Сандрин Детомб

Близнецы из Пиолана

© 2018, Hugo Thriller, departement de Hugo Publishing.

This edition is published by arrangement with Hugo Publishing in conjunction with its duly appointed agent Books And More Agency #BAM, Paris, France.

All rights reserved.

© Т. Источникова, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ТОО «Издательство «Фолиант», 2023

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме с помощью каких-либо электронных или механических средств, включая изготовление фотокопий, аудиозапись, репродукцию или любой иной способ, или систем поиска и хранения информации без письменного разрешения издателя.

* * *

Моему мужу, настоящему герою

Пролог

1 сентября 1989

– …«Хитрый Бизон»[1] рекомендует всем автомобилистам избегать основных магистралей между десятью утра и шестью вечера. На это воскресенье объявлен оранжевый уровень опасности.

К другим новостям: по-прежнему не найдены близнецы из Пиолана[2], брат и сестра одиннадцати лет, пропавшие в прошлую субботу во время Фестиваля чеснока – праздника, ежегодно отмечаемого в последние выходные августа. Очередной поисковый рейд жандармерии[3] Оранжа[4] начнется завтра в десять часов утра. Наш специальный корреспондент Матье Бото собрал многочисленные свидетельства соседей, которые также собираются принять участие в поисках…

11 ноября 1989

–…Благодарим Оливье Янна и Бертрана Корта за эти кадры. Пользуясь случаем, напоминаем, что сегодня вечером «Антенна-2»[5] представляет документальный фильм, в котором по архивным материалам воссозданы основные этапы сооружения Берлинской стены, а за ним последует спецвыпуск нашей информационной программы, в котором мы попытаемся объяснить вам суть политических и экономических игр, которые с тех самых пор дестабилизируют Германию.

К другим новостям: дело о пропавших близнецах из Пиолана приняло трагический оборот. Сегодня утром тело маленькой Солен было найдено на кладбище при часовне Сен-Мишель-де-Кастеллас, недалеко от города Ушо – менее чем в десяти километрах от того места, где ее видели живой в последний раз. Согласно первым сведениям, полученным от жандармерии, девочка умерла менее суток назад. Наш корреспондент побеседовал с садовником приходской церкви, который обнаружил тело. Все еще потрясенный своей ужасной находкой, он сказал, что маленькая Солен была похожа на ангела – в белом платье, с венком в волосах. У нее был такой умиротворенный вид, что поначалу он принял ее за спящую, даже несмотря на то, что было холодно. Но потом узнал в ней пропавшую девочку, чьи фотографии были разосланы по всему региону. Ее брат-близнец пока не найден, но очевидно, что сегодняшнее трагическое событие позволит следствию выявить новые детали происшедшего, которые, будем надеяться, помогут раскрыть преступление…

1 января 1990

–…197 сожженных автомобилей только в этом департаменте. Префектура, однако, считает нужным отметить, что их число немного меньше, чем в прошлом году…

Еще один акт вандализма был совершен ночью накануне празднования Дня святого Сильвестра[6], но в этом случае причиной стало не развлечение или алкогольное опьянение: наутро жители Пиолана, городка, расположенного в департаменте Воклюз, увидели оскорбительные надписи на фасаде мэрии. Начертанные кроваво-красной краской, они обвиняли городские власти в том, что те прекратили поиски маленького Рафаэля, второго из пропавших близнецов, о котором до сих пор нет никаких известий. Дело об убийстве его сестры не закрыто, но жандармерия Оранжа неофициально признает, что надежды на счастливый исход событий для мальчика, которому, напоминаем, всего одиннадцать лет, почти не осталось…

14 февраля 1996

– Этот праздник, весьма популярный по ту сторону Атлантики[7], среди нас, французов, вызывает споры. В самом деле, если женщинам идея романтичного ужина в ресторане или небольшого подарка скорее нравится, то мужчины видят в этом некую разновидность вымогательства и считают, что День всех влюбленных имеет коммерческую основу…

Благодарим Алена Фора за эти кадры. Теперь вернемся к сюжету, который мы уже освещали в начале недели. Напоминаем: в понедельник Виктор Лессаж подал ходатайство о возобновлении расследования убийства его дочери Солен и исчезновения его сына Рафаэля. Семь лет спустя после этих трагических событий он сказал, что готов дать согласие на эксгумацию тела дочери, чтобы взять образец ДНК. Стоит отметить, что начиная с прошлого года этот метод все шире используется полицией, и, очевидно, уже скоро он позволит раскрыть множество преступлений. С нами в студии – Мишель Шевале, который сейчас попытается объяснить суть исследования митохондриальной ДНК – надеюсь, я правильно произнес это слово – и расскажет, почему это открытие – настоящая революция в судопроизводстве…

31 августа 2009

–…Министр национального образования, занявший этот пост всего два месяца назад, предупредил, что начало учебного года ожидается более хлопотным, чем обычно. Завтра утром у нас в гостях – месье Люк Шатель, который расскажет, что изменится для наших детей в новом учебном году, и ответит на вопросы в прямом эфире.

Сегодня в пятнадцать часов состоятся похороны Люс Лессаж, матери близнецов из Пиолана. Она покончила с собой в прошлую среду у себя дома, ровно через двадцать лет, день в день, после исчезновения ее детей. Напомним, что тело маленькой Солен было обнаружено два с половиной месяца спустя и убийство так и не было раскрыто. Ее брат Рафаэль до сих пор не найден. Сразу после погребальной церемонии в Пиолане пройдет «Белый марш»[8]. Организаторы сообщают, что в нем собираются принять участие более десяти тысяч человек – это в два раза больше всего населения Пиолана, – и надеются таким образом вновь привлечь внимание к этому трагическому событию, которого никто из местных жителей не забыл. Возглавит шествие Виктор Лессаж, отец близнецов.

20 июня 2018

–…Несмотря на то, что уже два дня на месте действуют силы охраны правопорядка, не удалось обнаружить никаких следов пропавшей Нади Вернуа, девочки одиннадцати лет. В последний раз ее видели рядом со школой «Ла Рока» в Пиолане. Обычно Надя возвращалась домой в компании двух своих подруг, но в тот день она сказала, что ей надо к врачу, и ушла в противоположном направлении. С тех пор о ней ничего не известно. Отметим, что это исчезновение вызвало самые мрачные воспоминания у жителей города. В самом деле, двадцать девять лет назад, почти в такое же время, пропали близнецы из Пиолана – Солен и Рафаэль. Будем надеяться, что маленькую Надю не постигнет участь Солен, убийство которой до сих пор не раскрыто, а между тем срок давности истекает всего через месяц…

Чтобы завершить этот выпуск на чуть более жизнерадостной ноте, сообщаем, что тридцать шестой по счету, уже традиционный Праздник музыки[9] в этом году для большинства французов проходит под дождем. Однако плохая погода не испугала юных музыкантов, с которыми встретился наш корреспондент Флоран Тома. Флоран, вам слово…

1

Жан неотрывно смотрел на Виктора Лессажа, ожидая объяснений, которых все не было. Бывшие коллеги из жандармерии Оранжа, видимо, желая оказать ему любезность, оставили его наедине с этим человеком, знакомым ему почти тридцать лет, который неожиданно предстал перед ним в качестве задержанного. Виктор сам настоял на его присутствии. После всех этих лет отец близнецов все еще верил в него, хотя Жан в глубине души сомневался, что этого заслуживает.

– Просто скажи мне, что ты не имеешь никакого отношения к исчезновению Нади.

– Как ты можешь меня подозревать? – спросил Виктор упавшим голосом.

В таком подавленном состоянии Жан его раньше не видел. Это что-то новое. Все тридцать лет Виктор был борцом, бунтарем, подстрекателем, порой даже обвинителем, но угнетенным – никогда. Втайне Жан выругал себя за свои слова, но улики свидетельствовали против Виктора, и игнорировать их означало бы оказать ему дурную услугу.

– Зачем ты попросил, чтобы меня позвали?

– Ты же знаешь, мне они не поверят. Я – идеальный подозреваемый. Я несколько месяцев боролся за то, чтобы дело об убийстве Солен не закрывали по истечении срока давности, – и вот другая девочка исчезает почти в самую годовщину роковой даты… Следователям наверняка придется возвращаться к моему делу. Даже если твои дружки не найдут никаких следов настоящего преступника – всегда ведь легче искать под фонарем… А я – вот он. Тот, кому преступление выгодно в первую очередь. На их месте я бы тоже меня арестовал.

Жан невольно улыбнулся. С самого начала их знакомства Виктор никогда не скрывал своего презрения к полицейской братии, и Жан не мог его за это упрекать. Двое детей Виктора исчезли, дочь – навсегда, сын, возможно, тоже, и никто не смог дать ни малейших объяснений случившегося. Чего он не понимал, так это почему он сам, Жан Вемез, вынужденный вновь вернуться к этому делу – при всей, казалось бы, очевидности фактов, свидетельствующих против Виктора, – продолжает сохранять симпатию к нему.

– У них есть и другие улики, – нехотя произнес он. – Они нашли ее шапочку у тебя дома.

– Надя заходила меня навестить время от времени.

– То есть как – «заходила навестить»?! С каких пор? Почему ты им об этом не сказал?

– Чтобы они вдобавок приняли меня за старого извращенца? Нет уж, спасибо!

– Скажи, зачем она к тебе приходила? – настаивал Жан. Ему стало не по себе.

– Расслабься, Жанно, это не то, о чем ты подумал. Ничего похожего на разврат. Будь уверен, штатный психолог тебе скажет, что я совершил «трансфер»[10] по отношению к этой девочке, но клянусь тебе, это не так. Надя в курсе нашей семейной истории, ей известны все детали. Она решила сделать в школе доклад, посвященный Солен. Это итоговая работа, которую она должна была представить к концу учебного года. Ну, знаешь, эти школьные задания для самостоятельной работы… Каждый пишет свой доклад в течение всего года, а потом выступает с ним перед классом. Надя отчего-то вбила себе в голову, что все ее ровесники должны узнать, что случилось с моей семьей. Долг памяти в каком-то смысле… Она была хорошей девочкой, очень умной для своих лет.

– Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени? – перебил Жан более резким тоном, чем хотел.

– Да, в самом деле… – пробормотал Виктор. – Наверно, со мной и впрямь произошел этот чертов «перенос». Послушай, Жан, я не знаю, что случилось с этой девочкой, но клянусь тебе, я первым пойду ее искать, если меня отсюда выпустят. Только не думай, ради бога, что я почувствую себя менее одиноким, если с ней что-то случится. Такую боль нельзя ни с кем разделить. Я давно это понял…

Жан пристально смотрел на этого человека, которым по-прежнему втайне восхищался. Все эти годы Виктор сражался как лев. За то, чтобы правосудие свершилось, за то, чтобы никто не забывал его – и его детей. Даже самоубийство жены не смогло остановить его на пути к истине. Все свое свободное время Виктор Лессаж проводил в поисках трещины в монолитной стене, расширив которую он смог бы вызвать обрушение. Он читал все научные статьи о новых технологиях, используемых в полицейских расследованиях, с тем чтобы добиться их применения в своем деле. Так, он настоял на анализе ДНК, в то время как сами полицейские еще относились к этой идее скептически. К сожалению, эксгумация останков Солен оказалась напрасной – на основе сделанных тестов ничего выяснить не удалось. Виктору уже который раз пришлось отступить. Он создал ассоциацию в память о Солен и собрал немало участников, но со временем большинство их них рассеялось. Когда появился «Фейсбук», Виктор немедленно купил компьютер и завел аккаунт. Он уже давно понял, каким мощным влиянием обладают медиа. Его запомнившийся многим поступок – обвинения, начертанные красной краской на фасаде мэрии, – который тридцать лет назад стал темой для новостного телесюжета, обеспечил ему поддержку огромного количества людей со всей Франции. Теперь в распоряжении Виктора оказался новый могущественный инструмент – социальные сети. На данный момент у него насчитывалось более пяти тысяч друзей. Он не был лично знаком ни с одним из них, но всегда пользовался их поддержкой, когда требовалось напомнить властям, что дело об убийстве его дочери по-прежнему не раскрыто, а сын пропал без вести. До сих пор все его усилия оставались бесплодными, но от этого уважение, которое испытывал к нему Жан, только возрастало: этот человек, оставшийся без детей, а потом и без жены, не собирался отступать.

– Коллеги мне сказали, что у тебя нет алиби на момент исчезновения Нади, – после недолгого молчания снова заговорил Жан.

– Когда ты наконец перестанешь называть их коллегами? – хмыкнул Виктор. – Десять лет, как уволился…

– «Жандарм бывшим не бывает». Знаешь такую поговорку?

– Первый раз слышу.

– Тогда считай, что я ее сам придумал. Если не возражаешь, вернемся к твоему алиби.

– Ну, что я могу тебе рассказать такого, чего еще не рассказал им? Я был дома. Один. Как всегда. С того самого дня, когда Люс решила сунуть голову в петлю…

– Никто тебя не видел в тот день?

– До тебя что, не дошел смысл слов «один дома»?

– Попытайся вспомнить: может быть, ты кому-то звонил? Или заказывал фильм по VOD[11]?

– На черта он мне сдался?

– Подумай, вспомни. Вообще-то я, если вдруг ты не заметил, пытаюсь тебе помочь.

Виктор какое-то время размышлял, затем покачал головой.

– Одинокий и праздный… Идеальный подозреваемый!

– Кажется, ты не понимаешь всей серьезности ситуации, – уже начиная раздражаться, заметил Жан.

– Наоборот, – сухо ответил Виктор. – Уж если кто понимает ее в полной мере, так это я. Пока мы тут с тобой ведем светские беседы, а твои «коллеги» собирают против меня фальшивые улики, которым грош цена, поисками Нади никто не занимается!

– Это не так! Ты не имеешь права так отзываться о них. Всех подняли по тревоге. Они уже перевернули вверх дном твой дом и сад, а сейчас, скорее всего, уже осматривают твои виноградники.

– Тогда пусть Бог спасет этого ребенка, Жан, потому что больше никто этого не сделает!

2

Два часа, на протяжении которых Жан пытался вытянуть из Виктора Лессажа хоть какую-то информацию, прошли впустую. Человек, сидевший напротив него, казалось, смирился с судьбой. «Проклятый из Пиолана», как называл его кое-кто из местных, почти не реагировал на провокационные вопросы бывшего жандарма. Однако Жан Вемез и не ожидал признаний. Он ни секунды не верил в вину Виктора. Нет, все, чего он ждал, – это хоть какой-то реакции, малейшей зацепки, которая позволила бы ему вытащить этого человека отсюда.

Сам он предпочел бы сейчас оказаться как можно дальше от этого городка. «Дело близнецов из Пиолана» когда-то было «его» делом – точнее, его провалом, его проклятьем. Вскоре после получения офицерского звания и вступления в должность, в тридцать пять лет, он волею судеб возглавил оперативную группу, занимавшуюся поисками близнецов и, как вскоре выяснилось, не сумевшую действовать должным образом. Считается, что наиболее критическими для поисков являются первые сорок восемь часов после исчезновения детей. Жан слишком поздно убедился в справедливости этой статистики.

Бывший жандарм все еще хорошо помнил то утро 11 ноября 1989 года. Как и многие другие, ночь накануне он провел без сна – но не из-за расследования. Кадры разрушения Берлинской стены, транслируемые в прямом эфире на протяжении двадцати четырех часов, заворожили его. Музыка Ростроповича, игравшего на виолончели, взволновала его до слез. Однако эти эмоции не шли ни в какое сравнение с теми, которые он ощутил несколько часов спустя.

Солен в белом платье для первого причастия… Венок из белых цветов в волосах… Маленькое тельце, лежащее на влажной от росы траве, со сложенными на груди руками… При взгляде на нее первая мысль Жана была такой же, как у нашедшего ее садовника: Солен и правда была похожа на ангела.

Вскрытие установило, что перед смертью девочка не подвергалась жестокому обращению и сексуальному насилию. Это было хоть каким-то утешением, за которое весь город уцепился как за соломинку. Солен умерла от удушья. В трахее не обнаружилось никаких инородных частиц, и наиболее вероятной была признана версия, что убийца сдавил ей горло руками. Ее личико выглядело таким маленьким… Не требовалось обладать особой силой, чтобы ее задушить.

Платье, надетое на ней, как выяснилось, было не из ее гардероба, но сшито словно ей по мерке. Отсюда сделали вывод, что убийца купил его специально для нее. Эта была первая улика за три месяца, оказавшаяся у них в руках. Они обследовали в этом регионе все магазины детской одежды, а также швейные и ремонтные ателье. Но безрезультатно.

После долгих недель поисков пришлось смириться с очевидностью: обнаружение тела Солен никоим образом не помогло продвинуться в расследовании. Ее смерть осталась загадкой, и никто уже не чаял, что удастся найти ее брата живым. Только Жан Вемез продолжал в это верить. И, конечно же, Виктор Лессаж. Из этой общей веры и выросло некое подобие дружбы или, по крайней мере, взаимное уважение.

– А на кладбище вы искали? – неожиданно спросил Виктор.

Этот вопрос застиг Жана врасплох. Вообще-то, с того момента, как он вошел в комнату для допросов, спрашивать здесь полагалось только ему.

– Ты имеешь в виду кладбище Сен-Мишель?

– Ну да, какое же еще?

– Виктор, на данный момент нет никаких доказательств, что исчезновение Нади как-то связано с похищением Солен.

– И Рафаэля.

– Что, прости?

– Я сказал: и Рафаэля! – резко повторил Виктор. – Все как будто уже забыли, что мой сын тоже до сих пор не найден!

Жан ничего не ответил. Что он мог сказать, кроме того, что мальчик, о котором шла речь – даже если он все еще жив, – к сегодняшнему дню превратился в сорокалетнего мужчину и, конечно, больше не имеет ничего общего с тем ребенком, которого Виктор так любил?..

– Я не знаю, искали они там или нет, – наконец произнес он, – но я им скажу, чтобы посмотрели.

– Спасибо.

– Не благодари раньше времени. Поскольку они считают тебя виновным, могут и не прислушаться ко мне.

– Но то дело они теперь должны открыть снова, так?

