыбнувшись, она взглянула на мужа и вновь опустила отяжелевшие веки. Гарольд испугался: лицо Мэри-Роуз заливала смертельная бледность, а темные губы запеклись. Он достал всю одежду из рюкзака, второпях накинул ее на жену и сам плотно к ней прижался. Ему померещилось, будто тело Мэри-Роуз тяжело и бессильно наваливается на него, и тогда ему стало по-настоящему страшно. Он потряс ее, чтобы разбудить, но она не двигалась, глаза оставались закрытыми. Гарольд попытался закричать, но не сумел. Его сковала свинцовая сонливость, вынуждавшая против воли опустить веки. Душу пронзило горькое осознание провала – его безответственность много лет назад унесла жизнь сына; теперь же она забирает и их собственные жизни. Черная вина, копившаяся в душе долгие годы, лопнула, как пузырек с ядом, отравляя его последние минуты мыслью, что он умрет, так и не сказав Мэри-Роуз все то, что действительно хотел сказать, поведать о боли и раскаянии в ошибках, совершенных на протяжении всей жизни.

В конце концов он перестал ощущать холод и заметил, как теплые желтые лучи вечернего солнца согревают его лицо; Мэри-Роуз и Дилан стоят рядом с ним на свежевыкрашенной палубе корабля и молчаливо наблюдают, как этот свет навсегда тонет в бездонном море.

Безымянный корабль

Гарольд едва ощущал свое оцепеневшее тело, безжизненное и насквозь промокшее. Как он ни старался, у него ничего не получалось: ни открыть глаза, ни пошевелить руками или ногами, ни произнести хотя бы слово. Единственное, что он еще замечал, – это ледяной пот на висках и неразборчивый шум в ушах, смешивающийся с ревом волн и вспышками молний. Жизнь утекала по капле, и холод уже не причинял мучений. Его тело словно потеряло вес; внезапно ему показалось, что он плывет. Сквозь веки в глаза просачивался мертвенный свет.

– Дилан? – прошептал он.

При звуках этого имени он вновь увидел ударившую в борт лодки волну, ощутил, как падает в воду, вспомнил лицо сына в желтоватом сиянии светлячков и его серьезный взгляд за секунду до того, как весь мир канул в ледяную тьму.

В тот день, открыв глаза, Гарольд смотрел на спутанную гриву каштановых волос и зеленые глаза жены, покрасневшие от слез; она смотрела на него и не видела, словно он непостижимым образом стал прозрачным. Гарольд узнал ее, но в ее взгляде уже ничего не оставалось от прежней Мэри-Роуз: это был пустой, безжизненный взгляд женщины, погруженной в бесконечное горе. Опустившись на землю рядом с ней, Гарольд почувствовал, как эта боль передается и ему, и он зарыдал.

Картинка потеряла четкость и расплылась, но боль надежно поселилась в его сердце. Понемногу он начал замечать, как покачиваются его руки при ходьбе, как под ногами приминается влажная трава. Гарольд брел, не замечая, как задевает побуревшие виноградные лозы; их увядшие листья опадали от одного случайного касания. Морской бриз оседал на коже холодной моросью, но это не имело никакого значения. Холод оставался единственным подтверждением тому, что он еще жив.

Гарольд остановился на краю склона. В нескольких шагах впереди зеленый ковер травы обрывался: это была граница между сушей и морем, крутой утес, в котором соединились жизнь и смерть. C отвращением он бросил взгляд на море – безразличное к человеку, оно начиналось в бесконечности и заканчивалось у зубчатых скал обрыва.

– Ненавижу тебя! – издал он яростный вопль.

Затем Грейпс перевел взгляд на старую верфь. На фоне полуразрушенного ангара вверх устремлялась высокая мачта – мачта корабля, которому недоставало лишь имени, чтобы отправиться в плавание. От подступающей дурноты Гарольд был вынужден сесть прямо на лежалые прелые листья. Затем он откинулся назад и прикрыл глаза, от души желая затеряться среди корявых стеблей винограда и ждать, когда его боль пустит корни в этой полуразложившейся почве…

Его разбудил солнечный свет. Открыв глаза, Гарольд наблюдал, как жаркие лучи проходят сквозь трухлявые доски ангара. Перед ним красовался недостроенный корабль, и боль ожила с новой силой. Молоток и гвозди так и лежали там, где он их оставил в последний раз, рядом со стопкой досок и банками со смолой. Все покрывал тонкий слой пыли, словно заморозив это место во времени и превратив его в безликую, но умело изготовленную копию того, чем оно было прежде. Радость, стремления и обаяние мечты исчезли без следа. Эти доски могли приносить только боль, напоминая о потерях.

Послышался треск; обернувшись, Гарольд понял, что со старой верфи он перенесся в маленькую квартирку в Сан-Ремо. На пороге стоял мужчина с сально блестевшими черными волосами, его мрачные, как у ворона, глаза горели скрытой радостью.

– Так дальше не может продолжаться, – говорил он раздраженно. – Если не заплатишь за аренду, я выкину вас из квартиры.

– Ты не должен так с нами поступать, – пробормотал Гарольд.

– Квартира моя, и я могу делать все, что хочу! – процедил хозяин, щерясь крысиной ухмылкой.

– Нам нужно еще немного времени…

– Не пойми меня неправильно, – произнес хозяин, – я знаю, как нелегко вам приходится, но люди в городке уже начинают шушукаться, ты же в курсе… Весь этот безумный план построить корабль, уплыть с острова и путешествовать по свету! Ясное дело, ничего хорошего и выйти не могло. Такая жизнь не для простых людей, вроде тебя или меня… Так что давай положи конец пересудам: возвращайся на работу и заплати мне долг. И бога ради, забудь ты раз и навсегда свои дурацкие фантазии!

Гарольд со вздохом закрыл за ним дверь и подошел к окну в столовой. За стеклом вздымался утес Смерти, стойко дающий отпор бесконечным атакам моря. Этот скалистый клочок земли был его единственным наследством после родителей, но подобные участки, заросшие диким виноградом, располагались слишком далеко от городка, чтобы нашлись желающие купить их. Взгляд Гарольда мечтательно затуманился – он понял, что ему делать дальше.

Слезы сменились потом, струящимся по его обнаженной спине. Подняв глаза, Гарольд увидел в сиянии полуденного солнца силуэт строящегося дома. Толстые балки, некогда служившие каркасом судна, теперь поддерживали крышу; палубный настил стал половицами, планширь фальшборта – лестничными перилами, а горделивая грот-мачта превратилась в опорную стойку, соединявшую все части дома в единое целое.

Гарольд отложил молоток в сторону и прогулялся к обрыву. Дом уже окружал пышный сад молодых гортензий ярко-малинового и лилового цвета – Мэри-Роуз сажала их по всему двору, чтобы они постепенно вытеснили искореженные умирающие виноградные лозы. Гарольд дошел до края скалы и ощутил, как мягкий бриз овевает его влажную кожу. С некоторым неодобрением глянув на скученные у пляжа домишки Сан-Ремо и старательно обходя глазами старую верфь, он устремил взор в простиравшееся перед ним необъятное море. Его внимание привлекло белое пятнышко: какой-то кораблик поднимал паруса, чтобы поймать ветер и отойти от острова. Он казался ничтожной точкой, плывущей в бесконечности. Гарольд представил себе, как они втроем стоят на палубе и с легкой ностальгией смотрят на удаляющийся остров; они целиком пребывают во власти мечты – насладиться безграничной свободой, до которой рукой подать. И в тот момент Гарольда охватило понимание собственной незначительности, ничтожности человеческого существования. Зашагав к дому, он задавался вопросом, не слишком ли велика оказалась цена того, что они отказались от своей мечты. И вдруг все вокруг поглотил ослепительно-белый свет.

Встреча

Глаза Гарольда постепенно освоились в потоках слишком яркого света, и он обратил внимание на какое-то белесое полотно, которое колыхалось у него над головой. Он никак не мог сообразить, где находится, мыслями он еще пребывал там, на утесе, хотя тело отчетливо говорило об обратном. В висках сверлила пронзительная боль. Каждый хриплый вздох давался с трудом, не было сил даже моргать. Понемногу в памяти начали всплывать холод, снег и ветер, проникавшие в каждую щелочку его тела; мелькнула мысль, уж не умер ли он.

Гарольд повернул голову в сторону и только через пару секунд смог сфокусировать зрение. Мэри-Роуз лежала рядом с ним. Ее исхудавшие скулы выступали костлявым абрисом, нос заострился, губы и кожа побелели, а в уголках рта запеклась кровь. Дыхания не было слышно, и охвативший Гарольда страх придал ему сил. Тряся жену за плечо, он позвал:

– Рози…

Но тут же скорчился в приступе неодолимого кашля, бушевавшего в груди словно пламя. Мэри-Роуз открыла глаза и рывком привстала. По ее учащенному дыханию и вытаращенным глазам могло показаться, будто она только что чудом избежала смерти. Она с тоской огляделась, не понимая, где кончается сон и начинается реальность. Но моментально накатившая боль ясно дала понять, что она бодрствует.

Гарольду удалось справиться с кашлем, и он придвинулся ближе к жене. Мэри-Роуз смотрела на него с ужасом, как на привидение. Пергаментная кожа просвечивала, а запавшие от голода глаза окружали фиолетовые синяки. Если бы у нее было больше сил, она наверняка бы расплакалась.

– Что это за место? – спросила Мэри-Роуз, ошеломленно озираясь.

Супруги наконец рассмотрели приютившую их палатку. Грязный полог из светлой парусины с заплатками других цветов колыхался на ветру прямо у них за головами. Краями парусина держалась на четырех толстых деревянных шестах, вбитых в некое подобие стенки изо льда и снега высотой не больше полуметра; эта ограда окружала пятачок с трех сторон из четырех. Пол промерз, но своего рода настил из грубых досок защищал от снега. Воздух был пропитан каким-то звериным духом: пахли толстые шкуры, которые кто-то подложил под их тела вместо матраса. Гарольд поискал взглядом рюкзак, но в куче толстых одеял его не оказалось; у них остались только куртки и сапоги.

Несмотря на слабость, супруги испытывали невыразимое облегчение от сознания того, что хоть как-то защищены от мороза, ветра и снега. Непонятно, где они находились, непонятно, кто их сюда перетащил, но надежда в один прекрасный день вернуться к себе на остров вспыхнула с новой силой.

– Я думала, что пришел наш последний час… – дрожащим голосом вымолвила Мэри-Роуз.

– К счастью, мы ошибались, – едва дыша, пробормотал Гарольд.

Мэри-Роуз попыталась выдавить улыбку, но ее непослушные губы лишь скривились в странной гримасе. Гарольд дрожащими руками ласково обнял жену. Долгое время их тела не меняли положения, запредельная усталость позволяла только поддерживать друг друга и продолжать дышать. И тут они услышали скрип снега.

– Что это? – прошептала Мэри-Роуз.

Супруги беспокойно зашевелились под грудой одеял и устремили взгляд на дырявую парусину вокруг их импровизированного ложа. Затем скрип смолк.

Гарольд собрался было заговорить, когда снег вновь заскрипел. Мэри-Роуз в смятении посмотрела на мужа, но он даже этого не заметил, поскольку не сводил настороженных глаз с полога. Скрип прозвучал буквально в нескольких сантиметрах от них, и Мэри-Роуз слабо сжала руку Гарольда, увидев тень, надвигающуюся на скат палатки.

Кто-то одним рывком распахнул закрывавший вход лоскут полиэтилена.

Супруги окаменели. Мэри-Роуз пыталась вскрикнуть, когда полог отъехал в сторону, но с ее губ не слетело ни звука; Гарольд едва заметил, что впивается ногтями в собственные руки, скрюченные, как птичьи лапы.

Перед ними появился человек. Гарольд и Мэри-Роуз уже не помнили, когда они видели человеческое существо в последний раз перед тем, как их дом рухнул с утеса и начал морскую одиссею. На миг им померещилось, будто они всю жизнь плывут неизвестно куда по воле волн.

От этого человека веяло чем-то до боли знакомым; подобное ощущение возникает, когда в голове начинает крутиться какая-то старая песня, некогда любимая, но давно забытая. Супруги не сводили глаз с загорелого обветренного лица незнакомца. Мэри-Роуз набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула, словно наконец смогла нормально дышать после долгого пребывания под водой. Мало-помалу она разжала руку, которой цеплялась за мужа, и ее сердце перестало бешено колотиться.

– Кто…? – пробормотал Гарольд. – Кто ты?

Человек неспешно откинул капюшон своего длинного мехового тулупа, позволив увидеть резкие черты лица и прищуренные глаза, смотревшие на гостей с ледяным холодом. Он не ответил.

Сердце Мэри-Роуз опять забилось с удвоенной частотой.

– Где мы? – в свою очередь спросила она надтреснутым голосом.

В этот миг порыв ветра распахнул полуоткрытый полог и с яростью забросил горсть снега в крохотное укрытие. Гарольд зашелся в кашле, но незнакомца, казалось, это не слишком обеспокоило. Он невозмутимо стоял у входа и продолжал наблюдать за гостями, пока Мэри-Роуз помогала мужу совладать с приступом.

Наконец Гарольду удалось справиться с кашлем. Он чувствовал себя обессиленным, грудь горела от боли, но это не помешало ему продолжить расспросы.

– Это ведь вы нас спасли, правда? – хрипло поинтересовался он.

Человек по-прежнему не отвечал.

– Вы не представляете, как мы благодарны, – продолжил Гарольд в надежде смягчить суровость незнакомца. – Мы уже давно блуждаем по морю, нам нужна помощь, чтобы вернуться в…

Новый приступ кашля прервал его речь.

Мэри-Роуз бросила на человека умоляющий взгляд.

– Вы сможете помочь нам вернуться домой? – прошептала Мэри-Роуз, не отводя глаз от незнакомца.

– По-моему… – попытался вымолвить Гарольд между волнами кашля, – он нас не понимает…

Мэри-Роуз вновь посмотрела на гостя; в непроницаемом, бесстрастном выражении его лица ей почудилось нечто такое, чему она не находила объяснения. Вдруг человек потянулся назад, чтобы достать что-то из-за спины. Гарольд и Мэри-Роуз инстинктивно отпрянули, почуяв угрозу. Человеку, по-видимому, это явно не понравилось, он нахмурил и без того сведенные черные брови и разразился гневной речью. Супруги не понимали ни слова из сказанного, как ни старались. Сердце Мэри-Роуз вновь зачастило, и чувство облегчения, которое она испытывала прежде, сменилось страхом.

В конце концов человек замолчал, бросил на них презрительный взгляд и неохотно поставил к ногам Гарольда то, что он прятал за спиной. Это была миска с какой-то сероватой бурдой и ковшик воды. Грейпсы даже не успели поблагодарить незнакомца, как он развернулся и резким движением закрыл за собой служивший дверью полог. Мгновение спустя его шаги затерялись в снегу, и палатка вновь погрузилась в безмолвие. Мэри-Роуз не переставала дрожать, уже не столько от холода, заполнившего удручающе узкое пространство между стенками, сколько от навалившейся горькой тоски. Затем она разрыдалась.

Гарольд обхватил ее израненными руками и привлек к себе; понемногу Мэри-Роуз успокоилась.

Вызывающая клаустрофобию тесная хижина, где они оказались в заточении, к этому времени пропиталась душным гнилостным запахом. Гарольд посмотрел на миску с едой, оставленную незнакомцем, и убедился, что вонь исходит оттуда. Один лишь взгляд на бесформенную раскисшую массу поверг его в уныние.

Но было очевидно, что их желудки настолько пусты, что нельзя позволить себе роскошь отвергнуть это варево и пренебречь возможностью хоть чем-то наполнить живот. Так что, стараясь не замечать тошнотворного привкуса, супруги начали медленно поглощать предложенную пищу, пока миска не опустела. Вода отчасти помогла избавиться от мерзкого послевкусия во рту, хотя они подозревали, что причина этого дурного запаха кроется не только в еде. Грудь Гарольда пылала огнем, и он с трудом подавил кашель.

– Все будет хорошо, – произнес он, пристально глядя на жену и стараясь подбодрить ее.

Но тут накатил очередной приступ. Только через несколько минут Гарольд пришел в себя, но осколок боли намертво засел в груди. Он постарался скрыть свое состояние и откинулся на задубелые шкуры, чтобы восстановить дыхание. Грейпс был выжат как лимон, в глаза словно насыпали песка, и ему стоило неимоверного труда держать их открытыми.

Мэри-Роуз с тревогой посмотрела на мужа и улеглась рядом. Она, как смогла, пристроилась у него под боком и обняла, пытаясь не замечать болезненные спазмы в колене. Запах гнили, идущий от пищи, смешался с вонью шкур, а ветер так и продолжал сотрясать парусиновый полог над их головами.

Обуреваемые тысячей путаных вопросов и мыслей, супруги Грейпс наконец заснули.

Великое ничто

Гул ветра в пластиковом тенте разбудил Гарольда. Неизвестно, сколько часов он проспал; снаружи в палатку проникал слабый бледно-сиреневый свет. Он ощущал, как сильно затекло и онемело все его тело, зато боль в груди немного стихла. Внезапно ему неудержимо захотелось помочиться. Для этого нужно было вылезти из палатки, но Гарольда одолевали сомнения. Воющий ветер раз за разом сотрясал утлую постройку. Непрекращающийся снегопад яростно трепал ее стенки, время от времени закидывая внутрь пригоршни кристалликов инея. Грейпс опасливо посмотрел на гнущийся от ветра шест – один из четырех, на которых держалась вся конструкция; было совершенно непонятно, как еще не рухнула вся эта хлипкая штуковина. Осторожно, чтобы не разбудить жену, Гарольд слез с мохнатых шкур и подошел к тому месту, откуда появился давешний незнакомец. Конечности у него так затекли, что он мог двигаться только ползком, волоча ноги за собой. Добравшись до щели в пологе, он почувствовал такую невыразимую усталость, будто преодолел бог весть какой длинный путь. Поднеся руку к занавеске, Грейпс поежился от ледяного ветра.

Мочевой пузырь пронзила резкая боль, по лбу Гарольда заструился холодный пот. Терпеть он больше не мог; подойдя к выходу, Грейпс прислушался, не бродит ли там кто-нибудь неподалеку. У него вновь свело живот, осторожничать было уже некогда, пришлось рискнуть и выйти наружу.

Он начал сдвигать видавший виды полог в сторону, стараясь проделывать это бесшумно, но жесткий задубелый пластик трещал всеми своими складками. Гарольд обернулся: Мэри-Роуз пошевелилась во сне, ее тяжелое дыхание оставалось по-прежнему глубоким. Он продолжал бороться с пологом и даже сумел отодвинуть его; тут же в палатку намело снежинок. Воздух мгновенно выстыл, и Мэри-Роуз в испуге проснулась.

– Гарольд, это ты? – позвала она, не открывая глаз и не слишком понимая, где находится.

Гарольд засопел, отпустил пластиковое полотнище, которое тут же вернулось на место.

– Мне надо в туалет, сейчас вернусь.

Мэри-Роуз с трудом привстала и уселась рядом с мужем. Ее волосы сбились в воронье гнездо, а глаза запали так глубоко, что едва удавалось различить их некогда зеленый цвет.

– Слишком холодно, чтобы выходить, – проговорила она хрипло, растягивая слова.

– Я на минутку.

И Гарольд принялся снова отодвигать полог.

– А что там вчерашний человек? – спросила МэриРоуз, хватая его за плечо.

Гарольд остановился: с того момента, как он проснулся, этот вопрос не переставал крутиться в его голове.

– Что-то было странное в его глазах… – продолжала Мэри-Роуз.

Снежинки вновь начали бодро залетать в палатку через приоткрытый вход, и супруги поежились от холода.

– Рози, по-твоему, стал бы он нас спасать, если бы у него были дурные намерения?

Мэри-Роуз смотрела на мужа с сомнением. Да, он тоже изрядно опасался чужака, но вряд ли они находились в ситуации, когда есть из чего выбирать. Гарольд снова почувствовал настоятельный позыв и открыл вход. Едва он высунул голову наружу, порыв ветра швырнул в него пригоршню заостренных льдинок, моментально забившихся под куртку через прорехи. Он вновь словно перенесся в снежный ад, по которому они брели, чудом избежав смерти. Его волосы встали дыбом, а в глазах на миг потемнело.

– Видно что-нибудь? – спросила Мэри-Роуз из глубины палатки.

Гарольд не отвечал. В ошеломлении он смотрел вокруг: казалось, на всей этой бесприютной равнине они были в совершенном одиночестве. Но мочевой пузырь настойчиво требовал свое, Гарольд не мог ждать ни минуты. Одним рывком он поднялся, с трудом удержался на ногах, но тут задул сильный ветер, заставив его упасть на колени.

– Гарольд! – закричала Мэри-Роуз.

Она быстро вскочила, но от резкой боли в ноге рухнула рядом с мужем. Затем резко втянула в себя воздух и сжала зубы, чтобы сдержать страдальческий стон. И тут она увидела перед собой безлюдный враждебный пейзаж – там не было ничего, лишь километры и километры голого льда, целое замерзшее море, то самое море, по которому они плыли без руля и без ветрил все это время; море, исполненное такого же отчаяния и одиночества.

Голова Гарольда закружилась, он уже не чувствовал давления внизу живота. Он ничего не понимал.

– А где тот человек…? – поинтересовалась МэриРоуз, пристально глядя в размытую даль.

Гарольд растерянно посмотрел на жену. Его повергал в недоумение сам вопрос и пугал возможный ответ:

– Боюсь, он нас покинул.

Когда стих ветер

Как пара сломанных марионеток, Гарольд и Мэри-Роуз неуклюже выкарабкались из огромного сугроба. Ветер змеился языками белого пламени по гладкому бесприютному пространству – таков был безнадежно-унылый пейзаж, представший их взору. С огромным трудом им удавалось держаться на ногах и широко открытыми глазами обозревать окрестности. Холод все глубже проникал под одежду, выстуживая слова и мысли. Гарольд снова почувствовал резь в животе, вернувшую его к реальности, но не мог сдвинуться с места. Его ноги обросли толстой ледяной коркой. Заторможенным взором он обводил равнину в поисках хоть чего-нибудь, способного нарушить бескрайнюю угрюмую монотонность. Но взгляду было не за что зацепиться, вокруг простиралась одна лишь нетронутая белизна.

Мэри-Роуз, опершись о плечо Гарольда, сделала шаг вперед, чтобы получше рассмотреть, что делается за спиной. Едва она обернулась, заряд заиндевелого снега набросился на них с такой яростью, словно хотел свалить на землю и их самих, и их убогое убежище, которое и без того скрипело и шаталось. Мэри-Роуз зажмурилась, чтобы острые кристаллы снега не поранили глаза. Ветер заморозил пряди ее всклокоченных волос и играл ими, как растрепавшимся флагом. Плотная снеговая завеса создавала впечатление, что вокруг их жилища взметнулась гигантская стена белого дыма.

– Зачем он спас нам жизнь? – задала как бы про себя вопрос Мэри-Роуз, не ожидая ответа.

Гарольд обеспокоенно посмотрел на посиневшие губы жены, почти прозрачную бледную кожу и резко выступавшие скулы. Слов у него не нашлось, и он просто обнял ее. Грейпс был окончательно сбит с толку и пал духом.

– Давай вернемся, – произнес он, крепко держа Мэри-Роуз, чтобы она не покачнулась и не упала на палатку.

Нагнувшись, Гарольд приоткрыл вход в убежище, а Мэри-Роуз еще на секунду задержалась и вдруг кое-что заметила, как раз в тот краткий миг, когда мелькнул просвет в нескончаемом снежном вихре.

– Гарольд, – позвала она, – посмотри, что я увидела!

Грейпс распрямился одним рывком и встал рядом с женой. Минуты шли, но ничего не менялось.

– Там точно что-то было… – промолвила МэриРоуз, не сводя глаз с изменчивых снежных смерчей.

– Наверное, это…

Но окончить фразу Гарольд не успел, его одолел приступ лающего кашля. Мочевой пузырь кололо, как иголками. Мэри-Роуз с силой прижала мужа к себе, чтобы успокоить. И в это мгновение ветер стих.

Гарольд справился с приступом, и супруги осторожно подняли глаза, чтобы осмотреться. Теплые розовые лучи пробились сквозь истончившиеся завесы метели и окрасили в бледно-алый цвет бесконечные снежные поля. На горизонте безупречным красным шаром светило солнце. Супруги Грейпс ощутили, как рассвет отогревает их заледеневшую кожу, смягчает их одиночество и отчаяние. Они вновь увидели солнце и на миг почувствовали себя дома, будто увидели призывный свет маяка после долгих блужданий в ночном штормовом море. Дымка продолжала рассеиваться, и в ярких лучах восходящего солнца недалеко от них обозначилась группа строений, которые, казалось, вырастали прямо из снега.

Изгои

– Где мы? – прошептала Мэри-Роуз.

Гарольд и сосчитать не мог, сколько раз им доводилось задавать этот вопрос с тех пор, как судьба жестоко вырвала их из привычной жизни в Сан-Ремо. Всякий раз он звучал по-разному, и сейчас, как и прежде, ответа не находилось.

Правда, теперь стало очевидно: они уже не одни. Напротив, их палатка, хотя и находилась на приличном удалении от прочих, была лишь одной из многих построек в этой негостеприимной местности. Хижины жались одна к другой, словно спасаясь от стужи; толстый слой снега, скопившийся на скатах, почти скрывал их от постороннего взгляда. Луч солнца ослепил супругов. Гарольд, приложив руку козырьком, продолжал осматриваться, но вспомнил, что так до сих пор и не разобрался со своим мочевым пузырем.

– Пойду пописаю, – сказал он, отходя на пару шагов от Мэри-Роуз.

На лице Мэри-Роуз появилась слабая улыбка; не только от забавной картинки, как Гарольд станет искать уединения посреди пустыни, но в первую очередь от мысли, что они уже не одни. Хотя им ничего не было известно о соседях, Мэри-Роуз чувствовала, что надежда вернуться в Сан-Ремо становится ближе.

Через пару минут вернулся Гарольд, шатаясь и кашляя.

– Давай вернемся внутрь, – предложила МэриРоуз.

– Как это?! – прохрипел Гарольд, стараясь унять приступ. – Надо выяснить, кто там живет.

Мэри-Роуз еще раз взглянула на кучку построек и не заметила там никакого движения; все скрывал глубокий слой снега.

В ее памяти всплыли сердитые крики приходившего к ним незнакомца, по спине пробежали мурашки.

– Вряд ли это хорошая мысль, лучше подождать, пока они сами к нам не придут, – ответила Мэри-Роуз.

Гарольд не оставил без внимания обеспокоенные нотки в голосе жены. Он и сам не был уверен, что их встретят с распростертыми объятиями, если они заявятся без приглашения.

– Подождать чего? – все-таки стал настаивать Грейпс. – Мы же должны узнать, помогут ли они нам вернуться на остров.

– Мы ничего не знаем о тех, кто там живет, – объяснила Мэри-Роуз. – Лучшее, что мы можем сделать, это опять залезть внутрь и еще немного отдохнуть.

Гарольд нахмурился.

– Если не хочешь идти со мной, можешь подождать здесь, но единственный способ выяснить, как вернуться в Сан-Ремо, – это поговорить с ними.

Мэри-Роуз продолжала разглядывать замаскированные домишки, но ничего нового не заметила. Вздохнув, она с тревогой посмотрела на мужа. Было понятно, что он прав: если они хотят вернуться домой, нужно выяснить, что это за место, и попросить помощи.

– Хорошо, – вымолвила Мэри-Роуз, вовсе не испытывая уверенности. – Но мы только с краешку обойдем деревню; прежде чем просить подмоги, надо разобраться, что за люди здесь обитают.

Минуту спустя они двинулись, скрипя своими пластиковыми сапогами, в сторону выступавших из снега построек. С каждым шагом сердце Мэри-Роуз билось все сильнее. Непонятно, на какой край света их занесло, что за народ здесь обитает… Она не могла даже с уверенностью сказать, что именно выражал взгляд давешнего посетителя – доброжелательность или враждебность. Наконец Мэри-Роуз решительно прекратила досужие размышления и сосредоточилась на ходьбе, стараясь не потерять равновесия. Где-то на середине пути ей пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Из-за больного колена она была еще слишком слаба. На память сразу пришел их отчаянный марш-бросок через льды, но сейчас ее окрыляло сознание того, что у них есть сухое и надежное укрытие.

Подошел Гарольд и помог жене собраться с силами, чтобы продолжить путь, шаг за шагом, метр за метром. В колене стреляло, но Мэри-Роуз старательно скрывала недомогание и с любопытством смотрела на приближающиеся хижины.

Наконец они остановились перед крайней постройкой, самой маленькой из всех. Из-под горы снега виднелась лишь ее верхушка, обтянутая бурой шкурой. На первый взгляд, внутри едва ли мог вытянуться во весь рост один человек. Супруги продолжали свой путь, и по мере их продвижения хижины становились все больше, и в некоторых, судя по всему, можно было даже стоять не нагибаясь. В отличие от потрепанной парусины и пластика, служивших обшивкой их палатке, в этом поселении крепкие деревянные каркасы были обтянуты шкурами, которые различались и по качеству выделки, и по цвету. Некоторые жилища не превосходили по размеру их собственное – они, как чумы, держались на трех соединенных наверху шестах; другие были круглой формы. А пара хижин выделялась из всех: потолок в два человеческих роста поддерживали высокие жерди, а пространство в нижней части позволяло свободно разместиться целой семье.

Шкуры, обтягивающие каркасы, поражали своим разнообразием: одни – с длинным коричневым мехом, другие – серые с черными пятнами, третьи – грязно-белые с коротким ворсом… Все они были латаны-перелатаны, а у некоторых мех настолько выносился, что сверкали голые проплешины. Самые большие хижины для устойчивости дополнительно крепились к снегу оттяжками из толстых веревок.

Пока Гарольд и Мэри-Роуз обходили поселение, они не уставали удивляться тому, что нигде не встретили никаких признаков жизни. Не было ни голосов, ни звука шагов, ни следа зажженных очагов. В воздухе раздавались лишь скрип их собственных подошв, хриплое учащенное дыхание и завывание ветра, треплющего чумы.

– Что-то не нравится мне эта тишина… – прошептала дрожащим голосом Мэри-Роуз.

Гарольд собрался было ответить, но в ту же секунду у него в горле словно закопошилась стайка хлопотливых муравьишек, и он согнулся в приступе мучительного кашля. Сердце Мэри-Роуз ушло в пятки; она начала хлопать Гарольда по спине, чтобы унять припадок.

– Говорила я тебе, что не стоит сегодня выходить, мы еще слишком слабы… – бормотала она, оглядываясь по сторонам. Кашель, казалось, никогда не прекратится, и Гарольду пришлось опереться на жену, чтобы не упасть. – Давай лучше вернемся, – предложила она, закидывая руку мужа себе на плечи.

Супруги отправились в обратный путь, Гарольд изнемогал от кашля. Вдруг раздался какой-то писк.

Они резко затормозили, оцепенев от страха.

– Что это? – в ужасе шепнула Мэри-Роуз.

Из-за угла одной из хижин выбралось какое-то существо округлых очертаний и жемчужного цвета и быстро заскользило в их сторону. Мэри-Роуз в испуге попятилась и зацепилась ногой за оттяжку ближайшей палатки. Гарольд тщетно попытался подхватить жену, в итоге сам потерял равновесие и навзничь упал рядом.

Колено Мэри-Роуз взорвалось острой болью, и на миг она забыла обо всем на свете. Гарольд озабоченно смотрел на нее, когда перламутровый комок набросился на них, еще глубже утапливая в сугроб.

– Сними его с меня, Гарольд! – в ужасе завопила Мэри-Роуз.

Гарольд барахтался в снегу, пытаясь встать. Кашель унялся, но теперь ему стоило труда удержаться от смеха при виде перепуганного лица жены.

– Рози, это всего лишь тюлененок.

Мэри-Роуз с помощью мужа поднялась на ноги, сжав зубы, чтобы не думать о пульсирующем болью колене. Взглянув вниз, она увидела маленького тюленя, который крутился у них в ногах и смешно взлаивал.

– Шшшш, – попытался успокоить его Гарольд.

Но зверек, судя по всему, вовсе не собирался умолкать – скорее, наоборот. Он все больше раззадоривался и тявкал все громче и громче.

– Пойдем отсюда, – забеспокоилась Мэри-Роуз. – Мы тут такой базар устроили, наверняка все сбегутся.

Но Гарольд не двинулся с места, пристально рассматривая детеныша, который волчком вертелся у него в ногах.

– Это тот самый тюлень… – промолвил Грейпс.

Мэри-Роуз растерянно взглянула на мужа. Ее мысли были сейчас весьма далеки от тюлененка: она настороженно ждала, что в любую секунду может объявиться какой-нибудь местный житель. Наконец она посмотрела на зверька – все так: и черное пятно вокруг глаза, и длинный розоватый шрам на ребрах, уже почти заживший.

– Это тот тюлененок, что спасся от медведя? – недоверчиво спросила она.

– И тот же самый, который устроился у нас в ногах, когда мы впали в беспамятство.

Мэри-Роуз вспомнила момент, когда они лежали на снегу, одни-одинешеньки, в полной уверенности, что настал их конец… Тогда какой-то мохнатый белый шарик так же суетился рядом с ними, а у нее даже не было сил бояться. После этого весь мир померк.

Мэри-Роуз вновь бросила взгляд на детеныша: он беспокойно сновал около их ног, как котенок в поисках ласки. Внезапно хруст снега под чьими-то шагами заставил супругов опять насторожиться.

Гарольд и Мэри-Роуз обернулись и в испуге отпрянули, увидев стоящую напротив маленькую девочку. Она тоже смотрела на них, замерев от страха. Как и у незнакомца, приносившего им еду, у ребенка были узкие глаза. Лицо обрамлял пушистый белый капюшон, составлявший резкий контраст со смуглой кожей. Одежда девочки, сделанная из тех же шкур, что и стены хижин, свободно висела на ее худеньком тельце; в руках малышка держала плетеную корзинку. Мэри-Роуз прикинула, что ей не больше шести лет.

Супруги Грейпс переглянулись, боясь шелохнуться и не слишком понимая, как себя вести.

– Привет, – произнесла Мэри-Роуз, всем своим видом демонстрируя спокойствие и самообладание.

Девочка еще шире раскрыла глаза. Она отступила на шаг и выронила корзинку; на мягкий снег вывалилась пара серебристых рыбешек и простенькая деревянная удочка – совсем маленькая, будто игрушечная. Завидев рыбок, тюлененок набросился на них и начал жадно заглатывать. Мэри-Роуз шагнула вперед и аккуратно, чтобы не разбередить коленку, подняла корзинку и удочку.

– Мы тебя не обидим, – промолвила она.

Девочка закричала и бросилась бежать туда, откуда появилась. Мэри-Роуз растерянно посмотрела на Гарольда и пошла за ребенком, а Гарольд двинулся следом.

– Подожди, – взмолился он, едва дыша.

Мэри-Роуз продвигалась вперед по снегу, огибая попадавшиеся на пути низкие хижины. Вскоре впереди, перед одной из двух больших построек, открылось нечто вроде площадки. Грейпсы обошли шатер с краю, стараясь не задевать идущие от опорных шестов толстые веревки-оттяжки. Они ориентировались на несмолкавшие крики девочки и вскоре, продолжая следовать за ней, застыли от удивления.

Перед шатром стояли гигантские нарты, возле которых крутилось несколько собак. Завидев чужаков, псы тут же залаяли. Несколько человек посмотрели на пришедших с испугом. Девчонка подбежала к женщине средних лет, закутанной в светлую шубу. Пряди черных как смоль волос водопадами выбивались из-под ее капюшона. Рядом с грубо сколоченными крепкими санями, держа вожжи в руках, топтался юноша с еле пробивающейся бородкой. На нартах восседал, сурово взирая на пришедших, мужчина, накануне приносивший им еду. Их всех объединяло сходство: темная кожа, узкий разрез глаз, широкие лица, выглядывающие из-под пушистых меховых капюшонов. Ни Мэри-Роуз, ни Гарольд не отличались высоким ростом, но здесь почувствовали себя великанами.

Собаки громко лаяли и подвывали, к этому гаму присоединился скулеж маленького тюленя, который изо всех сил спешил к ним через площадку. Девочка подозвала зверька к себе, но он не послушался и бросился в ноги к Гарольду и Мэри-Роуз. Мужчина на санях метнул грозный взгляд на юношу, приказывая утихомирить собак, и через минуту здесь воцарилась глубокая тишина. Из хижин начали выходить люди: взрослые, старики и дети столпились вокруг и смотрели на чужаков – одни с любопытством, другие с опаской. Гарольд прикинул, что всего их набралось человек двадцать. Мэри-Роуз обнаружила, что до сих пор не выпускает из рук корзинку и удочку. С трудом передвигая одеревенелые ноги, она направилась к девочке. Мужчина в санях нахмурился. Гарольд с беспокойством следил за каждым шагом жены.

– Мы не собирались пугать ее, – объясняла она, стараясь увидеть хоть тень сочувствия в обращенных на нее взглядах. – Мы только хотели узнать, где находимся.

Не дойдя до девочки пары метров, Мэри-Роуз остановилась и протянула ей удочку. Та вопросительно посмотрела на женщину рядом – наверное, мать, подумала Мэри-Роуз. Женщина что-то сказала на непонятном языке, и девочка после недолгой заминки шагнула вперед, быстрым движением выхватив удочку из рук Мэри-Роуз. Затем сеньора Грейпс отступила назад и под внимательным взглядом жителей нагнулась, чтобы поставить корзинку. В этот миг в ее колене что-то хрустнуло и она плашмя рухнула на снег.

– Рози! – закричал Гарольд, бросаясь к ней.

Мать девочки собралась было помочь пострадавшей, но мужчина что-то рявкнул, и она остановилась. Через секунду Гарольд уже добежал до жены, нагнулся к ней и как мог попытался поднять. Тюлененок между тем беспокойно крутился у них в ногах, периодически издавая пронзительные вопли.

– Что случилось? – озабоченно спросил Гарольд.

Мэри-Роуз глубоко дышала, чтобы унять жгучую, дергающую боль в коленной чашечке.

– Ничего страшного… – выговорила она, старательно пряча перекосившую лицо мучительную гримасу. – Просто устала.

– Дай посмотрю, – сказал Гарольд, помогая ей сесть на снегу.

– Да правда, пустяки…

Гарольд бережно закатал штанину Мэри-Роуз и пришел в ужас, увидев багровое воспаленное колено. Она быстро опустила штанину и отвела взгляд. Грейпс поднялся на ноги и на миг встретился глазами с той женщиной, матерью девочки. Пусть на одно мгновение, но Гарольду показалось, что, помимо беспокойства, в ее взоре мелькнуло понимание.

– Пожалуйста, помоги нам, – дрожащим голосом взмолился он.

Женщина явно заволновалась. Она быстро покрутила головой, что-то зашептала на своем языке и быстро скрылась в большом шатре. Остальные зрители тоже испарились, столь же бесшумно и незаметно, как и появились. На месте остались только девочка, подросток и мужчина. Гарольд взглянул на мужчину в надежде увидеть в его глазах хоть проблеск сочувствия, но в них стояло лишь холодное безразличие. Грейпса охватило сознание собственной беспомощности; изнутри, грозя выплеснуться, поднялась волна темной желчной ярости.

– Мы только хотим вернуться домой! – закричал он.

И тут в горле снова засвербело, и его скрутил приступ клокочущего кашля. Мужчина что-то произнес, и девочка уселась в сани рядом с ним. Бросив на супругов Грейпс полный нескрываемого презрения взгляд, он протяжно свистнул, и собаки рванулись вперед. Снег заскрипел под длинными полозьями, и нарты медленно стронулись с места. Юноша подталкивал их сзади, ускоряя шаг по мере разгона упряжки. Наконец он ловко запрыгнул в нарты, уселся рядом с мужчиной и девочкой, и упряжка быстро заскользила по ледяной равнине.

Гарольд и Мэри-Роуз вновь остались одни; не обменявшись ни словом, они смотрели, как нарты становятся все меньше и в конце концов исчезают из виду, скрывшись в густом тумане, который уже давно поглотил золотой солнечный свет. Лишь на один миг девочка обернулась и послала им исполненный любопытства взгляд. Приступ кашля у Гарольда прошел, Мэри-Роуз тоже смогла встать на ноги. Лай тюлененка вернул их к действительности. Супруги понуро и медленно, словно через силу, пустились в обратный путь к своему крохотному убежищу. Ими овладело гнетущее уныние: им так ничего и не удалось узнать ни об этом месте, ни о здешних обитателях. Еще глубже, чем в открытом море, они ощутили свое одиночество и оторванность от жизни – те же самые чувства окрашивали все долгие годы их жизни на острове.

Неожиданная помощь

– У тебя серьезная травма… – Гарольд приложил к колену Мэри-Роуз набитую снегом перчатку. – А здесь нет никаких лекарств, чтобы тебе помочь. Совсем никаких!

– Через пару дней пройдет…

Гарольд окинул взглядом крохотную каморку, служившую им убежищем, и окончательно загрустил.

– И как ты это себе представляешь? – поинтересовался он. – Ты все еще считаешь, что местные жители станут нам помогать?

Мэри-Роуз огорченно посмотрела на мужа и, стараясь не слишком бередить колено, прижалась к нему; ногу тем не менее пронзила резкая боль. Мэри-Роуз побледнела как мел.

– Мы должны верить в это.

Гарольд сделал глубокий вздох, пытаясь взять себя в руки и обдумать слова жены. Тут он вспомнил холодный и безразличный взгляд мужчины на нартах, и его вновь охватило бешенство.

– Эти люди нас презирают, – процедил он сквозь зубы.

– Гарольд, эти люди спасли нам жизнь, – напомнила Мэри-Роуз, погладив мужа по щеке.

– Интересно, зачем? Потом-то они бросили нас на произвол судьбы, как шелудивых псов! – возмущенно вскричал Грейпс.

Мэри-Роуз засопела, стараясь справиться с наплывом эмоций.

– Рози, они нас обрекли на смерть! В этих условиях мы и недели не протянем!

– А как ты думаешь, если бы мы остались в доме, что бы сейчас было? Наверняка к этому времени мы бы уже протянули ноги, не от холода, так от голода, а может, от того и другого одновременно. По-твоему, это было бы лучше? – с дрожью в голосе воскликнула Мэри-Роуз.

Гарольд сжал зубы и взглянул на полную снега перчатку, лежащую на колене жены.

– Может, и лучше! – рявкнул он; глаза его налились кровью.

Мэри-Роуз ощутила, что ей не хватает воздуха; на грудь навалилась неподъемная тяжесть. Не давая Гарольду сказать то, о чем он потом пожалеет, она из последних сил привлекла его к себе и обняла.

– Никогда больше так не говори, – надтреснутым голосом произнесла она. – Если бы мы не отважились оставить дом, мы бы точно не выжили.

От резкого движения колено опять прострелило жгучей судорогой. Мэри-Роуз прикрыла глаза, сдерживая готовые брызнуть слезы; еще долго они лежали рядом в полной тишине, обнимая друг друга. Рассеянное солнце пошло на убыль, а по скатам палатки с шуршанием, словно песок в пустыне, перетекали волны снега. Этот шум перенес Мэри-Роуз в Сан-Ремо-де-Мар, в те времена, когда свежий бриз вот так же гонял песок по пляжу; она уже и вспомнить не могла, сколько лет ей не доводилось спускаться к морю. Почти забылось и то ощущение полной свободы, которое испытываешь, когда плывешь в прохладной воде. Как она любила плавать! При мысли о тех далеких днях из глаз Мэри-Роуз полились слезы, и боль в колене показалась пустяком в сравнении с глубинной мукой, накатывавшей время от времени, как застарелое похмелье.

Гарольд, смирившись, издал тяжелый вздох. Он бережно приподнял перчатку со снегом, чтобы посмотреть, не уменьшился ли отек, и покрылся холодным потом, поняв, что нет никакого улучшения. Колено жены еще больше раздулось; туго натянутая кожа блестела, как пластмасса, и по красному фону расползались багровочернильные пятна.

Считанное количество раз Мэри-Роуз видела своего мужа столь озабоченным.

– Вряд ли это слишком уж серьезно, – бодрилась она. – Мне только нужно отлежаться.

Гарольд вернул перчатку на колено жены, аккуратно помог Мэри-Роуз принять удобную позу и поцеловал. Сам он улегся рядом, хотя понимал, что, как ни велика усталость, заснуть ему не удастся.

Палатка, казалось, еще сильнее уменьшилась в размерах и грозила задушить их. При любой попытке пошевелиться супруги головой или ногами задевали стены или утыкались в тюлененка, который безмятежно устроился у них под боком. Ветер проказливым бесенком свистел в швах ненадежной конструкции, вымораживая замкнутое пространство. Хруст пластика выводил Гарольда из себя; он не мог отвести глаз от четырех жердей каркаса, опасаясь, что в любое мгновение все сооружение повалится им на голову.

В какой-то миг на фоне полупрозрачного полога он заметил кружок мерцающего янтарного света. Утерев подступившие слезы и мало что различая в темноте, он приподнялся, случайно толкнув тюленя. Тот принялся испуганно голосить. Гарольд уже успел совершенно забыть о его существовании: зверек проводил их до палатки и – делать было нечего – пришлось приютить его.

– Что случилось? – спросила Мэри-Роуз, привставая.

Но ответа не потребовалось, свет сразу же приковал к себе ее настороженный взгляд. Несмотря на царящий переполох, супруги почти мгновенно услышали узнаваемый скрип снега под сапогами – кто-то шел в их сторону. Светящийся кружок увеличился, озарил вход, затем мелькнула мохнатая варежка и полог распахнулся.

На миг супругов ослепил яркий луч, пронзивший пространство буквально в метре от лица, но вскоре они различили темный силуэт с факелом: это была мама девочки.

Все мышцы у Гарольда и Мэри-Роуз напряглись от ворвавшейся струи холода и от страха перед этим неожиданным визитом. Женщина наклонилась, воткнула факел в снег и поставила корзинку перед входом в хижину. Еще один порыв ветра пронесся над равниной; пламя затрепетало со звуком реющего флага. От ледяного воздуха Гарольд закашлялся, но всего на пару секунд. Женщина достала пару дымящихся деревянных плошек с каким-то густым серым варевом, кувшин воды и третью миску, на сей раз с кусками сырой рыбы, что сразу же заставило тюленя угомониться. Гарольд и Мэри-Роуз приняли плошки так бережно, словно это был тончайший драгоценный фарфор. От теплого дерева их руки моментально согрелись, и супруги поежились от удовольствия.

– Большое спасибо, – поблагодарила женщину Мэри-Роуз, глядя ей прямо в глаза.

Гостья отвела взгляд и беспокойно обернулась, словно опасалась чьего-то появления. Она порылась в корзинке, достала маленький глиняный горшочек и толстую связку нарезанных из ткани полосок и протянула все эти сокровища Мэри-Роуз. Та приняла снадобья, с сомнением глядя на густую коричневую мазь в горшочке.

Женщина жестом показала на ее колено, подхватила корзинку и факел и, ни секунды не медля, затерялась в ночной тишине.

Полог опустился, и узкое помещение сразу же наполнилось жарким зловонным духом от дымящихся плошек. Гарольд посмотрел на жену и заметил в уголках ее потрескавшихся губ намек на триумфальную улыбку. Внезапно при взгляде на крохотный горшочек и пищу Грейпс ощутил жгучий стыд за все, что он тут недавно наговорил.

Мэри-Роуз убрала наполненную снегом перчатку с ноги и протянула мазь мужу. Гарольд зачерпнул немного вязкой субстанции и начал медленно втирать ее в воспаленную покрасневшую кожу. Свежий запах, отдающий мятой, заглушил тошнотворную вонь от супа; Гарольд и понятия не имел, из чего состоит снадобье, но от души пожелал, чтобы оно помогло. И неважно, из чего оно сварено. Затем, стараясь не слишком задевать кожу, он наложил повязку на колено Мэри-Роуз, и супруги улеглись рядышком на узкой подстилке.

Мэри-Роуз почти сразу же провалилась в сон. Повернувшись к жене, Гарольд смотрел на ее бледное худое лицо, полуприкрытое разметавшимися волосами; он никак не мог привыкнуть к ее изменившемуся облику. Грейпс придвинулся поближе к Мэри-Роуз и обнял ее, надеясь согреть. На память пришли последние дни в доме перед тем, как они решились на поход, увидев вдалеке струйку дыма; вспомнилось, как они грелись на диване, впечатавшись друг в друга, чтобы сохранить тепло, – точно так же они лежали и сейчас. В голове тяжелым колоколом гудели слова Мэри-Роуз: «Как ты думаешь, если бы мы остались в доме, что бы сейчас было? Наверняка к этому времени мы бы уже протянули ноги, не от холода, так от голода, а может, от того и другого одновременно». Он ощущал себя полным идиотом, ослепленным в тот миг яростью и отчаянием, и теперь ему было невыразимо стыдно за свои слова.

При одной мысли о том, как сложилась бы их судьба, на глаза наворачивались слезы. Вот два человека, которые, скорчившись, ютятся на диване в остывшем доме; они чувствуют, как к их телам потихоньку подбирается сверкающий иней, уже окутавший стены, полы, мебель и даже воспоминания, и постепенно сковывает течение жизни, погружая их в глубокий беспамятный сон, в котором они навсегда заледенеют в вечном объятии смерти.

Вдали от дома

Мэри-Роуз и Гарольд внезапно проснулись от визгливого лая. Какое-то время они приходили в себя, но довольно скоро тюлененок, который копошился у них в ногах, вернул их к реальности. Гарольд лениво приподнялся, открыл вход и выпустил зверька на улицу. Колючий утренний мороз, словно пощечиной, тотчас стряхнул остатки дремоты. Перед хижиной простиралась бескрайняя белизна. Снегопад прекратился. Слышались лишь сопение тюленя, барахтающегося в ледяных застругах, и скрип пластикового полога под напором ветра. Мэри-Роуз тоже приподнялась и села рядом с мужем.

– Тебе лучше не вставать, – сказал Гарольд, пощупав повязку на колене жены. – Отек все еще большой.

– Зато уже почти не болит, – ответила она с неуверенной улыбкой на исхудалом лице.

Гарольд с облегчением выдохнул. Тюлененок вернулся в палатку и зарылся под одеяла. Грейпс придвинулся к входу и осторожно высунул голову.

Сначала он не заметил ничего необычного. Однако через пару секунд из застилавшего горизонт плотного тумана выплыла некая фантасмагорическая конструкция; с головокружительной скоростью она неслась в их сторону.

Очертания ее становились все более четкими; когда дымка рассеялась, она превратилась в нарты, которые тащила большая собачья упряжка. Лай разносился по всей равнине, пока каюр свистом не заставил псов сбавить ход. Мэри-Роуз тоже подползла ближе и высунулась наружу; теперь супруги, как пара шпионов, следили из своего укрытия за разыгрывающимся действом.

Нарты затормозили довольно далеко от них, и с них спустились три фигуры. Грейпсы сразу же узнали мужчину, юношу-подростка и девочку. Мужчина снял с собак упряжь и, прокричав что-то, скрылся в тумане; свора потрусила за ним. Юноша подошел к саням и начал выгружать привезенные ящики и сумки. Его сестренка осталась ждать рядом с нартами.

Затем он тоже шагнул в туман, а девочка запрыгнула в сани и, качаясь, вытащила пару коробок. По размеру они были больше ее самой и загораживали ей весь обзор. Но малышка упорно тащила их в ту сторону, куда удалились отец и брат, пока не споткнулась и не упала. Содержимое ящиков разлетелось по снегу.

Гарольд и Мэри-Роуз вздрогнули, когда девочка рухнула наземь.

– Наверное, она здорово ушиблась, – промолвила Мэри-Роуз, глядя, как малышка барахтается в сугробе.

– Оставайся здесь, а я пойду посмотрю, как она.

– А если вернется отец?

– Это самое малое, что мы можем сделать, – ответил Гарольд, глядя на кустарную повязку на воспаленном колене жены.

Мэри-Роуз пробормотала еще что-то, но Гарольд уже выбрался из палатки и шел по равнине. Теперь он глубоко проваливался при каждом шаге, и пушистый снег скрадывал скрип его сапог. Девочка меж тем наводила порядок в поклаже, не замечая идущего в ее сторону Гарольда.

Подойдя ближе, Грейпс увидел, что ящики наполнены рыбой и еще десятки рыбин валялись на снегу, подобно блестящим серебристо-голубоватым драгоценным слиткам. Услышав шаги, девчушка насторожилась, а увидев Гарольда так близко, отпрянула от ящиков и начала вертеть головой, решая, как ей быть.

– Я просто хочу помочь, – объяснил Гарольд, прекрасно зная, что она его не понимает.

Он нагнулся и начал собирать разбросанные по снегу тушки, укладывая их в ящик. Немного поколебавшись, девочка подошла ближе и, не переставая искоса поглядывать в сторону чужака, принялась складывать рыбу во второй ящик.

Из глубины палатки Мэри-Роуз с беспокойством следила за этой сценой, понимая, что в любое мгновение может вернуться мужчина.

Малышка заполнила свой ящик, но при попытке поднять его снова упала. Гарольд заметил, что из ранки, образовавшейся у нее на руке, идет кровь. Он оглянулся в поисках мужчины или брата-подростка, но их не было видно. Так что пришлось ему самому поставить ящики один на другой и поднять их. Он слишком ослаб для такой работы, но попытался не думать о боли. Улыбнувшись девочке, без единого слова он зашагал по следам туда, куда раньше ушли мужчина и юноша; девочка сразу же последовала за ним. Вскоре Мэри-Роуз потеряла их из виду.

Каждая мышца в истощенных мускулах Гарольда горела огнем, но он упорно продолжал мало-помалу двигаться вперед через снежные заносы, пока не дошел до лагеря. Солнечные лучи пробились сквозь плотные тучи и теперь ярко освещали площадку перед большим шатром. Однако здесь не было видно ни мужчины, ни его сына – ни единой живой души. Следы обрывались перед маленькой палаткой в форме полусферы. Туда они и направились, спотыкаясь на скользких колдобинах, и там Гарольд смог наконец опустить вниз свой тяжелый груз. На миг ему показалось, что руки вот-вот оторвутся, но он выпрямился и краем глаза заметил какое-то движение у себя за спиной. Обернувшись, он увидел мужчину и подростка, которые сурово смотрели на него.

– Девочка поранилась о ящик, – объяснил он, указывая для большей ясности на руку малышки. – Я только помог ей дотащить рыбу.

Гарольд вновь бросил взгляд на девочку в надежде на поддержку, но при появлении мужчины она сразу понурилась – опустила глаза и уставилась на снег. Мужчина увидел ее окровавленную ладошку и еще больше нахмурился. Похоже, он не только не разобрался в ситуации, но и, хуже того, понял все неправильно. Грейпс уже не знал, что делать или говорить; невозможность наладить контакт приводила его в отчаяние.

В этот миг мужчина что-то грозно сказал девочке. Она медленно подняла голову, помолчала пару секунд, а затем быстро-быстро что-то затараторила. Гарольд не разбирал ни слова, но догадывался, что малышка пытается объяснить, что произошло. Оставалось лишь надеяться, что она расскажет правду. Через несколько минут мужчина обратил взгляд на Гарольда, но тут произошло нечто странное: его лицо резко побледнело, а суровое выражение сменилось неприкрытым страхом. Грейпс сообразил, что мужчина смотрел не на него, а на что-то за его спиной. Объятый смущением и тревогой, Гарольд медленно повернулся, чтобы узнать, в чем дело.

Вначале он ничего не заметил. Окружавшая поселение равнина блестела под пронзительно-синим небом. Облака и туман рассеялись без следа, а вдалеке взметнулся ввысь черный горный хребет, который они видели, когда их дом вмерз в лед. Темно-голубая линия отмечала границу, где береговой припай встречался с морем. Тысячи льдин и айсбергов торжественно и неспешно отделялись от колоссальной застывшей платформы и уплывали в открытое море, как лепестки увядающего цветка.

Гарольд продолжал жадно изучать монотонную ледяную панораму, чтобы понять причину столь необычной реакции мужчины. А когда он понял, что к чему, сердце сжалось в его груди: в мешанине бело-черных оттенков ярко выделялась желтая точка, сверкавшая, как маяк в глухой ночи. Их дом.

Словно гигантская лапа сдавила Гарольду легкие, и он зашелся в приступе кашля. Лицо его побледнело так, будто он увидел привидение. До этого им владела уверенность, что с момента, как они покинули свое жилище, прошло не так уж много времени; теперь же, когда дом обнаружился посреди этого головокружительного пейзажа, Гарольда охватило ощущение, что прошла целая вечность и все, что его окружало, было нереальным. Хруст снега за спиной заставил его вернуться к действительности. Кое-как он совладал с кашлем и обернулся: к ним начали подтягиваться другие люди. Они шушукались между собой, с опаской указывая на вмерзший в лед дом. Взглянув на мужчину, Грейпс заметил, что растерянное выражение исчезло с его лица; теперь в его узких глазах сквозила такая лютая ненависть, что Гарольд похолодел – сильнее, чем от пронизывающего ветра. В воздухе повисло грозное молчание. Было совершенно непонятно, как реагировать, и в душе зашевелился животный страх. Гарольд чувствовал себя добычей, загнанной стаей голодных волков; прежде чем он успел шелохнуться, двое мужчин схватили его под руки.

Без слов

Мэри-Роуз беспокойно металась под одеялами в палатке, ожидая возвращения мужа, когда полог отдернули таким резким рывком, что часть пластика оторвалась – разошелся хлипкий шов. Она в страхе вскочила, едва замечая слабую резь в колене и испуганные вопли метавшегося рядом тюлененка. Гарольд быстро нырнул внутрь; налипший на брюки и сапоги снег осыпался прямо на одеяла.

– Почему тебя так долго не было? Я уже стала волноваться, – сказала Мэри-Роуз, подавшись ему навстречу.

Гарольд мельком осмотрел повязку на колене МэриРоуз и нахмурился; его лоб бороздили глубокие морщины. Через мгновение он пристально посмотрел жене прямо в глаза. На его лице блуждало какое-то странное выражение. Мэри-Роуз вздрогнула: глаза мужа, готовые выпрыгнуть из орбит, бегали из стороны в сторону, словно он что-то искал, дыхание сбилось, а на лбу пленкой замерз холодный пот. Затем она услышала скрип снега и увидела на пороге силуэты трех крепких мужчин, закутанных в меха. Взглянув наверх, она наткнулась на взгляд давешнего знакомого – его глаза были холодными, как лед, и колючими, как иней. Безотчетный страх пронзил ее с головы до пят.

– Что случилось? – спросила Мэри-Роуз дрожащим голосом.

– Он увидел дом… – прошептал Гарольд. – Все увидели.

– Дом? – огорошенно переспросила Мэри-Роуз.

– Я не успел ничего сказать, как все пошло наперекосяк, – продолжал Гарольд, – они стали смотреть так, будто я им чем-то угрожаю. Меня схватили под руки и притащили сюда. По-моему, они хотят, чтобы мы пошли с ними в лагерь.

Внезапно мужчина у порога что-то резко произнес и жестом велел супругам выйти из хижины. Гарольд и Мэри-Роуз переглянулись, не решаясь надолго отводить взгляд от незваных посетителей, и, спотыкаясь, выбрались из своего убежища. Собственно, других вариантов и не было: бежать они не могли, объясниться тоже были не в состоянии; оставалось лишь подчиниться.

Гарольд шагал, борясь с нарастающим страхом, и старался поддерживать Мэри-Роуз, чтобы та не слишком натрудила больное колено.

– Все будет хорошо… – шепнул он, когда они отошли от хижины.

Но Мэри-Роуз расслышала легкую дрожь в голосе мужа; она попыталась поймать его взгляд, но он торопливо отвел глаза.

С каждым шагом Гарольд все больше нервничал; его внутреннее напряжение нарастало. Никогда прежде его до такой степени не угнетала невозможность найти контакт с людьми. Долгое время они с женой провели один на один, а сейчас, когда наконец нашли человеческое общество, Гарольд еще острее ощущал свою обособленность и изоляцию. Внезапно ему пришло на ум, что подобная отчужденность очень напоминает их жизнь на утесе. Они всегда говорили себе, что оставили квартиру в Сан-Ремо, чтобы убежать от горьких воспоминаний, а корабль разобрали, чтобы сократить расходы на строительство; но в глубине души Грейпсы понимали, что дело не только в этом. Правда состояла в том, что они сознательно приняли решение остаться на этом крохотном ненавистном островке. Жить рядом с городком – но при этом достаточно далеко, чтобы не слышать сплетен его обитателей; видеть бескрайний горизонт, некогда столь вожделенный, – но пустить корни в твердом камне, якорем удерживающем их на месте… Гарольд знал, что это одиночество они навязали себе сами, и теперь спрашивал себя: помогло ли им избавиться от горя то, что они отгородились от укоряющих взглядов? Или же, напротив, они еще больше замкнулись в своей боли?

– Как ты думаешь, что им от нас нужно? – проговорила Мэри-Роуз, крепко сжимая зубы, чтобы они не стучали, и кивая на сопровождающих их мужчин.

Голос жены вывел Гарольда из глубокой задумчивости; он только сейчас заметил, что они передвигаются по поселению, зигзагами огибая постройки. Краешком глаза посмотрев на жену, он пожал плечами, продолжая пристально разглядывать каждый чум и надеясь заметить хоть какой-то признак жизни.

Люди, еще недавно высыпавшие на улицу, исчезли, и Гарольду представилось, что они безмолвно сидят в своих хижинах в ожидании какого-то знака.

Трое конвоиров вместе со своими пленниками свернули к одной из больших хижин. Супруги Грейпс обратили внимание, что над ее высокой крышей поднимается густая струя дыма, змейкой уходя в нахмурившееся небо. На их непокрытые головы начали падать первые хлопья снега.

Тот, кого супруги уже знали, остановился перед шатром, а двое других отступили назад. Из обтянутой шкурами стены выступала ручка, при помощи которой сдвигался полог, а за пологом обнаружился темный зев входа. Человек мотнул головой, приказывая Грейпсам заходить. Мэри-Роуз растерянно и боязливо посмотрела на мужа. Гарольд слегка сжал ее руку, стараясь передать спокойную уверенность, хотя сам отнюдь ее не испытывал. Все было непонятно: ни куда их ведут, ни что их ожидает по ту сторону меховых стен. Гарольд собрал всю волю в кулак, обернулся к конвоиру и с вызовом посмотрел на него точно таким же ледяным, суровым взглядом, с каким тот наблюдал за супругами. Мужчина не отреагировал. Тогда Гарольд заглянул вглубь зияющего темного отверстия, секунду помедлил и потом перешагнул через порог.