– На твоем месте я бы не слишком на это рассчитывал. Еще раз: ты для них главный подозреваемый. И большинство этих парней даже на свет еще не родились, когда твои дети исчезли. Я знаю, это не то, что ты хочешь услышать, но для них Солен и Рафаэль далеко не на первом месте в списке ежедневных забот.

– Тот же возраст, та же школа, почти та же дата… Только не говори мне, что это просто совпадение!

– Возраст – согласен. Что касается школы – извини, не соглашусь. Половина всех детей из Пиолана ходит в школу «Ла Рока». «Та же дата» можно сказать только с большой натяжкой – сейчас у нас июнь, а твои дети исчезли в конце августа.

– А тот факт, что Надя интересовалась историей Солен?

– Ты же сам сказал, что не сообщал об этом жандармам – и, как по мне, это твоя большая ошибка.

Жан заметил некоторую перемену в манере Виктора держать себя: в его глазах снова появился блеск, спина выпрямилась, поза стала более уверенной – он снова был готов к бою.

– Пусть сюда зайдет этот кретин, который считает себя большим начальником! – потребовал он.

– Его фамилия Фабрегас, и он отнюдь не кретин.

– Как тебе угодно.

Втайне радуясь, что собеседник наконец-то взялся за ум, Жан направился к двери, но она вдруг распахнулась так резко, что едва не сломала ему нос.

На пороге возник юный лейтенант. Жан не знал его имени, но вспомнил, что видел его рядом с Фабрегасом во время первой пресс-конференции.

– Вы как раз вовремя, лейтенант! Не могли бы вы передать капитану Фабрегасу, что месье Лессаж хочет кое-что ему сообщить?

– Он как раз меня и прислал, капитан, – ответил лейтенант, едва успев остановиться, чтобы не столкнуться с Жаном.

– Я больше не капитан, лейтенант.

Молодой человек машинально кивнул, давая понять, что принял к сведению эту информацию, и тут же выпалил:

– Ее нашли, месье!

Жан и Виктор, одинаково пораженные, переглянулись. Поскольку лейтенант больше ничего не добавил, бывший капитан жестом побудил его сообщить подробности.

– Я не знаю, месье, могу ли я информировать вас в присутствии задержанного, – произнес тот.

– Я за него ручаюсь, лейтенант. Скажите хотя бы, она жива?

– Да, месье. Ее родители позвонили нам и сообщили, что она вернулась домой.

– Это что, была шутка? – спросил Виктор со странной смесью облегчения и разочарования в голосе.

– Пока еще не очень понятно, – отвечал лейтенант. – По словам ее родителей, она… на себя не похожа.

– То есть как «не похожа»? – спросил Жан.

– Она не сказала ни слова с тех пор, как вернулась.

– И это все? – продолжал расспрашивать Жан, поскольку видел, что лейтенант колеблется, не решаясь говорить при постороннем.

– Ее одежда, месье…

– Ну так что с ее одеждой?

– Одежда была другая. Не та, что была на ней в тот день, когда она пропала.

Лейтенант бросил быстрый взгляд на Виктора и, немного помолчав, добавил словно через силу:

– На ней было белое платье. И венок в волосах…

3

Виктор метался в четырех стенах, словно лев в клетке. Надя вернулась домой живой и здоровой, и он ожидал, что его сразу же освободят. Однако распоряжение на его счет было категоричным: он останется здесь, пока девочка не заговорит или, по крайней мере, пока не истечет законный срок задержания без предъявления обвинения – иными словами, еще тридцать два часа[12].

Напрасно Жан Вемез пытался ходатайствовать перед капитаном Фабрегасом о смягчении участи задержанного – белое платье, неизвестно каким образом оказавшееся на Наде, лишь усилило подозрения, которые и без того уже вызывал Виктор Лессаж. Эта деталь, вместо того чтобы оправдать его, вызывала неизбежные ассоциации с «Делом близнецов из Пиолана», вновь превращая его в главное действующее лицо незавершенной трагедии.

Вызванная из Авиньона детский психолог, которая обычно сотрудничала с местной полицией, в данный момент находилась возле девочки. Скудные крохи информации, которые Жану удалось раздобыть, мало чем помогли – он лишь узнал, что в течение получаса Надя так и не произнесла ни слова.

Виктор тем временем рвал и метал. Ему казалось, что если у кого и есть право расспросить Надю первым – так это у него. Он готов был отдать все что угодно за возможность оказаться сейчас рядом с ней. Отныне она представляла собой неиссякаемый источник сведений, которые он так жаждал получить.

– Жан, ты что, не понимаешь?! Она видела похитителя моих детей!

– Мы не знаем точно. Это может быть какая-то постановка.

– Что ты имеешь в виду?

– За последние тридцать лет я видел немало психов, которые убеждали меня, что это они украли твоих детей, или обвиняли в этом своих соседей. Я проверял все следы, один за другим. А знаешь, что было общего у них всех? Газетные вырезки. Каждый из этих типов, кто переступал порог моего кабинета, имел при себе коллекцию этих гребаных вырезок! А ведь их было черт знает сколько! Помнишь? Огромное количество статей, освещавших все подробности расследования. Тело Солен, где его нашли, как она была одета… Писали даже, что именно она накануне ела на обед. Все до мельчайших подробностей. Можно было подумать, что журналисты неотлучно ходят за мной по пятам. Я уж не говорю о судмедэксперте, который прочитал целый курс лекций по этому делу всего год спустя, несмотря на то что еще действовал запрет на разглашение информации… Да, с тех пор мы сильно ограничили коммуникации с прессой, научившись на ошибках… но какой ценой!

– Ты хочешь сказать, что какой-то псих разыграл похищение Нади только для того, чтобы над нами поглумиться? Да ну, брось…

– Я хочу сказать, что на данный момент ничего еще не известно, поэтому лучше не питать ложных надежд. Только и всего.

– Все, чего я хочу, – чтобы мне позволили с ней поговорить.

– Исключено.

– Тогда сам с ней поговори! Тебе-то они разрешат!

На этот счет у Жана были некоторые сомнения, но сама ситуация вызывала у него не меньшую тревогу, чем у Виктора. В конце концов, эта девочка и впрямь может оказаться ключом к разгадке. Когда-то он надеялся, что, уйдя в отставку, избавится от своих демонов, но внезапно выяснилось, что они лишь затаились на время и теперь снова преследуют его.

Пришлось выдержать нелегкий разговор с Фабрегасом, прежде чем тот сдался и уступил его просьбе. Сыграли свою роль давнее сотрудничество, законность требований Жана и – не в последнюю очередь – его воодушевление. Фабрегас в свое время поступил на службу, едва закончив школу, и Жан в меру своих сил помогал ему продвигаться по карьерной лестнице. Фабрегас, без всякого сомнения, был отличным профессионалом, но в глубине души сознавал, что без поддержки Жана его послужной список выглядел бы несколько иначе. Поскольку он был человеком чести, напоминание об этом, сделанное Жаном со всей тактичностью, возымело свое действие.

Итак, Жан получил разрешение присутствовать при разговоре психолога с Надей вместе с ее родителями, но при одном категоричном условии: ни в коем случае не вмешиваться самому. Про себя он надеялся на большее, но согласился, поскольку это был его единственный шанс оставаться в курсе событий, связанных с расследованием.

Расположившись в одном из кресел, стоявших в гостиной, Жан внимательно наблюдал за Надей. Прежде он видел ее только на школьной фотографии, которая широко разошлась за последние сорок восемь часов. Ее улыбка и чуть лукавое выражение лица растрогали всю Францию. Но сейчас Жан видел перед собой совсем другого ребенка – сумрачный взгляд, напряженно сжатые губы… Казалось, она повзрослела сразу на несколько лет. Лицо по-прежнему сохраняло полудетские черты одиннадцатилетней девочки-подростка, но что-то изменилось… Глаза. Жан пытался разгадать, что отражается в них. Печаль и в то же время… суровость? Он не мог сказать точно. Но одно было для него очевидно: последние два дня начисто стерли ту едва уловимую извечную беззаботность, что свойственна всем детям.

Жан слушал и запоминал вопросы детского психолога, хотя предпочел бы услышать ответы Нади, но девочка по-прежнему молчала. Про себя Жан поразился терпению психолога. Голос этой женщины звучал мягко и успокаивающе на протяжении всего сеанса, но уже чувствовалось, что ей не помешало бы немного отдохнуть. Упорная немота Нади обескуражила бы кого угодно, но доктор Флоран сохраняла спокойный и невозмутимый вид. Должно быть, для нее это привычно, подумал Жан, в глубине души одновременно довольный и раздраженный, что от Нади пока не удалось получить никакой информации: она ведь могла оказаться совсем не такой, которую он ждал…

Было ли это специальной уловкой доктора или простым совпадением, но, едва взрослые поднялись с мест, собираясь выйти из комнаты, внезапно раздался голос Нади:

– Вы – друг месье Лессажа?

Жан вздрогнул и обернулся. Этот вопрос был обращен к нему. Он не сразу смог ответить – холодный, бесстрастный тон, которым были произнесены эти слова, его буквально оледенил. Теперь, когда она наконец заговорила, он сомневался, что хочет услышать продолжение.

– Вы его друг или нет? – повторила она уже более нетерпеливо.

– В некотором роде, – слегка запнувшись, ответил Жан.

– У меня есть для него сообщение.

– Сообщение? От кого?

– Просто скажите ему, что Солен его прощает.

4

«Просто скажите ему, что Солен его прощает».

Эта простая короткая фраза вызвала настоящую бурю, которая немедленно обрушилась на голову несчастного Виктора Лессажа. Человека, который хотел любой ценой вновь привлечь внимание к своему делу. И вот его мечта сбылась…

Фабрегас изменил основание для задержания – отныне Виктор считался главным подозреваемым в убийстве Солен и похищении ее брата Рафаэля. Как в прошлый раз…

Тогда, тридцать лет назад, жандармы вцепились в него бульдожьей хваткой. Они допрашивали его целыми днями, почти непрерывно. Статистика говорила, что в подобных делах часто замешаны люди из ближнего круга жертв, и Виктор казался идеальным подозреваемым (тем более что других не нашлось). Однако у него имелось алиби. У них с женой был свой выставочный стенд на Фестивале чеснока, возле которого они находились в тот день, когда их дети исчезли. Но только Люс Лессаж подтвердила, что ее муж никуда не отлучался от стенда на протяжении всего дня. Другие свидетели тоже сказали, что видели Виктора в тот день, однако не смогли поручиться, что он все время оставался на месте.

Жан Вемез, который допрашивал Виктора в тот раз, в конце концов отпустил его за отсутствием улик. Только после обнаружения тела Солен он поверил в его невиновность. Тогда Виктор буквально рухнул ему на руки, и никто не допустил даже мысли о том, что эта скорбь лишь притворство.

Но последние два часа Жан не знал, что и думать.

Возможно ли, чтобы человек, которого он знал столько лет, все же оказался каким-то образом замешан в это дело? Неужели он, пусть даже в самой малой степени, причастен к похищению своих детей… к убийству дочери? Жан не мог в это поверить. Он гнал эти мысли прочь… и одновременно злился на себя за это.

Фабрегас позволил ему наблюдать за допросом сквозь поляризованное стекло. Жан был признателен ему за это, хотя про себя полагал, что его место – в комнате для допросов. Ведь когда-то именно он занимался делом о пропавших близнецах. Он был единственным в этом здании, кто помнил все обстоятельства, все подробности. И самое главное – он был единственным, кто имел хоть какой-то шанс разговорить Виктора.

Конечно, доктор Флоран попыталась смягчить категоричность Надиных слов. Она сделала ряд предположений, которые, не затрагивая сути самого высказывания, могли бы объяснить, чем оно было вызвано.

Прежде всего, похититель мог заставить девочку произнести эти слова, пригрозив наказанием, если она ослушается. Однако Жан не слишком верил в такую версию – Надя обратилась к нему без всякого страха, уверенным тоном. Непохоже было, что ее запугали. Если бы ей действительно кто-то угрожал, это было бы заметно по ее голосу и поведению. Но она и бровью не повела.

Согласно еще одной гипотезе психолога, могло произойти самовнушение. Потрясение от случившегося было слишком сильным и вызвало у девочки временное психическое расстройство.

– Надя долгое время интересовалась судьбой Солен, – объяснила она. – И вот, напуганная случившимся, одинокая, беспомощная, она как бы вызвала ее к жизни. Создала себе «воображаемого друга».

Жан Вемез был рационалистом – все, что выходило за пределы логики, ускользало от его восприятия, поэтому сейчас он не стал возражать. Странно было бы предположить, что ребенок, умерший тридцать лет назад, в самом деле попросил передать послание своему отцу, тогда как объяснение психолога, верное или ошибочное, было, по крайней мере, логичным.

Что до Виктора, он был полностью выбит из колеи таким поворотом событий. Как и следовало ожидать, сначала он не поверил услышанному. Затем, когда он понял, что жандармы вновь подозревают его в похищении собственных детей, недоверие сменилась яростью. А потом, совершенно неожиданно, – слезами. Он даже не пытался скрыть или вытереть их. Успокоившись, он погрузился в оцепенение и долго сидел молча, глядя в одну точку.

Фабрегас настойчиво задавал ему один вопрос за другим, но Виктор никак не реагировал. Из него словно ушла жизнь. От этого зрелища Жану, наблюдавшему за допросом сквозь поляризованное стекло, стало не по себе. Человек, сидящий напротив, для него не был обычным подозреваемым – Жан относился к нему как к товарищу по несчастью, попутчику на долгой дороге невезения. Они с Виктором поддерживали друг друга все эти годы. Когда один из них терял надежду и готов был все бросить, другой находил нужные слова, чтобы его утешить и подбодрить. Но странная фраза Нади все изменила. Теперь Жан не вполне понимал, каким стало его отношение к Виктору.

Воспользовавшись перерывом в допросе, он подошел к Фабрегасу.

– Жюльен, разреши мне с ним поговорить.

Между двумя бывшими сослуживцами сохранялись дружеские отношения, позволявшие в разговорах наедине обходиться без чинов.

– Не могу, Жан. Сам понимаешь.

– Но ты ничего от него не добьешься!

– Может и так, но я не собираюсь давать ему поблажек, чтобы помочь выкрутиться!

– Я не прошу у тебя остаться с ним наедине. Я просто хочу, чтобы ты взял меня с собой, когда вернешься на допрос.

– Но ты сказал, что хочешь с ним поговорить.

– В твоем присутствии. Никаких проблем. Ты вызвал эксперта по давнему делу о пропаже близнецов. Кто тебя за это упрекнет?

Фабрегас некоторое время размышлял, помешивая ложечкой кофе. Он понимал, что ему вряд ли удастся «расколоть» Виктора, и было бы глупо отказываться от помощи своего бывшего начальника, которую тот предложил сам.

– О’кей, – наконец нехотя произнес он, – но имей в виду, Жан: это тебе я делаю одолжение, а не ему. И если я почувствую, что ты пытаешься подсказать ему нужные ответы, чтобы смягчить его участь, я тут же прекращу допрос и отправлю тебя домой. Безвозвратно. Договорились?

– Будь по-твоему.

Виктор не сразу заметил Жана, вошедшего в комнату для допросов, – глаза его все еще застилали слезы, – но, осознав присутствие друга, выпрямился, расправил плечи и начал забрасывать его вопросами:

– Что дословно она тебе сказала, Жанно? Какие чувства испытывала? Гнев? Печаль? Солен говорила ей что-нибудь еще? Например, о том, страдала ли она?

Жан успокаивающим жестом приподнял руки, но Виктор продолжал требовать ответов. Наконец бывшему жандарму удалось его перебить:

– Это было все, что она сказала, Виктор. И поверь, я всеми силами пытался узнать еще хоть что-то.

– Но это какая-то бессмыслица! – почти простонал Виктор.

– Вот ты и скажи мне, в чем тогда смысл?

– С какой стати?!

– Объясни мне, почему Надя заговорила именно со мной? Почему я был единственным, кому удалось услышать от нее хоть что-то?

– Откуда мне знать?

Жану не терпелось задать один-единственный вопрос, который жег ему губы:

– Виктор, что ты сделал Солен такого, за что она могла бы тебя простить?

Несколько секунд Виктор смотрел ему прямо в глаза, но затем не выдержал и отвел взгляд.

– Это не то, что ты думаешь, Жан. Клянусь тебе!

5

Слова Виктора прозвучали как гром среди ясного неба. Фабрегас уже собирался что-то сказать, но Жан его опередил – он одним прыжком оказался возле Виктора и, схватив его за воротник, принялся трясти изо всех сил.

– Что ты ей сделал, скотина?

Виктор даже не пытался освободиться. Казалось, он не будет сопротивляться, даже если Жан ударит его – и это вполне могло бы произойти, если бы не вмешался Фабрегас.

Жан, опомнившись, снова сел и, хотя не без труда, вернул самообладание. Сжав зубы и стиснув кулаки, он сверлил взглядом Лессажа, ожидая объяснений.

Виктор, сидевший по другую сторону стола, полностью утратил самообладание. Взгляд его метался по комнате, словно в поисках поддержки, – хотя он не мог не сознавать, что сейчас только чудо Божье могло бы его спасти.

Капитан Фабрегас, воспользовавшись этим кратким затишьем, продолжил допрос:

– Будьте любезны ответить на вопрос, месье Лессаж. Что вы сделали вашей дочери?

Все, что смог сказать Виктор, – повторить дрожащим голосом уже произнесенную фразу:

– Это не то, что вы думаете. Клянусь вам.

– Мы пока ничего об этом не думаем, – сказал Фабрегас сухим, но лишенным агрессивности тоном. – Просто скажите нам, что произошло.

Виктор оперся локтями о стол и обхватил голову руками. Фабрегас с некоторым удивлением наблюдал, как задержанный в буквальном смысле рвет на себе волосы. Когда Виктор наконец поднял голову, его лицо было все в слезах.

– Это было за неделю до того, как мои малыши…

Он не смог закончить фразу – его плечи вновь затряслись от рыданий. Через какое-то время, выпив несколько глотков воды, он продолжал:

– Люс попросила меня побыть с детьми в тот вечер. Она собиралась пойти на какую-то лекцию или что-то в этом роде, не помню точно. Я даже обрадовался, что проведу весь вечер с ними – давно такого не было…

Понемногу Виктор разговорился.