Мэри-Роуз проскользнула за ним, а их провожатый, войдя последним, задвинул за собой полог; пропускавшая свет щель закрылась. Несколько мгновений перед их глазами стояла непроницаемая тьма. Внезапно посреди воцарившегося безмолвия их проводник что-то резко произнес, Мэри-Роуз вцепилась в руку мужа, и они пошли на голос, терявшийся в глубине жилища.

По мере их продвижения густой кислый запах все сильнее въедался в ноздри, какие-то тряпки – а может, чья-то одежда – задевали их лица. Подозрительно мягкий пол был совершенно непонятно из чего сделан.

Путь им преграждали полотнища из ткани и шкур – они разгораживали помещение на маленькие закутки. Постепенно из темноты проступил слабый красноватый свет. Жилище казалось пустым, не видно было ни мебели, ни утвари.

В конце концов проводник остановился перед плотным занавесом из грубо выделанного меха. В полумраке мужчина казался тенью без лица, зловеще выхваченной багровыми отсветами пламени, которые проникали через щели между шкурами. Гарольд и Мэри-Роуз ждали, крепко прижавшись друг к другу и тяжело дыша.

Провожатый на секунду заколебался, затем одним движением открыл вход в жилище и затерялся в его глубине. Мэри-Роуз инстинктивно попятилась, а у Гарольда мелькнула мысль воспользоваться тем, что они остались одни, и попробовать сбежать. Хотя было ясно, что, даже если они и сумеют выбраться отсюда, шансов ускользнуть из лагеря у них практически нет – их непременно поймают. Они глубоко вздохнули, переглянулись, немного задержав взгляд в мерцающих алых отсветах, и ступили за занавес.

На какой-то миг они ослепли, но мало-помалу стали различать жаркое пламя костра, горевшего в центре большого круглого помещения с высоким потолком и косыми стенами из полотнищ, ниспадающих подобно цирковому шатру. Как и в их крохотном убежище, пол был выстелен толстыми шкурами, но здесь мех был более мохнатый и длинный. Едкий запах дыма смешивался с тошнотворной вонью, идущей из кипевшего на огне закопченного котелка, образуя чудовищную смесь, которая в сочетании с гнетущей тишиной делала атмосферу почти невыносимой. Слышно было лишь потрескивание пламени и гулкое колыхание шкур на стенах. Несмотря на жар костра, супругов бил озноб. Они не замечали ни грубых рыбацких сетей, свисающих с деревянных опор шатра, ни отблесков огня на лежащих рядом длинных ножах, – их взгляд был прикован к сидящим вокруг очага людям, которые оценивающе смотрели на гостей.

Их провожатый в полной тишине пересек комнату и уселся рядом с подростком – тем самым, что сгружал рыбу с нарт. Прямо напротив виднелся четкий профиль женщины, приносившей Грейпсам снадобье и бинты, а вплотную к ней сидела и смотрела на них широко открытыми глазами маленькая девочка.

Гарольд и Мэри-Роуз понимали, что эти люди их изучают, пристально и с опаской разглядывая, но и они, в свою очередь, делали то же самое, только стоя у входа и боясь шелохнуться.

Супруги обратили внимание, что местные жители были сейчас одеты по-другому: толстые меховые тулупы с капюшонами сменились более тонкими и облегающими вещами из темных, тонкой выделки, шкур со вставками белой ткани с геометрическим рисунком. Ни на ком не было ни бус, ни иных украшений.

Тишину нарушил мужчина, приведший сюда Гарольда и Мэри-Роуз. Он резким жестом указал гостям место у очага, и им оставалось лишь повиноваться. Они осторожно пробрались по многослойному ковру из шкур, устилавшему пол во всем помещении. Жар от костра окрасил румянцем их щеки и вызвал какое-то необычное, лихорадочное состояние. Хотя серое варево в котелке, вонючее и густое, вовсе не казалось аппетитным, их измученные голодом желудки громко заурчали.

Грейпсы осторожно уселись на свободное место рядом с девочкой. Их взгляды беспокойно метались, перепрыгивая с одного языка пламени на другой; смотреть на хозяев они не отваживались, боясь, что тем самым могут нанести им обиду. Хозяева же без тени смущения изучали прибывших, словно экзотических опасных зверушек. Мужчина шевельнулся на своих одеялах; Гарольд и Мэри-Роуз напряглись, будто в мышеловке, которая вот-вот захлопнется. Хозяин откашлялся и, выдержав паузу, заговорил.

– Кто вы такие? – воинственным тоном спросил он.

История Гарольда и Мэри-Роуз

К тому времени, когда Гарольд справился с накатившим кашлем, в шатре опять царило глубокое, непроницаемое молчание. Супруги были совершенно ошарашены тем, что этот человек говорит на их языке; у них в головах теснилось столько вопросов, что они едва осмеливались дышать. В гнетущей тишине Мэри-Роуз слышала удары собственного сердца. Мужчина сверлил их своими узкими глазами так, будто готов был прикончить на месте; он отслеживал малейшие движения их век, оценивая реакцию.

– Кто вы такие? – повторил он.

– Меня зовут, – пробормотал Гарольд, – Гарольд Грейпс. А это моя жена, Мэри-Роуз.

Мужчина прищурился, будто подвергая сомнению правдивость ответа и подлинность имен. Заметив плохо скрываемую дрожь Мэри-Роуз, он сурово нахмурился.

– Зачем вы сюда пришли? – резко спросил он.

Гарольд попытался расслабиться.

– Нас принесло в эти края морским течением.

Но тут он сообразил, что ответ звучит не слишком вразумительно. Грейпс чувствовал, как тяжело, словно в вязком тумане, ворочаются мысли в его голове – словно от жара огня и напряженности обстановки они замедлили ход. Едва он собрался уточнить свое нелепое объяснение, как мужчина снова заговорил:

– А здание, которое вы построили на прибрежном льду? – процедил он, с трудом сдерживая готовый выплеснуться гнев.

– Здание? Не строили мы никакого здания! – краснея, воскликнул Гарольд. – Мы приплыли на нем!

Мужчина еще сильнее свел брови, и Гарольд понял, что напрасно поддался тревоге и поспешил с ответом.

– Это дом. Не корабль! – рявкнул мужчина, наклоняясь к ним. От жара и ярости его лицо побагровело.

Гарольд собрался ответить, но на этот раз не стал торопиться. Ему следовало сохранять спокойствие и контролировать ситуацию, лучше обдумывать свои слова, чтобы эти люди не решили, что их водят за нос.

– Да, это просто дом, – вступила Мэри-Роуз. От волнения ее голос срывался. – Мы прожили в нем больше тридцати пяти лет. Не в море, нет, а на прибрежном утесе на краю далекого острова. – Она на миг остановилась, чтобы привести мысли в порядок, и продолжила: – Случилась гроза, и дом рухнул с обрыва. Проснувшись, мы обнаружили, что плывем в открытом море, и с тех пор…

– Это ложь! – злобно перебил ее подросток. – Они хотят, чтобы мы поверили в эту бессмыслицу и пожалели их, как обычных умалишенных!

Мужчина слегка повернул голову и грозно рыкнул что-то, что заставило мальчишку замолчать и опустить глаза к пламени костра. Тишина стала еще более ощутимой. Выдержав паузу, мужчина дернул подбородком, показывая Мэри-Роуз, что можно продолжать.

– Мы понимаем, что это кажется немыслимым, – осторожно начала она, – но мы не лжем.

– Это полная нелепость! – оборвал ее мужчина. – Никакая постройка не выдержит падения с утеса!

Мэри-Роуз не отваживалась смотреть на Гарольда – это означало бы, что она не испытывает особой уверенности, а они не могли себе такого позволить. Мэри-Роуз глубоко вздохнула и, глядя прямо в угрожающие глаза хозяина, продолжила свой рассказ.

– Мы только просим, чтобы вы выслушали нашу историю, – попросила она.

Но тут хрупкая преграда, мешавшая ярости мужчины выплеснуться наружу, рухнула, и он процедил сквозь зубы:

– Я вовсе не намерен позволить парочке чужаков, не имеющих уважения ни ко мне, ни к моей семье, пичкать нас своими идиотскими байками!

Он поднялся, и в мерцающем свете костра его лицо стало выглядеть еще более свирепым. Гарольд понимал, что действовать нужно быстро, иначе их положение безвозвратно ухудшится. Он прекрасно отдавал себе отчет, что им не поверят, если они скомкают свой рассказ, если опустят какие-то детали и эпизоды… Если они хотят выбраться из этой передряги целыми и невредимыми, им придется убедить хозяев, что путешествие действительно было реальным.

– Если к концу истории вы по-прежнему нам не поверите, – вступил Гарольд, стараясь вложить в речь весь свой дар убеждения, – тогда и решите, что с нами делать. Но прежде, пожалуйста, выслушайте нас.

И тут, прежде чем мужчина успел ответить, впервые раздался голос женщины:

– Мы вас выслушаем, – промолвила она спокойно, но властно.

Мужчина резко развернулся в ее сторону, но она не опустила глаз под его грозным взглядом. В выражении ее лица не было злобы, но и особого дружелюбия не наблюдалось; ее жесткий, суровый взгляд полностью соответствовал царящей в шатре гробовой тишине, от которой, казалось, даже воздух сгустился и застыл над их головами, словно обломок гранита.

– Ну, чего вы ждете? – снова спокойно заговорила женщина.

Гарольд и Мэри-Роуз переглянулись, поняв друг друга без слов. Впервые они сами осознали, насколько неправдоподобными были пережитые ими испытания. Они не понимали, с чего начать свой рассказ, чтобы он не показался безумным вымыслом или сплошной ложью. Поскольку за все это время супруги не общались ни с одной живой душой, у них самих не было времени, чтобы осмыслить и обсудить происходящее, – все силы уходили на то, чтобы не погибнуть. И сейчас они чувствовали себя совершенно потерянными, в головах только беспорядочно мелькали путаные мысли. В тисках страха и неуверенности они и сами были готовы усомниться в реальности того, что им довелось увидеть, сделать и пережить.

– Видишь? Это просто мошенники! – с презрением процедил хозяин.

И в этот миг Мэри-Роуз почувствовала, что в ее сбитый с толку разум возвращается ясность; разрозненные, словно детали пазла, фрагменты мыслей встали на свои места и обрели четкий, завершенный смысл. Она сделала медленный вдох, прикрыла глаза, чтобы сосредоточиться, и на миг ей показалось, будто повеяло свежим морским бризом с примесью аромата гортензий.

– Грейпсы, или сеньоры Грейпс, – начала она с необъяснимой уверенностью, – так нас все называют.

Мэри-Роуз на миг замолчала, чтобы насладиться мягким шумом волн, разбивающихся о скалу, и пронзительным криком пикирующих над их домом чаек. Она словно услышала застывшие во времени звуки из прекрасной раковины, прячущейся в морском песке, как забытое сокровище. Медленно открыв глаза, Мэри-Роуз наткнулась на требовательный взгляд хозяина дома.

– В отличие от прочих домишек и магазинов, теснящихся на берегу в бухте, – продолжила она, – свой дом мы построили на краю самого высокого утеса на острове – утеса Смерти, примерно в километре от городка.

Когда Мэри-Роуз дошла до того эпизода, когда они получили уведомление о выселении, муж ласково взял ее за руку. Бесстрастное выражение лица хозяйки неуловимо изменилось. Мэри-Роуз заметила это и подумала, что собравшиеся здесь люди наверняка не представляют себе, что такое выселение. Она попыталась как можно доходчивее объяснить смысл этого понятия и соответствующего закона; лицо женщины слегка смягчилось, и Мэри-Роуз продолжила свою историю. Дойдя до той ночи, когда рухнул дом, она почувствовала, что ясность мыслей ее покидает, а сердце все сильнее колотится в груди. С максимальной точностью она постаралась рассказать о том, как в дом ударила молния, описать огромную дымящуюся яму в саду, проливной дождь и яростные порывы ветра. И вот наступил тот момент, которого она так боялась, поскольку здесь начиналась лакуна – о последующих событиях супруги не имели никакого представления.

– О произошедшем вслед за тем мы можем только догадываться, – продолжила Мэри-Роуз серьезно. – Мы полагаем, что молния рассекла скалу, на которой стоял дом, а ветер и дождь столкнули ее обломок вместе с домом с обрыва в море.

Хозяин, по-прежнему стоявший около очага, скрестил на груди руки; его лицо, казалось, начавшее смягчаться по мере развития этой истории, вновь закаменело.

– Это невозможно, – фыркнул он.

– Мы знаем, что никакая постройка не переживет подобного падения, – поспешила уточнить Мэри-Роуз, не желая, чтобы ее рассказ потерял цельность и правдивость в глазах хозяев, – но вот наш дом выдержал.

Мужчина уперся руками в колени и наклонился к Грейпсам.

– Предположим, дом упал с утеса, – почти рычал он, – предположим даже, что он не развалился на части при ударе о воду. Но почему он не затонул?!

Гарольд заметил, что лицо женщины помрачнело, а мальчишка побагровел от распиравшей его злости. Мэри-Роуз что-то начала бормотать, но быстро замолчала. Гарольд понял, что настала его очередь вмешаться.

– Благодаря скале, на которой стоял дом, – убежденным тоном проговорил он.

Лицо мужчины исказилось гневной гримасой. Прежде чем он успел возмутиться, Гарольд продолжил объяснения; он говорил о вулканическом происхождении острова, о плавучести камня, который представлял собой застывшую лаву. Конечно же, это была лишь теория, чистой воды предположение, но он излагал свои соображения с такой убежденностью, что сомнениям не оставалось места. По взглядам присутствующих Грейпс понимал, что вряд ли они – по крайней мере, не все – готовы поверить в историю дрейфующего дома. Только девчушка зачарованно смотрела на рассказчиков, будто слушала сказку, в которой возможно любое чудо. А Гарольд спросил себя: действительно, не чудом ли было все случившееся с ними? Но тут же продолжил свою речь, боясь потерять нить. Он поведал о том, как они открыли входную дверь и увидели, что со всех сторон их окружает необъятное море. Затем описал тот урон, который нанесло дому падение с утеса. Рассказывая же о том, как порезал себе руку об острый выступ скалы, он показал всем заживший шрам. Хотя лицо хозяина оставалось бесстрастным при виде этого доказательства, Гарольд мог поклясться, что заметил искорку интереса в его скептическом взгляде.

Затем Грейпс подошел к тому мрачному эпизоду, когда они с женой спустились в подвал и обнаружили, что через пробоину в стене внутрь поступает вода; в красках изобразил отчаянную борьбу за то, чтобы успеть заделать течь прежде, чем весь дом затонет, и бесконечные часы, когда они пытались отчерпывать воду. Он рассказал об охватившем их отчаянии, когда выяснилось, что бак пострадал при падении и они остались без питьевой воды, и о том, как в конце концов сумели решить эту проблему, починив опреснительную установку.

– Установку… какую? – перебил его подросток.

– Опреснительную, – повторил Гарольд чуть ли не по слогам.

Но мальчишка продолжал смотреть на Гарольда так, будто это слово ему ни о чем не говорило.

– Это машина, которая при помощи электричества удаляет из морской воды соль и делает ее пригодной для питья, – пояснил Грейпс.

Тогда парень так широко раскрыл свои узкие глаза, будто не мог поверить услышанному.

– А откуда вы взяли электричество посреди моря? – поинтересовался он.

Гарольд мельком взглянул на мальчика и увидел, что в первый раз за все это время злобное выражение исчезло с его лица. Теперь оно светилось любопытством. Тогда Гарольд позволил себе немного расслабиться и в подробностях рассказал, как ему удалось сделать генератор из барабана сушилки. И даже не утаил, что предательская волна смыла его в море, когда он вылезал из окна, чтобы установить свое изобретение. Вспомнил, какая жгучая тоска охватила его, когда он увидел, что дом уплывает от него все дальше, а огромные волны раз за разом норовят потопить его самого. Спастись ему посчастливилось благодаря стальному тросу, не успевшему оторваться от дома, и дельфину, который пришел на помощь. И когда он стал описывать, какую радость испытал, ступив на надежный настил крыльца, Мэри-Роуз выразительно кашлянула. Гарольд взглянул на нее и тут же осознал свою ошибку: лицо жены походило на маску, под которой таились досада и огорчение.

– Мне ты сказал, что тебя просто забрызгало волной… – процедила Мэри-Роуз.

– Я тебе не стал ничего говорить, чтобы не волновать лишний раз, Рози.

Мэри-Роуз повернулась к хозяевам – те смотрели на супругов, испытывая явное замешательство. Перехватив инициативу, сеньора Грейпс опередила мужа и продолжила рассказ. Она описала величественное полярное сияние, возникающее на небе, будто послание иных миров, рассказала, как все уголки дома постепенно заполнились мертвенным холодом… С горечью она вспомнила тот миг, когда на горизонте показался гигантский айсберг, и свой ужас при мысли, что эта махина раздавит их, даже не заметив… Рассказала она и о том, как им удалось пройти сквозь ледяную гору и как пострадал при этом их дом.

Краем глаза Мэри-Роуз заметила, что мужчина, до этого стоявший на ногах, потихоньку уселся у очага. При взгляде на девчушку она не смогла сдержать улыбки – та, широко распахнув глаза, жадно ловила каждое ее слово. Но рассказ продолжался, и Мэри-Роуз помрачнела, вспомнив о голоде, жажде и постоянном страхе замерзнуть насмерть. Дойдя до момента, когда дом вмерз в лед около берега, она коснулась и эпизода с полярным медведем, который убил тюлениху. А потом заговорила о том, какую радость они испытали при виде струйки дыма в горах и как тяжело было решиться бросить дом и отправиться на поиски людей.

– Вы видели дым от костра в нашем временном лагере, мы с детьми там только переночевали, – перебил ее хозяин, слегка оттаяв. – Вам здорово повезло, что мы охотились в южных горах и нашли вас, – продолжил он, – вернее, вас нашла моя дочка Кирима.

Гарольд и Мэри-Роуз перевели взгляд на девчушку – застигнутая врасплох, она покраснела и потупилась. Все рассмеялись.

– Большое спасибо, – торжественно промолвила Мэри-Роуз. – Ты спасла нам жизнь.

Девочка робко улыбнулась и подняла глаза.

– Не так уж сложно было вас заметить, – нараспев произнесла она. – Вопли Наттика слышны издалека.

– Кто такой Наттик? – переспросила Мэри-Роуз.

– «Наттик» означает «тюлень», – перевел подросток.

– Когда мы вас нашли, тюлененок лежал у вас в ногах, – продолжил глава семьи. – Не знаю, как он туда забрался, но уверяю, что благодаря его теплу вы выиграли у смерти несколько лишних минут.

Гарольд припомнил, как детеныш вылез из-под наполовину зарытого в снег одеяла, и почувствовал укол вины: ведь его первым желанием было прогнать зверька. Теперь он осознал, что без тюлененка они были бы уже мертвы.

Чум вновь погрузился в безмолвие. Рассказ закончился; ни потрескивание углей, ни бульканье в котелке не могли заполнить образовавшийся вакуум. Но сейчас это было молчание иного рода. Тишина, в которой каждый из слушателей пытался осмыслить услышанное, снова и снова задавая себе вопрос: это действительно правда или всего лишь хитроумно сплетенная ложь?

Гарольд и Мэри-Роуз понимали, что сделали все возможное, чтобы доказать свою искренность.

Через несколько секунд хозяин посмотрел на жену и заговорил. На сей раз он умышленно пользовался своим языком, чтобы гости не поняли, о чем идет речь. Женщина что-то ему ответила. Грейпсы, снедаемые нетерпением, ожидали вердикта. Почувствовав, что Мэри-Роуз дрожит, Гарольд сжал ее руку и попытался поймать взгляд. Мэри-Роуз сгорала от желания поговорить с мужем, но понимала, что сейчас не время.

Беседа шла на повышенных тонах; хотя Грейпсы ни слова не понимали, по выражению лиц хозяев было ясно, что к согласию они не пришли. Мэри-Роуз исподтишка посмотрела на подростка и девочку, но они оба отводили глаза. У Мэри-Роуз начала кружиться голова. Вдруг мужчина повысил голос, и она вздрогнула. Гарольд инстинктивно сжал ее руку, но она этого даже не заметила. В ее глазах стояло жгучее желание покончить с неведением, получить хоть какой-то ответ или знак – будь то одобрение или возмущение.

Внезапно хозяйка резко подалась в их сторону. Гарольд и Мэри-Роуз отпрянули, но женщина протянула к ним руки, держа в каждой по деревянной миске с тем самым непонятным густым варевом, которое булькало в котелке. От этого простого жеста обстановка в комнате сразу же разрядилась. Супруги Грейпс поняли, что хозяева им поверили.

Под покровом темноты

В ту ночь Гарольд и Мэри-Роуз не сомкнули глаз. Пережить им пришлось изрядно; конечно, они испытали явное облегчение оттого, что смогли изменить настрой хозяев, но все же мучились от неопределенности своего будущего. Заслышав скрип снега за своей палаткой, они встревожились, но, увидев через щелку в полиэтиленовом пологе личико Киримы, почувствовали облегчение. Девочка смотрела на них с боязливым любопытством и жестами приглашала следовать за ней.

Пока Гарольд и Мэри-Роуз шагали к поселению, их пустые желудки опять напомнили о себе. Над крышами самых высоких чумов вились струйки серого дыма, вдалеке слышался глухой собачий лай. Вопреки всем догадкам, Кирима повела их не прежним путем, через стойбище, а в обход. Решительным шагом продвигаясь вперед, девочка обогнула постройки; супруги изо всех сил старались не отставать. Мэри-Роуз была еще не в состоянии быстро ходить, хотя болезненные спазмы в колене одолевали ее намного реже.

Лай собак раздавался все ближе; Гарольд и МэриРоуз то и дело заглядывали в проемы между хижинами в надежде обнаружить признаки жизни. Они представления не имели, куда их ведут, а сама девочка на вопросы не отвечала.

Миновав последние строения лагеря, Кирима остановилась около круглой хижины, покрытой толстым слоем снега, что делало ее похожей на меренгу. Она располагалась на краю лагеря – противоположном от того шатра, где обитала семья Киримы. Девочка подошла к входу и что-то прошептала; супруги не расслышали. Они начали осматриваться, надеясь обнаружить других людей, но прямо перед ними стояли два высоких чума, которые перекрывали весь обзор.

Внезапно меховая завеса заколыхалась и на пороге хижины показались две фигуры, закутанные в массивные шубы. Это были родители девочки.

Гарольд и Мэри-Роуз опешили от удивления и попытались подыскать подходящие случаю слова, но мужчина их опередил:

– Это ваше новое жилье, – сказал он, махнув в сторону хижины упрятанной в варежку рукой.

Супруги перевели взгляд на постройку. В отличие от их временного шалаша из залатанной парусины, эта была сделана на совесть. Мохнатые темные шкуры покрывали крепкий солидный каркас; высота жилища позволяла выпрямиться во весь рост, не касаясь потолка, а ширина – улечься так, чтобы не задевать стенки.

– Внутри вы найдете более подходящую для наших мест одежду, – добавила женщина, искоса взглянув на грязные порванные куртки Грейпсов.

Не успели Гарольд и Мэри-Роуз вымолвить слова благодарности, как родители знаком подозвали дочку и все трое исчезли за высокими чумами в нескольких метрах от хижины. Супруги проводили их взглядом и, почти не раздумывая, шагнули в свой новый дом.

Сразу же за порогом их настиг тот же едкий кислый дух, который пропитал вчерашний шатер, но на этот раз он не вызывал отвращения. Внутри помещения было бы совсем темно, если бы не слабое пламя свечи, стоявшей в самом центре, на потрескавшемся керамическом блюдце. Мохнатые шкуры устилали весь пол, а сверху на них лежала еще и пара больших меховых подушек. В герметичном пространстве было так жарко, что на впалых щеках Грейпсов немедленно заиграл румянец. Насквозь промерзшее за ночь больное колено МэриРоуз сразу же согрелось. Дом был пронизан ощущением удобства и надежности.

Грейпсы прошлись по комнате и заметили единственный имевшийся предмет мебели. Это был грубой работы большой сундук, обтянутый дубленой кожей; внутри обнаружилось немалое количество одежды: две толстые светлые шубы с капюшонами, отороченными мягкой серой опушкой, две пары меховых штанов в цвет шубам, две пары крепких унтов, две пары варежек и их собственный рюкзак, про который они уже успели забыть. В рюкзаке нашлось несколько смен белья, запас носков, два тонких джемпера, потрепанный плед, фонарик и фляжка. Фонарь не работал, во фляге не осталось ни капли воды, но все это было уже совершенно неважно.

До сих пор Грейпсы даже не задумывались о том, сколько дней провели в одной и той же одежде, за неимением другой. Так что теперь, с трудом сгибая одеревеневшие конечности, они наконец смогли раздеться – и застыли, как пораженные громом. Впервые после стольких недель голода и прочих бедствий они рассмотрели собственные тела, израненные и изможденные. Ключицы и ребра выпирали среди дряблых мышц, как какие-то доисторические окаменелости, которые в пустыне выдавливает на поверхность песчаный бархан. Кровоподтеки и царапины покрывали все тело, просвечивая через полупрозрачную кожу. Мэри-Роуз сочувственно погладила огромный пожелтевший синяк, масляным пятном расползшийся по плечу мужа, и, будто ее ласка могла волшебным образом принести исцеление, нежно поцеловала его. У Гарольда от удовольствия по спине пробежали мурашки; он привлек жену к себе и крепко обнял. Супруги долго стояли вот так, обнаженные, и не разжимали объятий; они чувствовали биение своих сердец, тепло дыхания и, неотрывно глядя друг на друга в мерцающем пламени свечи, осознавали, что еще живы, хоть их тела и говорили об обратном.

Тишина

Впервые за долгое время Гарольд и Мэри-Роуз не просыпались ночью в ужасе, разбуженные каким-нибудь необычным шумом, или резью в пустом желудке, или налетевшим порывом ледяного ветра. Наконец они почувствовали, как жесткая броня тоски и постоянного напряжения, спасавшая их от смерти, трещит по всем швам, словно тонкая скорлупка. Только теперь они ощутили себя в безопасности, под защитой теплых меховых стен и царящей внутри уютной тишины.

Кочевники ледяной пустыни

Дни тянулись неспешно и лениво. Подобно тому как незаметно, снежинка к снежинке, рос пушистый покров на ледяных просторах, так и супруги Грейпс начали потихоньку приходить в себя и поправляться, во многом благодаря теплому жилищу, долгому, глубокому сну и богатой жирами пище. Резкие очертания их исхудавших лиц смягчились, ноги и руки окрепли, а от многочисленных ран остались лишь воспоминания в виде шрамов. Надсадный кашель Гарольда почти исчез, а Мэри-Роуз уже бодро расхаживала по равнине без опасения излишне перетрудить колено.

Местные жители изменили свое отношение к новичкам, а сами супруги Грейпс уже не чувствовали себя вызывающе неуместными и чужеродными, подобно красным кляксам на белом холсте. По устремленным на них взглядам они поняли, что их история разлетелась по всем уголкам поселения с такой же быстротой, с какой ветер гонит по равнине снежные хлопья. В глазах окружающих уже не читались страх, угроза или опаска; хотя большинство жителей не осмеливалось заговаривать с гостями, по крайней мере при появлении Гарольда и Мэри-Роуз уже никто не прятался.

Кирима взяла на себя обязанность сопровождать их во время прогулок по лагерю. Вначале Грейпсы подумали, что девчушке поручили это в качестве задания ее родители, но с течением времени убедились, что она общается с ними по собственному желанию и с большим удовольствием. Каждое утро ее робкое личико показывалось во входном отверстии между шкурами – она приходила, чтобы поздороваться, и всегда приносила пару мисок воды и маленьких серебристых рыбок. Это была еда не для людей, а для тюлененка, Наттика, теперь и Гарольд с Мэри-Роуз так его называли. Свернувшийся клубком детеныш мигом просыпался и неуклюже бежал к выходу. Пока слышался приглушенный смех девочки и пронзительный лай тюленя, Мэри-Роуз и Гарольд успевали облачиться в свои просторные шубы и выйти на улицу.

Расстояние, отделявшее жилище Грейпсов от того большого шатра, где им устроили допрос, было невелико, но с каждым днем Кирима все больше замедляла шаг, чтобы за время пути успеть задать побольше вопросов. Эти минуты стали любимым временем суток для Гарольда и Мэри-Роуз – некий утренний ритуал для пробуждения ума, еще окутанного дремотой. Девочку интересовало все: как выглядело место, где они жили, у всех ли соседей были такие же большие глаза, как у них, чем они питались и что за пейзаж их окружал. Грейпсы отдавали себе отчет в том, что пусть не слишком волнующей и захватывающей была их жизнь в Сан-Ремо, но для малышки любой ответ представлялся невиданной диковинкой и надолго погружал ее в недоумение и задумчивость.

– А у вас там есть ледяной припай у берега, чтобы ловить рыбу? – спросила она с серьезным видом.

При виде смущенного лица Киримы супруги не могли удержаться от смеха, который еще больше озадачил девочку. Постепенно ее робость таяла, она искренне стремилась понять жизнь, которую некогда вели Грейпсы, но больше всего вопросов задавала про те месяцы, когда они дрейфовали в своем доме по воле волн.

После каждого объяснения, каждого описанного случая, каждой новой подробности сыпался очередной шквал вопросов, совершенно неиссякаемый. Любопытство Киримы было ненасытным, но супругов это ничуть не обременяло. Им нравилось смотреть, как она широко распахивает раскосые глаза, словно желая впитать побольше знаний; этот невинный, полный жизни взгляд, казалось, был способен постигнуть все тайны вселенной. Подобный взгляд Гарольд и Мэри-Роуз уже видели прежде – у своего сына Дилана. В такие мгновения сердца их сжимались под непомерным грузом тайной боли, покрытой пылью времени; эта вековечная печаль почти затерялась во мраке – слишком глубоко пустила она корни, чтобы дать о себе знать, лишь иногда ее выдавала неуловимая тень, набегавшая на глаза. Но к тому моменту, когда Гарольд и Мэри-Роуз добирались до большого шатра, где жила семья Киримы, этот отблеск давнего горя успевал вновь укрыться в самой глубине их души.

Как и робость Киримы, общее напряжение, которое супруги ощущали, переступая порог дома, таяло день ото дня. Грейпсы и сами не заметили, в какой миг пламя очага перестало казаться им слишком жарким и душным, да и к отвратительному запаху и вкусу пищи они тоже постепенно привыкли, по крайней мере она уже не вызывала у них рвотных позывов.

Было очевидно, что перемены в отношении к ним хозяев в большой степени объяснялись поведением главы семьи. Его ледяной взгляд и гневный тон начали неуловимо смягчаться, подобно тому, как весной солнечный свет медленно, но неуклонно плавит намерзший за зиму лед. Выражение его лица преобразилось, с нахмуренного лба ушли вертикальные складки, и стало ясно, что он намного моложе, чем Гарольд и Мэри-Роуз представляли себе вначале.