Он рассказал, как дети смеялись над ним из-за его кулинарных промахов – приготовленные им макароны так сильно разварились, что все слиплись, а когда он стал поливать их кетчупом, то так сильно встряхнул бутылку, что выплеснулась сразу половина… Потом они играли в «Семь семеек»[13], и близнецы, как всегда, жульничали… Рафаэль помогал сестре, тайком передавая ей карточки под столом, а Виктор делал вид, что ничего не замечает… А потом все пошло наперекосяк. Перед сном дети захотели принять ванну вместе, как делали это каждый вечер, но Виктор под предлогом того, что сегодня он единолично распоряжается по дому, решил установить новые правила, раз и навсегда. Он сказал, что они уже большие и им пора принимать ванну раздельно. Близнецы бурно протестовали целых полчаса и наконец крайне нехотя смирились. Они все еще что-то недовольно бормотали, когда Виктор отправил их спать.

– Потом я решил к ним зайти, чтобы поцеловать их на ночь. Мне не хотелось, чтобы они заснули обиженными на меня. Мы провели такой хороший вечер… Было бы жаль, если бы он запомнился им только этой ссорой.

– И?.. – нетерпеливо произнес Жан, предчувствуя, что так долго ожидаемый ответ вот-вот прозвучит.

– А дальше между нами произошло недоразумение, – вздохнул Виктор. – Огромное недоразумение…

– Не тяни кота за хвост!

– У них была двухъярусная кровать. Рафаэль спал наверху. Я сначала поднялся наверх по ступенькам лестницы, чтобы поцеловать его. Но он повернулся ко мне спиной, и я не стал настаивать. Я спустился вниз, к Солен, но она сделала то же самое, что и ее брат. О, поверьте, этим двоим даже не надо было видеть друг друга, чтобы поступать совершенно одинаково!.. И тогда я сорвался. Я попытался взять себя в руки, но не смог – я резко схватил ее за плечо и развернул к себе. И… Жан, поверь, я совершенно не ожидал того, что произошло потом. Солен закричала, принялась меня колотить, и…

– Вы ударили ее в ответ? – спросил Фабрегас.

– Нет-нет, что вы! – запротестовал Виктор. – Я бы никогда не смог ударить мою девочку! Нет, она… она принялась меня оскорблять, она выкрикивала ужасные вещи – что я нарочно ее схватил, что я хотел потрогать ее за грудь…

– Вы действительно этого хотели? – невозмутимо спросил Фабрегас.

– Да вы с ума сошли! За кого вы меня принимаете? Ей было одиннадцать лет! Всего одиннадцать лет, слышите? Да у нее и груди-то еще не было, у бедняжки…

– Тогда почему она так говорила?

– Если б я знал!.. Тридцать лет я задаю себе этот вопрос! Рафаэль, услышав это, бросился ей на помощь – спрыгнул с кровати и начал бить меня кулаками…

– А вы? Вы били его?

– Нет, – ответил Виктор тихо, – то есть не совсем.

– Что значит «не совсем»?

– Я его просто оттолкнул. Может быть, слишком сильно. Он упал и заплакал. Тогда Солен заорала на меня как бешеная, и я вышел из комнаты… Вот и все.

– Все? – переспросил Фабрегас.

– Говорю вам, больше ничего не было! На следующий день оба вели себя как обычно. Они даже ни о чем не рассказали матери, и я, кретин, тоже этого не сделал! Я должен был извиниться или хотя бы попытаться с ними поговорить – но я ничего не сделал! Я надеялся, что все это забудется со временем. Откуда мне было знать, что всего через неделю они пропадут?

Жан и Фабрегас смерили Виктора скептическим взглядом и, не говоря ни слова, вышли из комнаты. Когда они вернулись в кабинет Фабрегаса, Жан буквально рухнул на стул. Этот допрос его полностью вымотал.

– Ты ему веришь? – спросил он.

– Ты давно с ним знаком, тебе лучше знать, – ответил Фабрегас уклончиво. – Пока у нас есть только его версия и никого, кто мог бы ее опровергнуть.

– В том-то и проблема.

Фабрегас тоже сел и, помолчав некоторое время, спросил:

– Жан, а ты не допускал такой возможности… еще когда только взялся за это дело… что они сами могли сбежать? – По его тону было заметно, что ему не слишком нравится эта гипотеза.

– Само собой, – ответил Жан и, словно защищаясь, поспешно добавил: – Но много ли тебе известно таких случаев, чтобы сбежавшие одиннадцатилетние подростки не оставили вообще никаких следов? К тому же, после того как нашли тело Солен, стало понятно, что речь идет не о побеге.

– Понятно. Но я все же должен был спросить.

– А я вот спрашиваю себя, откуда Надя узнала, что Виктору есть в чем себя упрекнуть.

– Да, ты прав. Либо она необыкновенно проницательна для своих лет, либо тот, кто ее похитил, знает об этом деле больше нас. Так или иначе, я думаю, нам пора вызвать ее сюда. Навести ее снова и заодно узнай, нет ли у нее новых посланий для твоего друга.

6

Мать Нади весьма сдержанно восприняла предложение явиться в жандармерию вместе с дочерью. Прошло двое суток с момента возвращения девочки домой, и она только начала понемногу приходить в себя. Надя по-прежнему отказывалась говорить о том, что с ней происходило во время двухдневного отсутствия, но захотела вернуться в школу как можно скорее, чтобы отучиться последнюю неделю учебного года. Доктор Флоран сочла это хорошим знаком. Она полагала, что не стоит нарушать привычный для девочки распорядок дня, поэтому попросила провести допрос в школе, во время обеденного перерыва, в одном из пустых классов.

Это были несколько не те условия, на которые рассчитывал капитан Фабрегас, но в этом деле Надя была жертвой, и он не хотел лишний раз травмировать ее. Он лишь попросил в качестве ответной уступки, чтобы Жану разрешили присутствовать на допросе. Он был первым, с кем девочка заговорила по возвращении, и, возможно, она захочет сообщить ему что-то еще.

Учительница Нади, мадемуазель Готье, встретила их, даже не пытаясь скрыть нервозность. Впервые в ее жизни порог класса переступили жандармы. Фабрегас, который уже допрашивал классную наставницу после исчезновения Нади, теперь воспользовался случаем, чтобы задать ей несколько дополнительных вопросов.

– Вы в курсе, какую тему Надя выбрала для своего доклада?

– Вы имеете в виду историю семьи Лессаж? Да, я знаю.

– Это вы ей подсказали тему?

Учительница покраснела и опустила глаза. В других обстоятельствах Жюльен Фабрегас нашел бы это очаровательным. Это была молодая женщина, не слишком красивая в общепринятом смысле слова, но с тонкими чертами лица и необычным для этих мест светлым, почти полупрозрачным оттенком кожи, который ничуть ее не портил, наоборот, придавал некий дополнительный шарм.

– Нет, не я… – пролепетала мадемуазель Готье, – я только сказала, когда узнала об этом, что это интересная тема и очень хорошо, что она ее выбрала…

– Но вы не знаете, кто подал ей такую идею?

– Нет, к сожалению… Если бы я хоть на секунду заподозрила, что это может оказаться для нее опасным…

– Вам не в чем себя упрекнуть, – поспешно заверил ее Фабрегас. – Не беспокойтесь.

Мадемуазель Готье застенчиво улыбнулась и, выслушав еще несколько ободряющих фраз капитана, покинула класс.

Надя терпеливо ожидала своей очереди, сидя между матерью и доктором Флоран. Фабрегас расположился напротив них, предоставив Жану держаться на некотором расстоянии. Детский психолог, легким предупредительным жестом попросив у капитана позволения говорить, произнесла:

– Хочу, чтобы вы знали: я сочла нужным объяснить Наде, что она ни в коем случае не обязана отвечать на ваши вопросы, если они поставят ее в затруднение тем или иным образом. То, что произошло с детьми месье Лессажа, конечно, ужасно, но я напоминаю вам, что в этой истории Надя прежде всего жертва. Именно в этом качестве вам следует ее воспринимать и обращаться с ней соответственно.

– Разумеется, доктор. Я не собираюсь обвинять ее в убийстве или похищении, – добавил Фабрегас и немедленно об этом пожалел.

Психолог буквально испепелила его взглядом и, словно собираясь защитить Надю, инстинктивным жестом положила руку ей на плечо. Фабрегас привык к тому, что в подобных ситуациях на защиту детей бросаются родители и бьются за них зубами и когтями, но сейчас осознал, что в первую очередь ему придется иметь дело с доктором Флоран. Он посмотрел на свою противницу более внимательно. На вид ей было около сорока. Суховатое лицо с резкими чертами, губы настолько узкие, что губная помада выглядела на них как тонкий горизонтальный штрих… Только глаза вызывали желание узнать ее получше. Черные, глубокие, повелительные – должно быть, повергшие в трепет не одного человека… Сейчас, однако, она смотрела на него всего лишь с легким раздражением. Фабрегас изобразил дружелюбную мину и обратился к Наде:

– Твоя мама сказала, что ты сама захотела вернуться в школу. Я рад, что ты чувствуешь себя лучше.

Надя изобразила слабое подобие улыбки, но не произнесла ни слова. Фабрегас, ничуть не смутившись, продолжал:

– Спешу тебе сообщить: мы передали твое послание отцу Солен. Он очень тебе благодарен. Он рад был узнать, что она больше не сердится на него.

Это был рискованный шаг. Жюльен Фабрегас понимал, что должен завоевать доверие Нади, чтобы получить от нее больше информации. До сих пор она демонстрировала неуступчивость в случае любого, даже слабого нажима, поэтому капитан решил избрать другую тактику.

– Тем лучше, – равнодушно ответила Надя, словно не до конца осознав смысл услышанного.

Фабрегас продолжал тем же беззаботным тоном, хотя про себя и понимал, что ему трудно будет разбить ледяную стену, которой девочка отгородилась от него:

– Солен говорила тебе что-то еще? Она упоминала о своем брате?

– Нет. Она ничего не говорила о Рафаэле.

Снова тот же холодный, равнодушный тон, слабым эхом отдающийся в пустом классе.

– А о чем тогда говорила? Ты можешь рассказать?

– Нет. Я ей обещала, что буду молчать.

Капитан начинал терять терпение. Этот разговор не имел никакого смысла. Солен умерла и похоронена почти тридцать лет назад, а он пытается узнать что-то у одиннадцатилетней девочки, ведущей доверительные беседы с воображаемой подругой. Судя по всему, он зря теряет время… Однако профессиональный инстинкт побуждал его продолжать:

– Я все понимаю, Надя, я не прошу тебя предавать свою подругу, – но подумай о ее отце. Ты ведь с ним знакома. Ты знаешь, как он мучается от неизвестности. Солен хотя бы объяснила тебе, что с ней произошло?

– Не совсем… – На сей раз голос Нади прозвучал неуверенно.

– Не совсем? – переспросил Фабрегас, боясь спугнуть неожиданную удачу.

– Она сказала только, что он не должен ее забывать. И если вдруг еще что-то случится, ему не надо беспокоиться. В этот раз все пройдет хорошо.

Эти слова Фабрегасу очень не понравились. Еще не полностью осознавая их смысл, он уже понимал, что они предвещают плохие новости. Он еще не успел мысленно углубиться в эту тему, как его опасения подтвердились.

На пороге класса появилась мадемуазель Готье. Голова ее была опущена, руки скрещены на груди. Фабрегас тут же понял, что возникла какая-то проблема. Он быстро встал, подошел к учительнице и кивнул, давая понять, что слушает.

– Может быть, это еще ничего не значит… – тихо заговорила она. – Но одной из моих учениц не было сегодня в столовой во время обеда. На всякий случай я позвонила ее родителям, чтобы выяснить, не ходит ли она обедать домой, – оказалось, что нет. Мы с коллегами всюду ее искали, но не нашли. И при этом никто не видел, чтобы Зелия выходила из школы.

7

Первоочередная задача Фабрегаса заключалась в том, чтобы не дать этой новости распространиться. Нельзя было допустить паники в «Ла Рока». Ученики все еще оставались в столовой, и капитан попросил учителей возобновить уроки после обеденного перерыва, как обычно.

Мать Зелии прибыла в школу через десять минут после телефонного звонка, ее муж – почти сразу вслед за ней. Фабрегас уже знал, чего ждать. Слезы и растерянность должны были вскоре уступить место гневу. Родители девочки, скорее всего, будут настаивать, чтобы в действие ввели план «Алерт»[14], хотя в данной ситуации от него никакой пользы.

Слишком мало времени прошло после пропажи Зелии, чтобы точно установить, что речь идет именно о похищении и что ее жизнь в опасности. К тому же у жандармов пока не было никакой информации, которую имело смысл массово распространить. Эту систему поиска, внедренную двенадцать лет назад, можно было задействовать лишь при определенных условиях. Фабрегас о них знал, хотя в глубине души считал их не слишком целесообразными. Как объяснить обезумевшим от тревоги родителям, что в картотеке пропавших детей около пятидесяти тысяч имен и при этом план «Алерт» с момента своего появления осуществлялся в среднем два раза в год? Прежде всего нужно было убедиться, что Зелия попросту не задержалась где-то на несколько часов или что она не сбежала из дома умышленно. Хотя это последнее предположение и казалось родителям абсурдным, его нельзя было отметать с порога. Затем, чтобы план мог быть осуществлен наиболее эффективно, нужно было собрать как можно больше конкретных деталей. Признаки, по которым можно было бы установить местонахождение жертвы или подозреваемого. Описание автомобиля, в который ребенок мог сесть, или внешности похитителя… Ко всему прочему добавлялось и неожиданное возвращение Нади. Это еще больше усложняло ситуацию. Прокурор Республики, разумеется, потребует, чтобы любая информация проверялась как минимум дважды. Он и только он имеет полномочия на введение в действие тревожного плана, а последние двое суток явно были не самыми приятными в его жизни. Тот факт, что Надя вернулась живой и здоровой, был, конечно, из разряда хороших новостей, но именно поэтому ко второму подобному исчезновению министерство юстиции отнесется, скорее всего, скептически. Все эти причины побуждали Фабрегаса пока не предавать дело широкой огласке.

На данный момент наилучшей из всех зацепок в этом деле, которые имелись в распоряжении полиции, была Надя. Возможно, она держала в руках ключи ко всем загадкам, но, увы, по-прежнему хранила молчание. Сказать, что эта ситуация крайне раздражала Фабрегаса, было бы, пожалуй, слишком мягко. Капитан был вынужден постоянно напоминать себе о том, что имеет дело с ребенком одиннадцати лет, который совсем недавно пережил сильное душевное потрясение. Если бы Надя была взрослой, он бы охотно отправил ее под арест за намеренное создание помех следствию.

Детский психиатр, понимая, что теперь опасности подвергается другая девочка, приложила все усилия, чтобы разговорить Надю, позволяя себе даже слегка на нее давить. Капитан распорядился отвезти обеих домой, чтобы не допустить их встречи с родителями Зелии.

Директор школы, казалось, с трудом осознавал сообщенную ему новость. Фабрегас наблюдал за этим растерянным человеком, сидевшим напротив него с другой стороны стола. Два исчезновения детей меньше чем за неделю – это был рекорд, которым ни одна школа не захотела бы гордиться. Однако надо отдать ему должное – предвидя дальнейшие вопросы, он распорядился как можно скорее собрать все сведения, имевшиеся в распоряжении школы, – личное дело Зелии, план школы со всеми входами и выходами, а также список всех посторонних лиц, которые предположительно могли оказаться в здании «Ла Рока» во время обеденного перерыва.

Камер наблюдения в школе не было. После исчезновения Нади их собирались установить, но не успел еще административный совет распорядиться на этот счет, как девочка вернулась. Директор твердо пообещал себе, что, каков бы ни был исход этой новой истории и какое решение ни принял бы совет, камеры будут установлены, даже если ему придется оплатить их из собственного кармана.

Фабрегас быстро пролистал досье Зелии. Ее учительница, мадемуазель Готье, отзывалась о ней как о способной, но не слишком старательной ученице. Капитан невольно вспомнил свои собственные школьные характеристики, в которых неизбывно присутствовало то же самое – «способен на большее»; он настолько свыкся с этой формулировкой, что повторял ее сам себе в тех случаях, когда расследование продвигалось не так быстро, как хотелось бы. На фото, прикрепленном к первой странице, у Зелии Мурье были каштановые волосы, красивые голубые глаза и лукавая улыбка. При взгляде на нее у Фабрегаса на мгновение защемило сердце.

Сосредоточившись на сведениях об успеваемости, он констатировал, что оценки Зелии резко ухудшились во втором триместре[15], и спросил у директора, не знает ли тот, в чем причина.

– Мадемуазель Готье и в самом деле отметила это по итогам проверочных работ, которые проходили в конце прошлого года… Тем не менее она согласилась, что уровень успеваемости Зелии достаточно высок, чтобы перевести ее в следующий, шестой класс. Зелия – энергичная, жизнерадостная девочка, эти качества мы очень ценим в наших учениках… Хотя, конечно, я не назвал бы ее одной из самых дисциплинированных…

После каждой фразы директор улыбался одними уголками губ – словно речь шла о каких-то ностальгических воспоминаниях, полностью относящихся к прошлому.

– Но как объяснить такое резкое снижение успеваемости? – продолжал настаивать Фабрегас.

– Не знаю. Скорее всего, мадемуазель Готье сможет дать ответ на этот вопрос. Она проводит много времени с учениками и в курсе многих событий их жизни.

Затем капитан изучил график работы школьного персонала. Особенно его интересовали технические работники, отсутствующие в данный момент (что до учителей, все они с самого утра находились в стенах школы). У «Ла Рока» был заключен договор с одним из сетевых ресторанов о доставке в школу готовых обедов. Работники службы доставки пользовались входом, расположенным с обратной стороны здания, откуда вел коридор на кухню, – и директор специально уточнил, что их никто никогда не видит.

– Это, так сказать, наше закулисье, – добавил он. – Мы работаем с ресторанной сетью «Элита» вот уже много лет, и у нас с ними никогда не возникало проблем. Мы знаем почти всех их сотрудников и предоставляем им самим организовывать доставку.

– Почти? – повторил Фабрегас.

– Иногда они нанимают кого-то на время, это распространенная практика…

– Этих временных работников вы вносите в свои списки?

– Нет, конечно! Я даже не знаю, кто сегодня приезжал. Надо уточнить…

– Уточните, пожалуйста. Заодно узнайте, кто привозил обеды в тот день, когда исчезла Надя.

– Но Надя исчезла уже после того, как вышла из школы! – запротестовал директор.

Фабрегас лишь бросил на него тяжелый взгляд, пресекающий любые возражения.

8

Жюльен Фабрегас уединился в учительской. За тот час, что прошел с момента исчезновения Зелии, капитан не терял времени даром. Все его люди уже прочесывали окрестности в поисках малейших следов предполагаемого похищения, доктор Флоран прикладывала все усилия, чтобы получить дополнительную информацию от Нади, по всему региону велись проверки на дорогах. Но Фабрегас по-прежнему считал, что этого недостаточно. Всю последнюю неделю его не оставляло неприятное ощущение, будто он простой зритель какого-то спектакля. Еще до того, как его подчиненные организовали масштабные поиски Нади, она вернулась домой сама – без посторонней помощи, равно как без всякого желания объяснить, что, собственно, с ней произошло. Только он собрался изучить ее школьное досье, чтобы попытаться найти возможную причину ее исчезновения, как пропала еще одна девочка – буквально у него из-под носа. То ли похититель откровенно насмехался над ним, то ли просто не знал о его присутствии в школе в этот день?.. Необходимо было правильно ответить на этот вопрос, чтобы составить точный психологический портрет преступника.

Была и другая проблема – Виктор Лессаж; эту проблему тоже нужно было решать как можно скорее. Оставлять его под арестом означало дать повод для сплетен журналистам, которые, без сомнения, нагромоздят кучу невероятных гипотез – с самыми непредсказуемыми, в том числе и катастрофическими, последствиями. Так или иначе, Фабрегас не располагал никакими новыми сведениями по «Делу близнецов», и уж точно их отец не имел никакого отношения к исчезновению Зелии Мурье. Итак, придется подписать приказ о его освобождении и сосредоточиться на тех данных, которые имелись в распоряжении капитана на сегодняшний день.

После первого похищения комиссия психологов, специализирующихся на кризисных состояниях, попыталась создать как можно более точный портрет похитителя, но до сих пор он оставался довольно-таки размытым. Предполагалось, что это мужчина, житель данного региона, белый, в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти лет, с большой долей вероятности имеющий семью, а также постоянную работу. Ознакомившись с этими данными, Фабрегас почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. Если все они были верны, под такое описание подходило более двадцати процентов мужского населения департамента Воклюз – иными словами, около ста тысяч человек. Пользы от подобных сведений, мягко говоря, немного.

Зато совсем недавние события вызвали к жизни вопросы куда более интересные. Почему человек, похитивший одиннадцатилетнюю девочку, через два дня отпустил ее, чтобы почти сразу похитить другую? Возможно ли, что в первый раз он ошибся с выбором жертвы? Это казалось маловероятным. А как он сумел заставить Надю молчать о том, что случилось? Угрозами? Но она не выглядела ни слишком потрясенной, ни тем более запуганной. Напротив, она держалась уверенно и явно по собственной воле отказывалась отвечать на расспросы взрослых. Фабрегас еще раз перечитал свои записи и повторил вслух то, что услышал от нее чуть раньше: «И если вдруг еще что-то случится, ему не надо беспокоиться. В этот раз все пройдет хорошо».

Эта фраза стала для Фабрегаса доказательством того, что они с самого начала ступили на ложный путь. С Надей кто-то говорил, но не воображаемая подруга – по той простой причине, что такой фантом не смог бы предсказать будущее. Солен?.. Но Солен умерла тридцать с лишним лет назад, это бесспорный факт. Кто же тогда? Капитан только что осознал, что даже не пытался пойти по этому следу. Принимая во внимание слова детского психолога, а также сам факт благополучного возвращения девочки домой, Фабрегас расспрашивал ее не слишком настойчиво. Теперь вопросы так и роились у него в голове. Как выглядит эта «лже-Солен»? Она ровесница Нади или взрослая женщина? Видела ли Надя ее или только слышала? Фабрегас чувствовал, что ему становится трудно дышать. Ему нужны ответы на эти вопросы, и как можно быстрей, если он хочет сохранить контроль над этим делом. Фраза «В этот раз все пройдет хорошо» звучала в его ушах словно тиканье бомбы с часовым механизмом. Как будто на самом деле стоило ожидать чего-то прямо противоположного…

Фабрегас оставил на дежурстве в «Ла Рока» двух жандармов, а сам отправился к родителям Нади. Усевшись за руль, он включил на полную громкость сирену, как бы предупреждая, что находится не в лучшем расположении духа. Время поджимало, и проявлять особую деликатность во время допроса больше не имело смысла. Если Надя и в самом деле скрывает ценные сведения, которые могли бы помочь в поисках Зелии, он добудет их во что бы то ни стало.

Мать Нади встретила его и проводила в гостиную, не сказав ни слова. Глаза ее были красны от слез, плечи опущены – из нее как будто ушли все силы. Фабрегас подумал, что такое состояние, скорее всего, вызвано двойным шоком – от внезапного исчезновения и столь же неожиданного возвращения дочери, – но, как вскоре выяснилось из объяснений доктора Флоран, ситуация продолжала развиваться, и весьма беспокоящим образом.

Детский психолог, как и обещала, поговорила с Надей уже в более жесткой манере и объяснила ей всю серьезность происходящего, а также ценность любой информации, которую Надя до сих пор не сообщила. Но девочка, ничего не ответив, сразу же ушла и заперлась у себя в комнате, где и остается последние полчаса, отказываясь от любых контактов.

– Избавлю вас от пересказа всех тех оскорблений, которыми она осыпала нас обеих – меня и свою мать, – выкрикивая их через дверь. Лишний раз убеждаюсь, что нынешние дети знают слишком много из того, что знать им еще рано.

Доктор Флоран произнесла эти слова без всякого осуждения, с легкой ироничной улыбкой, но Фабрегас почувствовал, что от ее былой доброжелательности по отношению к Наде не осталось и следа. Стыдно признаться, но и у него самого промелькнула мысль, что на этом одиннадцатилетнем ребенке лежит часть вины за похищение Зелии. Молчание Нади стало для ее соученицы роковым.

– У вас есть ключ или какой-то инструмент, чтобы открыть дверь? – спросил он у матери Нади.

– Она никогда раньше не запиралась… – всхлипнула та, не ответив на его вопрос. – Я не узнаю свою дочь, капитан!

В других обстоятельствах Фабрегас постарался бы найти нужные слова, чтобы утешить эту несчастную женщину. Но сейчас он вместо этого буквально прорычал:

– Мадам Вернуа, я взломаю дверь, если потребуется! В последний раз спрашиваю: у вас есть ключ?

Он подумал, что женщина сейчас упадет в обморок, но вместо этого она ушла и вскоре вернулась с плоской отверткой в руке.

– Недавно в ванной заклинило замок, – дрожащим голосом произнесла она, – и мой муж сумел открыть его вот этой штукой. Может быть, у вас тоже получится?..

На хрупкую, дрожащую мадам Вернуа было жалко смотреть. Капитан ободряюще улыбнулся и взял отвертку, хотя понимал, что причинил женщине боль своим резким тоном, и это уже поздно исправлять.

Равно как поздно было и ломать дверь в комнату Нади.

9

– Все указывает на самоубийство, – произнес Жан.

– Да вы там все рехнулись, что ли? Когда это одиннадцатилетние дети кончали жизнь самоубийством, скажи на милость?!

Виктор кипел от гнева. Придя к нему домой, Жан буквально с порога сообщил ужасную новость. Надя мертва. Фабрегас обнаружил ее бездыханное тело в ее комнате. Несмотря на то что пульс не прощупывался, капитан продолжал делать ей массаж сердца со всей энергией отчаяния вплоть до прибытия скорой. Но было уже поздно. Ребенок был мертв.

– Такое случается, Виктор. Печально, но факт. В прошлом году во Франции покончили с собой сорок детей. Самому младшему было всего пять лет.

– Господи… Жан, в каком мире мы живем?

– В мире, где их заставляют взрослеть слишком быстро.

Фабрегас обнаружил Надю неподвижно лежащей на кровати. Сначала он подумал, что она спит, но что-то неуловимо неправильное в ее позе встревожило его. Руки были сложены на груди, ноги вытянуты и плотно сведены вместе. Она казалась собственным надгробным изваянием. Рядом с ней было разбросано множество пустых упаковок из-под снотворного. Мать Нади с ужасом признала в них свои собственные, которые она обычно хранила в настенном шкафчике ванной комнаты – месте, доступном для всех членов семьи.

Надя оставила предсмертную записку – на самом видном месте, в центре письменного стола. Аккуратным округлым почерком она вывела короткое сообщение о том, что ей очень жаль и она приносит извинения родителям, но у нее нет выбора. Так будет лучше для всех.

Виктор слушал своего друга со слезами на глазах. Он снова, будто воочию, видел девочку, сидящую у него в гостиной на диване, на том самом месте, где сейчас расположился Жан с блокнотом в руках – порой он перелистывал страницы, освежая в памяти недавние записи. Кто мог подумать еще неделю назад, что этот ребенок, такой улыбчивый и жизнерадостный, совсем скоро по своей воле уйдет из жизни?

– И вы там у себя уверены, что ее не заставили написать это письмо?

– На данный момент жандармы ни в чем не уверены, – ровным тоном ответил Жан. – Прямо сейчас эксперты прочесывают ее комнату мелким гребнем и изучают ее домашний компьютер чуть ли не под лупой. Ее мать сказала, что у Нади был аккаунт в «Фейсбуке». Может быть, она делилась с друзьями чем-то важным. Нужно только выяснить пароль…

– Так я его знаю, пароль!

Жан уставился на Виктора в полном изумлении.

– Откуда?! Даже ее родители его не знают!

– Перестань уже подозревать всех и каждого! Я его знаю по той простой причине, что она сама мне его сказала! «Соленирафаэль» – с маленькой буквы, в одно слово. Я думаю, она хотела таким образом мне показать, что эта история действительно для нее важна. Она назвала мне его с самого начала, когда в первый раз пришла меня расспрашивать.

Жану стало не по себе. Это была критически важная информация, и ее следовало немедленно сообщить Фабрегасу – но Жан боялся его реакции. Это новое открытие наверняка показалось бы капитану – как, впрочем, и ему самому – весьма неоднозначным. К тому же, хотя Виктора и освободили, он по-прежнему оставался среди фигурантов дела, в статусе подозреваемого в исчезновении своих детей. Заставить Фабрегаса поверить в то, что Надя добровольно сообщила этому человеку пароль от своего аккаунта в соцсети, будет непросто.

– А эта, как ее… псевдопсихолог, про которую ты говорил, – она что же, ничего не замечала? Разве это не ее работа – предотвращать такие случаи?

– Педопсихолог, – поправил Жан, имея в виду официальное название специальности доктора Флоран. – Она сейчас там же, вместе с Фабрегасом. Пытается найти объяснения поступку Нади…

– Очень мило, но искать их надо было раньше – чтобы его не допустить! Она должна была заметить, что девочку что-то гложет! Никто не кончает с собой по сиюминутной прихоти!

– Ты знаешь не хуже меня, что Надя по возвращении домой отказывалась говорить о случившемся. Нельзя заставить человека говорить, если он сам этого не хочет.

– Зря стараешься. Все равно я никогда не поверю, что ее нельзя было спасти!

Жан понимал, как тяжело его другу принять эту новость. Любой испытывает отчаяние, отягощенное чувством собственного бессилия, столкнувшись со смертью ребенка, особенно если речь идет о самоубийстве, – но для Виктора это событие имело и другие последствия. Помимо того, что Надя была единственной, кто проявлял интерес к его истории, и между ними завязалось что-то вроде дружбы, она, возможно, обладала важной информацией, касающейся его детей. И то, что бывший жандарм собирался сказать нынешнему подозреваемому, точно не улучшит ситуацию…

Жан долго говорил с Фабрегасом, прежде чем решиться на такой рискованный ход – устроить Виктору проверку. Сейчас он вновь сомневался, стоит ли это делать. Виктор был человеком упорным, если не сказать – упертым. Когда он понял, что дело о похищении его детей зашло в тупик, то решил взяться за него сам. Он вел собственное расследование, порой подходя к самым границам законности. Собранное им досье было толще того, что удалось собрать жандармам. Оно объединяло показания всех тех, кто присутствовал, пусть хотя бы не дольше часа, на том самом злополучном Фестивале чеснока 26 августа 1989 года. Преодолев все препоны, он буквально перепахал всю землю на кладбище, где обнаружили тело Солен, в поисках малейших улик. Местный священник позволил ему это сделать без единого возражения.

Жан догадывался, что Виктор собирается возобновить свою охоту сразу после освобождения, и понимал, что больше не сможет защищать своего друга, как все последние тридцать лет. Даже если Фабрегас доверял инстинкту своего бывшего начальника, все же он как капитан жандармерии не позволит Виктору вмешиваться в расследование, и конфликт между ними рано или поздно будет неизбежен.

Здравый смысл советовал Жану молчать, но с годами голос этого советчика становился все тише. Так или иначе Виктор все равно об этом узнает, и Жан предпочел бы сообщить ему эту информацию сам. Скрепя сердце, он произнес:

– Есть еще кое-что, о чем тебе стоит знать.

Виктор, кажется, сразу догадался, что услышанное станет шоком для него. Но он не сказал ни слова и обреченно ждал, словно на него должен был обрушиться нож гильотины.

– В предсмертной записке Надя упоминала о тебе.

Не в силах ни прочитать вслух запись из своего блокнота, ни выдержать взгляд Виктора, Жан просто молча протянул ему блокнот.

Виктор надел очки и принялся изучать страницу. Его руки дрожали так же сильно, как и его голос, когда он прочитал вслух:

– «Обязательно передайте месье Лессажу, что теперь все будет хорошо. Солен и Рафаэль наконец смогут жить в мире».

10

Пароль Нади в самом деле оказался «соленирафаэль». Информация, содержащаяся в ее аккаунте, помогла следствию понять или, по крайней мере, объяснить поведение девочки после возвращения домой, так же как ее самоубийство.

Выяснилось, что долгое время Надя общалась с некой «Солен Лессаж» (никнейм, разумеется, мог принадлежать и мужчине). Аккаунт этого человека был подзамочным, но жандармы смогли восстановить всю переписку между ним (ней?) и Надей с самого первого дня. Поначалу в репликах Нади ощущалось недоверие, но мало-помалу собеседник сумел расположить ее к себе. Надо сказать, лже-Солен оказалась весьма убедительна. В частности, она сообщила Наде сведения по «Делу близнецов», изначально известные лишь немногим. Однако девочка не могла знать о том, что за последние тридцать лет число этих «избранных» значительно увеличилось. Следователи, журналисты, частные детективы, обычные любопытствующие – все они в меру своих возможностей поспособствовали тому, что многие детали расследования перестали быть тайной. Когда-то это дело всколыхнуло всю Францию. У каждого сложилась своя версия, и как минимум раз в год очередной журналист уголовной хроники излагал новую.

Переписку Нади дали прочитать детскому психологу. Та категорично заявила, что собеседник девочки – взрослый человек, в совершенстве овладевший искусством манипуляции. Никаких синтаксических или орфографических ошибок, однако используемый словарный запас достаточно прост, чтобы одиннадцатилетняя девочка могла поверить, что говорит со сверстницей. Тон был одновременно заговорщическим и приказным. Солен – до выяснения настоящего имени эту особу решили называть так – последовательно и умело впрыскивала яд в душу Нади.

Прежде всего она попросила девочку о помощи, чтобы восстановить справедливость. Чтобы виновный в похищении ее самой, Солен, и ее брата был наказан. Затем она предложила Наде встретиться. Именно тогда они вдвоем разработали план фальшивого похищения. Точнее, Наде казалось, что она тоже участвует в составлении плана, тогда как анализ текстовых посланий четко указывал на то, что в действительности единственным инициатором этой идеи была ее собеседница. Первой значимой информацией, полученной по итогам чтения переписки, стало то, что Надя так никогда и не увидела фальшивую Солен в реальности. Переписка продолжалась и в те два дня, когда Надя исчезла, – хотя ради правдоподобия на это время должна была бы прекратиться. Солен написала, что не сможет прийти в условленное место встречи, но Надя должна обязательно провести там сорок восемь часов, прежде чем вернуться домой. Если это условие не будет выполнено, весь «их» замысел рухнет. Самозванец все предусмотрел. В условленном месте он оставил ей еды на два дня, а также белое платье и венок, которые Надя должна была надеть перед возвращением. Итак, они с фальшивой Солен не встретились – ни тогда, ни после. Два дня Надя просто где-то пряталась.

Хотя Фабрегас прекрасно понимал, что взрослый человек может с помощью искусных манипуляций заставить ребенка сделать что угодно, один вопрос все же не давал ему покоя. Солен объяснила Наде, что это не ее тело нашли на кладбище много лет назад, а другой девочки. Что жандармы ошиблись. Разумеется, такое объяснение было полностью притянуто за уши, но, как ни странно, могло и сработать. С другой стороны, если принять эту гипотезу на веру, это значило бы, что Солен сейчас взрослая женщина сорока с лишним лет и, значит, не может быть той маленькой девочкой, за которую себя выдает.

– Все говорят о Наде как о серьезной, умной девочке, – сообщил Фабрегас детскому психологу во время очередной беседы. – Как же она могла позволить так грубо себя обмануть?