Усевшись перед очагом, девочка задала супругам бесхитростный вопрос, который застал их врасплох:

– А вы когда-нибудь вернетесь на остров?

Гарольд и Мэри-Роуз переглянулись, не зная, что сказать. Они спрашивали об этом самих себя с того самого момента, как проснулись на борту дрейфующего дома. Когда пришло спасение в лице этих людей, супруги понадеялись, что наконец смогут получить ответ, но этого не произошло. Хотя они прожили в лагере уже немало времени, до сих пор так и не выяснилось, как далеко они находятся от Сан-Ремо и есть ли хоть малейшая возможность в один прекрасный день вернуться туда. Грейпсы уже поняли, что местные жители говорят на их языке благодаря торговому обмену, но со дня прибытия в лагерь не наблюдали никаких контактов с чужеземцами.

Гарольд заметил, что хозяин смотрит на них так, словно по глазам читает их неуверенность и беспокойство. Прежде чем супруги успели вымолвить хоть слово, мужчина заговорил:

– Мне уже давно следовало обсудить кое-что с вами, – произнес он непривычно серьезным тоном.

Он выдержал паузу и бросил на них испытующий взгляд. Гарольда и Мэри-Роуз охватило растущее беспокойство; на миг им показалось, будто они вернулись в тот день, когда сидели в этом шатре в первый раз.

– Я знаю, вас заботит, сможете ли вы снова попасть на свой остров, – продолжил хозяин. – Но пока еще рано отвечать на этот вопрос. Сначала вам надо набраться сил и дождаться смены сезона.

При этих словах Гарольд и Мэри-Роуз испытали странное облегчение; с их плеч свалился груз, копившийся в течение долгих месяцев. Неизвестно, сколько времени пройдет до того, как они узнают ответ, но впервые ими овладела уверенность, что существует реальная возможность оказаться дома. И впервые они полностью доверились этому суровому честному человеку со строгим взглядом, положились на доброту и порядочность его семьи. Так что супруги решили ждать, пока время не залечит их раны, и надеяться, что зарождающаяся дружба с этими людьми будет и дальше укрепляться.

Мужчину звали Амак. Вскоре Грейпсы обнаружили, что он является своего рода главой этого сообщества, живущего в далекой и бесплодной ледяной пустыне. Амак был скуп на слова и жесты, но с течением времени Гарольд и Мэри-Роуз поняли, что его суровость – всего лишь дань непомерной ответственности за жизнь и благополучие его народа и его семьи. Почти каждый день он ходил на рыбалку или на охоту; порой отсутствовал по два-три дня, но никогда не уходил один. Он объяснил, что подледная рыбалка – это основной источник пропитания, но вместе с тем и самый опасный промысел. Прибрежный ледяной щит может дать трещину, и если человек проваливается в воду, а рядом нет никого, кто может быстро его вытащить, то смерть неминуема. Так что всегда, отправляясь в путь, он брал с собой своего сына-подростка Уклука или кого-нибудь из мужчин, населявших их стойбище. Кирима просилась с ними всякий раз, когда они собирались в поход, но ее брали с собой далеко не всегда. Рыбалка девчушку интересовала намного больше, чем игры с ровесниками. Вообще она обладала таким же ясным умом и здравым смыслом, как и ее отец, который никогда не возвращался в лагерь с пустыми руками, сколько бы времени ни провел на рыбалке или охоте. Он привозил ящики, доверху забитые блестящей треской, а порой и северного оленя, карибу; Гарольд вместе с другими мужчинами помогал разгружать добычу.

В первый раз Грейпсы увидели карибу однажды холодным утром, в метель. Прежде им не доводилось встречать подобных животных, так как фауна их острова не отличалась разнообразием. Из тех животных, что они видели за свою жизнь, более всего на карибу походили обычные олени, которые иногда отваживались покидать свои безопасные лесные укрытия, чтобы порыться в деревенских помойках. Но карибу намного превосходил их размером, его мех был длиннее, а рога тяжелее и толще, чем у любого простого оленя. Понадобилось несколько человек, чтобы снять его тушу с нарт, а мяса хватило всему лагерю на несколько дней.

Но самое удивительное произошло через несколько ночей. Гарольд и Мэри-Роуз безмятежно спали, прильнув друг к другу, в своем жилище, когда послышались громкие крики. Вначале они испугались, но, выйдя из чума, обнаружили, что все жители лагеря, вооружившись факелами и фонариками, столпились вокруг нарт Амака и издают ликующие возгласы. Подобравшись поближе, Гарольд и Мэри-Роуз оцепенели от изумления: на снегу красовался гигантский хвост кита. Похоже, что охотники не сами добыли этого кита, а нашли плавающую среди льдин тушу. Хвост – это единственное, что им удалось спасти от китового тела, более чем наполовину сожранного хищниками, но, как поняли Грейпсы, среди местных жителей именно эта часть ценилась на вес золота. Хвост разделили между всеми обитателями лагеря, и в ту же самую ночь женщина, что приносила мазь для Мэри-Роуз, приготовила китовое мясо. Ее звали Ага, она была женой Амака и матерью Уклука и Ки-римы. И вот теперь среди всеобщей эйфории Гарольд и Мэри-Роуз сидели на шкурах и смотрели, как Ага, широко улыбаясь, готовит истекающие жиром ломти китятины. Помещение сразу же наполнилось ароматом горячего жира, густого и желтого, как сливочное масло; от его едкого, тошнотворного запаха Грейпсам стало дурно. Когда Ага протянула им миски, они на миг замялись, но сообразили, что для хозяев это блюдо – деликатес, настолько редкий и ценный, что от него нельзя отказаться, не нанеся обиду. Они с опаской попробовали угощение, которое оказалось на удивление вкусным. И даже очень вкусным.

Таланты Аги не ограничивались кулинарией; со временем Грейпсы поняли, что в местном сообществе она выполняет обязанности знахарки или целительницы. Однажды вечером, после ужина, они поднялись, чтобы отправиться к себе; Мэри-Роуз споткнулась о шкуру и вновь почувствовала слабую боль в колене. Коротко вскрикнув, она вновь опустилась на место. Ага подошла к ней и осмотрела сустав, сгибая колено влево и вправо и внимательно следя за реакцией Мэри-Роуз.

– Ты продолжаешь прикладывать мазь, которую я тебе дала? – спросила Ага.

– Она закончилась пару дней назад, – объяснила Мэри-Роуз, – но мне уже было не больно.

Ага поджала губы, словно раздумывая. На следующее утро, когда супруги вместе с Киримой пришли в главный шатер, Ага сидела в углу; перед ней на длинной доске стояла кустарного вида ступка, в которой она растирала какие-то снадобья. С тех пор как Грейпсы оказались в этой бесплодной ледяной пустыне, они не видели ни единого растения, однако темный деревянный сундук под рукой у Аги был полон пузырьков с разнообразным содержимым: сухие листья, кусочки изогнутых рогов, студенистые хрящи… Вскоре Ага протянула Мэри-Роуз новую склянку с мазью, и через несколько дней сеньора Грейпс окончательно забыла о своем недуге.

Кирима начала обучать их своему языку.

– «Ирник» – это сын, «паник» – это дочь, – говорила она, указывая на двух щенят.

Гарольд и Мэри-Роуз покорно повторяли за ней каждое слово, стараясь запомнить произношение, но всякий раз, когда пытались блеснуть знаниями перед остальными членами семьи, слышали вокруг себя громкий хохот, вгонявший их в краску.

Дни текли незаметно, постепенно ускоряясь; вместе с ними в душе у супругов Грейпс поселилось еле заметное, хрупкое чувство вины. Им было неловко, что нечем отблагодарить всех этих людей за то, что они делают для них; местные жители, члены общины, почти ничего не имели сами, но без малейших колебаний делились тем немногим, что было в их распоряжении. По сравнению с жизнью в этих местах их существование в СанРемо представлялось роскошным и легкомысленным. Здешние жилища не были загромождены массивной, неподъемной мебелью, на стенах не красовались написанные маслом идиллические пейзажи; любой предмет непременно имел какое-то практическое значение, необходимое для выживания. Во всем лагере не было ни горячей воды, ни электричества. Нужное для питья, готовки и умывания количество воды получали, растапливая свежий снег, а электричество заменяли костры и факелы. Свернувшись клубком на шкурах в своем чуме, Гарольд со злостью вспоминал, как по собственной глупости рисковал жизнью ради маленькой лампочки. Она вспыхнула посреди ледовой пустыни, ослепив их в темноте. Вспомнил он и то, как медленно подошел к мигающей лампочке и погасил ее. В это мгновение на ночном небе засияли золотые огни – самое прекрасное, что ему доводилось видеть.

И в эту секунду сквозь щель в шкурах он услышал чей-то робкий голосок. Это была Кирима. Так же, как и теперь, каждое утро она приходила их будить.

Большая Брешь

Гарольд и Мэри-Роуз в сопровождении Киримы вошли в большой шатер. Девчушка ловко пробралась среди устилавших пол шкур и одеял и одним прыжком приземлилась на привычное место. Вокруг очага в отсветах пламени виднелись силуэты Амака, Аги и Уклука.

Грейпсы подошли ближе, чтобы поздороваться со всеми, и уселись у костра, на свободное место между малышкой и отцом семейства. От запаха вареной трески в животах у супругов заурчало. Ага протянула им миску с двумя кусками рыбы, и они молча приступили к еде; слышалось лишь потрескивание огня, языки которого лизали дно котелка. Собственно, ничего необычного в этом не было: в утренние часы никто не отличался особой словоохотливостью. Однако на сей раз молчание слишком затянулось – определенно что-то назревало.

Гарольд украдкой посмотрел на Амака – тот не притронулся к пище. Его взгляд был устремлен на огонь; длинные, глубокие морщины бороздили обветренный лоб. Амак глубоко вздохнул, и Гарольд – чтобы хозяин не заметил, что за ним наблюдают, – уткнулся в свою тарелку.

– Сегодня ночью мы с сыном отправляемся на рыбалку, – медленно проговорил Амак.

При этих словах Кирима заерзала на подушке.

– А мне можно с вами? – взмолилась она, не успев прожевать рыбу.

– Ты будешь только мешать! – проворчал Уклук.

Кирима поспешно проглотила кусок и хмуро взглянула на брата.

– Это потому, что вы мне не даете ничего делать! – Она перевела глаза на отца и продолжила: – Ну пожалуйста, вы уже так давно меня с собой не брали!

Гарольд и Мэри-Роуз видели, как малышка влажными от волнения глазами смотрит то на отца, то на мать, ожидая ответа. На миг ее быстрый и живой взор всколыхнул в душах Грейпсов былую боль, так что они еле сдержали подступившие слезы; к счастью, ни Амак, ни Ага не обращали на них внимания, безмолвно переговариваясь взглядами.

– Ты ведь знаешь, что рыбачить на припае опасно, Кирима, – спокойно проговорила Ага. – Не думаю, что это подходящее занятие для такой маленькой девочки…

Кирима закатила глаза и откинулась назад, словно ей уже надоело в сотый раз слушать одно и то же.

– Мне уже почти семь! В моем возрасте Уклук уже помогал тебе прорубать лед!

– Я был в два раза сильнее тебя, и мускулы у меня были крепче! – возмутился брат.

Грейпсы не могли сдержать улыбку, когда лицо девочки покраснело от злости, точно так же, как и лицо ее отца в день знакомства. Вне всяких сомнений, Кирима унаследовала отцовский темперамент, но, помимо того, от матери ей досталось умение держать его под контролем. Она сделала глубокий вздох и притворилась, будто не слышала слов брата.

– Вы же сами говорили, что неправильно относиться ко мне по-особенному только из-за того, что я девочка, – заявила она, скрывая предательскую дрожь в голосе.

Амак вздохнул и озабоченно посмотрел на дочку, но ее улыбка и живой взгляд способны были смягчить даже каменное сердце; он оттаял и наконец улыбнулся.

– Ты никогда не сдаешься, правда? – спросил Амак, пристально глядя дочке в глаза.

Личико Киримы расплылось в широченной улыбке, и она энергично закивала. Амак искоса взглянул на жену – ей, похоже, эта идея не слишком нравилась, но она согласилась.

– Ладно, пойдешь с нами, – промолвил Амак. – Но при условии, что, когда мы вернемся, ты поможешь матери упаковать вещи для похода.

При слове «поход» улыбки медленно сползли с лиц Гарольда и Мэри-Роуз. Не дав им возможности задать вопрос, Амак заговорил сам:

– Время пришло, – произнес он, не сводя с них внимательных глаз. – Через пару дней мы снимем лагерь и отправимся на север.

В горле Мэри-Роуз встал ком, дыхание пресеклось. Супруги ошеломленно смотрели друг на друга и видели лишь охватившую их обоих неуверенность. Тот же самый взгляд они не раз наблюдали у девочки, когда та не могла понять ответа на свой вопрос.

– На север? – пробормотал Гарольд, будто эти слова не укладывались у него в голове.

– В это время года припай у берегов начинает таять. Через несколько месяцев здесь повсюду будет вода, – объяснил Амак, указывая на пол чума. – Нам приходится двигаться на север, где лед еще крепкий и где лагерь будет в безопасности.

Пока Гарольд и Мэри-Роуз пытались переварить услышанное, Амак повернулся к Аге, словно прося о помощи. Женщина продолжала сидеть с невозмутимым видом, так что Амак вздохнул и стал рассказывать дальше.

– Есть два пути на север. Первый идет через горы, где мы обычно проводим эти месяцы. Второй же ведет к Большой Бреши.

Гарольд и Мэри-Роуз озабоченно нахмурились: их беспокоило то, что пытался сказать Амак. Мэри-Роуз почувствовала, что ее сердце начинает учащенно колотиться.

– Во время таяния снегов, – продолжил Амак, – к северу от нашего ледового припая образуется огромная брешь, в ширину до нескольких километров, – мы зовем ее Большой Брешью. Этот водный коридор открыт лишь пару месяцев в году, но он соединяет два моря, которые в остальное время разделены ледовой преградой. – Амак сделал паузу и посмотрел на огонь. – Он превращается в морской путь, каждый день по нему проходят тысячи судов, и все они направляются… к городам.

Услышав эти слова, Гарольд и Мэри-Роуз наконец поняли, что им пытался объяснить Амак. Их сердца забились быстрее, но мысли по какой-то неведомой причине, напротив, замедлились.

– Оба пути долгие и тяжелые, поэтому я и должен задать вам этот вопрос… – Амак набрал в грудь воздуха и пристально посмотрел супругам в глаза: – Хотите ли вы остаться с нами в горах или же предпочтете пойти к Большой Бреши и вернуться домой?

Когда он договорил, воцарилась такая глубокая тишина, словно чум придавило каменной плитой. Грейпсы провели долгие месяцы в страданиях – плывя по морю, с надеждой глядя в небо, преодолевая километры воды, снега и льда, а теперь Амак предлагал им шанс на спасение, счастливый случай вернуться в Сан-Ремо, на свой остров; наверняка это единственная возможность попасть домой в обозримом будущем. Но тут Кирима нарушила общее молчание.

– Но папа, ведь их дом здесь! Мы его видели с берега! – воскликнула она, словно пытаясь призвать отца к здравому смыслу.

Все обернулись и посмотрели на малышку, не придавая особого значения ее словам. По раскрасневшимся щекам Мэри-Роуз побежали слезы, вызванные на этот раз не болью, а радостью. Гарольд так крепко сжал ее в объятиях, что у нее занялся дух. Они дрожали, но уже не от холода и не от слабости. После стольких месяцев борьбы за выживание и бесплодных надежд настало, наконец, время вернуться домой. Кирима вскочила на ноги и с ликующим смехом начала прыгать вокруг Грейпсов, заразившись общим весельем, причин которого она не понимала; недолго думая, она подскочила к супругам со спины и обняла их обоих. Внезапно они почувствовали, что уже скучают по этой семье.

Когда Гарольд и Мэри-Роуз вышли из шатра Амака и Аги, уже смеркалось. Тонкая пелена снега укрывала обтянутые кожей и мехом чумы, но впервые за все это время супруги не обращали внимания на холодные снежинки, оседающие на их улыбающихся лицах. Во всем лагере было тихо, слышались только скрип снега под сапогами и их собственное дыхание, вырывавшееся струйками пара из покрасневших носов. Все обитатели этой стоянки кочевников укрылись в жилищах, сидя у очага. Над одной из хижин в последнем ряду, на границе лагеря, плыл ленивый дымок, из другой сквозь прорехи в шкуре пробивалось слабое мерцание свечи. Вскоре показалось и их пристанище, обещавшее тепло, покой и уют, о которых они давно успели позабыть.

Почти перед самым входом в чум Гарольд замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Солнце успело скрыться за плотными тучами, сулящими новый снегопад, но слабый отблеск заката еще позволял отчетливо рассмотреть окружающий пейзаж. Туман на горизонте рассеялся, подхваченный ветром, который задувал с нарастающей силой. Мэри-Роуз крепко сжала руку Гарольда и положила голову ему на плечо, ощущая тепло его тела сквозь толстый мех шубы.

Перед ними простиралось бескрайнее море льдин и торосов, громоздящихся на краю припая. В конце концов, настало время покинуть этот укромный уголок. Гарольд сильнее сжал руку жены, наблюдая за медленным безостановочным ходом льдин, торжественно плывущих в неведомое море. Но в действительности супруги Грейпс смотрели не на мерзлый простор и не на море, а на далекую точку – она появилась из тумана и теперь находилась прямо на границе прихотливо изрезанной линии берегового льда. Точка была желтоватого цвета – такая бледная, что почти сливалась с окружающей белизной. Это из ледяной мглы показался их дом, бросивший якорь среди миллионов тонн снега и льда; перед ним открывалась целая бескрайняя вселенная возможностей, о которых буквально через пару дней супругам предстояло забыть навсегда. Гарольд и Мэри-Роуз обнялись; последние лучи заката постепенно угасали, укутывая желтый контур темной пеленой ночи, и стало ясно, что пришла пора прощаться с домом и со всем тем, что он для них значил. Супруги вспомнили тот день, когда переехали в новое жилище, вновь услышали эхо своих шагов в пустых комнатах. Ими овладела странная печаль, подобная той, которая опускалась на них всякий раз, когда они узнавали части корабля в деталях прекрасного домика на вершине утеса. Порыв ветра ударил им в лицо, и Гарольд понял, что, как ни прискорбно, эта постройка – уже не дом, а просто мертвая скорлупка, промерзшая, пустая. И скорее всего, долго она не протянет. Его мысленному взору представилось, как береговой окаменелый лед гигантским кулаком медленно сжимает каркас, сминая его неторопливо и бесстрастно. Он словно видел, как под чудовищным давлением со стоном рушится скала, разваливаясь на хрупкие, как куски сахара, обломки; как под весом снега трещат и проваливаются доски, будто хворостинки; и как рано или поздно все превращается в пыль – ветром ее унесет в море, и она поплывет, как корабль, которым была когда-то…

Перед походом

В то утро Гарольд и Мэри-Роуз в первый раз за все это время проснулись не от веселого голоса Киримы, звенящего у входа в чум. В темноте Гарольд нашарил спички и зажег свечу. Ее слабый апельсиновый свет лишь подчеркнул усталый, заспанный вид супругов: прошлой ночью они почти не сомкнули глаз из-за настойчивых порывов ветра, сотрясавших меховые стены чума. Потягиваясь, они бесшумно, чтобы не разбудить тюленя, оделись. Когда Гарольд приоткрыл полог, в помещение с жалобным воем ворвался ледяной воздух, одним дуновением загасив свечу. По телу Мэри-Роуз, еще не отошедшему ото сна, побежали зябкие мурашки.

Супруги выбрались из чума и машинально посмотрели в ту сторону, где в последний раз видели свой дом, но сильная метель скрывала всю линию берегового льда непроницаемой белой завесой. Они медленно зашагали по толстому слою свежевыпавшего снега, слегка пригибаясь, чтобы защитить лица от колких ледяных кристаллов. Странно было идти в полном молчании, без звонкого голоска Киримы, без ее бесконечных вопросов о том, какую рыбу они ели, или о том, какой формы были их жилища. Гарольда и Мэри-Роуз охватила печаль при мысли, что уже совсем скоро они попрощаются с девочкой навсегда, что никогда больше не увидят ее любопытных живых глаз, не услышат ее беззаботного смеха. Через несколько дней настанет конец их странствиям по бескрайней белой равнине, конец морозу, от которого стынут лицо и уши; но вместе с тем они больше не смогут наслаждаться общением с этими чудесными людьми, уютным теплом их чумов, вкусом их странных блюд и звуками их непонятного языка.

Лагерь кипел бурной деятельностью, непривычной для этого времени суток, да еще и при такой плохой погоде. Десятки мужчин и женщин носились между хижинами, как беспокойные муравьишки; собаки, спущенные с привязи, бегали вокруг и громко лаяли. Мимо Грейпсов прошла стайка мальчишек, навьюченных длинными жердями и аккуратно сложенными шкурами; свою поклажу они сгружали в гигантские нарты. Несколько самых маленьких чумов уже исчезли со своих мест. Кочевники снимали лагерь с неожиданной быстротой; внутри у Гарольда и Мэри-Роуз что-то неприятно задрожало мелкой дрожью, их охватило какое-то смешанное чувство – и радость при мысли, что скоро они смогут вернуться на остров, и грусть оттого, что приходится расставаться с людьми, с которыми они сблизились так, как никогда и ни с кем в Сан-Ремо… Завидев штабели деревянных ящиков, уложенных в нарты, и еще не разобранные каркасы нескольких чумов, они вспомнили свой несостоявшийся много месяцев назад переезд. Супруги задумались над тем, сколько недель им понадобилось, чтобы упаковать свои вещи – горы коробок с сервизами, летней одеждой или книгами по садоводству, сколько рулонов пузырчатой пленки было изведено, чтобы завернуть кораблики в стеклянных бутылках, и как противно скрипит скотч, когда отрываешь его от бобины…

Какой унылой и застывшей вдруг показалась Грейпсам их собственная жизнь по сравнению с жизнью этих людей, которые переезжают с места на место с легкостью парящего на ветру перышка! Через считанные часы все уедут отсюда и созданный племенем оазис тепла и уюта вновь станет промерзшей безлюдной равниной, и случится это без горя, упреков и угрызений совести, пережитых самими Грейпсами во время выселения. Кочевников вела цель – найти новое место и назвать его своим домом. На всем этом необъятном суровом просторе останется лишь одна постройка, совершенно не вписывающаяся в здешний пейзаж, – деревянная лачуга, полная грустных воспоминаний; вместе с домом однажды они уйдут под ледяную воду, как старая галера, и никто, включая их самих, не в силах этому помешать.

Супруги продолжали шагать, сгорбившись не только от холода. Они дошли до площадки, окруженной самыми большими строениями. Эти чумы пока не были разобраны, и над заметенными снегом белыми крышами еще поднимались струйки серого дыма, прихотливо извиваясь в такт капризному ветру. Это отчасти вернуло супругам душевное равновесие, и они направились к шатру Амака и Аги. У входа они остановились: внутрь дома их всегда вела Кирима, им еще никогда не доводилось заходить сюда одним.

В главном помещении жар очага и сладкий запах густой каши мгновенно заставили Грейпсов забыть о трескучем морозе, от которого стыли лица. Однако осмотревшись, они поняли, что в доме никого нет. Исчезли и те немногие предметы, которые Гарольд с Мэри-Роуз привыкли видеть на своих местах: пропали толстые мохнатые шкуры, устилавшие пол, – от них осталась лишь сиротливая заплатанная подложка; не было и следа двух сундуков и доски, которую Ага использовала для изготовления целебных снадобий. Длинные жерди каркаса качались под сильными порывами ветра, и рыболовные сети, ножи и веревки, гроздьями висевшие на сучках, уже не придавали им устойчивости. Только скудная кухонная утварь кучкой лежала около котелка – он продолжал булькать над очагом, создавая обманчивое впечатление, что все будет как прежде. Но Гарольд и Мэри-Роуз знали, что это не так. Время их пребывания здесь подходило к концу, и опустевший чум навеял им такое острое ощущение одиночества, какое они всегда испытывали, проходя по мощеным улочкам своего городка.

Жители острова ни в чем не походили на обитателей этого лагеря. В Сан-Ремо все привыкли сидеть по домам, не беспокоясь за своих соседей; их интересовали только сплетни и возможность перемыть косточки другим. Теперь супругам стало ясно, что даже алькальд на самом деле не был их настоящим другом. Он относился к Грейпсам с уважением, но всегда сохранял некую прохладную дистанцию, на которой сострадание перевешивало искреннее понимание и сопереживание. Эти северные кочевники были другими, они не испытывали нужды в том, чтобы прятаться за стены условностей или неискренних безликих фраз наподобие вопроса «Как дела?». Их отношение поражало подлинной честностью и прямотой. Как в начале знакомства они не скрывали своей настороженности, так и впоследствии не скрывали уважения и приязни, которые крепли день ото дня. В этот момент в шатер вошла Ага, стряхивая снег с шубы; в руках она держала пустой деревянный ящик.

– Я не думала, что вы так рано встанете, – удивленно произнесла она.

– Извини, мы не знали, можно ли зайти… – смущенно промолвила Мэри-Роуз.

Ага поставила ящик на пол и откинула капюшон, стараясь, чтобы снег не попал на ее длинные черные волосы.

– Вы у себя дома, – с улыбкой сказала хозяйка. – Давайте садитесь поближе к огню, сегодня будет очень холодно.

Ага быстро подошла к костру, сняла толстую шубу, свернула и за неимением мягких подушек, обычно лежащих вокруг очага, уселась прямо на нее. Гарольд и Мэри-Роуз последовали ее примеру и вскоре почувствовали, как тепло огня согревает их щеки, а аромат каши проникает в замерзшие ноздри. Как же им будет недоставать этих ощущений!

– Мы уже освободили большую часть чумов, – рассказывала Ага, наполняя миски. – Сейчас нужно только дождаться Амака с детьми, они вернутся сегодня ночью, и тогда завтра мы снимем оставшиеся чумы и начнем двигаться на север.

При этих словах сердце Мэри-Роуз болезненно сжалось. Всего через несколько дней она снова будет сидеть на стуле с хромированными ножками за столом, накрытым накрахмаленной скатертью; еду подадут на фарфоровой тарелке, рядом окажутся хрустальные стаканы, ножи, вилки и ложки всевозможных размеров… Сеньора Грейпс приняла из добрых рук Аги топорно вытесанную миску с кашей и внезапно почувствовала, что больше ей в жизни ничего не нужно. Ее ладони согревало ласковое тепло древесины, честно служившей этой семье долгие годы. Мэри-Роуз посмотрела в спокойные глаза Аги и неожиданно обняла ее.

– Спасибо, – прошептала Мэри-Роуз.

Ага удивилась, но тут же в свою очередь обняла гостью. Конечно, впереди еще оставалось несколько дней, которые они проведут вместе, но Мэри-Роуз чувствовала, что прощаются они именно сейчас.

Под сильным порывом ветра каркас чума содрогнулся, и в помещение, где они сидели, залетело несколько снежинок, каким-то образом пробравшихся через слои обшивки. Ага и Мэри-Роуз разомкнули объятия, и все трое начали есть и оживленно обсуждать приготовления к отъезду.

– А вы уже все вещи упаковали? – поинтересовалась Ага.

Гарольд и Мэри-Роуз непонимающе переглянулись, словно этот вопрос застал их врасплох. В чуме у них были только старый рюкзак с пустой фляжкой, неработающий фонарик и изношенная рваная одежда, в которой они сюда пришли.

– Все наши вещи находятся в доме или пропали, – сказал Гарольд с невеселой улыбкой. – У нас ничего не осталось.

Ага сочувственно кивнула. Длинной железной кочергой она поворошила подернувшиеся пеплом угли костра.

– Знаете, что шатер, где мы сейчас сидим, сделан чуть меньше года назад? – произнесла она, отставляя в сторону кочергу. – От холода, ветров и, прежде всего, от необходимости ставить и снимать лагерь каждые несколько месяцев чумы очень быстро изнашиваются. И нам приходится довольно часто ремонтировать их или строить новые. Это скучный и тягостный труд. Но знаете что? – Ага устремила на Грейпсов пристальный взгляд. – Для нас это неважно.

Гарольд отставил пустую миску и посмотрел на аскетичное жилище, где и раньше не водилось лишних вещей, – полная противоположность тем домам, к которым они привыкли, с сотнями предметов мебели и техники, загромождавших комнаты под самый потолок.

– Это – часть вашей жизни, – промолвил Гарольд, – вы же кочевники.

Ага серьезно взглянула на него и изобразила слабую улыбку.

– Все мы кочевники, сеньор Грейпс.

Эта фраза еще больше сбила супругов с толку.

– Мы считаем, что дом – это не стены и не часть пейзажа, – продолжала Ага. – Дом складывается из нашего опыта, из историй людей, которых мы встречаем на пути, и, прежде всего, из того, каким образом мы собираемся прожить свою жизнь. Жизнь – это движение. Неустойчивое равновесие, способное измениться в любой миг.

Ее последние слова повисли в воздухе. Супругам было хорошо известно, что жизнь может перевернуться в мгновение ока и что все планы рискуют рухнуть в один миг.

– Но иногда происходит такое, что не дает тебе двигаться дальше… – прошептала Мэри-Роуз, отводя глаза к костру.

Она подумала о своем сыне, и у нее перехватило дыхание при вспоминании о взгляде его больших голубых глаз, точно таком же полном жизни взгляде, каким на нее смотрела Кирима. Слезы застилали ей взор, и МэриРоуз поняла, что настала пора поделиться с Агой историей Дилана. Надо было поведать истинную причину их непреходящей печали.

Ага взглянула на них, не понимая, что происходит; но не успела Мэри-Роуз начать свой рассказ, как ледяной ветер яростно ворвался в щель между шкурами и задул костер. Все помещение окрасилось в кроваво-красные тона. Через мгновение с улицы донеслись крики и вой собак. Ага вскочила и метнулась вон из шатра, даже не надев шубу. Мэри-Роуз вздрогнула – точно так же, как в тот раз, когда горшок с гортензией выпал у нее из рук и разбился на мелкие кусочки в их маленькой квартирке в Сан-Ремо. В ту самую ночь погиб Дилан.

Белая тьма

Грейпсы выскочили из шатра. Снег кружился, взметаясь злобными смерчами. Гарольд схватил жену за руку, и они побежали по равнине. Метель застилала взор, а из-за ветра казалось, что крики и лай слышатся со всех концов лагеря одновременно. Гарольд заметил темное пятно между чумами неподалеку – это Ага неслась через сугробы в сторону, откуда доносился шум.

Спотыкаясь, Грейпсы рванулись за ней. Вдруг резкий вопль пронзил воздух, и внутри у них все похолодело.

Вой собак усилился, и перед супругами замаячили три силуэта. Вне себя от страха, Гарольд и Мэри-Роуз подошли ближе. Все поглотила тьма, когда они увидели, что в дрожащих руках Амака покоится бледное безжизненное тело Киримы.