– Да, Надя была умной девочкой, я согласна, но в ней жила очень сильная жажда признания. Воображая, что помогает своей ровеснице, попавшей в беду, она обрела цель жизни. Даже если логика буквально кричала об обратном, миссия, которую Надя взяла на себя, сделала ее глухой к доводам разума. Во время наших разговоров меня поразила эта деталь – сильнейшая потребность стать для кого-то полезной, даже незаменимой. Она страдала от того, что родители ее не любят. И, поговорив с ее матерью, я, кажется, поняла, из чего возникло это чувство. У четы Вернуа был ребенок еще до рождения Нади. Сын. К несчастью, он умер от менингита в двухлетнем возрасте. Мать, надеясь, что рождение другого ребенка поможет им с мужем забыть об утрате, забеременела всего через несколько месяцев, хотя и знала, что мужу не слишком нравится эта идея. Эта беременность еще углубила пропасть между супругами, и даже появление дочери не смогло ничего исправить. Надя стала для них как бы воплощением всех их несчастий.

– Но объяснить этим такую странную недогадливость… – с сомнением произнес Фабрегас.

– Потребность быть любимым может проявляться как величайшее самоотречение, вопреки всякой логике. На это и рассчитывал самозванец. Он сумел обнаружить уязвимое место своей жертвы, и с этого момента мог манипулировать ею, как хотел. Именно поэтому он смог убедить ее совершить самоубийство – объяснив, что это тоже принесет пользу. Что благодаря этому ничто не пропадет напрасно и Солен с Рафаэлем будут отомщены.

Фабрегас по-прежнему не готов был принять эту теорию и даже сомневался, стоит ли ему дальше слушать детского психолога. Смириться с тем, что достаточно нескольких реплик незнакомца в интернет-переписке, чтобы одиннадцатилетний ребенок совершил немыслимое, было выше его сил.

– Понимаю, что мои слова покажутся вам слишком жестокими, – вновь заговорила доктор Флоран, – но что сделано, то сделано. На вашем месте я бы сосредоточилась не на этом факте, а на другом.

– Я вас слушаю.

– Солен очень много говорила о Рафаэле в своих посланиях.

– И что с того? Наверняка она это делала, чтобы придать своим словам больше правдоподобия.

– К сожалению, не могу разделить вашу уверенность.

– Что вы хотите сказать?

– Самозванец говорит о Рафаэле, как о ребенке. Словно тот навсегда остался в возрасте, когда его похитили. Но слова, приписываемые ему, выглядят… как бы вам сказать… подлинными.

– Не понимаю.

– Все указывает на то, что лже-Солен поддерживает связь с каким-то другим ребенком. С мальчиком, которому она отвела роль Рафаэля.

– То есть вы считаете, что в эту историю может быть вовлечен и другой ребенок?

– Весьма возможно.

– И вы думаете, что ему угрожает опасность?

Доктор Флоран кивнула. Фабрегас уже собрался отмести эту версию, но что-то его остановило. Он ощутил слабое покалывание в основании шеи, а потом словно чей-то тихий голосок прошептал ему на ухо, что кошмар еще не кончился. Возможно, только начался.

11

Фабрегас не спал всю ночь. Рано утром он помчался в участок, по пути нарушая все допустимые ограничения скорости, словно надеясь таким образом избавиться от чувства вины, преследующего его с того момента, как он обнаружил бездыханное тело Нади. Он говорил себе, что должен был проявить больше внимания, больше такта. Помнить о том, что имеет дело с ребенком…

Слова детского психолога, услышанные накануне, лишь усилили его гнетущее состояние. Выяснилось, что еще один ребенок может подвергаться опасности. Мальчик, которому отвели роль Рафаэля… Фабрегас кипел от гнева. Он чувствовал себя беспомощным, неспособным управлять ситуацией. Грядут новые драмы – он это знал, чувствовал кожей, однако не имел ни одного четкого следа. Как добраться до этого ребенка, пока с ним ничего не случилось? Специалисты по информационным технологиям, находящиеся в его подчинении, сказали, что найти мальчика не представляется возможным. Они пытались вычислить его через аккаунт Нади, но у девочки оказалось полторы сотни друзей, половина из которых была мужского пола, и приватная переписка с ними не содержала в себе ничего подозрительного.

Фабрегас не знал даже, с чего начать поиски. Ничто не указывало на то, что ребенок из Пиолана или хотя бы из этого региона. Тем не менее нужно было провести проверку в «Ла Рока» – она оставалась его последней надеждой. Не только потому, что там училась половина городских детей, но и потому, что это было единственное место, имеющее отношение ко всем похищенным – близнецы Лессаж тридцать лет назад, а также Надя и Зелия ходили именно в эту школу.

Фабрегас явился в «Ла Рока» в сопровождении четырех подчиненных. Директора он предупредил заранее, чтобы тот облегчил ему задачу. План был прост: опросить всех мальчиков десяти-одиннадцати лет и выяснить, не появлялась ли в последнее время среди их фейсбучных друзей некая Солен или кто-то еще, с кем они не были знакомы в реальной жизни.

Директор, которому эта история нравилась все меньше и меньше, выполнил все требования жандармов наилучшим образом. Он освободил несколько классов, вызвал родителей тех учеников, которых предстояло опросить, и попросил учителей перенести утренние занятия на другое время.

Капитан, в свою очередь, провел короткий инструктаж для подчиненных: детей опрашивать только в присутствии кого-то из родителей или представителя DDASS[16]; ни в коем случае не выходить за рамки формата обычной беседы. При опросах будут присутствовать школьные учителя, которые проследят за тем, чтобы эти правила не нарушались. Отнюдь не всем родителям понравилась идея увидеть свое чадо сидящим напротив человека в жандармской униформе, но директор проявил незаурядный дипломатический талант и сумел их убедить, что все происходящее имеет лишь одну цель: предотвратить новые трагедии.

От результатов опроса Фабрегас пришел в ужас. Почти все дети сказали, что регулярно общаются в сети с людьми, которых не знают и никогда в жизни не видели. Аргументация была примерно такой: «Ну, он все время вывешивает всякие приколы у себя на стене», «У него куча друзей и свой Ютуб-канал». Единственное, что немного утешало, – никакой Солен в друзьях у опрошенных в последнее время не появлялось. Однако нельзя было исключить, что похититель использует и другие псевдонимы. Возможно, выбирает их, ориентируясь на увлечения своих будущих жертв. К тому же «Фейсбук» наверняка был далеко не единственным из его охотничьих угодий. Многие дети пренебрежительно говорили, что эта сеть «только для старичья» и что «из наших там одни придурки».

Через два часа Фабрегас вышел из класса в еще более угнетенном состоянии, чем туда зашел. В глубине души он понимал, что все эти расспросы бесполезны. Ни разу за все это время он не ощутил столь знакомого ему покалывания в основании шеи – этой личной примете он уже давно научился доверять. Если кому-то из этих детей предстоит стать следующей жертвой похитителя, те скудные сведения, которые жандармам все же удалось собрать, никак не смогут этому воспрепятствовать.

Фабрегас уже собрался уходить, когда его окликнул директор школы. Как выяснилось, ему прислали список работников службы доставки, которые привозили школьные обеды накануне.

– Среди них действительно был один временный работник, – сообщил директор с ноткой торжества. – Его анкету они тоже обещали прислать.

Эта информация, вместо того чтобы обрадовать капитана, лишний раз напомнила ему, сколько невыполненных задач остается на данный момент, тогда как время работает против него. Нужно найти Зелию живой и здоровой, при этом не забывать о том, что еще одному ребенку, ее ровеснику, может угрожать опасность. Фабрегас пытался убедить себя, что вероятность этого не слишком высока и стоит сконцентрировать все усилия на том преступлении, которое уже свершилось. Девочка похищена, и ее нужно вернуть родителям, пока еще не слишком поздно.

– Мне нужна эта анкета немедленно! – заявил он категоричным тоном, словно желая утвердиться в своем окончательном выборе.

– Должно быть, уже прислали, – ответил директор. – Если хотите, я схожу проверю.

– Я пойду с вами, – объявил Фабрегас и направился следом за директором в его кабинет.

Дойдя до двери кабинета, директор остановился и, немного поколебавшись, произнес:

– Есть еще кое-что, о чем вам нужно знать, капитан.

– Я вас слушаю.

– По поводу этого временного работника…

– Ну и?..

– Я выяснил, как вы меня и просили… Он приезжал и в тот день, когда исчезла Надя.

Фабрегас застыл на месте. Наконец-то он нашел зацепку. Он был в этом уверен.

Те несколько минут, которые понадобились директору, чтобы открыть дверь, включить компьютер и проверить почту, показались капитану нескончаемыми. В голове пульсировала только одна мысль: узнать имя и увидеть лицо человека, который отныне будет фигурировать в этом деле как главный подозреваемый.

Письмо с прикрепленным файлом действительно пришло. Директор хотел было распечатать файл, но Фабрегас больше не мог ждать. Он развернул монитор экраном к себе и открыл присланную анкету. Она содержала обычные сведения: имя, адрес, номер карточки социального страхования – все это существенно облегчало поиски. Затем Фабрегас всмотрелся в данные внимательнее – и ему показалось, что его внутренности завязываются в узел.

Здравый смысл подсказывал ему, что это может быть обычным совпадением.

Но стук крови в висках заглушал эти доводы.

Временного работника сети ресторанов «Элита» звали Рафаэль Дюпен, и, согласно данным карточки соцстрахования, он родился в 1978 году.

В том же году, что и Рафаэль Лессаж.

12

Фабрегас взял с собой всего двоих подчиненных, чтобы отправиться по адресу, указанному в анкете Рафаэля Дюпена. Официально капитан намеревался лишь задать этому человеку несколько вопросов в рамках текущего расследования: не заметил ли он чего-то странного в день исчезновения Зелии? Не видел ли он Надю, выходящую из школы, неделей раньше? Ни один следственный судья не выдал бы ордера на арест только на основании факта, что временный работник службы доставки школьных обедов носит то же имя и родился в том же году, что и мальчик, пропавший тридцать лет назад. В глазах любого чиновника эти детали сами по себе не давали основания для подозрений.

Однако первоначальная интуитивная догадка Фабрегаса вскоре нашла вполне рациональное подтверждение.

Остановившись возле дома под номером 1879 по авеню Прованс, жандармы вынуждены были смириться с очевидностью: Рафаэль Дюпен их провел. Это было небольшое двухэтажное здание, первый этаж которого занимал магазинчик печатной продукции, а на втором располагалась единственная квартира, принадлежащая его владельцу. Последний, впрочем, почти сразу же сообщил, что предоставлял свой почтовый ящик (за скромную плату) в распоряжение человека, о котором шла речь, – доставщика школьных обедов, – но тот редко забирал почту сам.

– Иногда вместо него приходила женщина, иногда – другой мужчина. А его я видел всего три-четыре раза – это за полгода.

– Вы могли бы его описать?

– Попробую, – вздохнул торговец, явно сожалея, что приходится терять драгоценное время вместо того, чтобы заработать несколько лишних евро.

Чуть раньше Фабрегас уже отправил запрос в ресторанную сеть «Элита» с требованием составить словесный портрет Рафаэля Дюпена. Если два описания совпадут, он сможет организовать наблюдение за магазином прессы, а также приступить к разработке плана незамедлительных действий. Поскольку в его распоряжении пока не было никаких внешних примет подозреваемого, расставлять по всей округе полицейские кордоны не имело смысла. Оставалось запастись терпением и ждать.

Вернувшись в участок, Фабрегас нос к носу столкнулся с Жаном Вемезом. Бывший начальник, судя по всему, успел разузнать последние новости и решил явиться непосредственно к их источнику за дополнительными сведениями.

– Извини, Жан, но при всем уважении к тебе я не могу посвящать тебя в детали расследования.

– Да подожди ты! Я знаю, что у тебя есть подозреваемый и что этот человек может оказаться сыном Виктора. Позволь тебе напомнить, что я практически полностью разрушил свою карьеру из-за поисков этого мальчика, и уж если кто заслуживает быть посвященным во все подробности, так это я!

Фабрегас кипел от возмущения. Эта информация ни в коем случае не должна распространиться. Придется принять жесткие меры, чтобы избежать утечек. Пиолан – городок всего на пять тысяч душ, и любой слух здесь разлетается мгновенно. Последнее, чего хотелось бы капитану, – чтобы все местные жители включились в охоту за воображаемым преступником.

– Позволь мне делать свою работу, – сдержанно сказал он. – У меня пока одни только предположения, и, честно тебе скажу, все они вилами по воде писаны. Все, что я могу тебе сказать, – человека, которого мы ищем, действительно зовут Рафаэль, и он родился в том же году, что и сын Виктора Лессажа. Но, согласись, это не бог весть что. К тому же у нас нет ни одного доказательства, что он причастен к похищению девочек. Все, чего я хочу, – это допросить его.

– Мне-то лапшу на уши не вешай. Не забывай, что я тебя и натаскал. Жюльен, ты ведь не просто так вышел на него? Кто-то дал тебе путеводную ниточку, верно?

Фабрегас сделал глубокий вдох и медленный выдох. Он понимал, что бывший начальник не оставит его в покое так просто, и не мог его в этом винить. На его месте он вел бы себя точно так же.

– Чтобы между нами не возникало разногласий, – сказал он, будто не слышал вопроса, – я попрошу тебя держать Виктора Лессажа подальше от всего этого.

– Но ведь речь идет о его сыне!

– Ты не знаешь этого наверняка, Жан, и я тоже не знаю! Если уж ты считаешь его своим другом, мне кажется, самое меньшее, что ты можешь для него сделать, – это не давать ему ложных надежд, пока все не прояснится.

На это Жан Вемез не нашел что возразить, поскольку и сам с трудом мог поверить в возвращение сына Виктора. Все эти годы у бывшего жандарма только крепла уверенность, что Рафаэль мертв. Она единственная помогала ему поддерживать в себе силы. «Дело близнецов из Пиолана» стало для него бездной, которая полностью его поглотила. Оно разрушило его брак, сильно осложнило отношения с сыном и едва не лишило разума. Если он до сих пор продолжал бороться, то только ради Виктора. Этот человек заслуживал того, чтобы узнать правду.

– Какой у тебя план? – спросил он, как бы по умолчанию принимая условие Фабрегаса.

– Как только у меня будут его приметы, я разошлю их во все участки, чтобы начать поиски повсюду. Если этого окажется недостаточно, пусть развесят объявления с его фотороботом на каждом столбе. До сих пор, как я понимаю, он особо не скрывался. Так что, надеюсь, еще до вечера мы узнаем о нем побольше.

Словно в подтверждение этих слов застекленная дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник юный лейтенант, один из помощников Фабрегаса, с листком бумаги в руке. Капитан жестом разрешил ему войти.

– Вы получили описание? – спросил он.

– Да, капитан. На его основании был составлен фоторобот.

– Хорошо. Вы знаете, что делать, – разошлите его во все полицейские участки и патрульные службы департамента.

Лейтенант, которому, судя по бравому виду, не надо было ничего повторять дважды, тем не менее замешкался у дверей.

– Чего вы ждете, Викар? Письменного распоряжения?

Лейтенант продолжал переминаться с ноги на ногу, не решаясь заговорить.

– Кажется, в этом нет особой необходимости, – наконец произнес он нерешительным тоном.

– Вот как? И почему же?

– Все как с цепи сорвались, – пробормотал лейтенант, – мы не успеваем отвечать на звонки… С тех пор как в городе узнали о пропаже Зелии, чуть ли не каждый житель хочет сообщить, что он что-то такое заметил… А теперь еще этот…

– Викар! – категоричным тоном прервал его Фабрегас. – Даю вам ровно десять секунд, чтобы все объяснить! Время пошло!

– Рафаэль Дюпен…

– Что – Рафаэль Дюпен?

– Он сидит у нас в приемной. Хочет с вами поговорить.

13

Фабрегас, безусловно, оценил бы по достоинству такую сознательность Рафаэля Дюпена, если бы не вновь усилившееся неприятное ощущение, которое не покидало его с самого начала расследования. Капитан в очередной раз убедился, что не управляет ходом событий, а подчиняется ему.

Он решил немного помариновать Дюпена в комнате для допросов, а заодно дать себе небольшую передышку, чтобы подумать, как лучше выстроить разговор. Капитан хотел составить впечатление о собеседнике заранее, поскольку, пусть даже Дюпен добровольно явился в участок, он по-прежнему оставался подозреваемым номер один.

Фабрегас наблюдал за Дюпеном сквозь поляризованное стекло. Человек, удобно расположившийся на стуле, закинув ногу на ногу, не проявлял ни малейшей обеспокоенности. Разве что иногда, словно забывшись, покусывал ноготь, но вид у него при этом был рассеянно-скучающий, словно он не знал, чем еще себя занять. Фабрегас слегка улыбнулся. Большинство преступников считают себя умнее всех. Они думают, что могут управлять своими эмоциями и сохранять внешнюю невозмутимость, словно профессиональные игроки в покер. В этом они, надо признать, не так уж неправы. Но они не понимают, что именно эта показная безмятежность их и выдает. Если бы им довелось хоть раз присутствовать на допросе в качестве посторонних наблюдателей, они бы знали, что невинный человек всегда трепещет перед лицом правосудия.

Фабрегас начал допрос тоном дружеской беседы. В конце концов, Рафаэль Дюпен явился сюда сам, по доброй воле, поэтому нет нужды излишне на него давить.

– Вы даже не представляете, от скольких хлопот вы нас избавили, месье Дюпен!

– Вот как?

– Ну да. Мы ведь уже собирались объявлять вас в розыск.

– Ах, вы об этом… – он пожал плечами. – На работе мне сказали, что вы хотите со мной поговорить.

– И вы тут же сами к нам пришли, – констатировал Фабрегас без тени иронии.

– Но ведь это проще всего было сделать, разве нет?

– Вы могли бы нам позвонить.

– У меня нет телефона.

Дюпен по-прежнему выглядел спокойным, почти апатичным. В его тоне Фабрегас не уловил ни малейшего раздражения. Казалось, этот допрос ничуть его не касается. Словно бы на вопросы отвечало физическое тело, тогда как у души были занятия поинтереснее. Где-то в другом месте.

– У вас нет телефона, – повторил Фабрегас, – и, насколько я понимаю, почтового ящика тоже нет.

– Именно так.

– Мы с коллегами побывали в доме, который вы указали в анкете как место проживания.

Подозреваемый слегка нахмурился, словно ему потребовалось сделать усилие, чтобы понять, куда клонит собеседник. Но почти сразу в его глазах промелькнул веселый огонек.