Холод холодов

Гарольда и Мэри-Роуз накрыла волна невыносимой боли. До них едва доносились жалобное завывание собак и рев ветра. Гарольд слышал лишь крики отчаяния и рыдания Аги, плач Мэри-Роуз и свой собственный. Он весь будто пропитался тяжелой влагой – такой же, что захлестнула его много лет назад. Влага добралась до самых глубин его существа, обратив в гнилой прах все мысли, опутав его липкой прогорклой паутиной; холод, ветер и снег меркли перед этой мукой, намного более реальной и страшной. Гарольд вспомнил, как он тонул, вспомнил грохот волн, рвущих его беззащитное тело, и накрывшую все глухую тьму. Он рухнул на колени в снег, и слезы застывали ледяными бороздками у него на щеках. Голыми руками он вновь ощутил шершавую палубу рыбацкого суденышка, вытащившего его из моря, вновь бился в крепких руках моряков, не дававших ему опять прыгнуть в воду на поиски сына. На этот раз его удерживала Мэри-Роуз. Однако крики и рыдания Гарольда и Мэри-Роуз были лишь бледным эхом безутешного горя Аги и всей ее семьи – тем эхом, которое раз за разом возвращалось на протяжении тридцати пяти лет и разъедало их души так же, как волны подтачивали утес Смерти. Раз за разом, волна за волной, приступ за приступом. Иногда они набегали кротко и ласково и вскоре забывались, а порой накатывали с такой же звериной яростью, как и в ту бурную ночь.

Гарольд поднял глаза и сквозь пелену слез заметил маленькую голую ручку Киримы. Отец бережно держал девочку и укачивал, как раненого птенца. Амак баюкал ее снова и снова, снова и снова, снова и снова, как мягкий шорох волн, как маятник часов, который не может остановиться… Он смотрел на спокойное лицо дочери потерянным взглядом, словно ее опущенные веки говорили лишь о том, что она крепко заснула в его любящих объятиях. Ведь правда же, да? Она только спит? Но Гарольд знал, что это не так. Ага дрожащими руками нежно поглаживала безжизненное и одновременно безмятежное лицо девочки. Снег и иней покрывали ее черные, спутанные ветром волосы и ее голые руки, будто морозу было не под силу проникнуть сквозь тонкую кожу. Ничто не защищало ее, ничто не приносило облегчения от этого жуткого холода. Рыдания Аги превратились в шепот, она тихо говорила что-то на ухо дочке, словно пытаясь разбудить ее, и делала это так нежно, как может только мать. И тогда Гарольд, поддавшись порыву, взял в свои руки ладошку Киримы. На этот раз он ее не выпустит, несмотря на кожу, пронизанную холодом куда более страшным и лютым, чем бушующие вокруг снег и ветер. Но горе Гарольда было лишь отголоском, отражением боли остальных членов семьи. Он вновь посмотрел на Кириму, лежащую на руках отца; мать продолжала целовать и шептать ласковые слова ей на ушко, а по щекам брата текли и тут же замерзали слезы.

Непослушными пальцами Гарольд расстегнул шубу, снял ее и, даже не пытаясь сдержать дрожь, бережно накинул на обнаженные плечи Аги.

Кирима

Погребальный обряд длился несколько дней; рыдания сменялись песнопениями, затем наступало долгое безмолвие. Поход на север был отложен. Все это время ни на минуту не прекращалась метель. Снег казался более тяжелым, чем обычно; он падал вертикально, и даже ветру было не под силу это изменить.

Крохотное тело Киримы обернули шкурой карибу, которую Ага с любовью украсила цветной вышивкой, и водрузили на нарты. Амак сел рядом, и в полной тишине сани заскользили вниз по склону; остальные обитатели лагеря вереницей потянулись следом. Вскоре поселение скрылось из виду.

Амак с сыном лопатами начали копать могилу в девственно-чистом снегу и остановились лишь тогда, когда металл звякнул о сапфировый лед припая. Затем Амак бережно снял с саней завернутое в шкуры тело дочери. Ага и Уклук подошли к нему и протянули руки, чтобы помочь держать Кириму. Гарольд и Мэри-Роуз отступили назад к толпе соседей, чтобы не мешать их горю, но Амак, бросив на них пристальный взор, жестом подозвал подойти ближе. Мэри-Роуз заметила, как Гарольд смотрит на нее в поисках поддержки, но отвела глаза. Она знала, что, встретившись взглядом с мужем, уже не сможет сдержать рыданий, которые ей с таким трудом удавалось подавлять. Никто из семьи и никто из соседей не плакал, и ей не хотелось быть первой. Супруги медленно сделали шаг вперед и встали рядом с семьей Киримы. Остальные жители лагеря смотрели им в спину, но Грейпсы этого не замечали.

Мэри-Роуз с трудом удержала готовый вырваться наружу всхлип; ей хотелось закричать, разразиться плачем, убежать подальше, но нужно было проявить стойкость. Она не должна была давать воли чувствам. Пришлось подойти и положить руки рядом с руками Гарольда, Амака, Аги и Уклука на темную оленью шкуру, под которой покоилось безжизненное тело девочки. Мэри-Роуз ощутила под пальцами невесомый сверток и заставила себя представить, что внутри него нет ничего, кроме одеял, а в толпе наблюдающих за ними людей вдруг мелькнет любопытное улыбающееся личико Киримы. Но нет, ее уже никогда не будет рядом. Никогда больше МэриРоуз не доведется услышать ее звонкий голосок, когда малышка приходила будить их по утрам, не доведется смеяться над ошарашенным выражением ее лица, как тогда, когда ей рассказали, какого цвета гортензии… Не доведется наблюдать, как она возится в снегу с Нат-тиком, не доведется ловить ее зачарованный взгляд, который пробуждал столько воспоминаний… МэриРоуз содрогнулась от боли, голова закружилась, грудь ее сдавило тисками, почти невозможно было дышать. Казалась невыносимой сама мысль, что эти блестящие глаза, каждый миг готовые вобрать в себя весь окружающий мир, сейчас закрыты черным мехом и обречены вечно созерцать лишь беспросветную темноту. МэриРоуз охватила ярость; в тот миг она всей душой ненавидела жизнь. Вопросы, мучившие ее столько лет, вновь всплыли на поверхность, подобно обломкам былого кораблекрушения, погребенным под темным слоем воды и вязких водорослей. Как случилось, что такая старуха, как она сама, – бессильная, печальная и сломленная – продолжает существовать, а эта маленькая девочка – хрупкая и полная надежд – уже не сможет вырасти, делать ошибки и падать, вновь подниматься, учиться, взрослеть, влюбляться, осуществлять свои мечты, иными словами, просто жить? Мэри-Роуз ощутила такую же реальную боль, как боль от потери сына в ту бурную ночь, боль от понимания, что он никогда больше не откроет глаза… Ее руки непроизвольно затряслись, словно сверток весил многие тонны и его было не удержать. А может, она пыталась изо всех сил удержать Дилана? И Мэри-Роуз рухнула на снег. Но в этот самый миг все встали на колени, чтобы опустить маленький сверток в могилу, и никто не обратил на Мэри-Роуз внимания.

Гарольд помог жене подняться, и Мэри-Роуз подставила лицо холодному ветру, чтобы он осушил все-таки прорвавшиеся наружу слезы. Амак подошел к Грейпсам и протянул лопату. Гарольда при виде этого небольшого железного заступа охватила паника, но в глазах убитого горем отца стояло лишь отражение его собственного горя, и он без колебаний взялся за рукоять. Чувствуя на себе внимательные взгляды жителей, Гарольд воткнул лопату в нетронутый снег. Казалось, этот снежный ком весит намного больше, чем должен. Грейпс на миг задержал лопату над глубокой ямой, не решаясь сбросить снег вниз. В этой яме покоилось то, что сам он не осмеливался похоронить. Амак подошел ближе, бросив на друга скорбный взгляд. Гарольд ощутил свою вину: разве не ему следовало сейчас утешать этого человека?

Амак положил свою руку рядом с рукой Гарольда и кивнул. И тогда, наконец, Грейпс повернул лопату, и комья снега, впитавшего в себя тяжкое бремя прошлого, опустились на сверток. Гарольд знал, что в эту минуту он хоронит в сапфирово-синей могиле не только Кириму, но и своего сына, чье тело ему так и не довелось предать земле.

Старуха

Гарольд и Мэри-Роуз проследовали за процессией до шатра Амака и Аги. Вокруг умирающего пламени костра в центре помещения собралось все население лагеря. Несмотря на такое количество народа, в шатре было холодно, но никто не взял на себя труд подкинуть дров в очаг или поворошить угли железной кочергой. Грейпсы уселись рядом со старухой, которую всего лишь пару раз видели в поселке. Ее темная кожа сливалась с пеплом костра; морщины так сильно избороздили лицо, что непонятно было, где прячутся глаза. Сгорбленная, как коряга, она съежилась под горой шалей и накидок; ее отрешенный взгляд был обращен на огонь, и казалось, что она никого вокруг не замечает.

Все собравшиеся тоже смотрели на костер, включая Амака, Агу и Уклука, которые расположились по другую сторону очага, перед соседями; их лица были погружены во тьму, лишь изредка озаряемую красноватыми всполохами огня. Не было нужды задаваться вопросом, о чем они думают, – Гарольду и Мэри-Роуз были слишком хорошо знакомы эти горькие мысли. Мэри-Роуз вновь почувствовала, что задыхается при воспоминании о том, как темный сверток скрылся под слоем снега. На могиле не оставили никакого знака, указывающего на то, что здесь покоится тело Киримы. Всего лишь позволили снегу падать, постепенно сглаживая отметины на потревоженной целине, пока это место не сравняется с остальной поверхностью долины – белой, холодной и безжизненной. На обратном пути Мэри-Роуз оглянулась и уже не вспомнила, где именно похоронили девочку. Она просто исчезла, поглощенная необъятным морем застывшей воды, тем же самым морем, которое поглотило и их сына. Мэри-Роуз почувствовала, что слишком сильно сжимает пальцы мужа, и отдернула руку. Гарольд обернулся, но она отвела глаза и посмотрела на костер, где в безумной пляске беспорядочно метались языки пламени; Мэри-Роуз изо всех сил старалась удержать подступившие слезы и не зарыдать.

И в эту секунду ее ушей достиг какой-то гортанный, еле слышный звук. Вначале Мэри-Роуз решила, что это злобный ветер завывает в складках чума, но звук тянулся слишком долго, на одной ноте, и незаметно усиливался. Повернув голову, Мэри-Роуз поняла, что его издает сидящая рядом старуха. Ее губы не шевелились, но, вне всяких сомнений, именно из ее горла исходил этот протяжный стон. В застывших глазах старухи отразился золотистый блик – слеза словно вобрала в себя знакомый Мэри-Роуз желтоватый свет и медленно стекла по глубоким бороздам морщин. Голос набрал силу и заполнил весь шатер. Мэри-Роуз вдруг показалось, что взгляды всех присутствующих обратились на нее, как натянутые луки. Супругам никогда не доводилось слушать такое горловое пение. Оно не походило ни на одно знакомое звучание; скорее, это был глухой резонирующий тон, некая примитивная нутряная каденция, рождающаяся в самой глубине души. Мэри-Роуз почувствовала, что ее разум заблудился в какой-то вязкой паутине, завороженный гипнотическим ритмом; песнопение заставляло вибрировать предметы и тела, словно они сделаны из стекла… Все, что Мэри-Роуз с таким трудом удавалось удерживать внутри, в жестких границах собственного «я», вдруг покрылось трещинами и обернулось темным камнем, изъеденным временем и ядовитым отчаянием. Все тело Мэри-Роуз содрогнулось; она поняла, что более не в силах сдерживать колотившую ее дрожь. Гарольд попытался успокоить жену, но от его прикосновения дрожь лишь усилилась.

Внезапно к пению старухи присоединилась Ага. Ее нежный голос, казалось, идеально слился со звуками, издаваемыми старухой, но и сейчас песнь звучала слишком хрипло, слишком гортанно, слишком безыскусно и мрачно. А потом вступил и Амак, и постепенно, уже в три голоса, все громче и громче нарастало это странное гудение. Затем его подхватил Уклук, за ним – сидевшие рядом женщины. Звучание усиливалось, заполняя пространство тяжелой вибрацией; к нему подключались все новые голоса. Глухое пение становилось удушающе сильным и монотонно повторяющимся, будто гигантское сердце билось все чаще и чаще. В нем был и рев волн, и ветер, срывающий листву с деревьев, и хлещущий по стеклу дождь, и оглушительные раскаты грома. У Мэри-Роуз закружилась голова, по затылку стекал холодный пот, а на грудь навалилась невыносимая тяжесть. Она чувствовала, что тонет в этом грохоте, в этих голосах, словно настроенных разрушить что-то внутри нее, толкнуть ее в темную бездну. Необходимо было срочно выбираться отсюда.

Мэри-Роуз выпустила руку мужа, вскочила на ноги и, поддавшись порыву, бросилась вон из чума. Ее сапоги сразу же увязли в глубоком снегу, как в смоле. Выйдя за пределы лагеря, она побрела вперед по равнине; затем зрение затуманилось, и Мэри-Роуз рухнула на снег. В отчаянии она расстегнула шубу: ей нужен был воздух, нужно было сорвать с себя все, что душит и давит. И тогда вдали она увидела его. Свой дом. Такой же пустой, темный и одинокий, как и она сама. Мэри-Роуз закричала.

Она кричала, раздирая горло, выплескивая из себя тьму, которую больше была не в состоянии удерживать. Боль распадалась на куски, как старый обугленный ствол, как цветочный горшок, разлетевшийся вдребезги на полу. Потоками полились слезы, освобожденные от крепких оков горя, – они горели, словно были сотворены из огня, таившегося в слезе той старухи…

Мэри-Роуз зарылась руками в снег. Влага и холод въелись в ее тело, пронизывая его до костей, но это нельзя было даже сравнивать с той болью, что сжимала ее сердце. В ушах стояло эхо давних раскатов грома, которые в ту ночь сотрясали хрупкие окна квартиры в СанРемо, и ослепительный блеск молний, освещавших пол, покрытый черепками, землей и опавшими лепестками. Она вновь ощутила запах земли, смешавшийся с запахом моря – гнилостным, влажным, соленым. Кто-то вновь крепко обнял ее, как и в ту ночь, когда рухнул ее мир; она вдруг почувствовала холод от мокрой одежды, и аромат морской соли, и вкус слез. Это Гарольд, снова Гарольд ее обнимал. Внезапно Мэри-Роуз, словно посмотрев на себя со стороны, осознала, как вырывается наружу гнев, который она столько лет пыталась держать в узде.

– Уходи! Дай мне остаться с ним! – крикнула Мэри-Роуз, схватив мужа за край шубы и исступленно нанося удары. – Я ненавидела тебя! Я ненавидела тебя за то, что ты посмел вернуться один!

Гарольд сохранял стойкость, как и в ту самую ночь. Он старался стерпеть и удары ее кулаков, и ее крики, и ее боль, как каменный мол выдерживает яростные атаки волн.

– Я больше не могу! – вымолвила она между всхлипами. – Он был таким маленьким…

У Мэри-Роуз не осталось сил на удары. Ей почудилось, будто они с мужем перенеслись из ледяной пустыни в их прежнюю квартиру в Сан-Ремо и обреченно лежат на каменной плитке пола. Все ее тело содрогалось от рева бури, от этих песнопений, чье звучание рвет в клочья мрак; эта тьма долгие годы пожирала ее изнутри, отравляла ее смрадным ядом глубокой злобы и обиды, а сейчас она покидает Мэри-Роуз, растворяясь вместе с болью в светлых слезах, льющихся из ее глаз.

Гарольд чуть сильнее сжал ее руку и почувствовал, что тело жены – словно ослабла туго натянутая пружина – медленно оседает на снег. И тогда Мэри-Роуз успокоилась, а слезы застыли инеем на ее щеках. Она закрыла глаза.

Светлячок

Мэри-Роуз попыталась приподнять набрякшие веки, но их, казалось, прикрывал кусок плотной ткани; ничего не было видно, все покрывала темнота. Затем пришло осознание, что собственное тело мягко и ритмично раскачивается из стороны в сторону. Плеск воды заставил ее насторожиться, рядом отчетливо различался скрип деревянной скамейки, на которой она сидела: МэриРоуз знала, что находится в лодке и плывет в какое-то незнакомое место. Странным образом при этом она не испытывала ни страха, ни тревоги. Чувство слепого безусловного доверия поддерживало в ней душевное равновесие, не возникало даже мысли о том, чтобы избавиться от закрывающей глаза повязки.

Ход лодки замедлился, и она остановилась. Кто-то суетился вокруг, сильнее раскачивая лодку. Затем ее схватила чья-то рука и помогла выбраться на берег. Мэри-Роуз ощутила под ногами твердую землю, через мгновение чужие пальцы развязали узел повязки, и ее ослепил ярчайший белый свет.

Постепенно контуры приобрели четкость, и перед ней оказалось лицо Гарольда. По копне черных волос МэриРоуз догадалась, что ему не больше двадцати пяти лет. Он улыбался и смотрел на нее такими глубокими глазами, словно они вобрали в себя всю синеву моря. Юная Мэри-Роуз поняла, что они находятся на старом причале, в каком-то незнакомом уголке острова. Отсюда крыши городка Сан-Ремо казались микроскопической горсткой моллюсков, прилипших к черной морской скале.

– Где это мы? – поинтересовалась Мэри-Роуз, с удивлением глядя на ветхое деревянное строение в конце мола.

– Это старая островная верфь, – ответил Гарольд, беря ее за руку. – Пойдем, хочу кое-что тебе показать.

Мэри-Роуз немного растерялась, но зашла вместе со своим молодым мужем внутрь этой на ладан дышащей постройки. Дойдя до центра дока, Гарольд остановился и предложил ей посидеть на штабеле досок, пока он не принесет ей кое-что. Вскоре он вернулся с огромным рулоном бумаги, перевязанным желтой лентой.

Гарольд нагнулся и нежно поцеловал жену в губы. От удовольствия Мэри-Роуз поежилась. Привычный запах моря и древесины, исходивший от мужа, приводил ее в восхищение.

– С годовщиной, Рози, – прошептал Гарольд, вручая ей сверток.

Мэри-Роуз аккуратно развязала узел, положила рулон на доски и развернула его: на белом поле пестрели схемы, пометки и мерки.

– Это чертежи корабля… – удивленно прошептала она.

– Именно так, – довольным тоном подтвердил Гарольд. – Но я хочу подарить тебе не просто корабль, Рози. Это возможность осуществить нашу мечту. Ту мечту, о которой мы так много говорили, – выбраться с острова, путешествовать, исследовать новое, узнать неведомое.

В его глазах загорелся тот блеск, что так привлекал Мэри-Роуз; казалось, Гарольд способен добиться всего, чего только пожелает.

– Ты же знаешь, я была бы в восторге, – проговорила она, ласково беря его за руку, словно в попытке остановить, – но у нас нет денег на такое строительство…

– Конечно, – ответил Гарольд, садясь рядом с женой, – но начальник верфи пообещал, что если я буду работать сверхурочно, то он позволит использовать этот старый док и строить корабль из обрезков материалов.

– Так ты серьезно? Мы действительно сможем уехать отсюда?

– Ну, работы предстоит немало, но мы ведь вроде как не торопимся… – Он ласково погладил живот Мэри-Роуз.

Она взглянула вниз, на округлую выпуклость, оттягивающую зеленое платье. Дрожащими руками МэриРоуз коснулась живота и пальцев Гарольда и в этот миг ощутила слабый толчок. Она подняла глаза и обнаружила, что освещение вокруг изменилось. Рядом с ней уже не было ни Гарольда, ни старой верфи; она стояла перед дверью, в несколько слоев выкрашенной белой краской. Открыв дверь, Мэри-Роуз шагнула в комнату, освещенную волшебным желтоватым сиянием.

– Мама, не шуми, – прошептал голос из другого конца комнаты.

Мэри-Роуз приблизилась к ребенку, чей силуэт вырисовывался на фоне окна, и почувствовала, как теплой летней ночью в комнату проникает мягкий морской бриз и аромат малиновых и лиловых гортензий, которые она только вчера посадила в висячие кашпо.

Подойдя к малышу, Мэри-Роуз поцеловала его в лоб. Он обнял ее, не сводя глаз с мохнатых помпонов гортензий – на них беспокойно, раскаленными угольками, суетилась дюжина светлячков.

– Я понял, что они любят… – прошептал мальчик.

Мэри-Роуз непонимающе смотрела на него.

– Что любят?

– Цветы… – ответил сын с таким видом, будто делился страшной тайной. – Раньше, когда я их отпускал, они сразу же разбегались, но теперь, когда ты посадила гортензии, они остаются с нами на всю ночь.

Мэри-Роуз улыбнулась, отметив в сынишке ту же бесхитростную любознательность, что всегда светилась в глазах Гарольда. Она присела на край кровати и показала мальчику стеклянную банку, которую держала в руках.

– Как раз сегодня утром папа доел виноградное варенье, – промолвила она, протягивая сыну банку, – и я подумала, что это может тебе пригодиться, чтобы наловить еще больше светлячков.

Малыш удивился, быстренько пристроился рядышком и протянул руки к банке так осторожно, будто держал хрупкое сокровище.

– Сюда поместится в два раза больше, чем влезало в старую, – объявил он, поднимая сосуд над головой. – Мама, я завтра вечером буду помогать папе в доке и наберу их целую кучу! И когда мы поплывем в путешествие, они будут светить нам даже в самую темную ночь!

Невозможно было не улыбнуться при виде радости, озарившей личико сына. Мальчик аккуратно поставил банку на тумбочку, обхватил мать за шею и наградил ее множеством поцелуев.

– Сынок, это всего лишь пустая банка из-под варенья, – со смехом воскликнула Мэри-Роуз.

Малыш перестал целовать ее, вздохнул и произнес:

– Я люблю тебя, мамочка.

Мэри-Роуз обняла его; кончики его каштановых вихров щекотали ей лицо. В тот миг она ощутила такое всепоглощающее счастье, что захотела, чтобы оно длилось вечно.

– И я тебя люблю, Дилан.

И тогда Мэри-Роуз закрыла глаза и сильнее обняла сына, но вместо тела мальчика ощутила пустоту. Пустоту запредельную и иррациональную.

На ее лицо падали пахнущие солью холодные капли дождя. Толпа людей не сводила с нее глаз. Соседи проходили мимо, а она их не узнавала. Мэри-Роуз машинально отмечала лишь сочувственные взгляды и черноту траурных одежд, пока те спускались по каменистому склону среди засохших виноградных лоз к деревне. Это были похороны Дилана. Церемония без тела, без прощания. Наконец, Мэри-Роуз осталась одна, по крайней мере ей так казалось, но тут она заметила Гарольда. Она прошла мимо мужа, не глядя в его сторону, и остановилась на краю голого скалистого обрыва. Перед ней расстилалось море, но не было в нем и следа той синевы, которая сияла в глазах сына. Мэри-Роуз знала, что Дилан покоится где-то там, на дне этой гигантской пропасти. Слезы потекли ручьем, обжигая глаза. Мэри-Роуз почувствовала, что Гарольд нежно взял ее за руку, но эта ласка не принесла утешения; Мэри-Роуз вздрогнула, как от пронзительной боли, и рывком высвободила руку. Ее охватило отвращение; было невыносимо видеть мужа так близко.

– Мы не должны падать духом, – прозвучали слова Гарольда.

Мэри-Роуз резко повернулась к нему, глаза ее покраснели от слез. Ее слепила такая же ярость, с какой волны денно и нощно набрасывались на остров, исподволь разрушая его.

– Он никогда не вернется! – выкрикнула она, надсаживая горло. – Понимаешь, никогда!

Эхо ее голоса острыми лезвиями отскакивало от стен ущелья; Мэри-Роуз растворилась в рыдании. Гарольд попытался обнять жену, но она оттолкнула его с такой силой, что он упал навзничь на глинистую землю, поломав кусты.

– И это ты виноват! Ты!

Мэри-Роуз побежала вниз по склону, не разбирая дороги, стараясь спастись от горя и эха пропитанных ядом слов, но они стаей голодных волков неотрывно преследовали ее. Капли дождя высохли на ее коже, и она почувствовала, что ярость укрылась в каком-то недосягаемо глубоком уголке ее существа и дает о себе знать только резким запахом перекопанной земли. Открыв глаза, она увидела перед собой десятки разросшихся кустов ярко-малиновых и лиловых гортензий, окружавших большой некрашеный деревянный дом.

– Тебе какой цвет больше нравится? – прозвучал голос за спиной.

Мэри-Роуз обернулась: Гарольд стоял рядом с банками краски. Он изменился, из глаз исчез привычный блеск, а в черных поредевших волосах обнаружилась проседь. Мэри-Роуз рассматривала цвета: небесноголубой, оливково-зеленый и ярко-желтый. Этот последний цвет был точь-в-точь того оттенка, которым, как маяк в ночи, сияла комната Дилана. Мэри-Роуз вспомнила снующих по гортензиям светлячков; те же самые гортензии она посадила вокруг дома в Сан-Ремо. И это развеяло все сомнения – именно такого цвета и должен быть дом.

Мэри-Роуз подошла ближе и дотронулась до банки с желтой краской. Она тут же взорвалась сотнями светлячков, которые заметались вокруг беспокойными искорками. Мэри-Роуз покачнулась, ей стало дурно. Крохотные желтые точки исчезли, теперь впереди расстилалось бескрайнее море, казалось, принадлежащее ей одной. Дикий пейзаж, нетронутый и неизведанный.

Подняв глаза, она увидела на фоне чистейшего синего неба два больших белых паруса, которые раздувались и опадали, подобно гигантским легким. Мэри-Роуз глубоко вздохнула, а свежий ветер нежно перебирал ее длинные седые волосы. Босыми ногами она стояла на лакированном дощатом настиле; и внезапно стало ясно, где она находится. Здесь ей никогда не доводилось бывать, это место хранилось не в воспоминаниях, а в мечтах. Она стояла на корабле, который они когда-то строили, безымянном корабле, так никогда и не покинувшем гавань. Умом Мэри-Роуз понимала, что этого не может происходить в действительности, но все же почувствовала себя счастливой. Она ощутила, как сила парусника неодолимо влечет ее вперед, но в этот момент чудовищный грохот эхом завибрировал во всем ее теле.

Вновь раздалось пение старухи; этот звук, казалось, исходит из самих досок палубы, создавая разрушительное давление. В нескольких метрах от Мэри-Роуз свободно и бесцельно из стороны в сторону крутился штурвал, а на нем плясал светлячок. Мэри-Роуз рванулась к рулю, но он продолжал свое безумное вращение; она уже почти схватилась за рукоятку, как вдалеке прозвучал чей-то смех. «Кирима?» – вскрикнула она.

Корабль сильно тряхнуло, и вода начала заливать ее босые ступни. Мэри-Роуз снова закричала, но уже не смогла услышать отголосков того смеха. Ей чудилось, что весь мир утонул в вибрации песнопения и звуке ломающейся в щепки древесины. Гром прогремел вновь, корабль жалобно застонал, и под ногами Мэри-Роуз разверзлась огромная пробоина. Из глубины сквозь образовавшееся отверстие всплыли тысячи пузырьков; вода стала подниматься быстрее. Снова раздался смех, и на миг Мэри-Роуз оцепенела: это был смех не Киримы, это был смех… «Дилан!!!» – с трудом вымолвили ее непослушные губы. Корабль накренился, и Мэри-Роуз схватилась за руль. «Дилан, я здесь!» – в отчаянии призывала она. Рядом продолжал плясать светлячок, согревая своим теплом ее руки, грудь и лицо. Казалось, в одно мгновение исчезли лед, боль и ярость, отравлявшие ее жизнь. Мэри-Роуз почувствовала себя сильной, уверенной, способной взять любой курс. Ее намертво вцепившиеся в штурвал руки были полны ощущения свободы. Жар нарастал, желтый свет начинал слепить.

Слишком много света, слишком много тепла. Через секунду Мэри-Роуз проснулась.

В испуге она подскочила на ложе из одеял, до конца не понимая, что это – явь или еще сон. Ее ослепил мощный свет.

– Извините за беспокойство, – произнес чей-то хриплый голос.

Назойливый луч, наконец, сдвинулся с ее лица; перед входом в чум обозначился силуэт Амака с факелом в руке. Вокруг его узких глаз запали тени, казавшиеся еще глубже в свете пламени.

– Что случилось? – спросил Гарольд, подходя ближе.

– Понимаю, что сейчас слишком рано, – объяснил Амак, – но я пришел узнать, не хочешь ли ты пойти со мной на рыбалку.

Гарольд не колебался ни секунды.

– Да, конечно, иду, – тут же ответил он.

У Мэри-Роуз ломило виски, но, несмотря на полный сумбур в мыслях, эти слова мигом вернули ее к действительности, словно ей дали пощечину.

– Отправляемся через пятнадцать минут, – объявил Амак.

Он вышел, закрыв за собой полог, и помещение вновь погрузилось в непроглядную темень.

– Ты ведь шутишь, да? – спросила Мэри-Роуз из темноты.

Гарольд вздохнул и уселся рядом с женой. В сумраке они не видели лиц друг друга.

– Я должен идти, – прошептал он.

– Должен идти? – переспросила она уничижительным тоном. – Ведь совсем недавно…

И не закончила фразу, стараясь сдержать боль при воспоминании о неподвижном теле Киримы, на которое отец малышки дрожащими руками бросал комки снега. В голове прозвучал отзвук смеха на палубе корабля.

– Думаешь, Амак забыл? – сказал Гарольд. – Именно поэтому я и должен идти с ним, Рози. Это самое малое, что я могу сделать для отца, потерявшего своего ребенка.

Через секунду он встал и шагнул в открытую щель входа. Мэри-Роуз осталась одна, окутанная мраком, сгущавшимся вокруг нее. Лай собак и скрип полозьев удалялись, теряясь вдали.

Прорубь

Собаки надсадно дышали, ускоряя бег по мере удаления от стоянки. Гарольд обернулся и увидел, как их чум постепенно скрывается за шлейфом снега и инея, тянущимся за нартами. Ему еще удалось разглядеть, что от жилища отделяется чей-то силуэт, едва различимое серое пятнышко – он безошибочно определил, что это Мэри-Роуз. Еще через мгновение весь лагерь исчез в тумане, и Гарольд ощутил острый укол вины за то, что так внезапно покинул жену.

Оглядевшись, он обнаружил, что вокруг нет совершенно никаких ориентиров, глазу не за что зацепиться. Повсюду царила белизна; бесконечная белая патина, в которой небо и земля сливались в нерасторжимом объятии.

На бескрайней равнине задул ледяной вихрь, от него пресекалось дыхание и стыло лицо. Под резкими порывами ветра густая серая шерсть собак ерошилась из стороны в сторону, а доски нарт жалобно скрипели. Гарольд зарылся в одеяла, которые Амак набросил ему на ноги, но холод проникал во все щели. Снаружи на милость непогоды оставалась лишь узкая полоска кожи между шапкой и шарфом.

Гарольд обратил внимание, что Амака, казалось, метель совершенно не волновала. Его цепкий серьезный взгляд был устремлен в сторону горизонта, хотя при этом от его внимания не ускользали снежные заструги и трещины во льду – они то и дело возникали прямо по ходу нарт, но собаки с поразительной ловкостью обходили препятствия. Гарольд задался вопросом, о чем может сейчас думать Амак. За все эти дни он не уронил ни единой слезинки, не издал ни единой жалобы или упрека, лишь бесконечная печаль навсегда поселилась в его глазах. Гарольд собрался заговорить, но Амак его опередил.

– Мы сейчас подъезжаем к самой узкой части берегового льда, – сказал он, мягко придерживая поводья, чтобы упряжка сбавила ход. – Скоро будем на месте.

В это мгновение их взору открылась тонкая полоска моря, практически черного цвета, тянувшаяся вдоль всего горизонта. Амак что-то крикнул, и собаки свернули вправо. Лед здесь казался более тусклым и пористым, его испещряли многочисленные трещины.

– Приехали! – крикнул Амак, с силой потянув поводья.

Собаки плавно затормозили, и нарты остановились на голубоватом льду. Гарольд совершенно окоченел. Шарф, закрывавший нос и подбородок, обледенел от дыхания и встал колом. Амак быстро скинул одеяла и одним прыжком соскочил с нарт. Гарольд последовал за ним.

– Отсюда придется идти пешком, – сообщил Амак, освобождая собак от упряжи.

Гарольд совсем близко увидел море, почти сплошь усеянное сотнями льдин и айсбергов, неторопливо отделявшихся от гигантской платформы припая, по которой они сейчас шли. Амак снял с нарт пару больших сумок, несколько ящиков и пластиковых ведер. Грейпс подошел и взвалил на спину одну из сумок. Она была тяжелой, но Гарольд справился. Затем рыбаки зашагали по ледяному покрову, а вокруг них радостно вились собаки.

Гарольд обратил внимание, что поверхность под ногами отличалась от той, что окружала лагерь, – она была куда тверже и едва покрыта снегом. Настырный морской бриз вихрями змеился по равнине, обнажая скользкий отполированный лед.

Через полчаса Амак остановился.

– Вот здесь, – произнес он, сильно топнув пяткой по льду.

Вибрация льдины передалась Гарольду, пройдя от ног до головы. Страшно было подумать, чтó с ними случится, если лед проломится прямо в эту минуту.

Амак достал небольшую лопату и принялся раскапывать тонкий слой снега вокруг. Сняв свой рюкзак, Гарольд тоже достал лопату, чтобы включиться в работу. Взяв инструмент в руки, он понял, что это та самая лопата, которой рыли могилу для Киримы.

Вскоре образовалось окно голого льда, напоминающее мраморную глыбу с прожилками. Амак ударил лопатой по поверхности, раздался глухой звук, и большой пузырь воздуха, застывший подо льдом, взорвался сотнями жемчужных капелек.

– Лучше отойди в сторонку, – посоветовал Амак, доставая из сумки топор. – Это самая опасная часть работы.

Грейпс отступил на несколько шагов назад и встал рядом с отдыхавшими на снегу собаками. Амак занес топор и нанес удар такой силы, что весь лед под ними загудел. Собаки проснулись и беспокойно заскулили. У самого Гарольда по спине побежал холодный пот. Он понял, что совершенно не представляет, что делать, если Амак провалится в воду. Быстро опустившись на колени, Грейпс порылся в куче инструментов в своем рюкзаке и убедился, что среди них есть веревка. Это его слегка успокоило. Вновь раздался хлопок, и несколько острых ледышек отлетело в сторону. Гарольд подошел ближе с веревкой наготове. Амак размахнулся, и топор наконец пробил толстый слой льда; он треснул, и из отверстия немедленно начала сочиться вода, вскоре покрывшая всю расчищенную поверхность. Понемногу Амак расширил прорубь до метра в диаметре – по его словам, это более чем достаточное пространство, чтобы удить вдвоем без помех. Гарольд отложил в сторону веревку и взялся за лопату, чтобы помочь другу вытащить плавающие на поверхности крупные обломки льда.

– Теперь можно заняться рыбалкой, – промолвил Амак.

Амак и Гарольд достали из сумок удочки. Они казались игрушечными, и Гарольду сразу вспомнилась крохотная удочка, выпавшая из корзинки Киримы в первый день их знакомства. Усевшись на пластиковые ведра у проруби, рыбаки надели на крючки куски липкой наживки, сделанной из китового жира; Амак вез ее завернутой в тряпку. Наконец, они опустили леску в воду.

Медленно тянулись часы, казавшиеся еще более долгими из-за сильного ветра, – тот задувал без передышки, немилосердно пытаясь прогнать рыбаков; они лишь следили за тем, чтобы держать удочки ровно. Вода в проруби была такой темной, что Гарольд, как ни старался, не мог разглядеть наживку ни на одной из двух удочек. Это была мрачная неведомая бездна, колодец, способный поглотить любое живое существо. Мысли Гарольда вновь обратились к Кириме. Его взору представилось, как она сидит на одном из этих пластиковых ведер и своими живыми глазами высматривает какую-нибудь чрезмерно доверчивую рыбешку, готовую клюнуть на пляшущий крючок. Гарольду вспомнился тот день, когда он впервые взял с собой на рыбалку Дилана. Тогда сынишке было чуть больше пяти лет. Гарольд не удержался от улыбки: мальчик едва мог высидеть пару минут с маленькой удочкой, которую сделал для него отец, так что ему пришлось ограничиться тем, чтобы просто смотреть, как ловит Гарольд. В памяти всплыло, как крепко он держался ручками за борт лодки и как пристально смотрел на воду огромными глазами, – казалось, в них плещется целое море, – в надежде увидеть хоть мельком какое-нибудь подводное чудище…

Удочка в руках Гарольда дернулась. Он заглянул в прорубь, чтобы посмотреть на рыбу, которая села на крючок, но ничего не заметил; это был всего лишь порыв ветра. Ведро под ним задрожало – а может, дрожал он сам? Ему вспомнилась метель, сотрясавшая лагерь в тот день, когда не стало Киримы, и он представил, с какой ураганной силой мог дуть ветер на этой бесприютной равнине, где негде укрыться… Гарольд так и не узнал, как погибла девочка, и не осмелился задать этот вопрос Амаку. Сам он очень страдал от чужого любопытства, когда весь городок наперебой выспрашивал у него подробности, а его ответы лишь усугубляли чувство вины и ненависть к себе. И тут Амак заговорил сам:

– Я не успел спасти ее, понимаешь? – Казалось, он полностью поглощен движением удочки. – Она всю дорогу просила, чтобы ей дали самой сделать прорубь, дескать, она уже большая. Я смеялся и отговаривался тем, что у нее еще недостаточно сильные руки, чтобы рубить лед.

На губах Гарольда заиграла слабая улыбка – он вспомнил, как у Киримы рассыпались ящики с рыбой, когда она не захотела отставать от отца и брата.

– Мы оставили нарты и распрягли собак, – продолжал Амак. – Поднялся сильный ветер, так что мы заторопились: надо было быстрее выгружать все с нарт, чтобы успеть поймать хоть что-то. Дойдя до этого места, я сообразил, что забыл в нартах приманку, и попросил Уклука пойти со мной поискать ее. Когда мы уже готовы были возвращаться, раздался собачий лай. Мы рванулись бежать, но Киримы уже не было. Вместо нее зияла огромная полынья, прямо на этом месте, – он указал на прорубь, где они удили. – Льдина проломилась под ее ногами, и среди кусков льда я увидел ее тело, все еще с топором в руке. Не раздумывая я прыгнул следом, но было поздно. Когда я достал ее, сердце уже не билось. Она умерла.

На грудь Гарольда навалилась тяжесть; он даже подумать не успел, как с его губ слетели слова, будто сами собой вырвавшиеся на волю.

– Я тоже потерял сына, – прошептал он.

Амак вздрогнул. Подняв глаза от проруби, он пристально посмотрел на Гарольда. Грейпс заметил, что узкие глаза друга отливают красным, наполняясь слезами, – такого прежде никто не видел. Гарольд стал проклинать себя за глупость. Как он мог позволить себе произнести эти слова?

– Мне не следовало этого говорить, – пробормотал Грейпс, снова глядя в прорубь.

– Как это случилось? – хрипло спросил Амак.

Гарольд тяжело вздохнул, не отваживаясь посмотреть ему в глаза. Его взгляд был устремлен в темную бездну, где терялась леска.

– Это было так давно… – выдавил Грейпс, судорожно сжимая удочку. – Но не было ни минуты, когда бы я не вспоминал тот кошмар, словно это было вчера.

Вновь и вновь я чувствую удар волны в борт судна, холод воды и, прежде всего, невыносимый мрак кругом, когда я вынырнул на поверхность. Виновато не море, а моя наивная привычка недооценивать его мощь, моя глупая убежденность, что рядом со мной моему сыну ничего не грозит… Это моя вина, что той ночью Дилан погиб. И я день за днем не устаю мучить себя мыслями о том, чтó я потерял. Он так и не смог увидеть готовый корабль, который мы строили вместе, не смог отправиться в путешествие, о котором столько мечтал.

– Ну а вы? Вы плавали на этом корабле?

Гарольд растерянно посмотрел на Амака.

– Мы не поплыли без него, – пробормотал он.

Амак легонько нахмурился, прищурив и без того узкие глаза.

– Посмотри на все, что нас окружает, – произнес он, возводя глаза к небу. – Ход облаков у нас над головами, непрестанно дующий ветер, ломающийся лед, море, украдкой скользящее под ногами… Ничто не останавливается, – Амак медленно наклонил голову и снова пристально взглянул на Гарольда. Тот с ужасом представил себе все это движение вокруг себя и почувствовал, что его качает. – Жизнь – это путь кочевников, сеньор Грейпс, – продолжил Амак. – На этой дороге нет деревьев, чтобы укрыться в дождь, нет лазеек, чтобы сбежать, нет маяков, указывающих правильную тропинку, когда мы заблудились. И я не могу растратить данную мне жизнь, оставаясь на месте и сожалея о прошлом до конца своих дней. Я должен вставать и бороться, должен продолжать кормить семью, должен идти вперед, и не только ради себя, но и ради моей дочери и всех тех, кого с нами нет, чтобы прожить эту жизнь. Потому что в конечном итоге ради этого мы здесь, правда? У жизни есть только одна цель – прожить ее.

Какой-то светлый блик мелькнул на черной поверхности проруби. Часть облаков разошлась, и из темницы вырвался на свободу длинный солнечный луч, лениво прошествовав по небу. И в этот миг удочка в руках Гарольда дернулась. Клюнула первая рыба.

По ту сторону горизонта

В лагере уже смеркалось, когда Мэри-Роуз решила наконец выйти из чума. Весь день она провела, зарывшись в одеяла, то засыпая, то просыпаясь. Она зашагала по снегу, оставив позади поселение, чтобы попытаться увидеть на расстоянии нарты рыбаков. В голове еще звучали отголоски увиденного ночью странного сна, который до сих пор не давал ей покоя. Мэри-Роуз остановилась на небольшой горке и огляделась. Кое-где в лагере еще горели костры, и чумы сияли желтоватым светом, сразу напомнившим ей микроскопические полупрозрачные тельца светлячков. Тот же самый свет давным-давно окутывал четкий силуэт ее сына на фоне окна. Мэри-Роуз хотелось вновь увидеть его улыбку, почувствовать его ласковое объятие, ощутить на своем лице его поцелуи. Она зажмурилась, чтобы запечатлеть в памяти эти воспоминания, но, как ни старалась, образы расплывались и ускользали.

Она медленно открыла глаза и, повернувшись спиной к лагерю, обратила взгляд в ту сторону, куда сегодня утром направились на нартах Гарольд и Амак. Окидывая взором гигантскую равнину, она задавалась вопросом, где могут сейчас находиться рыбаки, и вдруг заметила далекое желтое пятнышко – их дом резко, как в театре теней, выделялся на фоне бледно-фиолетового горизонта. Ей вспомнились капли дождя на лице и черные одеяния соседей в день похорон в Сан-Ремо. Она вновь услышала собственный голос, эхом раскатывающийся в ущелье, и тут же перед глазами встал тем-ный мех шкуры, в которую завернули тело Киримы; хрупкая, невесомая и неподвижная, девочка медленно погружалась в самые глубины раскинувшегося вокруг необъятного ледяного поля. Мэри-Роуз снова ощутила боль потери и пустоту оттого, что Киримы уже нет. Она посмотрела вверх, чтобы удержать готовые пролиться слезы, и обнаружила, что непроницаемые тусклые облака на глазах рвутся в клочья, уступая место безлунному звездному небосводу. За спиной Мэри-Роуз послышался скрип снега, и появилась Ага, съежившись под своим мохнатым тулупом; волосы она подобрала под капюшон.

– Не волнуйся, – произнесла она, глядя на далекий горизонт. – Они уже скоро вернутся.

Мэри-Роуз тайком отвернулась, чтобы утереть слезы. Она не хотела, чтобы Ага заметила, что она плачет.

– Тебе нечего стыдиться… – прошептала Ага.

– Это я должна тебя поддерживать, а не наоборот, – пробормотала Мэри-Роуз, не осмеливаясь посмотреть подруге в глаза.

Ага вздохнула и мягко положила руку ей на плечо. Мэри-Роуз посмотрела на нее: хотя вокруг глаз Аги лежали темные тени, сейчас в них стояло какое-то странное спокойствие, чувствовалась некая стойкая выдержка. Ошеломленная Мэри-Роуз задумалась, как Аге удалось набраться сил, чтобы выйти из чума. Сама она еще долгое время после смерти Дилана не могла заставить себя ступить за порог квартиры в Сан-Ремо. Несколько месяцев она не осмеливалась покинуть свою комнату. Она с трудом вставала с постели, потому что сон – это единственное, что примиряло ее с жизнью в ту пору, единственное, что заглушало боль, которая грызла ее денно и нощно, едва она открывала глаза. Ей хотелось только спать, затеряться во снах, где каждый вечер в дверях цветочной лавки появлялось веселое личико сына: он просил корзинку с ужином, чтобы быстрее добраться до верфи, где его ждал отец. Это были смутные и невнятные месяцы, бессвязный клубок слез, криков, громких рыданий и упреков. Через несколько минут Ага тихонько отняла руку от плеча Мэри-Роуз и прошла вперед, до края снежного уступа. Ее взгляд скользил по великой ледяной равнине, пока не остановился в какой-то дальней точке припая.

– Завтра мы продолжим сборы, чтобы отправиться на север, – промолвила она, не сводя глаз с этой точки. – На подготовку нам понадобится еще пара дней. Мы с Амаком решили, что время еще есть и напоследок мы можем сделать для вас то, что хотели, прежде чем навсегда покинуть эти края.

Под капюшон Мэри-Роуз пробралась струя морозного ветра, но она не сдвинулась с места. Застыв в нескольких шагах за спиной Аги, она пыталась понять, что та имеет в виду.

– Амак и наш сын отвезут вас завтра к дому, чтобы вы могли забрать нужные вещи.

И тут Мэри-Роуз пронзило таким ледяным холодом, какой оказался бы не под силу ни одному ветру. Она была совершенно ошарашена таким предложением. До этой минуты она даже не рассматривала подобную возможность. На память пришли сотни вещей, какая-то мебель, какая-то утварь, захламлявшая пустынные стылые комнаты; сейчас она не видела ни в одной из тех вещей ни смысла, ни ценности. Кораблики в темнице своих бутылок, запакованные в коробках, старая одежда, скопившаяся в комодах за долгие годы… Внезапно ее сердце застучало сильнее: она вспомнила! Маленький предмет, спрятанный под пижамами в комоде. Единственная вещь в доме, обладавшая неизмеримой ценой, единственное напоминание о сыне – фотография верфи. Но потом Мэри-Роуз вновь посмотрела на темный силуэт дома на краю моря, где уже начался ледоход, и поняла, что, как ни прискорбно, но она ни за что не станет просить этих людей отправиться туда за простым, выцветшим от времени клочком бумаги.

– Мы вам благодарны, но… – заговорила МэриРоуз, чувствуя горечь во рту.

– Считайте это подарком за то, что вы для нас сделали, – прервала ее Ага. – Другого шанса не будет. Это последнее прощание.

Мэри-Роуз бросила взгляд на Агу и поразилась ее сходству с Киримой. По ее телу пробежали мурашки, руки задрожали; она не понимала, как возможно, что после потери ребенка эта женщина способна предложить ей помощь и утешение – эту последнюю поездку домой. Мэри-Роуз знала, что это они с мужем всем обязаны Амаку и Аге: те спасли им жизнь, заботились о них и дали надежду вернуться в Сан-Ремо. МэриРоуз шагнула к краю уступа, остановилась рядом с Агой и посмотрела в том же направлении: бесприютная стылая равнина, которая через несколько месяцев растает и превратится в безжалостное море, то самое море, что много лет назад отняло у них Дилана, а сейчас забрало и жизнь Киримы.

В первый раз за все время ей не было стыдно перед Агой за свои слезы. Мэри-Роуз задавала себе вопрос, как так получилось, что во взгляде Аги не было даже намека на укор или ненависть. Там читалась лишь поразительная стойкость, родившаяся из глубины непереносимой боли, как песнь старухи или сияние светлячка, разгоняющего своим светом мрак. Ей самой это никогда не удавалось. Мэри-Роуз сдалась на милость горя, прекратила борьбу и нашла укрытие в укорах Гарольду и ненависти к жизни.

– Как у тебя это получается? – прошептала МэриРоуз.

Небо потемнело, и на нем проступили мириады сверкающих точек. Этот неправдоподобно прозрачный купол лишь изредка застилали беловатые облачка пара от дыхания женщин.

– Мы ничего не можем поделать со смертью, она не в нашей власти. Но пока мы живы, единственное, что нам остается, – это жить.

Убежденность, с какой Ага произнесла эти слова, вновь перенесла Мэри-Роуз со снежного уступа на похороны Дилана. Перед ней по-прежнему расстилалась ледяная равнина, но видела она холодное море под утесом, море, забравшее ее сына. Сына, которого Гарольд не смог защитить.

– Как тебе удается никого не винить? – не думая выпалила Мэри-Роуз.

Ага удивленно обернулась.

– Винить? – переспросила она.

Со свистом налетел порыв холодного ветра; МэриРоуз поняла, что говорит о себе, а не об Аге.

– Кого я должна винить? – промолвила Ага, не давая Мэри-Роуз продолжить. – Амака – за то, что он оставил Кириму одну на несколько минут? Или саму себя – за то, что отпустила ее на рыбалку? Лед – за то, что он проломился, или Кириму – за то, что повела себя так неосмотрительно? Укор и вина способны только держать нас в плену и не давать двигаться дальше.

Эти слова обрушились на Мэри-Роуз оглушительным прозрением; тело ее затрепетало – как тогда, когда раздалось горловое пение старухи. Словно во сне, ее окружили картинки из прошлого: она вновь слышала собственные душераздирающие крики с вершины утеса, испытывала отвращение от прикосновения руки Гарольда и свой гнев, когда толкнула мужа в грязь. Мэри-Роуз затошнило, и в эту секунду из уст Аги прозвучал вопрос, которого она так боялась:

– Как его звали?

Мэри-Роуз сжалась, как от удара молнии. Ей вспомнилось, что как раз перед тем, как залаяли собаки и раздались крики, она собиралась рассказать Аге историю Дилана. Потом она радовалась, что не успела этого сделать: никогда бы себе не простила, если бы поведала о гибели сына за миг до того, как Ага узнала, что лишилась дочери. А сейчас она чувствовала себя голой и беззащитной, словно кто-то вскрыл ей грудную клетку и копается в ее самых глубоких и болезненных воспоминаниях. Мэри-Роуз пыталась заговорить, но слова не шли с ее губ, ей было не под силу вслух назвать имя сына. Она опасалась, что после этого приоткроется дверь, закрыть которую уже никогда не удастся.

– Это часть далекого прошлого… – вымолвила она, переводя взгляд на дом.

– Прошлое может обернуться тяжким грузом, – уверенно объявила Ага.

– Разве кому-то удавалось избавиться от него? – спросила Мэри-Роуз, глядя на подругу невидящим взором.

– Никому, – решительно отрубила Ага. – Но мы можем стать сильнее, чтобы этот груз не мешал нам продолжать свое странствие.

– Свое странствие… – повторила Мэри-Роуз шепотом, ощущая, что для нее это слово обладает горьким привкусом.

– Вся жизнь – это одно большое путешествие, – продолжала Ага. – Мы переезжаем с одного места на другое, потому что именно это отличает рыбу от камня, движение от покоя, свет от тьмы, жизнь от смерти.

Мэри-Роуз вспомнила, как горделиво возвышалась длинная мачта над крышей старого дока в тот день, когда они приняли решение разрушить не только свою мечту, но и свою жизнь: день, когда они превратили «рыбу в камень» – корабль в дом. В этот момент порыв ветра скинул с ее головы капюшон и взлохматил волосы. Мэри-Роуз охватило необычайное ощущение свободы, как в том сне, где она стояла на палубе плывущего парусника. Вновь в памяти возникли видения из прошлого: желтое сияние светлячков на соцветиях гортензии, смех сына на старой верфи, вдохновение в глазах Гарольда, когда он впервые показал ей чертежи судна. Мэри-Роуз дрожала всем телом, но все же глубоко вздохнула и заговорила:

– Он погиб за несколько дней до того, как мы должны были отправиться в плавание на своем корабле, – вымолвила она.

Ага взглянула на Мэри-Роуз так, словно часть сказанного для нее осталась туманной.

– А что вы сделали с кораблем?

– Мы его разобрали, – Мэри-Роуз запнулась, а потом продолжила: – И превратили его в…

И Мэри-Роуз указала на дом, вмерзший в ледовый массив. Ага проследила за ее взглядом и все поняла.

– Рыба в виде камня все равно остается рыбой, не так ли?

Мэри-Роуз нахмурилась, не понимая, что хотела этим сказать Ага, но едва она собралась задать вопрос, как вдруг какой-то золотистый блик отвлек ее внимание. Этот свет с небес казался ей хорошо знакомым.

– Смотри… – Ага указала на небосвод.

Мэри-Роуз подчинилась. Ее глаза застилали слезы, но через пару секунд она различила две фантастические светящиеся фигуры, танцующие среди усеявших небо звезд.

– Знаешь, что такое полярное сияние? – прошептала Ага, не сводя глаз с люминесцирующих всполохов.

Один из них был огненно-красного цвета, а второй – золотисто-желтый, живо напомнивший о теплом сиянии светлячков в окне комнаты Дилана. Поразительная красота переливающихся аврор вселила странное спокойствие в душу Мэри-Роуз и напомнила о той ночи, когда они с Гарольдом впервые увидели это зрелище в открытом море; то был миг абсолютного мира и покоя для них двоих, плывущих по воле волн на борту своего дома. Две ленты сияния скрестились, окутавшись золотистой, как светлячки, аурой; в голове Мэри-Роуз вновь зазвучал ритм песнопения старухи. Вибрация уже не вызывала дурноты, не рвала ее изнутри на части. Сейчас эта мелодия дарила тепло и защиту.

– Наш народ верит, что небо – это гигантский купол, сотворенный из самого твердого и стойкого материала во всей вселенной, – рассказывала Ага. – По ту сторону горизонта лежит бесконечность, территория мертвых; их мир соткан из света, который мы можем увидеть только тогда, когда души медленно поднимаются к нему; этот свет радует нас своим совершенством, облегчает боль и напоминает нам о красоте нашего мира.

Глаза Мэри-Роуз вновь наполнились слезами, но то были слезы умиротворения и тихого счастья: две авроры танцевали друг с другом, переплетаясь и смешиваясь цветами, даруя избавление от горя, боли и страхов. Морской ветер опять заиграл ее волосами, и в ушах раздался звук, похожий на скрип обшивки парусника, сквозь волны прокладывающего себе путь к свободе и неизведанным материкам.

– Его звали Дилан, – улыбнулась Мэри-Роуз.

– Думаю, что Дилан и Кирима только что свели знакомство.

Возвращение и новая дорога

Мэри-Роуз спала уже довольно долго, когда ее разбудил поток холодного воздуха. Через мгновение она почувствовала, что Гарольд забрался под одеяла и прижался к ней. В чуме сильно пахло рыбой, но для Мэри-Роуз это не имело никакого значения. Напротив, ей было приятно ощущать объятия мужа. Гарольд сразу согрелся рядом с теплым телом Мэри-Роуз, поцеловал ее в затылок, пожелал спокойной ночи, и супруги быстро заснули.

Проснувшись утром, они быстро собрали рюкзак и вышли на улицу; тюлененок крутился тут же, около их ног. За ночь ветер развеял все облака, и небо ослепило Грейпсов своей пронзительной синевой. Стояло безветрие, и по пути к чуму Амака и Аги солнечные лучи согрели их ледяные щеки.

Как и говорила Ага, подготовка к снятию лагеря возобновилась этим утром. Как и прежде, жители грузили сложенные чумы на нарты, но на этот раз, несмотря на хорошую погоду, двигались небыстро, словно с неохотой. Никто не бегал и не кричал, даже дети притихли. Все понимали, что этот поход означает последнее, печальное прощание с Киримой.

Гарольд и Мэри-Роуз обернулись к бескрайней белой равнине припая, где покоилось тело малышки, но свет так ярко отражался от подтаявшего снега, что казалось, будто смотришь прямо на солнце. Удалось различить лишь темную точку на этой нетронутой белизне; эта точка стояла прямо перед тонкой полосой сочной синевы, которая могла быть только морем; это был их дом. Предстояло еще одно последнее прощание.

Супруги продолжали свой путь, пока не дошли до центральной площадки лагеря, где Амак и Уклук грузили на нарты какие-то ящики. Тюлененок учуял больших псов, уже стоящих в упряжке, и быстро улизнул в ближайший чум. Амак обернулся, и при виде Грейпсов на его губах заиграла улыбка.

– Гарольд – один из лучших рыбаков, кого я знаю! – промолвил Амак, хлопая Грейпса по плечу.

Мэри-Роуз растерянно посмотрела на него, полагая, что это шутка, особенно с учетом того, что за все время их плавания им почти ничего не удавалось поймать. Казалось, Амак прочитал ее мысли, когда показал на штабель из полудюжины больших деревянных ящиков, сложенных возле нарт; они были полны толстыми, блестящими тушками трески.

– Вы все это поймали за один раз? – воскликнула Мэри-Роуз, открыв рот от изумления. И сама удивилась, насколько молодо и весело прозвучал ее голос.

– Думаю, теперь мы можем целый месяц не ходить на рыбалку! – добавил Уклук.

Уже давно Гарольду не доводилось ощущать такую гордость. Он был счастлив, и не только потому, что помог выловить эту рыбу, которой надолго хватит всему лагерю, но и потому, что согласился сопровождать Амака. Поездка сблизила их, связав некими особыми узами; уже долгие годы Гарольд ни с кем не заводил подобных отношений; это походило на настоящую дружбу.

В этот момент из чума появилась Ага с маленьким свертком в руках, от которого из-за мороза на улице шел пар. Волосы Аги развевались на ветру; они обрамляли ее лицо двумя водопадами и сверкали шелковым отливом на солнце. Мэри-Роуз с облегчением заметила, что тени под глазами Аги этим утром побледнели.

– Это вам пригодится в поездке, – сказала Ага, протягивая сверток.

Мэри-Роуз взяла пакет в руки, ощутив исходящее от него тепло. Бережно развернув его, она обнаружила внутри несколько белых булочек.

– Большое спасибо, – поблагодарила она.

Уклук помог супругам устроиться в задней части нарт, сам вспрыгнул вперед и стал ждать отца. Амак погрузил забитый треской ящик; пока он не успел усесться в сани, к нему подошла Ага и крепко обняла, глубоко вздохнув и зарывшись лицом в мягкий мех его тулупа. При виде того, как они обнимаются на глазах у них и у всего лагеря, Мэри-Роуз почувствовала, что у нее замерло сердце. Они неохотно разомкнули объятия, и Амак, уже почти дойдя до саней, вернулся к жене и поцеловал ее в губы. Ни Гарольд, ни Мэри-Роуз никогда так не поступали сами и не замечали такого среди знакомых им пар.

Наконец Амак залез в нарты. Какое-то время он прощался с толпившимися вокруг соседями, затем свистнул, и сани со скрипом сдвинулись с места. Собаки быстро набрали скорость, лагерь в мгновение ока скрылся из глаз, но мыслями Мэри-Роуз все еще была там, около чумов стойбища. У нее из головы не шла сцена между Амаком и Агой, которую она только что наблюдала. Как и они с Гарольдом, эти родители только что потеряли ребенка, но, несмотря на это, в их взглядах не читалось ни намека на укор или чувство вины. И лица их не выражали ни злости, ни ярости. Она тут же вспомнила ядовитое презрение, которым она сама обливала Гарольда в первые месяцы после гибели Дилана, и ту непреодолимую стену, которую собственными руками воздвигла между собой и мужем на долгие годы.

Вспомнила, с какой ненавистью оттолкнула его в грязь на вершине утеса и с каким отвращением отбрасывала его ласковую руку, осмелившуюся коснуться ее. Она вновь слышала эхо своих гневных слов, когда кричала Гарольду, что он виноват в том, что их сын погиб в ту ночь. Мэри-Роуз с невероятной ясностью осознала, что все это отнюдь не помогло ей прогнать боль, напротив, она отдалилась от единственного человека, который ее по-настоящему любит, и так и не смогла исцелить свои раны. Слезы подступили к ее глазам, и она инстинктивно сняла варежку и ласково взяла Гарольда за руку, совсем так, как сделал он много лет назад во время похорон Дилана.

Ледяной дом

– Приехали! – крикнул Амак.

Всю дорогу Гарольд и Мэри-Роуз проспали, и голос Амака резко ворвался в их сновидения. Открыв глаза, они обнаружили, что окружающий пейзаж изменился: солнце целиком скрылось за черной горой, которую они видели в день прибытия в этот негостеприимный край, и расцветило лед и море сиянием старого золота. Мэри-Роуз потянулась спросонок и с удивлением поняла, что их домик находится совсем рядом. Ярко-желтые потрепанные доски сверкали в лучах заката, подчеркивая белизну глубокого слоя снега на навесе террасы и крыше дома. Но при ближайшем рассмотрении оказалось, что постройка выглядит как-то странно: скаты кровли, некогда покрытые черной черепицей, сейчас представляли собой сумбурное нагромождение торчащих обломков стропил и черепков, выглядывающих из-под придавившего их сугроба.

В конце концов собаки замедлили ход и по свистку Амака остановились примерно в полукилометре от строения.

– Уклук, – обратился Амак к сыну, спрыгивая на лед, – ты остаешься здесь с нартами и собаками. Поставь палатки для ночлега, а мы вернемся к ужину.

Амак достал из саней несколько мешков и закинул их за спину. Гарольд и Мэри-Роуз тоже спустились с нарт; тела их окоченели от стужи за время поездки, но они уже не обращали внимания на подобные мелочи. Попрощавшись с Уклуком, который сразу же взялся ставить лагерь, супруги последовали за Амаком по ломкому льду.

По мере их приближения к дому трещины становились все шире, а шум моря, подтачивающего льдины, усиливался. На миг путники застыли перед фасадом: казалось, дом высечен изо льда резцом неведомого скульптора. Ступени крыльца были усеяны упавшими с крыши обломками, столбы навеса испещрены глубокими царапинами, весь фасад с лопнувшими досками обшивки и даже дверная ручка – все было покрыто ледяной коркой, сверкавшей рубиновыми переливами в закатных лучах.

Амак стоял чуть поодаль. Его раскосые глаза поразительным образом расширились, и Гарольд заметил в них выражение недоумения и замешательства – он наблюдал это в тот раз, когда они впервые увидели дом из лагеря.