– Когда я пришел к ним наниматься, у меня вообще не было крыши над головой – с одной квартиры я съехал, другую еще не нашел. Поэтому и адреса не было. В анкете я указал тот, где забирал почту. А новый адрес я забыл им сообщить.

– Ах, вот в чем дело. Но вы забыли сообщить его не только в сети ресторанов «Элита», куда устроились на работу, но и в магазине прессы, где продолжали забирать почту.

– Да, наверно… Замотался на работе. Знаете, как бывает…

– Само собой. – Видя, что этот след никуда не ведет, Фабрегас предпочел сменить тему. – Вы родились в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, правильно?

– Именно так.

– Не могли бы вы уточнить, где?

– В Карсане. Богом забытый городок на том берегу Роны… А что, это важно?

Фабрегас отметил про себя, что Дюпен впервые отреагировал на заданный вопрос. А ведь этот человек с самого начала заявил, что понятия не имеет, зачем жандармы его ищут, но до сих пор так и не потребовал объяснений.

– Профессиональное любопытство, – уклончиво ответил капитан. – Ну что ж, месье Дюпен, я полагаю, вам не хочется здесь задерживаться, так что перейдем к делу. Как вы знаете, две девочки из школы «Ла Рока» пропали с интервалом в несколько дней, и до сих пор ничего не известно об одной из них.

Фабрегас не сообщил ничего сверх того, что было опубликовано в прессе. Только те, кто имел отношение к расследованию, знали о том, что Надя отсутствовала два дня по собственной воле, и тем более о том, что она совершила самоубийство.

– Да, я знаю. Ужасная история.

Это было сказано без особого сочувствия, но, в конце концов, отсутствие эмпатии само по себе не преступление.

– Нам известно, что вы доставляли обеды в школу в те дни, когда обе девочки исчезли.

– Да?.. Ну, раз вы так говорите…

Фабрегас начинал терять терпение. Он не мог понять, с кем имеет дело – то ли с недалеким обывателем, то ли с первоклассным актером.

– Да, я так говорю, – произнес он уже более сухо. – Но хотелось бы услышать, что скажете по этому поводу вы.

– По какому поводу? Простите, я не понимаю…

– Вы не заметили возле школы что-то странное или не совсем обычное в те два дня?

– Да разве я теперь вспомню?.. В какие два дня, кстати?

Все тот же безучастный голос. Такое ощущение, что говоришь с подростком, которого только что разбудили…

– Вчера, месье Дюпен, я говорю о вчерашнем дне! В тот день пропала Зелия. Что касается Нади, к ее похищению мы еще вернемся…

– Надя – это та, что вернулась?

– Совершенно верно. К сожалению, мы не можем сказать того же о Зелии, поэтому нам нужна ваша помощь.

– Но что вы хотите от меня услышать? Я приехал в школу к десяти утра и оставался на кухне до половины третьего. Потом я сел в фургон и поехал домой.

– Прямиком домой?

– Нет, конечно, сначала я заехал на работу, оставил грузовик там и пересел в свою машину.

– И за те четыре часа, что вы были на школьной кухне, вы ничего странного не заметили?

– Да нет, я был занят по горло. Может, мой напарник что-то видел? Он часто выходил из кухни в столовую. Вы с ним уже говорили?

– Пока нет, но обязательно поговорим.

Чем больше затягивался допрос, тем отчетливее Фабрегас понимал, что у него нет оснований задерживать этого человека. За исключением того, что он приезжал в школу в те два дня, когда пропали две девочки – причем одна из них, как выяснилось позже, скрывалась по собственной воле, – ему нечего было предъявить. А если считать это поводом для ареста, с таким же успехом можно арестовывать и директора, и всех учителей… Нет, единственная причина, по которой Рафаэль Дюпен оказался здесь, – это сочетание его имени и года рождения. Любой адвокат опротестует задержание в два счета, да еще и поглумится над незадачливыми стражами порядка… Но поскольку подозреваемый пока не настаивал на присутствии адвоката, Фабрегас решил пойти ва-банк:

– Месье Дюпен, не могли бы вы оставить нам свой образец ДНК?

14

Все это время Жан провел по другую сторону поляризованного стекла, наблюдая за допросом. Фабрегас не возражал: его бывший начальник умел быть убедительным. Жан Вемез знал Солен и Рафаэля почти столько же лет, сколько их собственный отец. Образы близнецов сопровождали его всю последующую жизнь – он запомнил каждую более-менее примечательную черточку их внешности и характера, проявившуюся за одиннадцать лет их жизни.

Однако сейчас он смотрел на человека сорока с лишним лет и понимал, что эти сведения вряд ли окажутся полезны. Да, Рафаэль Дюпен обладал некоторым, едва заметным сходством с исчезнувшим много лет назад подростком, но Жан ни в коем случае не стал бы категорически утверждать, что это он и есть. В его воспоминаниях у Рафаэля, которого он искал почти полжизни, были более тонкие черты и более задумчивое выражение лица, но разве нельзя сказать того же о любом мальчике его возраста? У человека, сидящего в комнате для допросов, были те же орехового цвета глаза, что у Рафаэля Лессажа, но более приплюснутый нос и слегка обвисшая кожа на лице, впрочем, это вполне объяснялось возрастными изменениями. Жан прекрасно помнил метаморфозу, произошедшую с его собственным сыном. Менее чем за два года ангелочек с шелковистыми волосами превратился в нескладного неуклюжего дылду, тощего как жердь. Даже голос стал другим. Издержки переходного возраста…

В конце концов Жан вынужден был признать: его экспертиза ничего не стоила. Рафаэль Дюпен мог оказаться Рафаэлем Лессажем – как мог им оказаться любой другой более-менее похожий мужчина, рожденный в 1978 году. Хотя в те времена это имя было менее распространено, оно отнюдь не считалось экзотичным. Конечно, Виктор Лессаж смог бы определить точнее, но требование Фабрегаса было категорическим: Виктор не должен знать ничего о ходе расследования и тем более появляться в участке. Предвидя возможную реакцию Лессажа-старшего, капитан справедливо опасался непоправимых последствий.

Рафаэль Дюпен отказался от анализа ДНК. Отказ прозвучал не грубо, но твердо. Подозреваемый слегка улыбнулся Фабрегасу и коротко ответил: «Нет». Судя по всему, этот человек знал о своих правах и понимал, что у него не могут принудительно взять образец ДНК в отсутствие серьезных либо многочисленных улик. Фабрегас, разумеется, сообщил, что отказ может расцениваться как косвенное свидетельство вины, но Дюпена это ничуть не впечатлило.

Фабрегасу ничего не оставалось, кроме как отпустить его. Не было никаких оснований для задержания, к тому же тот факт, что подозреваемый явился к жандармам самолично, развеял бы сомнения любого следственного судьи. Даже если Дюпен и есть тот самый человек, которого они ищут, он очень ловко маневрирует.

Дежурный проводил Дюпена к выходу, оставив Фабрегаса одного, в досаде и раздражении.

Через некоторое время, отчасти восстановив душевное равновесие, капитан вызвал Викара, чтобы дать ему новые инструкции. Теперь, когда жандармы выяснили настоящий адрес Рафаэля Дюпена и место его рождения, Фабрегас решил, что должен узнать о нем все.

– И если я говорю «все», лейтенант, это не фигура речи, – добавил он. – Я хочу знать, в какой школе он учился, чем занимались его родители, в каком состоянии его банковские счета… Короче, я хочу, чтобы вы прочесали всю его жизнь мелким гребнем. Надеюсь, я понятно выразился?

– Без ордера… – нерешительно произнес Викар.

Фабрегас ненадолго задумался, потом все же решил умерить свои притязания.

– Пока соберите столько данных, сколько сможете. При необходимости напирайте на то, что речь идет о безопасности детей. Я тем временем решу вопрос с ордером.

– Слушаюсь, капитан!

Когда Викар вышел, Фабрегас помахал рукой перед стеклом, давая знак Жану, который все это время терпеливо ждал в соседней комнате, что он может зайти. У капитана не было необходимости спрашивать бывшего шефа, узнал ли тот в подозреваемом Рафаэля Лессажа, – они заранее договорились, что в случае твердой уверенности Жан войдет в комнату, прервав допрос под каким-нибудь незначительным предлогом. Поскольку он этого не сделал, стало понятно, что его сомнения так и не развеялись.

– Слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, – с кислой миной процедил Фабрегас.

– Я не говорю, что это не он. Просто я не уверен…

– А образец ДНК мы не можем у него взять без его согласия.

– Да, я знаю.

Расследование так и не сдвинулось с мертвой точки, тогда как с момента исчезновения Зелии прошло уже двадцать четыре часа. Ее жизнь могла находиться в опасности – двое сидящих в комнате мужчин это прекрасно понимали. Но не было ни одного следа, по которому они могли бы пойти.

Догадываясь, о чем думает Фабрегас, Жан попытался его утешить:

– А что, если с Зелией та же история, что и с Надей? Может быть, она тоже скрывается по своей воле?

– Может быть… – без особой уверенности отозвался Фабрегас.

В глубине души Жан разделял его скептицизм, но мысль о том, что они могут найти еще одно бездыханное тело ребенка, была невыносима. Он так и не оправился после смерти Солен. До сих пор, тридцать с лишним лет спустя, перед глазами у него порой возникала девочка в белом платье и венке. Он закрывал глаза, но она не исчезала. Иногда она улыбалась, но чаще вид у нее был жалобным, она словно молила о чем-то… Такого он не пожелал бы никому, тем более человеку, сидящему напротив. Фабрегасу и без того отныне предстояло жить, постоянно помня о самоубийстве Нади, и этот груз был слишком тяжел, чтобы добавлять к нему новый.

В комнате для допросов воцарилось гнетущее молчание. Фабрегас стиснул зубы, словно загораживая путь словам, о которых он, возможно, пожалел бы после. Жан пристально разглядывал свои ладони, как будто читал по ним судьбу. Он сидел на том самом стуле, с которого недавно встал Рафаэль Дюпен, – и внезапно заметил у самого края сиденья, между своих раздвинутых колен, какой-то крошечный посторонний предмет, похожий на едва заметный выступ. Жан уже хотел машинально смахнуть его на пол, но в следующий миг его рука застыла в воздухе. Затем он осторожно сунул ее в карман, вытащил носовой платок, аккуратно подобрал им свою находку и поднес к глазам. Сначала он подумал, что это хлебная крошка, но нет, это оказалось нечто иное. И впервые за долгое время Жан улыбнулся.

– А ведь правду говорят, что грызть ногти – дурная привычка…

Фабрегасу понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять, куда клонит бывший начальник. Взгляд капитана прояснился, затем снова помрачнел.

– Ты прекрасно знаешь, что я ничего не могу сделать. Как только станет известно, что я добыл материал для анализа ДНК незаконным путем, все мои дальнейшие действия будут также признаны незаконными.

– Твои – да, но не забывай, что я официально на пенсии и могу проводить свободное время как мне вздумается. Все знают, что я не теряю надежды раскрыть «Дело близнецов» и время от времени поднимаю старые связи, если мне требуется помощь. Мне достаточно попросить сделать анализ ДНК в частном порядке и принести тебе результаты. И тогда ты, как должностное лицо, возглавляющее данное расследование, просто обязан будешь принять эти результаты к сведению.

Фабрегас прекрасно понимал, что это весьма сомнительное предложение. Если их совместная авантюра будет раскрыта, то не только доказательства вины подозреваемого будут признаны недействительными, но хуже того – самого капитана наверняка отстранят от расследования. Фабрегас уже собирался отказаться, как вдруг в комнату вбежал Викар, даже не постучавшись.

– Извините, капитан, – произнес он, с трудом переводя дыхание, – но вам звонят из «Ла Рока».

15

За все время пути Фабрегас не сказал бывшему начальнику ни слова. Кошмар продолжался, и никакие разговоры не могли его остановить.

Директор сообщил им о пропаже ученика даже раньше, чем его родителям. В последний раз мальчика видел школьный надзиратель во время перемены – тот играл со своими друзьями во дворе. Но после того, как занятия возобновились, Габриэль Пенико, еще один учащийся второго класса средней школы[17], не явился на урок.

– Доктор Флоран была права! – наконец прорычал капитан. – Она мне говорила, что так и будет и что я не смогу этому помешать!

– Не зацикливайся на этом, Жюльен. Чувство вины – не лучший союзник, уж поверь мне. Если ты позволишь ему завладеть собой, оно в конце концов свяжет тебя по рукам и ногам.

Жану было хорошо знакомо это чувство беспомощности, и сейчас он понимал, что именно оно вызывает ярость у его бывшего подчиненного. Поэтому он настоял на том, чтобы сопровождать капитана. Расследование, которое вел Жан все эти годы, в конце концов изолировало его от коллег. Даже его помощники, хотя и не отказывались выполнять распоряжения шефа, смотрели на него как на человека, безнадежно увязшего в болоте. «Вот наш начальник, он маньяк», – говорили они новоприбывшим. Жан знал об этом. Он догадывался, что они сочувственно переглядываются у него за спиной, стоит ему отвернуться, и не мог злиться на них – они, в сущности, были правы. «Дело близнецов» стало его неотвязным спутником, бодрствующим день и ночь, и Жан не желал для Фабрегаса подобной участи. Пусть не повторяет его ошибок.

Габриэль Пенико был одним из тех подростков, которых они опрашивали накануне. Фабрегас просмотрел записи, которые сделал беседовавший с Габриэлем лейтенант, но там не оказалось ничего, что могло хотя бы намекнуть на столь неожиданное развитие событий. Габриэль был обычным ребенком, таким же, как сотни и тысячи его ровесников. Увлекался видеоиграми и футболом. Он сказал, что «Фейсбук» ему нравится, потому что «там прикольно и много разных видеоигр».

Еще до прибытия жандармов директор «Ла Рока», не дожидаясь распоряжений, вызвал к себе в кабинет учительницу Габриэля, мадемуазель Готье, а также школьного надзирателя, который последним видел мальчика на перемене.

Когда все пятеро, включая прибывших, расселись за небольшим столом для совещаний, Фабрегас без всякого вступления заговорил резким тоном, обращаясь к учительнице средних классов:

– Мадемуазель Готье, почему я не удивлен, увидев вас здесь? И почему вы сами, кажется, не слишком удивлены тому, что ваш класс превращается в какой-то Бермудский треугольник?

Учительница опустила глаза и покраснела до корней волос. Обвинения Фабрегаса были несправедливы, и он сам об этом знал, но надеялся с их помощью вызвать спонтанную реакцию, которая могла оказаться полезной в плане новых сведений.

– Я не понимаю, что происходит… – пролепетала мадемуазель Готье. – Я восемь лет работаю в «Ла Рока», и никогда…

– Не оправдывайтесь! – перебил ее директор. – Капитан, – обратился он к Фабрегасу, – ваши слова неуместны. Мы с коллегами собрались здесь, чтобы вам помочь, а не становиться мишенями для стрел вашего сарказма.

Фабрегас уже собирался ответить колкостью в том же духе, но перехватил взгляд Жана и сдержался. Немое послание напарника читалось без труда: сейчас не время сводить счеты.

– Простите, не расслышал вашего имени… – обратился Фабрегас к школьному надзирателю.

– Брюно. Брюно Жиандо.

– Месье Жиандо, вы не заметили ничего необычного в школьном дворе во время перемены? Например, каких-то посторонних людей?

– Директор меня уже об этом спрашивал.

– Теперь и я, в свою очередь, вас спрошу, месье Жиандо!

– Нет, я ничего такого не видел.

– Вы уверены?

– Послушайте, у меня без малого сто чертенят под присмотром! Я не могу уследить за всем вокруг! Я видел, как Габриэль играл с приятелями в футбол. Но не смотреть же мне было на него все время!

Надзиратель держался весьма агрессивно. Фабрегас подумал, что он боится потерять работу, поэтому старается выгородить себя в глазах директора.

– А вы, мадемуазель Готье, ничего не заметили? Каких-то изменений в поведении Габриэля в последнее время, пусть даже небольших?

Молодая женщина молча теребила в руках одноразовый носовой платок, который время от времени подносила к глазам. Наконец она слабо покачала головой.

– Расскажите мне об этом мальчике, – попросил Фабрегас уже более спокойным тоном. – Какой он?

Мадемуазель Готье глубоко вздохнула, прежде чем заговорить:

– Ну, что вам сказать?.. Габриэль… Он ангел. Всегда улыбается, со всеми ладит. Хорошо учится, старается. Хотя иногда любит подурачиться… Да, он стал немного разболтанным в последние недели, но в это время такое происходит со многими детьми… Учебный год тянется слишком долго для них, они еще маленькие… И вот осталась всего неделя до летних каникул… Терпеть уже невмоготу.

При мысли о том, что Габриэль может так и не порадоваться летним каникулам, учительница запнулась и замолчала. Ее душили слезы, которых она больше не пыталась скрыть.

Жан, который до сих пор не произнес ни слова, внезапно нахмурился. Что-то в словах мадемуазель Готье зацепило его внимание, но он не мог понять, что именно. Он попытался воспроизвести про себя фразу за фразой, сказанные ею, но поскольку беседа продолжалась, он не мог сосредоточиться. Жан сделал знак Фабрегасу, уведомляя, что ненадолго отлучится, и вышел из кабинета.

Оказавшись в коридоре, он принялся расхаживать взад-вперед, вспоминая каждую реплику. Он надеялся, что если восстановит ход беседы, слово или фраза, чем-то привлекшие его, всплывут сами. Итак, учительница сказала, что в последнее время Габриэль стал разболтанным… Жан вспомнил, что примерно то же самое она раньше говорила и о Зелии, но сама же дала этому вполне убедительное объяснение: к концу учебного года дети устают и становятся рассеянными. Жан замечал такое и за своим сыном. Нет, не то… Было еще что-то. Какое-то не совсем обычное слово… Прошло несколько минут, прежде чем Жан вспомнил его. «Ангел». Учительница сравнила Габриэля с ангелом. Подобное сравнение было нередким и применительно к Солен и Рафаэлю. К Солен – особенно часто после того, как нашли ее тело в белом платье и венке. К Рафаэлю – реже, но вполне заслуженно: черты его лица были почти такими же тонкими, а взгляд – таким же нежным, как у сестры. И еще он носил ангельское имя.

Как и Габриэль.

Жан Вемез научился не доверять совпадениям. Но какой-то тихий голосок нашептывал ему, что по этому следу стоит пойти. Жан достал смартфон и проверил кое-что в «Гугле». И почувствовал, как по спине пробежал холодок.

У Зелии тоже было кое-что общее с близнецами. Ее именины праздновались 17 октября. В тот же день, что и у Солен.

16

– Жюльен, ты что, не понимаешь? Мы имеем дело с тем же человеком, который похитил близнецов в восемьдесят девятом году! Он опять взялся за старое!

Фабрегас, сидевший за рулем, искоса поглядывал на напарника, не поворачивая головы. Жан был вне себя, его нервное напряжение ощущалось почти физически. Он едва дождался окончания беседы Фабрегаса с директором и сотрудниками школы, чтобы поделиться с ним своими открытиями. Теперь, когда они остались наедине, он говорил не умолкая. Слова обгоняли друг друга, Жан с трудом переводил дыхание.

– Мы должны начать все с нуля, – наконец завершил он.

Фабрегас знал: то, что он собирается сказать в ответ, не понравится бывшему начальнику. Поэтому нужно постараться обойти все острые углы.

– Жан, не забывай, что ты на пенсии, и нет никого, кто мог бы начать «Дело близнецов» с нуля – потому что никто больше им не занимается. Имей в виду, я сильно рискую из-за того, что ты вот так свободно разъезжаешь повсюду со мной.

– Да брось! Ясно как день, что речь об одном и том же похитителе. И ты прекрасно знаешь, что без меня тебе не обойтись!

– Это ты так считаешь. Но по факту, кроме совпадения имен, у нас ничего нет.

– Да, само по себе это мелочь, но я уверен, что за этим что-то кроется! Не бог весть какая зацепка, но уж какая есть. Извини, а много ли у тебя других?

На это Фабрегасу было нечего возразить. С самого начала его не оставляло чувство, что преступник либо сбил их со следа, либо каким-то образом всегда успевает оказаться на шаг впереди. Когда Надя вернулась домой, капитан был уверен, что ему удастся убедить ее рассказать обо всем. Результат: девочка покончила с собой еще до того, как он хотя бы попытался с ней поговорить. Рафаэль Дюпен, чье присутствие в «Ла Рока» в дни исчезновений детей делало его идеальным подозреваемым, был на допросе в жандармерии в то время, когда пропал Габриэль. И вот теперь Фабрегас, по сути, пытается отстранить от расследования единственного человека, который собрал абсолютно полное досье из материалов по «Делу близнецов», – сам не вполне понимая почему. Из страха, что его самого отстранят по какому-нибудь формальному поводу? Или из опасения, что Жан подорвет его авторитет у подчиненных? Но, какой бы ни была истинная причина, капитан понимал, что она не имеет никакого значения в подобной ситуации. Жизнь двоих детей важнее его карьеры и его самолюбия.

– А сам-то ты кого подозревал все это время? – наконец спросил он, как бы по умолчанию давая понять бывшему начальнику, что их сотрудничество продолжается.

– О, у меня длинный список.

– Ну что ж, надеюсь, ты свободен сегодня вечером?

Прибыв в жандармерию, они почти одновременно увидели сквозь полуоткрытую дверь, выходившую в коридор, скрещенные женские ноги, которых – Фабрегас мог поклясться в этом – до сих пор здесь не наблюдалось. Доктор Флоран расположилась в тесном кабинетике, который предоставил в ее распоряжение Викар. Выполняя просьбу о помощи следствию, она привезла заключение о самоубийстве Нади и теперь перечитывала его. Фабрегас, который еще не виделся с детским психологом после недавней трагедии, воспользовался случаем, чтобы поблагодарить ее за работу.

– Вы шутите?! – горько сказала она. – Если бы я сделала свою работу хорошо, Надя осталась бы жива.

Капитан пытался найти слова, чтобы ее утешить, но понимал, что их обоих теперь гнетет одно и то же чувство вины, которое не заглушить шаблонными соболезнованиями.

– Вы возвращаетесь сегодня вечером в Авиньон? – спросил он, чтобы сменить тему.

– А что, вы собирались пригласить меня на ужин?

Хотя Фабрегас не мог не заметить сарказма в ее голосе, он решил сделать вид, что принял это предположение всерьез.

– А что, неплохая идея! Надеюсь, пицца в нашей столовке вас устроит? Когда еще такое попробуете!

Доктор Флоран некоторое время ошеломленно смотрела на него, потом с легким смешком спросила:

– Вам уже говорили, что ваша манера сближаться с женщинами несколько… прямолинейна?

Чтобы сгладить неловкость, Фабрегас улыбнулся самой обворожительной из своих улыбок, надеясь смягчить собеседницу, прежде чем объясниться.

– Понимаете, я бы с удовольствием пригласил вас в самый лучший местный ресторан, – извиняющимся тоном произнес он, – но дело в том, что мы с Жаном весь вечер будем изучать материалы следствия, и ваша помощь была бы весьма кстати.

– Моя помощь?.. Вы хотите, чтобы я побеседовала с еще одним ребенком?

– Нет-нет, мне просто хотелось бы получить психологический портрет нашего похитителя, хотя бы в общих чертах.

На сей раз доктор Флоран взглянула на него с искренним недоумением:

– Но я детский психолог, а не судебный психиатр!

– Я знаю. Но вы единственная, кто спрогнозировал похищение еще одного ребенка.

– А что, так и случилось?!

Фабрегас тут же осознал свой промах. Об исчезновении Габриэля на данный момент было известно лишь немногим посвященным. За исключением школьного персонала «Ла Рока», а также родителей подростка, с которыми местный штатный психолог беседовал прямо сейчас, пытаясь их успокоить, местные жители не знали о новом исчезновении. Поскольку они и без того уже пребывали в тревоге, было решено строго дозировать информацию, чтобы избежать паники, – Фабрегас понимал, что в ином случае он не сможет сохранить контроль над ситуацией.

Он вкратце пересказал последние события доктору Флоран и в заключение попросил сохранить всю информацию в тайне. Она некоторое время молчала, словно оглушенная этими известиями, затем кивнула в ответ на просьбу капитана.

– С чего мы начнем? – спросила она.

– Жан предоставит нам список подозреваемых, которых он допрашивал в восемьдесят девятом году.

– Вы действительно думаете, что это дело рук одного и того же человека?

– На данном этапе я готов рассмотреть все версии.

Доктор Флоран коротко кивнула, взяв папку, которую ей протянул Фабрегас. До сих пор в распоряжении детского психолога были лишь сведения, касающиеся Нади, и теперь ей предстояло ознакомиться со всеми материалами дела: изучить сведения о Зелии и Габриэле, имеющиеся на данный момент, и показания свидетелей, собранные за последнюю неделю. Капитан также хотел узнать ее мнение о возможных последствиях давней ссоры Виктора Лессажа со своими детьми за несколько дней до их исчезновения. Заодно Фабрегас передал ей протокол допроса Рафаэля Дюпена. Хотя этот человек, очевидно, не был виновен в похищении Габриэля, что-то в нем настораживало Фабрегаса, и он надеялся услышать от доктора Флоран, на что стоило бы обратить особое внимание.

– Вы возлагаете на меня слишком много надежд, капитан. Как я вам уже говорила, я не криминолог. Моя работа состоит в том, чтобы оказывать психологическую помощь детям, которые страдают по тем или иным причинам, а не в том, чтобы выслеживать виновников их страданий.

– Я не прошу вас никого выслеживать, доктор. Это моя работа. Но вы уже объяснили мне, чем могла руководствоваться Надя, совершая побег из дома, а затем самоубийство. Возможно, вам удастся объяснить и то, каким образом двое детей пропали прямо из школы, причем никто ничего не заметил. Тогда и мне станет яснее общая картина.

– Я сделаю все, что в моих силах. Только это я и могу вам обещать.

17

Семь имен. За двадцать лет официального расследования и десять – неофициального. Итак, в общей сложности Жан Вемез подозревал в похищении близнецов и убийстве Солен семь человек.

Вначале он проводил изыскания во всех направлениях, где только можно было это делать, не нарушая границ закона. Не найдя никаких улик и неопровержимых доказательств, он наконец смирился, убедив себя в том, что истинный виновник – один из тех туристов, которые были в Пиолане проездом на знаменитом Фестивале чеснока 26 августа 1989 года. В том году фестиваль праздновал свое десятилетие, в честь чего торжественно именовался «традиционным народным праздником», и, благодаря обширной развлекательной программе, собрал еще больше зевак, чем в предыдущие годы.

Исчезновение Зелии и Габриэля заставляло пересмотреть эту версию. Жан был убежден, что совпадение имен – не единственное, а это означало, что у похитителя имелся тщательно разработанный план. Это не мог быть человек, случайно оказавшийся здесь проездом. Возможно, он выжидал, пока двое детей достигнут возраста Солен и Рафаэля, чтобы похитить их. Теперь оставалось понять – как, а главное – зачем. Пытался ли этот человек вновь воспроизвести некую схему?

– Это весьма возможно, – подтвердила доктор Флоран. – Хотя Зелия и Габриэль не близнецы, они ровесники и учатся в одном и том же классе. Правда, их учительница говорила мне, что они близко не общаются, но похититель мог вообразить себе нечто иное.

– Значит, мы должны быть готовыми к тому, что через несколько месяцев Зелию найдут мертвой? – с сумрачным видом спросил Фабрегас.

– Этого нельзя исключать.

Капитан невольно бросил взгляд на настенный календарь, отдавая себе отчет, что время пошло. И что его задача состоит в том, чтобы предотвратить наихудшее.

– Простите, но я в этом сомневаюсь, – вдруг произнес Жан. – Я никогда не считал, что смерть Солен была запланирована заранее. Никогда не верил в умышленное убийство.

– Почему ты так решил? – спросил Фабрегас.

– Вряд ли я смогу рационально объяснить… но то, как выглядело ее тело – поза, наряд… все это создало у меня впечатление, что тот, кто отнес ее на кладбище, не переставал ее любить до самой смерти. Меня не оставляла мысль, что ее удушение было роковой случайностью.

– Такое тоже возможно, – с некоторой осторожностью ответила психолог, – но меня кое-что смущает в вашей теории.

– Что именно?

– Представьте себе, что этот человек, мужчина или женщина – я допускаю, что это могла быть и женщина, – так вот, этот человек ощущает необходимость похитить двоих детей, чтобы удовлетворить некое сильное побуждение, потребность – какую именно, мы пока не знаем. Допустим, что смерть Солен действительно была случайной. Тогда логично будет предположить, что он постарается как можно быстрее найти замену. Чтобы, если можно так выразиться, восстановить нарушенный баланс.

– Понимаю, – кивнул Фабрегас и, словно развивая дальше эту мысль, продолжил: – Вы хотите сказать, что если смерть Солен была непредумышленной, то вскоре после того должно было произойти похищение другой девочки ее возраста?

– Именно так! Разумеется, это всего лишь гипотеза, но если похититель близнецов и впрямь чувствовал некое неодолимое побуждение, толкающее его на подобные действия, – у него просто не оставалось другого выбора.

Жан вынужден был признать, что такое предположение выглядит убедительным. Отчасти оно совпадало с его собственными догадками, хотя он понимал, что они основаны только на инстинктивных ощущениях. Пусть даже не исчезнувших за столько лет… Но он решил еще немного поработать адвокатом дьявола.

– После того как было найдено тело Солен, все будто с цепи сорвались. Жандармы – само собой. Но и журналисты, и местные жители – все занялись каждый своим расследованием. Все смотрели друг на друга с подозрением. Каждый собирал свое собственное досье, каждый составлял на кого-то донос. Всякий раз, когда полицейские и жандармы устраивали проверку на дорогах или прочесывали окрестности, местные им помогали, да и в остальное время не теряли бдительности. Нужно быть невероятно хитроумным и бесстрашным человеком, чтобы решиться на второе похищение в таких условиях, в том же самом регионе.

– Вы, без сомнения, правы, – произнесла доктор Флоран почти извиняющимся тоном.

Не прошло и часа с тех пор, как она ознакомилась с материалами досье, – и уже с уверенностью рассуждала о возможных обстоятельствах чужих жизней, не думая о том, как это может отозваться в душе человека, сидящего напротив. Доктор Флоран уже начинала раскаиваться в своих словах, но Фабрегас продолжал как ни в чем не бывало:

– Какую именно территорию ты подразумеваешь под «тем же самым регионом»?

– Весь департамент Воклюз! – резко отвечал Жан, словно готовясь отражать нападение. – Все его сто пятьдесят коммун[18], все три с половиной тысячи квадратных километров площади и пятьсот тысяч жителей, согласно официальным данным. Это, скажу я тебе, хренова туча людей! И мужчин, и женщин. И ни один из них тогда не избежал проверки! Всех просеяли сквозь мелкое сито!

– Я тебе верю, Жан, – успокаивающим тоном произнес капитан, понимая, что должен проявлять больше такта, если хочет заручиться помощью своего бывшего начальника. – Я просто пытаюсь, так сказать, погрузиться в контекст. К тому же, как мне известно, технические средства, облегчающие поиски, весьма усовершенствовались по сравнению с теми, что были тридцать лет назад. Поэтому, я думаю, нам стоит распространить разыскные мероприятия как минимум на соседние департаменты. Может быть, там что-то отыщется. Тем более, если не ошибаюсь, тогда у тебя не было возможности этим заняться?

– Не было. Хорошо, допустим, сейчас у нас гораздо больше технических средств. И что?

– А то, что завтра утром я отряжу двух человек на проверку случаев исчезновений детей, произошедших в том году, но уже в масштабах всей страны! – решительно заявил Фабрегас. – Доктор Флоран, нам стоит ограничиться в своих поисках девочками десяти-одиннадцати лет?

– Я бы слегка расширила возрастные границы. Если моя теория верна – но я еще раз повторяю, у нас пока нет ни одного доказательства, что это так, – наш похититель вынужден был действовать в спешке. С того момента как Солен не стало, его наваждение могло распространиться на девочек девятидвенадцати лет. Особое внимание, как мне кажется, нужно обратить на внешнее сходство: тот же цвет волос, глаз, те же рост и фигура… потому что именно внешность могла вызвать у него определенные ассоциации…

– Хорошо, так и сделаем! Жан, мы с тобой тем временем вернемся к твоему списку. Я завтра же вызову всех семерых подозреваемых. Может быть, на сей раз нам больше повезет. Если речь идет о том же самом человеке, не будем забывать, что он постарел на тридцать лет и, возможно, уже не так тщательно заметает следы.

– Если вы не возражаете, капитан, – вдруг произнесла детский психолог, – я бы хотела побеседовать с мадемуазель Готье.

– С учительницей Нади? Но она вроде рассказала нам все, что знала.

– Я в этом не уверена, – коротко ответила доктор Флоран, воздержавшись от дальнейших объяснений.

18

Из семи подозреваемых, чьи имена вошли в список Жана Вемеза, Фабрегас смог вызвать на допрос лишь троих. Время сделало за капитана часть его работы, сузив рамки поисков, и в глубине души он был этим доволен. Он понимал, что вступил в игру на опережение, поэтому чем больше ложных следов будет отсечено в самом начале, тем больше шансов побыстрее выйти на верный след.

Итак, двое из семи скончались за истекший год. Один погиб в автокатастрофе вечером Дня святого Сильвестра, в крови его было обнаружено три промилле алкоголя[19]. Другой – от сердечного приступа в апреле, всего два месяца назад. Этот последний был школьным учителем близнецов на момент трагических событий. Жан признался, что включил его в список только потому, что счел подозрительной его манеру общения с детьми – тот держался «несколько ближе к своим ученикам, чем это допустимо», но никто из учителей в «Ла Рока» не подтвердил его подозрений. Третий кандидат был исключен из списка, поскольку, выйдя на пенсию пять лет назад, переселился в Марокко и за все это время ни разу не был во Франции. Четвертый – по той простой причине, что страдал болезнью Альцгеймера и два года назад был помещен в дом престарелых.

Среди трех оставшихся имен фигурировало, разумеется, и имя Виктора Лессажа. Хотя отец близнецов находился под стражей в момент похищения Зелии, он уже вышел на свободу, когда исчез Габриэль. (Поскольку выяснилось, что Надя скрывалась добровольно, возникло предположение, что Зелия сделала то же самое, что и заставило усомниться в виновности Виктора на тот момент.)

Двое оставшихся, вызванные на допрос, были жителями Пиолана. Фабрегас, уроженец Оранжа, их не знал, но Жан успел вкратце рассказать ему о них до того, как они прибыли.

Первого звали Оливье Васс. В 1989 году ему было двадцать лет, и он трудился как наемный работник на виноградниках своего отца. В списке Жана рядом с этим именем стояло примечание: «Дурное семя». Оливье выгнали из школы в шестнадцать лет, и еще до совершеннолетия[20] он заработал свою первую судимость. Разумеется, такое начало не обещало ничего хорошего и в дальнейшем – за этим последовала серия мелких краж, на которые, впрочем, судьи смотрели сквозь пальцы и наказывали парня без особой строгости. Во время Фестиваля чеснока он помогал отцу, у которого был собственный стенд для выставки продукции, но в день похищения близнецов два часа отсутствовал и позже не смог предоставить убедительного алиби. Сам Оливье утверждал, что поехал покататься на мотоцикле по окрестностям, чтобы «проветриться», но никто не подтвердил его слов. Кроме этого отсутствия, Жану почти нечего было включить в досье, если бы не тот факт, что Оливье Васс часто бывал в доме семьи Лессаж, присматривая за близнецами в отсутствие родителей по просьбе последних. Но любой следственный судья счел бы это недостаточным для выдачи ордера на арест. Ныне Оливье был безработным и добывал средства к существованию, потихоньку распродавая виноградники, доставшиеся в наследство от родителей. Его часто видели в местном филиале PMU[21].