Несколько секунд они помолчали, слушая, как вокруг них потрескивает лед, отделяясь от берегового массива. Гарольд и Мэри-Роуз переглянулись, словно опасаясь зайти внутрь: им казалось, будто они оскверняют затерянный во времени храм. Наконец Гарольд вытянул руку вперед и с трудом повернул заиндевевшую ручку. Ледяная корка пошла трещинами и прозрачной пленкой примерзла к руке Гарольда. При попытке открыть дверь запечатавший раму лед обрушился к их ногам хрустальным водопадом.

Гарольд думал, что из открытой двери потянет более теплым и затхлым воздухом, но нет, внутри царила такая же стужа, как и на улице. Пол, стены, лестницу и светильники покрывал все тот же лакированный лед, что затянул тонким слоем фасад дома.

Зайдя в прихожую, Гарольд ощутил, что попал в заколдованный замок, застрявший в паутине времени.

Амак переступил порог следом за Мэри-Роуз и аккуратно закрыл за собой дверь. Он передвигался неспешно, но глазами беспокойно обшаривал помещение, словно не понимая, на чем сфокусировать взгляд.

– Потрясающе… – промолвил он, проводя рукой по полированным перилам лестницы.

Супруги заметили, как на обычно невозмутимом лице Амака мелькнуло восторженное любопытство; такое же выражение светилось в глазах Киримы, когда она слушала рассказы Грейпсов об их странствии. Мэри-Роуз улыбнулась при мысли о том, что малышка, если бы была сейчас с ними, наверняка забросала бы их кучей вопросов.

Компания зашла на кухню, и Амак пристроил мешки на стол, сверкавший расплавленным металлом в лучах гаснущего светила. Проникая сквозь разбитые стекла, закатное сияние заливало все помещение золотистым светом, подобным мерцанию светлячка из сна Мэри-Роуз.

– Вы не возражаете, если я тут немного поброжу, пока вы собираете вещи? – спросил Амак, ощупывая изогнутый носик крана.

– Будь как дома, – ответил Гарольд, вспомнив, как Ага несколько дней назад приглашала их в свой чум. – И если увидишь что-то полезное, забирай, наверняка тебе это больше пригодится, чем рыбам.

Гарольд прихватил со стола полупустой мешок, на дне которого лежал только один плед, и вместе с женой вернулся в коридор. Проходя мимо открытой двери в подвал, Мэри-Роуз заглянула в лестничный проем: свет едва проникал через иллюминатор и поэтому последние ступеньки тонули во мраке. Из проема веяло холодом, словно там, в глубине, дышал какой-то фантастический зверь, и Мэри-Роуз вспомнила, какой жуткий кошмар пришлось пережить их несчастному дому. Гарольд подошел к жене и поежился, ощутив поток ледяного воздуха.

– Слишком темно, ничего не видно, – проговорил Гарольд, возвращаясь в коридор. – И наверняка там внизу нет ничего интересного.

Мэри-Роуз отбросила беспокойные мысли и последовала за мужем в гостиную. Мимо сваленных в прихожей коробок с одеждой они прошли не задерживаясь и даже не посмотрев в их сторону. В столовой их настигло ощущение, что они попали в антикварную лавку, забитую сломанными предметами. Мэри-Роуз взглянула на большую застекленную горку и задумалась, какой смысл иметь в доме такую огромную витрину, если единственное ее предназначение – выставлять на всеобщее обозрение бокалы и тарелки. Гарольд помнил про практически пустой мешок в своих руках, но не испытывал ни малейшего искушения забить его вещами, загромождавшими пространство у него на пути. Задержался он лишь перед картиной рядом с их импровизированной печкой, которую они топили, чтобы не замерзнуть насмерть. Стекло в раме слегка закоптилось, и Гарольд провел по нему рукой, чтобы стереть слой сажи. Впервые за многие годы он не обнаружил в этом пейзаже ни капли достоверности. И цвет заката, и блики на волнах, и форма облаков – все казалось искусственным и пошлым, далеким от подлинной красоты. Грейпс вспомнил рассветы и закаты, которыми они любовались во время плавания, призрачные всполохи полярного сияния, пляшущие у них над головой, и непревзойденное совершенство акробатических трюков дельфина. Почувствовав отвращение, Гарольд вышел из комнаты.

Мэри-Роуз ждала его у лестницы, ведущей на второй этаж. Гарольд посмотрел на жену и внезапно понял по ее глазам истинную цель их прихода сюда. Осторожно, стараясь не поскользнуться на покрытых инеем ступеньках, они поднялись наверх и вошли в свою бывшую комнату.

Пройдя мимо валявшихся на полу коробок, супруги даже не удосужились посмотреть, что там внутри. Ковры, картины, книги – все это казалось им сейчас старьем, пригодным лишь для того, чтобы занимать место и копить пыль. Они тихо подошли к окну и сквозь разбитое стекло окинули взглядом лежащий перед ними пейзаж. С тех пор как они ушли на поиски помощи, вид из окна сильно изменился. Ледяное поле, в которое врос дом, уже не было столь однородным, как прежде; его бороздили широкие трещины и полыньи. Через разбитое окно с кристальной четкостью доносился грохот ломающихся льдин. Над миром сгущалась темнота. Неподалеку от дома был виден желтый свет: наверняка Уклук разжег костер в маленьком временном лагере, где им предстояло провести эту ночь. Грейпсы понимали, что больше задерживаться нельзя, надо было торопиться и забрать единственный предмет из всего дома, который еще имел для них ценность.

Гарольд и Мэри-Роуз встали перед массивным комодом с тремя ящиками, и в их памяти всплыла последняя ночь перед выселением. Мэри-Роуз медленно открыла первый ящик со старыми пижамами, подняла стопку холодных слежавшихся вещей, и под ней обнаружился маленький бумажный квадратик, завернутый в шерстяную тряпку. Гарольд протянул руку и бережно коснулся фотографии. Этот клочок бумаги был самым главным их сокровищем, единственным свидетельством того времени, когда они были счастливы. Гарольд перевернул снимок, чтобы рассмотреть его получше, и замер. В комнате раздался раскат грома, живо напомнивший о молнии, ударившей в дом той последней ночью. Но услышанный ими грохот был вовсе не молнией. Внезапно дом задрожал и накренился; силой тяжести супругов отбросило в противоположный угол комнаты; но тут же после второго толчка пол выровнялся. В этот же миг они услышали крик Амака от подножия лестницы:

– Давайте быстрее! Дом отрывается от припая!

Гарольд сунул фотографию в пустой мешок, и скачками Грейпсы понеслись вниз по обледенелым ступенькам. Тем временем треск льда нарастал, и вода с рокотом начала затекать внутрь через многочисленные пробоины. Ступени кряхтели под ногами, одна из них хрустнула под сапогом Гарольда, как сухая ветка. Мэри-Роуз успела поддержать его, пока он не потерял равновесия, и они продолжили спуск. Амак дожидался их перед открытой дверью, светя угрожающе мигавшим фонариком. Даже не удостоив дом прощального взгляда, все трое побежали по настилу террасы. Когда они спустились на лед, весь массив припая пришел в движение и начал раскачиваться. Льдины скрежетали и разъезжались в стороны. Свет фонарика как безумный метался в такт шагам Амака, который ловко перепрыгивал через разверзающиеся перед ним трещины. Наконец ледовая платформа перестала дрожать. У супругов сильно кружилась голова; им казалось, что они и сейчас то поднимаются, то опускаются вместе со льдинами. Отойдя на приличное расстояние от дома, они все же оглянулись посмотреть, как вся эта огромная деревянная махина окончательно отрывается от береговой кромки и пускается в плавание.

К лагерю они подошли уже в полной темноте. На небе плыл тонкий серп луны, окруженный мириадами сверкающих, как серебристые угольки, звезд. Уклук ждал у костра; рядом стояли две маленькие палатки и нарты; при появлении Амака и Грейпсов собаки беспокойно зашевелились во сне.

Гарольд и Мэри-Роуз едва попробовали приготовленную Уклуком треску. Оборудованный на скорую руку лагерь окутывала глубокая тишина, лишь издалека порой доносилось потрескивание льда.

Вскоре костер погасили, и все отправились на ночлег. На следующий день им предстояло встать пораньше, вернуться в поселение и выдвигаться в поход на север. Перед тем как зайти в палатку, Гарольд и Мэри-Роуз оглянулись и посмотрели на кромку припая. В бледном свете луны с трудом можно было различить сероватую полосу льда, граничащую с чернотой открытого моря. Супруги бросили последний взгляд на свой дом – когда они проснутся, его уже там не будет. Это было прощанием, окончательным прощанием, и Грейпсы были к нему готовы. Дом только и ждал освобождения из ледового плена; в подобном плену провели много лет и они сами.

Неоконченное путешествие

Под кровом своей маленькой палатки Гарольд и МэриРоуз зажгли свечу и устроились рядышком, глядя на слабый желтоватый огонек. Они не стали снимать меховые тулупы: внутри этого временного убежища было совсем не так тепло, как в их чуме в лагере.

– Как по-твоему, сколько месяцев мы будем добираться до Сан-Ремо? – поинтересовалась Мэри-Роуз, не сводя глаз с золотистого пламени.

– Амак говорил, что путь до самой бреши долгий, но зато там уже ходит много судов, которые быстро доставят нас на остров.

Мэри-Роуз кивнула, поглощенная своими мыслями.

– Ты не хочешь возвращаться? – спросил Гарольд, с беспокойством глядя на жену.

– Да нет, дело не в этом, – ответила она, поднимая глаза к потолку; меховая шкура покачивалась под порывами ветра. – Я просто не представляю себе, как мы вернемся к прежней жизни.

– Да, я тоже об этом думал…

– Сегодня днем, – продолжала Мэри-Роуз, – я ждала, что при виде нашего дома и всех наших вещей я почувствую ностальгию. Думала, что после долгих месяцев, когда мы спали на полу и ели из котелка, я буду скучать по удобствам. Но вместо этого я ощутила полнейшее безразличие. К чему столько столового серебра, если можно обойтись одной ложкой? Мы могли набить доверху эту сумку, – промолвила она, глядя на принесенный из дома пустой мешок, – книгами, одеждой, пледами, блестящими вилками или корабликами в бутылках, но она пуста…

– Тебе не кажется, что уже поздно жалеть?

– Мне не жаль, что мешок пуст, Гарольд. Я только радуюсь! Там, в доме, мне показалось, что жизнь его обитателей печальна и убога, они лишь переходят из одного места в другое с единственной целью – дожить до следующего дня. А сейчас я поняла, что мы сами и вели такую печальную и убогую жизнь. Хоть бы на острове нашлись такие люди, как Амак и Ага! Мне будет так их недоставать!

Гарольд медленно кивнул.

– Я тоже буду скучать по ним, Рози, – произнес он. – До сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что этот ворчун со злобным взглядом стал для нас таким близким другом!

– Никогда не забуду, как ты вошел в палатку под конвоем Амака и тех двух парней, – припомнила МэриРоуз. – Ты бы видел свою перепуганную физиономию!

Гарольд нахмурился.

– Если бы на тебя так орали, ты бы тоже испугалась!

Мэри-Роуз весело расхохоталась, сама себя не узнавая.

– Нам повезло, что Ага встала на нашу сторону и настояла, чтобы нам позволили рассказать свою историю.

– Да, конечно… До сих пор помню, с какой опаской на нас все смотрели! Кажется, единственным человеком, кто не считал, будто мы спятили, была Кирима.

В то же мгновение палатка содрогнулась под порывом ветра и через щель в шкурах ворвался холодный воздух; пламя свечи затрепетало. Гарольд подобрался к входу и поплотнее закрыл полог, а Мэри-Роуз стала доставать из мешка одеяло, чтобы укутать ноги. Из одеяла ей на руки выпала фотография. Мэри-Роуз бережно взяла снимок и повернула к себе; за долгое время цвета успели поблекнуть. Муж с женой зачарованно смотрели на фотографию, которую так часто разглядывали все эти годы, но сейчас в неверном пламени свечи им казалось, будто они видят ее впервые.

– Думаю, что никогда не было такого жаркого лета, как в тот год… – прошептала Мэри-Роуз, проводя пальцем по краю снимка.

Гарольд со вздохом кивнул. В палатке сразу потеплело при одном воспоминании о том, как пели цикады в старых досках верфи, как стекал по лбу пот и только легкий бриз, порой налетавший с моря, давал долгожданную передышку от удушающей жары.

– Кажется, в тот день мы покрывали лаком палубу, – припомнил Гарольд.

– Я думала, мы никогда не достроим этот корабль! Столько было работы, ни конца ни края…

Гарольд присмотрелся к фотографии, где был виден фрагмент палубы. Влажное от свежего лака дерево блестело как стекло в лучах вечернего солнца.

– У меня и сейчас стоит перед глазами, как кисточка скользит по доскам, я даже запах лака чувствую, – проговорил Гарольд про себя. Он сделал паузу, и его лицо медленно озарилось улыбкой. – Как мы смеялись, когда ты уселась на только что покрашенные доски!

Мэри-Роуз почувствовала, что это воспоминание, похороненное под толщей песка где-то в глубине ее души, всплывает на поверхность.

– А я совершенно про это забыла! – воскликнула она с грустной улыбкой.

– Неужели? – Гарольд округлил глаза. – Мы же несколько дней веселились над твоим перемазанным платьем!

И оба расхохотались так, как им уже давно не доводилось смеяться. Мэри-Роуз вспомнила, как в старых стенах дока звенел смех Гарольда и Дилана, вспомнила и свой вопль, когда поняла, что над ней вовсе не шутят… Она даже признала, что потом и сама смеялась.

– Я тогда сняла платье и попыталась оттереть пятно морской водой, но стало еще хуже, – уточнила она, не переставая улыбаться.

– И под конец мы все оказались в воде! – добавил Гарольд, с легкой печалью глядя на мокрые волосы всех троих.

Мэри-Роуз вспомнила, как тогдашнее купание помогло им пережить жару и как Дилан неуклюже пытался поймать мальков, щекотавших его босые пятки. Она перевела взгляд на фото, на большие голубые глаза Дилана, полные жизни и надежд, и вновь подумала о Кириме.

– Кирима была бы в восторге от этой истории… – молвила Мэри-Роуз.

Ей представилось лицо девочки, светившееся любопытством и интересом к их рассказу, и в голове зазвучали тысячи вопросов, которыми она забросала бы их при виде старого снимка.

– Если бы не Кирима, мы бы сейчас тут не сидели, – добавил Гарольд.

Мэри-Роуз медленно кивнула, думая об улыбке малышки, но на сей раз вместо горя и печали она почувствовала прилив благодарности. Благодарности за то, что им повезло познакомиться с Киримой, что им было даровано счастье провести это время вместе.

– Она дала нам вторую жизнь, – шепнула МэриРоуз.

Гарольд почувствовал угрозу в этой фразе, словно она обладала властью разрушить его, как солнце ломает лед, но его жена, всецело поглощенная фотографией, не заметила этого.

– Вчера ночью я говорила с Агой про Дилана, – сказала Мэри-Роуз. – Она ничего не знала, но догадывалась о чем-то подобном. Вначале я даже не могла подобрать слов. Я была не в состоянии рассказать Аге о своей беде, ведь она только что потеряла своего ребенка. Но у нее был такой взгляд, так не похожий на мой… Спокойный и серьезный… Она не винила ни людей, ни судьбу. Это был мужественный взгляд человека, принявшего свою боль и пустоту после гибели дочери.

Мэри-Роуз сделала паузу; Гарольд внимательно смотрел на нее, наблюдая за танцующими язычками пламени, отражающимися в ее больших зеленых глазах.

– Я была глупа и несправедлива к тебе, Гарольд… – произнесла наконец Мэри-Роуз. – После разговора с Агой я поняла, что весь накопившийся за эти годы гнев лишь еще больше заставил меня уединиться в своей боли и отгородиться от твоей помощи и сочувствия. Я невольно возвела стену между нами, – она подняла лицо и посмотрела мужу в глаза. – Я прошу у тебя прощения. У меня не было права обвинять тебя в смерти нашего сына, как будто ты тоже не лишился ребенка. Мы оба его потеряли.

Гарольд шумно выдохнул, словно все это время слушал затаив дыхание, и задумчиво взял в руки снимок.

– Не ты меня обвиняла, Рози, и не жители городка… Я сам себя винил.

Гарольд замолчал, и в палатке слышалось лишь слабое потрескивание свечи и колыхание шкур на стенках.

– Вчера на рыбалке Амак задал мне вопрос, который меня совершенно ошеломил, – продолжил Гарольд отсутствующим голосом. – Он спросил, почему мы не пустились в плавание. Все эти годы я считал, что мы разобрали корабль потому, что так было правильно, потому, что без Дилана наша мечта потеряла смысл. – Гарольд опять остановился, словно ему нужно было набрать воздуха перед тем, как ступить на опасную почву. – А сейчас я понял, Рози, что все, что мы говорили, было ложью… Мы построили этот дом из страха. Не из страха забыть Дилана, а из страха продолжить свою жизнь, из страха исполнить свои мечты. Мы испугались, что сможем быть счастливы без него.

Внезапно Гарольд разрыдался, и Мэри-Роуз крепко обняла его и тоже заплакала. Их тела трепетали и содрогались, будто избавляясь от бремени, которое они добровольно тащили на себе все эти годы. Это был гнет вины и горя, гнет гнева и укора, гнет страха; это бремя разваливалось на глазах, как изъеденное ржавчиной железо разрушается от жгучей соленой воды слез, от жгучей соленой воды моря.

– Мне жаль, что я подвел тебя… – пробормотал Гарольд.

Мэри-Роуз опустила руки и посмотрела на мужа затуманенным взором.

– Мы оба подвели Дилана, – сказала Мэри-Роуз. – Мы подвели его тем, что позволили своему горю погасить его свет и превратили память о нем в якорь, положивший конец нашим общим мечтам.

Тут вход в палатку распахнулся под сильным порывом ветра и свеча погасла. Навалилась непроглядная тьма; в воздухе витал запах горелого фитиля. Гарольд нашарил на полу спички и с силой чиркнул по коробку – в тот же миг затрещал огонек, спичка загорелась, и в ее пламени заблестели влажные дорожки слез на щеках супругов. Мэри-Роуз ощутила, что в душе ее что-то лопается и исчезает без следа; маленький огонек мерцал в глазах Гарольда точно так же, как светлячки отражались в голубых глазах Дилана. Мэри-Роуз словно провалилась в сон, вновь вспомнив ту далекую летнюю ночь, когда подарила сынишке банку из-под варенья. Она услышала его смех и почувствовала поцелуи на своем лице. «Теперь, когда мы поплывем в путешествие, они будут светить нам даже в самую темную ночь!» – кричал сын, радостно прыгая вокруг матери. Сейчас слова, которым она много лет не придавала особого значения, обрели смысл, будто наконец удалось найти недостающий фрагмент пазла, новую мысль, прежде не приходившую на ум. Теперь эти слова зазвучали с пугающей ясностью.

Мэри-Роуз прикрыла глаза, стараясь выкинуть эту идею из головы, но у нее никак не получалось, назад пути не было. Все ее тело бунтовало против сомнений, одолевающих разум, и против боли, стискивающей сердце. От ветра палатка снова содрогнулась; Мэри-Роуз открыла глаза и увидела, что пламя спички, танцуя, отражается в зрачках мужа; ей показалось, что Гарольд взглядом молил ее сказать то, о чем он уже знал сам. Мэри-Роуз медленно вздохнула и проговорила:

– Возможно… – начала она, словно каждое слово посягало на ее душу, на смысл всей ее жизни. Огонек спички затрепетал и начал слабеть. Мэри-Роуз собрала все силы и выпалила: – Возможно, мы ошиблись.

– Да, – убежденным тоном поддержал ее Гарольд. – И сейчас я это ясно вижу. – Сделав паузу, он вздохнул, как если бы это признание стоило ему неимоверных усилий. – Мы безвольно плыли по течению вовсе не в последние месяцы, – продолжал он, не сводя глаз с жены. – Бесполезным дрейфом стала вся наша жизнь с того дня, когда мы позволили смерти Дилана положить конец нашим мечтам. С того дня, когда мы позволили страху и сожалениям заполнить ту пустоту, которая образовалась в жизни с его уходом. С того дня, когда мы позволили погаснуть нашей путеводной звезде. В ту ночь, Рози, мы потеряли не только сына, мы потеряли самих себя.

На фотографию упала слеза. Мэри-Роуз посмотрела на снимок и вдруг заметила то, чего не видела прежде, – светлячков. Десятки этих созданий, как пылинки в воздухе, водили хоровод вокруг них троих, освещая каркас стоящего у них за спиной судна.

– Судьба звала нас не строить дом, – продолжал Гарольд, – а подняться на борт корабля.

Слеза скатилась по фотографии и остановилась на лице Дилана – мальчик с улыбкой смотрел в камеру широко открытыми глазами, полными жизни и мечты.

– Дилану не хотелось бы, чтобы наша жизнь завязла в паутине горя и угрызений совести. Мы не должны позволить себе вновь совершать те же ошибки, что и все эти годы; нельзя оставаться прикованными к страхам и прошлому. Надо вновь выбрать для нашей жизни цель и взять правильный курс. Это наш долг и перед ним, и перед самими собой.

В этот миг пламя спички замерцало, но Мэри-Роуз успела поднести к ней свечу, прежде чем темнота вновь поглотила помещение. Фитиль вспыхнул, и пламя ярко осветило палатку.

Мэри-Роуз посмотрела прямо в глубокие голубые глаза Гарольда: в них она увидела необычное выражение, которое она успела позабыть, но сейчас моментально вспомнила. Таким же становился сияющий взгляд Киримы всякий раз, когда ей рассказывали какую-нибудь историю. Так же светилось лицо Дилана, когда он выпускал на волю светлячков перед открытым окном. Таким же взглядом смотрели и три человека со старой фотографии, лежащей перед супругами. Это был взгляд наивный и отважный, свободный от груза прошлого и от опасений перед будущим. Зачарованный взгляд мечтателей, твердый взгляд тех, кто никогда не сдается. Взгляд ясный и сверкающий, взгляд человека, готового принять жизнь во всем ее многообразии. Взгляд, исполненный света, того самого света, который сиял в стеклянной банке в руках Дилана, когда они с отцом возвращались на лодке со старой верфи. Этот же свет озарял гортензии на окне, рассеивая подстерегающий на улице мрак.

Этот же свет золотил сейчас улыбающиеся лица парочки пенсионеров: тридцать пять лет спустя они снова смотрели друг на друга так, словно еще все возможно, словно все страхи, боль и злость, поселившиеся в их душах, исчезли и наконец позволили им, уже не скованным никакими узами, вновь обрести свободу плыть куда угодно. Супруги Грейпс прижались друг к другу и слились в тесном объятии.

– Пора начинать жить заново.

Ледоход

Собаки подняли истерический лай. В темноте Амак открыл глаза и рывком вскочил. Ходило ходуном не только его тело, но и палатка, а с ней, казалось, весь окружающий мир. Он быстро разбудил Уклука и, спотыкаясь, выбрался наружу. Рассвет едва занимался. Амак ступил на лед и в мгновение ока понял, что случилось. Ледяная платформа, на которой они поставили лагерь, ломаясь, отделялась от берегового припая.

– Запрягай собак! – крикнул Амак сыну; Уклук, покачиваясь, вышел из палатки, глаза его округлились от страха. – Надо убираться отсюда, пока не утонули!

Амак сделал несколько шагов и поскользнулся. Льдина под ним раскачивалась, как корабль на волнах. Ему удалось подняться, и он рванулся в сторону палатки, где, должно быть, мирно спали супруги Грейпс. Раздался грохот, и рядом с ним зазмеилась трещина, выпустив облако водяной взвеси и ледяного крошева.

– Гарольд! Мэри-Роуз! – звал он во всю силу своих легких.

Амак двинулся вперед, но льдина накренилась; он потерял равновесие и едва не провалился в бушующую воду, но устоял на ногах. На миг оглянувшись, он увидел, что Уклук уже успел запрячь собак.

– Уводи их отсюда! – крикнул Амак. – Я сейчас!

Уклук посмотрел на отца с сомнением, но подчинился. Лед, на котором стояли нарты, уже трещал, нельзя было терять ни минуты. Одним прыжком Амак преодолел трещину и приземлился перед палаткой Грейпсов.

– Гарольд! Мэри-Роуз! – в отчаянии крикнул он.

Вцепившись в полог, он рванул его и влетел внутрь. То, что он увидел, вернее, чего он не увидел, повергло его в ступор: Гарольда и Мэри-Роуз там не было; исчез и их рюкзак. Уже уходя, Амак заметил клочок бумаги на одеяле. Записка гласила:

Спасибо за то, что напомнили нам об истинной цели нашего странствия.

Теперь мы это никогда не забудем.

Гарольд и Мэри-Роуз Грейпс

Амак перевернул записку и увидел на обороте рисунок. Нет, это оказался не рисунок, а фотография. На фоне недостроенного парусника стояла супружеская пара с мальчиком. У мальчика были голубые глаза, как у мужчины, и каштановые волосы, как у женщины; Амак моментально узнал эти молодые лица. Он успел выскочить из палатки за миг до того, как лед под ней затрещал и ее поглотили холодные воды. Прыжками он огибал трещины, совершая акробатические трюки, чтобы чудом сохранить равновесие, и в конце концов уже в падении приземлился рядом с нартами, где его поджидали готовые рвануть с места Уклук и собаки. И в последний миг, лежа на льду, он увидел, как заиндевевший деревянный дом, сверкая в розовых лучах зари, быстро удаляется в открытое море.

Прощание

Гарольд и Мэри-Роуз стояли у перил полуразрушенного крыльца и молча наблюдали, как увеличивается полоса темной морской воды между ними и высеченной из глыбы льда сушей, которую они сейчас покидали. Сотни льдин заграждали им путь, словно бессловесные верные часовые, – как и Грейпсы, они тоже покидали надежную гавань, чтобы пуститься в свободное плавание в открытом море. Небеса окрасились молочным светом, заставляя поблекнуть сияющие звезды у них над головой и окутывая фиолетовой дымкой контуры берегового льда. Еще можно было разглядеть две маленькие палатки из шкур, которые Уклук поставил для ночлега, и даже, если хорошенько присмотреться, различить кострище и нарты со спящими рядом собаками. Было так странно думать, что еще совсем недавно они были частью этого мира – мира, который сейчас оставляли позади навсегда.

Около одного из чумов вдруг показались фигурки Амака и Уклука; какое-то время они суетливо перемещались, а затем вскочили на нарты и быстро отъехали на несколько сотен метров вглубь берега. Наконец они остановились и обернулись к морю, глядя в их сторону. Гарольд и Мэри-Роуз тут же радостно замахали руками. Две фигурки на берегу сначала стояли неподвижно, но затем тоже подняли руки.

Ветер задувал все сильнее, но Гарольд и Мэри-Роуз не двигались с места. Они продолжали бурно махать друзьям с энтузиазмом людей, отправляющихся в долгожданное путешествие; супруги понимали, что видят их в последний раз. Это было прощанием навеки, поэтому они и не переставали размахивать руками, хотя силуэты Амака и Уклука почти скрылись из виду. И вдруг их слуха достиг пронзительный долгий свист – тот знакомый звук, которым Амак подгонял свою свору собак, но на этот раз свист предназначался им, Грейпсам, это они отправлялись в путь. Гарольд ответил ему таким же свистом. Неугомонный ветер быстро гнал их по волнам под бегущими по небу тучами. Гарольд испытывал безмерную благодарность к Амаку за все, чему тот его научил. Он знал, что больше им не суждено встретиться, но не тосковал из-за этого: как бы по-разному ни шли их пути, сколько бы километров их ни разделяло, дружба с этим человеком останется с ним навсегда. И вот наконец две фигурки исчезли, скрытые расстоянием и паутиной трещин, испещрявших береговой лед. Красноватое солнце дотянулось своими лучами-щупальцами до вершин дальних гор, и за обледеневшими скалами появился столбик сероватого дыма, уходящего в рассветное небо. У Гарольда и Мэри-Роуз не было ни малейших сомнений, что этот костер горел в том месте, где они прожили последние месяцы, где им предоставили кров и пищу, где исцелили их раны. Мэри-Роуз проследила за завитками серого дыма и подумала об Аге:

наверняка та уже встала и стряпает кашу, которую они столько раз ели вместе, сидя вокруг очага. Совсем скоро она возьмет на себя командование общим хозяйством племени и наилучшим образом все подготовит для переезда на новую стоянку. Мэри-Роуз огорчилась, что не смогла попрощаться с подругой, но это чувство быстро сменилось такими же спокойствием и стойкостью, какие светились в глазах Аги. И хотя она понимала, что вряд ли кто-то из обитателей лагеря смотрит в сторону удаляющегося дома, все же помахала им рукой. Мэри-Роуз прощалась с Агой, прощалась со всеми соседями – они, конечно же, грузят последние пожитки на нарты и ждут их возвращения, чтобы отправиться на север. Мэри-Роуз не могла не улыбнуться, представив себе их изумление, когда выяснится, что Амак и Уклук вернулись одни, а эта странная парочка чужаков, которых они приютили, решила отправиться в плавание на своем старом видавшем виды домишке, вместо того чтобы пойти с ними на север и возвратиться на свой остров.

«Возвратиться на остров», – повторила Мэри-Роуз, наблюдая, как рассеивается струйка дыма. Ей вспомнился след дыма, который они заметили много месяцев назад в том же месте, когда дом вмерз в лед; тогда их единственной целью было прекратить бесконечное мучительное плавание и вернуться в Сан-Ремо.

Наконец вся эта необъятная земля, состоящая из скал, льда и снега, скрылась вдали. Еще какое-то время можно было разглядеть край равнины, что обратило их мысли к маленькой Кириме. Гарольд и Мэри-Роуз уже перестали махать руками, но в глубине души еще продолжали прощаться. Проститься с этой бесплодной ледяной землей означало также сказать последнее прости Кириме. Мэри-Роуз уже не вспоминала о темной шкуре, в которую завернули тело девочки, а Гарольд перестал думать о лопате со снегом, которым засыпали могилу. Перед глазами супругов стояла лишь ее улыбка, ее звонкий смех, когда она играла с симпатичным тюлененком Наттиком, – он остался там, вместе со всеми. Их радовало все: и дорога к чуму ее родителей, куда они ходили каждое утро на завтрак, и Кирима с ее жаждой знаний и живым взглядом раскосых глаз. В памяти всплыл тот день, когда они впервые встретились, а она испугалась и убежала. Гарольд и Мэри-Роуз благодарили Кириму за то, что она спасла им жизнь, не дав насмерть замерзнуть в снегу, и за то, что она дала им шанс начать новую жизнь. И на сей раз они уже не должны растратить ее впустую.

Банка из-под варенья

Гарольд проснулся от звона стекла. Открыв глаза, он не сразу пришел в себя. Вместо темноты мехового чума, где им приходилось спать последние несколько месяцев, он увидел над собой поломанные доски потолка. Грейпс снова закрыл глаза, чтобы лучше слышать шум моря; мягкое покачивание на волнах убаюкивало. Он глубоко вздохнул, но тут же вновь раздалось позвякивание стекляшек. Окончательно проснувшись, Гарольд посмотрел на окно, по-прежнему частично занавешенное одеялом. В складки пробирался морской бриз, отчего одеяло ритмично колыхалось. Рядом звучало тихое и спокойное дыхание Мэри-Роуз. Гарольд повернулся к жене и поразился, насколько она красива. Розовые лучи зари окрашивали ее лицо матовым румянцем, подчеркивая изысканные очертания носа и карминноалых губ. Пряди каштановых волос, тронутых сединой, отливали золотом; обрамляя лицо, они приближали линии скул к тончайшему совершенству. Гарольд тихо придвинулся к ней и, поцеловав в лоб, ощутил тепло ее кожи. Мэри-Роуз глубоко вздохнула, и в уголках ее губ заиграла легкая улыбка.

Осторожно, чтобы не разбудить жену, Гарольд встал с постели и подошел к окну. Отодвинув одеяло, не пускавшее в комнату холодный воздух, он посмотрел наружу через разбитое стекло. Прямо перед ним из моря гигантским раскаленным шаром рождалось багряное солнце. Ровный малиновый свет заливал море и небо до самого горизонта. Гарольд обратил внимание, что вокруг не осталось и следа от больших льдин, на поверхности воды плавали лишь маленькие плашки, похожие на лепестки увядших цветов. Сам дом тоже избавился от большей части покрывавшей его ледяной скорлупы, лишь на скале сахарным песком кое-где лежал снег. Снова раздался стеклянный перезвон, и Гарольд понял, что звук исходит не из разбитого окна в комнате, а откуда-то снизу.

Осторожно спустившись по сломанным ступеням, Грейпс оказался на первом этаже. Там звяканье слышалось отчетливее; подобный резонирующий звон издают хрустальные подвески на качающейся люстре. Гарольд двинулся на звук – он явно доносился из приоткрытой двери подвала. Когда Грейпс распахнул дверь, снизу пахнуло сыростью. Он миновал площадку и начал медленно спускаться по лестнице. Скоро ледяная вода подступила к его босым ногам, живо напомнив первый день их плавания, когда они проснулись посреди моря, спустились по этим же ступеням и поняли, что тонут. Однако теперь Гарольд продолжил спуск без малейших колебаний; воспоминания о былом страхе и безысходности остались в прошлом. Сейчас, думая о том дне, он видел лишь героические усилия Мэри-Роуз, когда она прижимала доски, чтобы он мог закрутить винты, помнил ощущение счастья, когда воздух наполнил их усталые легкие, и гордость за то, что они оказались способны сохранить спокойствие и вместе трудиться ради спасения собственной жизни.

Гарольд продолжал спускаться, не обращая внимания на стоявшую в подвале воду, и вскоре почувствовал пол под ногами. Вода доходила ему до пояса, но теперь, при слабом свете из иллюминаторов, он понял, откуда доносится этот тонкий перезвон, звучащий у него в ушах.

Десятки бутылок всевозможных размеров с маленькими корабликами внутри, над которыми он трудился многие годы, сейчас плавали на поверхности, сталкиваясь между собой, ныряя вглубь и поднимаясь наверх, как прозрачные медузы. Одна из бутылок ткнулась ему в бок, и Грейпс бережно взял ее, чтобы рассмотреть поближе. В падающем из круглых окон розоватом свете выяснилось, что треснувший стеклянный сосуд в его руках – не бутылка, а большая банка из-под виноградного варенья: это была банка, в которую сын ловил светлячков, а потом выпускал их на волю у открытого окна; эту банку он выловил из морских глубин и построил внутри наиболее точную, самую ценную из всей коллекции копию корабля – они строили его вместе на старой верфи в Сан-Ремо, но не успели дать ему имя.

Гарольд поднес банку поближе и улыбнулся при виде столь точно воспроизведенного корпуса судна, плывущего по морю из голубой эпоксидной смолы, его крохотных блоков и парусов, натягивающих тросы и надувающихся на воображаемом ветру. Гарольд вспомнил тот день, когда начал его строить, первый из многих. Но вскоре его улыбка растаяла, а горло перехватило, стоило лишь подумать о стеклянной тюрьме вокруг этого кораблика или представить себе его стремительное движение вперед, навеки застывшее в поддельном море из пластика. Гарольд всмотрелся в остальные бутылки, плавающие вокруг него, как умирающие рыбы, и разевающие рот в поисках глотка воздуха; вспомнил о нескончаемых часах, проведенных в заточении в этом темном подвале; он оторвался от реального мира, чтобы создавать вымышленные миры и заключать их под надежную защиту толстого стекла; Гарольд почувствовал, что задыхается.

Он взял один из ящиков своего старого рабочего стола и собрал в него плавающие по подвалу бутылки с корабликами. С величайшей осторожностью он поднялся наверх со своим грузом, вышел из дома и уселся на последнюю сохранившуюся ступеньку крыльца, поставив тяжелый ящик на колени.

Гарольд глубоко вдохнул свежий морской ветер, чтобы избавиться от навязчивого затхлого запаха подвала. Бережно взяв из кучи верхнюю бутылку, он бросил кораблик в воду. Он сразу исчез под набежавшей волной, но через секунду выпрыгнул на поверхность, покачиваясь, как настоящее судно в штормовом море.

Гарольд начал бросать бутылки в воду одну за другой, пока в деревянном ящике у него на коленях не остался лишь один кораблик. Едва он собрался бросить и его в море, как у него за спиной раздался скрип досок. МэриРоуз подошла и уселась рядом, не говоря ни слова. Увидев банку, она погладила пальцами ее стеклянный бок и улыбнулась, узнав миниатюрную копию их собственного корабля.

– Давай сделаем это вместе, – предложил Гарольд.

Каждый взялся за свой край треснувшей банки, и, бросив на нее прощальный взгляд, они кинули ее в воду. Как и прочие бутылки, банка из-под варенья сначала нырнула, а потом выпрыгнула на поверхность воды. Гарольд крепко сжал руку жены, и оба остались сидеть на крыльце, молча наблюдая, как кораблики медленно удаляются от них. Гарольд вновь набрал полную грудь свежего утреннего воздуха и внезапно ощутил себя свободным: свободным не только от удушья, настигшего его в подвале, но, в первую очередь, от невидимого футляра, в котором он прятался столько лет. Он тешил себя мыслью, что таким образом защищается от горя, но, как выяснилось, еще глубже в нем увязал. Этот пузырь страха не позволял ему чувствовать ни дуновение ветра, ни первозданный шум моря. За эти годы Гарольд заточил в стеклянные бутылки свои мечты и свободу; и эту свободу, как и эти вольно плывущие сейчас кораблики, он никогда впредь не станет сажать под замок. Ибо их решение – быть свободными.

Виноград и гортензии

Мэри-Роуз встала со стула, который она поставила на заднем крыльце, и подошла к перилам. Она скользила взглядом по темным грозовым тучам, окрасившим море свинцовыми тонами, и чувствовала под ногами мягкое колыхание волн и поскрипывание дощатого настила. Дул прохладный, но не слишком холодный бриз. Снежный покров, скопившийся на скале, стаял, обнажив кучи упавших с кровли обломков, которыми придавило многострадальные бесплодные виноградные лозы. Потихоньку становилось теплее, и надобность в подаренных Амаком и Агой мохнатых тулупах отпала, а рыбалка в отсутствие льда уже не составляла никакой сложности.

Плотная пелена облаков осветилась вспышкой света, и через секунду над серебристой поверхностью моря прокатился гром. На память пришла грозовая ночь в Сан-Ремо-де-Мар, когда молния ударила в крышу, выжгла яму в саду и обрушила дом в море. Но теперь, в отличие от той ночи, Мэри-Роуз не испытывала ни волнения, ни страха.

Холодная капля дождя упала ей на лицо, прохладный бриз играл прядями волос. Сделав последний глоток свежего воздуха, Мэри-Роуз вошла в дом.

Закрыв за собой дверь, она прислушалась к завыванию ветра – как неупокоенный дух, он вихрем носился по дому, проникая в многочисленные щели. Помещение заливал сероватый свет, и Мэри-Роуз двинулась вперед по хрустящим под ногами кускам упавшей с потолка штукатурки. На пороге коридора она задержалась: к влажному, свежему аромату грозы примешивался какой-то странный, неприятный запах. Мэри-Роуз заглянула в темную кухню и решительно шагнула через порог – запах усилился, став более осязаемым и резким. След вел к разбитому окну над столешницей. Мраморная поверхность была завалена обломками и черепками, рядом валялась полка, упавшая дверцами вниз. МэриРоуз подошла ближе и почувствовала, что неприятный запах тянется изнутри шкафчика. Она приподняла полку за угол и поставила на груду битых тарелок, и тут же ей в ноздри ударил гнилостный смрад. Несколько секунд она приходила в себя: под крышкой этого своеобразного деревянного саркофага обнаружились три горшка с гортензиями.

Это были единственные три гортензии, уцелевшие на скале после крушения, вместе с почти засохшим виноградом; она сама позже пересадила их в эти горшки. Мэри-Роуз ни секунды не сомневалась, что растения давным-давно мертвы; их наверняка убила стужа, когда дом вмерз в ледяную платформу. Этот холод их забальзамировал, как мумии, а сейчас, отогревшись, они начали гнить. Мэри-Роуз посмотрела внимательнее: их некогда крепкие стебли превратились в высушенные плети, как руки забытых на поле пугал; они прогнулись и опали под весом давно увядших роскошных соцветий. Теперь эти поблекшие помпоны покрывал слой мохнатой плесени, которая проросла через растрескавшуюся сухую землю, где еще каким-то чудом держались узловатые корни. Мэри-Роуз легонько дотронулась до основания растения и почувствовала, как стебель податливо проминается под ее пальцами. Цветок отломился от ветки, и его почерневшие лепестки рассыпались в пыль.

Она оставила безжизненные растения лежать на пересохшей земле и вспомнила день, когда начала сажать первые кусты вокруг нового дома: это были цветы из кашпо на окне Дилана, на которых каждую ночь собирались светлячки. Долгие годы Мэри-Роуз считала, будто сверкающие тона гортензий помогают чуть легче переносить жизнь без сына, напоминая об исходящем от него золотистом свечении, полном жизни, но сейчас поняла, что это был обман. Глядя на цветы, Мэри-Роуз почувствовала, что на нее вновь наваливается груз прошлого и сжимает ее сердце, выдавливая жизнь до последней капли, как из старой виноградной лозы. Эти гортензии всегда источали запах смерти: она раз за разом сажала эти погребальные цветы у бескрайней могилы своего сына – у моря. Сейчас Мэри-Роуз не испытывала никакой жалости ни к мертвым гортензиям, ни ко всем прочим цветам, посаженным ее руками на протяжении жизни. Ей стало понятно, что в действительности они погибли не от холода или недостатка влаги: они умерли потому, что лишились горя, тоски и укора, которыми питались в течение тридцати пяти лет.

Бросив последний взгляд на погибшие растения, она решительно вырвала их из горшков – одно за другим, наблюдая, как их стебли соломинками ломаются под ее сильными пальцами, а темные лепестки рассыпаются в прах, и чувствуя, что корни перестают наконец подпитываться смертью. Омерзительный запах от сухих веток на испачканных землей руках становился невыносимым. Мэри-Роуз посмотрела на безбрежное серое море за окном и без колебаний выбросила мертвые стебли через разбитое стекло.

Пучок сгнивших цветов приземлился на кучу черепков на скале и рассыпался в пыль, которую тут же подхватил шквалистый ветер и развеял над морем.

Начинался дождь, мелкий и прохладный. Он смыл последние следы цветочной пыли, и тогда в сероватом дневном свете вдруг влажно блеснули два нежных зеленых побега, проклюнувшихся из прижатой мусором сухой виноградной лозы. В конце концов, не им одним пришлось ждать тридцать пять лет, чтобы возродиться к жизни.

Приключение длиною в жизнь

Гарольд и Мэри-Роуз всю ночь не сомкнули глаз. Дождь, зарядивший с середины дня, быстро превратился в настоящую бурю, так что отведенное на сон время им пришлось отчерпывать воду, закрывать окна и следить за тем, чтобы не угодить под мебель, которая свободно каталась по дому, как шарики для детской игры в картонной коробке. Лишь когда солнце выглянуло из-за плотных облаков и дождь немного утихомирился, супруги Грейпс рухнули на кровать и мгновенно заснули, измученные непосильной работой на протяжении всей ночи.

Проснулись они только к полудню и при попытке встать сразу же ощутили, что для их немолодых организмов треволнения бурной ночи не прошли бесследно. В комнате было жарко, и они попытались найти в коробках какую-нибудь одежду полегче; при каждом движении что-то кололо, свербело и ныло в усталых мускулах и суставах.

Гарольду удалось обнаружить шорты и старую рубашку с коротким рукавом. Он подошел к треснувшему зеркалу, чтобы застегнуть пуговицы, и внезапно замер.

– Я думал, оно потерялось… – промолвил он, наблюдая в зеркале, как одевается жена.

Мэри-Роуз одернула на себе платье в мелкий желтый цветочек и с улыбкой посмотрела на Гарольда.

– Я тоже так думала. – Она повернулась, чтобы посмотреть на себя сзади, и взялась за краешек юбки. – Смотри, еще осталось пятно от лака.

Гарольд не мог не улыбнуться при воспоминании о том дне на верфи – таком же жарком, как и нынешний, подумал он, открывая дверь комнаты и ощущая, как с лестницы пахнуло теплом. Супруги спустились на первый этаж, распахнули входную дверь и увидели, что все крыльцо на пару сантиметров ушло под воду. Гарольд и Мэри-Роуз босиком прошлепали по теплому мокрому настилу и начали осматривать открывшуюся панораму.

На небе не осталось и следа от ночной грозы, не видно было ни единого облачка. Море расстилалось перед ними гладким зеркалом, честно отражая синий тон неба и сияющее солнце. Казалось, будто море и небо составляют две половинки одного целого, и сразу нельзя было разобрать, где реальность, а где копия.

Гарольд и Мэри-Роуз подошли к самому краю настила и увидели на полированной морской глади собственное ясное отражение. Гарольд в старых шортах и небесно-голубой рубашке, а Мэри-Роуз в том же самом воздушном платье, в котором она была, когда они фотографировались. Их мысли вновь обратились к тому летнему дню: за исключением одежды и жары, ничто в их облике не напоминало о той молодой паре, какой они были когда-то.

На голове у Гарольда уже не вились буйные волосы; когда-то черные и блестящие, они превратились в седую шевелюру, более густую на висках и затылке. Гладкая бронзовая кожа, загорелая от работы на солнце, покрылась сеткой морщин, а некогда рельефные мускулы корабельного плотника стали дряблыми и вялыми. Трудовые мозоли на руках уступили место темным старческим пятнам. Цвет волос Мэри-Роуз тоже изменился: ее роскошная каштановая грива поблекла и из-за седых нитей казалась припорошенной пылью. Прежняя стройная худощавая фигура не расплылась, но лишилась четкости очертаний, а лицо, хоть и не слишком изборожденное морщинами, утеряло свежий румянец юности.

Супруги Грейпс отлично понимали, что между теми молодыми людьми и их нынешним отражением пролегло расстояние в тридцать пять лет. Тридцать пять лет, на протяжении которых они едва ли замечали неумолимый ход времени, текущего у них сквозь пальцы.

– Если посмотреть на наше отражение, то сколько же лет мы напрасно потеряли! – промолвила МэриРоуз, болтая в воде ногой, чтобы их двойники в море исчезли.

Гарольд оторвал взгляд от покрывшейся рябью зеркальной глади и посмотрел на жену.

– Вопрос не в том, сколько времени мы потеряли, Рози, а в том, сколько мы еще успеем в отведенный нам срок.

– Ты прав, – согласилась она, ощущая ногой приятную прохладу.

– Ну, в таком случае будем наслаждаться здесь и сейчас?

Мэри-Роуз растерянно взглянула на мужа, и тут Гарольд подхватил ее на руки.

– Гарольд! Даже не думай!.. – закричала она.

Они оба оказались в воде, от холода на миг лишившись дыхания. Но это неприятное ощущение продлилось недолго: вскоре оно сменилось удовольствием от щекочущих пузырьков на лице и от колыхания мокрой одежды вокруг тела. Через несколько секунд они выплыли на поверхность, открытым ртом радостно глотая воздух; казалось, все эти годы они жили затаив дыхание.

Гарольд с улыбкой смотрел на Мэри-Роуз; от прохладной воды ее щеки порозовели. Быстрым движением она откинула с лица мокрые волосы. Взглянув на мужа, она притворно нахмурилась, а потом внезапно обрызгала его и объявила:

– Это тебе за то, что скинул меня в воду в платье!

Не успел Гарольд и слова молвить, как Мэри-Роуз крепко обняла его и поцеловала в губы.

– А это за то, что заставил меня вновь почувствовать себя живой. Спасибо, что не дал нам погибнуть.

– Неправда… – возразил он, невольно подумав о Дилане.

– Чистая правда, – настаивала Мэри-Роуз, привлекая мужа к себе. – Без твоего упрямства мы бы умерли от жажды, без твоей смелости мы бы замерзли насмерть в этом доме. Гарольд, без тебя все это было бы невозможно!

Гарольд почувствовал, как слова жены проникают ему прямо в сердце. Его глаза наполнились слезами, которые тут же смешались с каплями морской воды на щеках. Последний отголосок вины, якорем застрявший в глубине души, выскочил наружу и затонул в морской пучине раз и навсегда. Грейпсы подняли глаза наверх и увидели, что прошлой ночью буря сорвала всю черепицу с кровли; чердак превратился в ровную палубу, в центре которой вздымалась ввысь почерневшая центральная балка. Это была мачта их корабля, опорная стойка, на которой держался весь дом, от основания до крыши. Гарольд и Мэри-Роуз завороженно смотрели на свое потрепанное жилище, сплошь покрытое шрамами и отметинами, подобными тем, что остались на руке Гарольда или на колене Мэри-Роуз и свидетельствовали о приключениях, пережитых во время путешествия.

Перед залитым водой настилом крыльца, казалось, еще был виден плавник дельфина, спасшего жизнь Гарольду, и отблеск танцующего полярного сияния. Через разбитые окна можно было разглядеть, как дом величественно плывет сквозь гигантский айсберг, и слышать жуткий рев белого медведя на ледяной равнине. Казалось, что в коридорах, забитых старой, разбухшей от воды мебелью, звучит эхо историй, которые Амак и Ага рассказывали им у костра, и смех Киримы, играющей по утрам с Наттиком. На лице Гарольда появилась робкая улыбка, тут же переросшая в раскатистый смех. Теперь он прижал к себе Мэри-Роуз и запечатлел поцелуй на ее губах, на этот раз куда более страстный и долгий. Обняв жену, Гарольд продлил поцелуй. Время вокруг супругов застыло. Наконец, их губы разомкнулись. Лица казались уже не такими серыми и старыми, руки и ноги обрели силу и легко, как в молодости, держали их тела на воде, а глаза сияли таким же блеском, как солнце, сверкавшее на зеркальной поверхности моря. Они ощущали себя живыми – такими живыми, какими не чувствовали себя уже много лет. Вновь обратив взор на длинную мачту, выступавшую намного выше постройки, оба улыбнулись, поняв, что это уже не дом, а корабль. В конечном итоге – несмотря на множество морщин на лице или потерянных впустую лет – именно сейчас, в этот самый миг они обрели все, ибо сумели исполнить мечту всей своей жизни.

Огни в море

Солнце начало опускаться за горизонт, когда Гарольд и Мэри-Роуз поднялись по лестнице на чердак. Последние ступеньки еще были завалены остатками черепицы, но их без труда удалось отгрести в сторону. Добравшись до входа, Гарольд с размаха ударил в дверь плечом, она соскочила с проржавевших петель и с громким стуком упала на пол.

Сделав шаг вперед, Грейпсы вошли на чердак, точнее, туда, где раньше был чердак. От него ничего не осталось: скошенный мансардный потолок, большое круглое окно и балки, поддерживавшие крышу, провалились под тяжестью снега. Последняя буря завершила начатое, смыв и обломки дерева, и битую черепицу. Доски пола блестели, будто кто-то натер их таким же лаком, какой Грейпсы некогда использовали для полировки палубы.

Пройдя вглубь бывшего чердака, супруги на миг застыли, зачарованные апельсиновыми бликами солнца, которое медленно погружалось за горизонт. С этой высоты море казалось еще более глубоким и необъятным. Вокруг них была только вода – ни зубчатых горных цепей вдалеке, ни сияющих огнями городов. Одна лишь вода. Бескрайнее море, бездонное и непостижимое, исполненное чудес, как и сама жизнь. В спину Гарольду и Мэри-Роуз дул теплый ветер, он высушил их мокрую одежду и, казалось, подталкивал вперед, к свету.

Они задержались в центре этой новой палубы – там, где гордо возвышалась мачта их бывшего корабля. Она шла через весь дом и крепилась в глубине скалы, куда ударила молния. Мэри-Роуз мягко провела пальцами по закругленной поверхности, ощущая твердость древесины и шероховатость почерневших прожилок. Гарольд внимательно наблюдал за женой, вспоминая, как трудно было перевезти эту длинную мачту со старой верфи на самую вершину утеса Смерти.

Мэри-Роуз замерла, почувствовав пальцами нечто необычное в одной из прожилок на растрескавшейся закопченной древесине. Вытянув шею, она придвинулась к мачте, чтобы лучше рассмотреть свою находку, и обнаружила, что эти линии не случайны – кто-то вырезал их ножом или резцом. Буквы были так сглажены временем, что раньше она их не замечала.

– «Наш дом», – медленно прочла Мэри-Роуз.

– Что ты говоришь? – спросил Гарольд.

– Наш дом, – отрешенным тоном произнесла она.

Гарольд подошел к жене и проследил за ее взглядом. Вначале он ничего не увидел, но потом разглядел эту короткую фразу, начертанную на глубокой трещине мачты.

– Я никогда этого не замечал… – прошептал Гарольд, опознав детский почерк сына. – Как ты думаешь, зачем он это написал? – дрожащим голосом проговорил он.

– Разве непонятно? – промолвила Мэри-Роуз, поворачиваясь лицом к бескрайнему морю вокруг.

Гарольд последовал ее примеру. От солнца оставался лишь слабый желтоватый отблеск на линии горизонта. Они держали курс прямо на него, как на свет маяка.

– Это имя, которое он хотел дать кораблю… – прошептал Гарольд, вновь посмотрев на мачту.

– Дилан всегда знал, что это и есть наш настоящий дом… – ответила Мэри-Роуз, подходя к краю палубы.

– Да. Он никогда не переставал верить в нашу мечту, в нас.

И вот последний луч солнца скрылся в море. Ночь окутала корабль темной вуалью, и на небе показались первые звезды. В ту же минуту во мраке, в который погружался весь мир, возникло странное свечение. Свет был столь слабым и призрачным, что временами можно было усомниться в его существовании. Он казался желтым и теплым, как сияние светлячков в банке Дилана. Эта банка на носу лодки светила вместо фонарика, когда каждый вечер мальчик возвращался с отцом домой; он старался, чтобы его детские мечты не затерялись в ночи.

Мэри-Роуз знала, что желтый сверкающий свет был тем же самым, что и блеск молнии, ударившей в мачту и проделавшей яму в саду, после чего дом рухнул с утеса. Тот же свет мелькнул в слезе старухи и в пламени свечи в маленьком чуме. Это был свет авроры, которую они наблюдали с темного крыльца дома, он же отбросил блики на спину дельфина, и он же окрасил танец полярного сияния на ледяной равнине. Мэри-Роуз припомнила слова Аги, сказанные в тот миг, когда они наблюдали за этим феерическим зрелищем, и теперь наконец в полной мере осознала их смысл.

– Это Дилан, – со вздохом произнесла она.

В этот момент по ногам Гарольда и Мэри-Роуз начала подниматься какая-то слабая вибрация; она охватила их тела и дошла до головы. От нее заскрипели доски, а вода в море забурлила. Эту дрожь вызывал свет – он наполнялся силой и рос, раздуваясь, как гигантский сверхъестественный парус – тот парус, которого недоставало мачте их корабля. Этот свет манил их; он исходил из самых глубин золотистого моря, разрушая скальную твердь утеса. Супруги Грейпс обменялись долгим взглядом и улыбнулись, заметив, как это желтое свечение медленно смешивается с зеленым и голубым цветом их глаз.

Гарольд и Мэри-Роуз тесно прижались друг к другу, из глубины их души рождался новый свет. Избавляя их от всех страхов и пережитой боли, этот свет постепенно соединялся с сиянием неба и моря и с теми скромными огоньками, которыми каждую ночь их радовали маленькие светлячки. Это был свет Дилана, и сейчас он окутывал их нежностью и теплом. Гарольд и Мэри-Роуз знали, что они уже не одни. Супруги вновь ощутили объятия своего сына, сладость его поцелуев и тепло маленьких пальцев, хватающих их за руки. Их снова стало трое; охваченные счастьем, они смотрели на горизонт – наконец они добрались до цели. Они собственными руками построили корабль, сами исполнили свою мечту и теперь плыли по волнам непостижимого безграничного моря, которое было их домом. Их настоящим домом.

– Я люблю тебя, Рози, – шепнул Гарольд.

– И я тебя люблю, Гарольд, – шепнула в ответ Мэри-Роуз.

Если бы кто-то наблюдал издалека за домом супругов Грейпс, он заметил бы, что плывущий по воле волн дом превратился в корабль. Прекрасный, сверкающий корабль, держащий курс на луч света на горизонте. Корабль, который медленно исчезал за зыбкой линией, где сходятся вместе небо и море.

Если бы кто-то наблюдал издалека, он ощутил бы, что в это мгновение ветер замер, а звезды на долю секунды перестали сиять. Он заметил бы, что в светящемся ночном небе, раскинувшемся над золотистым морем, только что появились два новых огонька: один – зеленый, как свежескошенная трава, другой – синий, как море.

Это был свет всех тех, кто принял жизнь во всем ее великолепии, разглядел ее величие; тех, кто умел наслаждаться отпущенным им временем и любимыми людьми. Это был свет тех, кто не боится смерти в конце странствия под названием жизнь, ни в чем не раскаивается и уходит с уверенностью, что исполнил предначертанное судьбой и не предал свои мечты. Это был свет Гарольда и Мэри-Роуз Грейпс, сеньоров Грейпс, как их все называли.

Барселона – Ванкувер,

3 октября 2017 г.

Благодарности

Многие из вас уже долгие годы (да, именно годы!) следят за процессом создания этой книги. Это тяжкий труд, и даже я сам порой переставал верить в успех. Спасибо всем за то, что были рядом. В первую очередь моей матери. Она первой прочитала черновики этой истории и подтвердила, что о необычайных приключениях Гарольда и Мэри-Роуз нужно рассказать людям.

Спасибо моему отцу за то, что он обеспечил звуковое сопровождение всего моего детства; полагаю, что без музыки Майка Олдфилда я никогда не стал бы таким ребенком, который верит, что все на свете возможно; собственно, я остаюсь им и сейчас.

Спасибо моей сестре за безоговорочную поддержку и неиссякаемую энергию. Хотя я никогда в этом не признаюсь, но ты – мой кумир.

Спасибо всем моим друзьям: на вас, как на подопытных кроликах, я обкатывал первые варианты своего романа и все вы внесли неоценимый вклад в его создание своими советами. Моя искренняя благодарность Марте Виласпаса, Нурии Бриз, Мирейе Меркаде, Марте Льюч, Лорене Педре, Марко Сансалоне, Ребекке Канедо, Нурии Арнау, Алисии Херес, Хавьеру Гумаре и многим, многим другим, которых я наверняка забыл упомянуть.

Особая благодарность Джонатану Санцу; все это время он не только поддерживал, но и терпел меня, а это нелегко.

Я крайне обязан Даниэлю Харегу; его безграничное терпение и великий талант помогли моей рукописи заиграть новыми гранями. И Монике Кармона, моему литературному агенту, и Белен Бермехо, моему издателю в «Эспаса». Эти две великолепные женщины одарены таким выдающимся талантом и страстью к литературе, что безропотно выдерживали мои многочисленные звонки, электронные письма и видеоконференции, и все ради того, чтобы «Огни в море» оказались сейчас в ваших руках.

Я хотел бы выразить свою глубокую признательность таким писателям, как Дж. Толкин, Янн Мартел, Энн Райс и Виктор Франкл: они вдохновляли меня своими чудесными историями и своим пониманием мира.

И наконец, я хочу поблагодарить всех вас – моих читателей, купивших эту книгу. СПАСИБО! От всего сердца надеюсь, что приключения супругов Грейпс дадут вам сил и энтузиазма, чтобы перестать жить той жизнью, которой от вас ждут окружающие, и начать жить так, как вы всегда мечтали. Потому что – пусть порой с нами происходят необъяснимые события, пусть порой все представляется слишком трудным – мы никогда не должны сдаваться. Потому что в конечном итоге жизнь – это путешествие и стоит прожить его до конца. А если сомневаетесь, то спросите у супругов Грейпс.

От автора

Я начал писать «Огни в море» на последнем курсе университета. С тех пор прошло немало лет. Эта задумка никогда не покидала меня, подобно старому другу: ты можешь подолгу с ним не видеться, но при встрече сразу ощущаешь, что словно и не было этой паузы в общении. Поймите меня правильно, когда человек работает в рекламном бизнесе, времени как такового у него совсем мало. За эти годы мне удалось заслужить весьма достойную репутацию в творческих кругах, однако, несмотря на это, какое-то время назад я почувствовал, будто в моей жизни чего-то недостает. И тут неожиданно пришло озарение, и вновь объявился мой старый друг – история Гарольда и Мэри-Роуз.

Так что после долгих размышлений я решил оставить работу и подумать, чего, собственно, я хочу от жизни и чему намерен посвятить свое время. Я отважился на риск, и внезапно все начало обретать смысл. За этот последний год я переехал на другой конец света, сменил профессию и, наконец, после первых черновиков, которые я каждый вечер читал матери, я публикую свою первую книгу!

Остается сказать лишь одно: я надеюсь, что этот роман, который вы держите в руках, помог вам зажечь некий свет в душе, пусть еще слабый и не совсем понятно откуда взявшийся. Потому что пусть и не сразу, но в конечном итоге если ты не опустишь руки, то мечты могут стать реальностью.

Подробнее: lucesenelmar.com miquelreina.com

Content

Микель Рейна
Огни в море

Вступление

Туманное будущее

Дом на утесе

Молния

Мечта, которая не снялась с якоря

Две бури

Рассвет

Что будем делать?

Потоп

Другие голоса

По воле волн

Морская загадка

Человек, который мог починить все

Стальной змей

Неуловимая тень

Огни в ночи

Плавучий остров

Все не то, чем кажется

Сквозь ледяное зеркало

Все сначала

Что там, за туманом?

У подножия гор

Знак

Маленькая желтая точка

Назад пути нет

Безымянный корабль

Встреча

Великое ничто

Когда стих ветер

Изгои

Неожиданная помощь

Вдали от дома

Без слов

История Гарольда и Мэри-Роуз

Под покровом темноты

Тишина

Кочевники ледяной пустыни

Большая Брешь

Перед походом

Белая тьма

Холод холодов

Кирима

Старуха

Светлячок

Прорубь

По ту сторону горизонта

Возвращение и новая дорога

Ледяной дом

Неоконченное путешествие

Ледоход

Прощание

Банка из-под варенья

Виноград и гортензии

Приключение длиною в жизнь

Огни в море

Благодарности

От автора