Второго подозреваемого местные жители прозвали Иностранец. Англичанин по происхождению, он обосновался в Пиолане еще в начале восьмидесятых годов прошлого века, но так и не избавился от акцента, отчего и заслужил свое прозвище, которое, скорее всего, ему предстояло унести с собой в могилу. Ныне Алану Уэллсу исполнилось восемьдесят, и вряд ли он сумел бы похитить двух детей-подростков. Однако его имя часто всплывало в «Деле близнецов». Каждый раз – в результате очередного доноса.

– Что там было, в этих доносах? – поинтересовался Фабрегас.

– Да почти ничего, кроме самой примитивной ксенофобии и зависти. Уэллс купил у одного из здешних старожилов поместье в три тысячи гектаров за бесценок. Он заявил, что сделает свои виноградники лучшими в регионе и будет изготавливать первоклассное вино, хотя в сортах винограда разбирается примерно как я – в сортах пудинга.

– Но ты все же внес его в список.

– Мне пришлось это сделать после сотни жалоб от местных жителей – такое нельзя было проигнорировать. Не все же они идиоты. У моей бабушки была любимая поговорка: «Коль дураки и тут и там, спроси себя – а кто ты сам?» Если хочешь знать мое мнение, он просто старый прохиндей, тем не менее у него не оказалось алиби на день пропажи близнецов. Сам он утверждал, что весь день занимался живописью, но результаты своих трудов предъявить не смог: картина ему настолько не понравилась, что он сжег ее – опять же, об этом известно только с его слов.

– Это все?

– Нет. Я связался с одним старым знакомым из Скотленд- Ярда и спросил, не попадал ли этот тип в их картотеку. Выяснилось, что наш друг принадлежит к весьма старинной лондонской семье и до отъезда во Францию был преподавателем колледжа. Много раз родители его учениц подавали в полицию жалобы на его слишком вольное, скажем так, обращение с подопечными, но всякий раз удавалось с помощью денег решить дело миром. В конце концов он все же уехал от греха подальше. Полиция вынуждена была отказаться от преследования.

– Понятно, – скептически хмыкнул Фабрегас. – Но согласись, между приставаниями и убийством – дистанция огромного размера.

– Вот поэтому я и не стал долго с ним возиться. Я внес его в список, потому что он одним из первых пришел мне на ум, и к тому же я подумал, что на тебя он может произвести совсем другое впечатление, чем когда-то на меня.

Хотя в глубине души Фабрегас понимал, что это будет пустая трата времени – слишком много воды утекло, – он все же решил вызвать англичанина на допрос вместе с двумя другими подозреваемыми.

Виктор Лессаж только что прибыл. Его лицо выражало полную покорность судьбе, и, вопреки ожиданиям, он не демонстрировал ни малейшего раздражения или нетерпения. За последние семьдесят два часа он уже второй раз оказывался в этих стенах и держался так, словно это стало для него привычным делом.

Жан встретил своего злополучного друга, отвел его в комнату для допросов и остался вместе с ним ждать Фабрегаса. Оба молчали и лишь мрачно поглядывали друг на друга, понимая, что им предстоит очередное повторение спектакля, в котором они давно выучили свои роли наизусть.

Фабрегас в это время торопливо просматривал недавние материалы из досье отца близнецов. Капитан старался запомнить как можно больше деталей, перед тем как приступить к новому допросу, но внезапно появившийся Викар оторвал его от чтения.

– Что случилось, лейтенант?

– По поводу Дюпена, господин капитан…

– Я вас слушаю.

– Кажется, у нас проблема…

– Еще раз: я вас внимательно слушаю. Не вынуждайте меня повторять.

– Он утверждал, что родился в Карсане. Только вот я позвонил в тамошнюю мэрию, и они мне сказали, что ни одного свидетельства о рождении человека с таким именем у них нет.

– Они не могли ошибиться?

– Я говорил с сотрудником, ответственным за регистрацию актов гражданского состояния.

– Очень хорошо! Срочно найдите Дюпена и везите его сюда. Если он солгал нам по поводу места рождения, он мог утаить и другие важные сведения.

– Так в том-то и проблема! Я позвонил ему по номеру, который он нам оставил, и оказалось, что такой номер вообще не зарегистрирован в сети! Боюсь, что он все нам наврал, господин капитан.

Взгляд Фабрегаса застыл на списке подозреваемых, который оставил ему Жан. В следующий миг капитан с яростью скомкал листок и швырнул его в корзину, после чего пулей вылетел из кабинета.

19

Охота началась, но Фабрегас по-прежнему кипел от гнева. Рафаэль Дюпен сидел напротив него двадцать четыре часа назад – и спокойно ушел! А капитан, так гордившийся своей интуицией, своим «шестым чувством», даже не дал себе труда задержать его под любым пустяковым предлогом или, по крайней мере, сразу же проверить полученные от него сведения. Просто отпустил без всяких формальностей! Исчезновение Габриэля именно в тот момент, когда Дюпен находился в жандармерии, убедило капитана в том, что он идет по ложному пути, а совпадение имен и дат рождения – случайность. А оказалось все наоборот! С легкостью обведя власти вокруг пальца, Рафаэль Дюпен вновь стал подозреваемым номер один – но теперь был недосягаем!

И если он и впрямь был человеком, которого они искали, это означало, что ему удалось отравить душу мальчика. Фабрегас с трудом поверил бы в это еще неделю назад, но бегство Нади, написанное ею письмо и последующее самоубийство со всей очевидностью показывали, насколько просто искушенному взрослому человеку это сделать.

Существовала также вероятность, что Дюпен действовал с помощью сообщника. Об этом Фабрегасу не хотелось даже думать, это означало бы, что любое алиби, подтвержденное на данный момент, ничего не стоит, коль скоро похитители могли заменять друг друга. Эта простая мысль его ужасала. Капитан помнил, что его бывший начальник впустую потратил на расследование «Дела близнецов» тридцать лет своей жизни, и уж точно не желал себе такой участи. Он не хотел найти тело Зелии через несколько недель, ему претила мысль о том, чтобы сообщить родителям Габриэля, что они, возможно, никогда больше не увидят своего сына…

Портрет Рафаэля Дюпена был разослан во все жандармские подразделения, на дорогах выставлены патрули. Люди Фабрегаса прямо сейчас опрашивали наемных работников во всех сетевых ресторанах «Элита», собирая малейшие крупицы информации: привычки подозреваемого, места, где он обычно бывал, имена приятелей и подружек, которые он упоминал… Лейтенант Викар, однако, в своем последнем рапорте не проявлял особого оптимизма. Как и следовало ожидать, Дюпен был не слишком разговорчив, держался особняком. Те немногие сотрудники, которые работали с ним в паре, признались, что им почти ничего не известно о нем.

Фабрегас чувствовал, что зашел в тупик. Поскольку местонахождение Дюпена было неизвестно, оставалось вызвать на допрос трех подозреваемых из списка Жана, хотя капитан сильно сомневался в их виновности. Виктор Лессаж ждал своей очереди в одном из пустующих кабинетов, Оливье Васс – в комнате для допросов. Что касается Алана Уэллса, из уважения к его почтенному возрасту капитан пригласил его в свой собственный кабинет, который по сравнению с другими помещениями выглядел более-менее комфортабельным.

Хотя Алан Уэллс держался довольно бодро, было очевидно, что похитить двух детей-подростков с применением силы ему бы не удалось. Конечно, он мог каким-то образом уговорить их последовать за ним добровольно, но школьные преподаватели в любом случае обратили бы внимание на человека столь нетипичной наружности. Этот благообразный старый джентльмен, передвигавшийся с помощью трости, был одет явно не по сезону: твидовая шляпа-боб и высокие сапоги для верховой езды придавали ему вид фермера из рекламного буклета, посвященного туризму и отдыху среди красот осенней Шотландии.

Для очистки совести капитан все же задал Уэллсу несколько вопросов о том, как тот провел последнюю неделю. И точно так же, как тридцать лет назад, Уэллс ответил, что все это время был у себя дома, но никто из посторонних свидетелей не сможет этого подтвердить – за отсутствием таковых.

– У вас разве нет помощников по хозяйству? – удивился Фабрегас.

– Может быть, я и стар, – отвечал англичанин со своим неизбывным акцентом, – но я не калека. Надеюсь, вы не считаете, что я не могу сам позаботиться о себе?

– Я не имел в виду ваши физические возможности, – поспешил заверить его Фабрегас. – Но ведь вы вполне могли позволить себе, например, нанять приходящую уборщицу?

– Признаться, я очень ценю свое одиночество, капитан, и те редкие случаи, когда я имел дело с приходящей прислугой, выводили меня из равновесия. Женщины в ваших краях невероятные… Как это?.. Трещотки.

Фабрегас невольно улыбнулся, но затем снова принял серьезный вид.

– Расскажите о тех жалобах, которые подавали на вас родители ваших учениц в Лондоне.

– О, это давняя история, капитан. Очень давняя.

– Тем не менее она меня интересует.

Старик сжал губы, что не ускользнуло от внимания Фабрегаса. Давняя или нет, эта история по-прежнему не давала ему покоя.

– Стало быть, вы ознакомились с материалами дела. Но тогда вы наверняка знаете, что все эти жалобы были признаны безосновательными.

– Потому что вы компенсировали жертвам ущерб, – сухо произнес Фабрегас.

– Вы не жили в Англии, капитан. В этой стране репутация намного важнее истины. Печально, но это так. «Жертвы», как вы их называете, на самом деле были юные, но сообразительные девушки, которые прекрасно усвоили этот принцип. Маленькая ложь в обмен на большую сумму денег – кто бы отказался? На их месте я и сам, вероятно, поступил бы так же.

– В самом деле? В досье было сказано, что пять девочек-подростков жаловались на ваше поведение. Две из них даже говорили о «прикосновениях». Вы хотите сказать, что стали жертвой заговора?

Старик слегка улыбнулся и покачал головой.

– Вы когда-нибудь слышали об «отчете Вольфендена»[22], капитан? Ну разумеется, нет! Во-первых, вы не англичанин, во-вторых, насколько я понимаю, данная сфера человеческой жизни вас не интересует. «Отчет Вольфендена» положил начало постепенному смягчению наказаний за гомосексуальность в Соединенном Королевстве на протяжении шестидесятых годов прошлого века. Вы скажете, что сейчас другие времена, но далеко не все британцы с этим согласятся. В восьмидесятые годы они все еще были весьма враждебно настроены к таким людям, как я. И только когда мне исполнился семьдесят один год, я услышал, как Дэвид Кэмерон приносит нам извинения от имени партии консерваторов. Теперь, наконец, я могу признаться вам в этом, не краснея, – девушки меня никогда не привлекали.

Фабрегас понял, что услышал уже достаточно и, продолжая допрос, будет только зря терять время. Он уже собирался отпустить старика, когда тот вдруг добавил:

– Вы, конечно, могли заподозрить меня в том, что я похитил двух детей, пытаясь таким образом создать себе некое подобие семьи, поскольку моя ориентация лишает меня возможности обзавестись прямыми наследниками. Но, еще раз повторяю, я слишком ценю свое одиночество, и даже мысль о семейной жизни никогда не приходила мне в голову.

Фабрегас ощутил знакомое покалывание в основании шеи: Алан Уэллс, сам того не подозревая, возможно, дал ему ключ к разгадке мотива преступления.

20

Если мотивом преступника и впрямь было создание некоего подобия семьи из разрозненных элементов – а инстинкт Фабрегаса буквально кричал ему о том, что так оно и есть, – то теория доктора Флоран подтверждалась: другая девочка должна была принудительно заменить Солен. Сосредоточившись на Рафаэле Дюпене, Фабрегас отложил эту тему в долгий ящик, о чем сейчас сильно сожалел. Он отрядил двух своих людей разрабатывать этот остывший след в надежде наверстать упущенное. Необходимо было проверить, не был ли похищен еще один ребенок в том же 1989 году, и если да, то в каком регионе.

Виктор Лессаж и Оливье Васс по-прежнему ожидали допроса, но теперь Фабрегас знал, что ему нужно найти человека или, возможно, супружескую пару, лишенную возможности иметь собственных детей, а эти двое не соответствовали данному критерию. Васс – потому что на момент похищения близнецов был еще, по сути, подростком, сидящим на шее у собственных родителей, Лессаж – по той очевидной причине, что был отцом этих самых близнецов. Допрашивать обоих было бы пустой тратой времени.

Единственной темной лошадкой оставался Рафаэль Дюпен. Все в его поведении ныне свидетельствовало против него: он добровольно явился в участок, сняв таким образом все подозрения на свой счет и отсрочив проверку сообщенных им сведений (как выяснилось, ложных), а также отказался от анализа ДНК, после чего скрылся в неизвестном направлении.

Однако что-то все же не складывалось. Даже если дата рождения Дюпена оказалась ложной, она, скорее всего, не слишком расходилась с настоящей: на вид ему было около сорока, а это означало, что на момент исчезновения близнецов ему исполнилось десять-одиннадцать лет. Единственным удовлетворительным объяснением выглядело то, что Рафаэль Дюпен был действительно Рафаэлем Лессажем и по какой-то непонятной причине, в свою очередь, похитил двоих детей. Но такая гипотеза казалась Фабрегасу настолько невероятной, что он решил немедленно связаться с доктором Флоран: возможно, она поможет ему разглядеть какие-то ускользнувшие от него детали.

Он вспомнил, что детский психолог собиралась отправиться в «Ла Рока», чтобы поговорить с учительницей, мадемуазель Готье, но подумал, что сейчас она будет полезнее здесь, и попросил одного из подчиненных привезти ее в участок.

Жан Вемез не стал возражать, услышав от Фабрегаса о возможном мотиве преступника. Во время своего собственного расследования он много раз пытался найти ответ на этот вопрос, но все его попытки оставались бесплодными, и в конце концов он отказался от них, сосредоточившись на главном: найти Рафаэля Лессажа, поскольку тот мог быть все еще жив. На данный момент Жан был рад уже тому, что Виктора отпустили, и решил сам отвезти своего друга домой.

Но перед этим он снова зашел в кабинет Фабрегаса и, плотно прикрыв за собой дверь, произнес:

– Жюльен, мое предложение остается в силе. Если действовать неофициально, мы выиграем время.

– Ты о чем?

Жан осторожно достал из кармана пиджака сложенный носовой платок.

– О ДНК Дюпена. Я думаю, теперь ни один следственный судья не откажет тебе в проведении сравнительного анализа.

– Я в этом не уверен. У меня нет никаких доказательств, что он связан с похищениями детей.

– Точнее, с похищениями Зелии и Габриэля, – поправил Жан. – Но ведь Рафаэль Лессаж по-прежнему числится пропавшим без вести. И вот наконец у тебя появилась возможность поставить точку в этом деле. По крайней мере, на твоем месте я привел бы именно такой аргумент.

Фабрегас молча взял у него из рук бумажную салфетку, в которую был завернут крошечный фрагмент ногтя Рафаэля Дюпена, и переложил в плотный конверт. Виновен Дюпен или нет, еще предстоит выяснить, но сейчас капитан ощущал почти физическую потребность узнать, не является ли этот человек пропавшим близнецом Солен Лессаж. Хотя даже если следственный судья даст разрешение на анализ ДНК, результат будет известен лишь через несколько дней.

– Лессаж все еще здесь? – спросил он.

– Да. Я как раз собирался отвезти его домой.

– Я думаю, самое время подключить его к расследованию.

* * *

Виктор был вне себя от ярости. Из того, что сообщили ему оба жандарма, он понял только одно: его пропавший сын, возможно, был здесь вчера, и никто даже не соблаговолил уведомить его об этом!

– Ладно еще вы, – это относилось к Фабрегасу, – но ты, Жан! Как ты мог так со мной поступить? За эти тридцать лет я уже счет потерял, сколько раз твои люди таскали меня на допрос! В том числе и сегодня, хотя никто мне так толком и не объяснил, зачем я здесь! И вот, оказывается, вчера ты не счел мое присутствие необходимым? Ты нарочно издеваешься надо мной?

– Жан тут ни при чем, – перебил его Фабрегас, надеясь успокоить. – Это была моя идея.

– Ну, значит, именно вы – главный идиот в этой истории!

В других обстоятельствах капитан без всяких церемоний поставил бы Лессажа на место, но сейчас он вполне понимал гнев этого несчастного отца, к тому же почти готов был согласиться с его оценочным суждением. Тем не менее он попытался вернуть себе контроль над ситуацией.

– Вынужден вам напомнить, месье Лессаж, что с вас еще не полностью сняты подозрения, из-за чего я не имею права посвящать вас в детали расследования.

– Да уж конечно!

– К тому же, повторяю еще раз, мы пока не уверены, что это ваш сын.

– Вы сами не захотели выяснить, кто он! Если бы вы позвали меня вчера, я бы развеял ваши сомнения. Или вы думаете, мне потребовался бы анализ ДНК, чтобы узнать моего мальчика?

– Этот «мальчик» – уже сорокалетний мужчина. На вашем месте я бы не был так в себе уверен.

– Да вот только вы не на моем месте, капитан!

Двое мужчин, замолчав, в упор смотрели друг на друга. Фабрегас понимал, что должен придерживаться выбранного курса, если хочет сохранить лицо, а вместе с ним и власть. Но все доводы, которые представлялись ему бесспорными еще вчера, теперь казались сомнительными. По правде говоря, Виктор Лессаж был прав. Не использовав все средства, которые были в его распоряжении, капитан потерял драгоценное время.

Словно прочитав его мысли, Лессаж спросил:

– Может быть, вы хотя бы покажете мне его фотографию?

Он произнес эти слова почти бесстрастно, как будто завладевшая им ненависть вдруг в одно мгновение рассеялась. Теперь в его голосе слышалось скорее опасение. Фабрегас понял, что его собеседник наконец осознал всю серьезность ситуации. Капитан повернулся к своему компьютеру и открыл папку, в которой лежала видеозапись его разговора с Рафаэлем Дюпеном.

Занеся указательный палец над клавиатурой, Фабрегас ждал, когда Виктор Лессаж будет готов приступить к просмотру. Тот неверными шагами приблизился. Колени его дрожали, ему пришлось схватиться за столешницу, чтобы не упасть. Затем Виктор опустился на стул, который пододвинул ему Жан, и достал из кармана очки. Медленно, словно пытаясь отдалить момент истины, выпрямил сложенные дужки и осторожно водрузил очки на нос. Наклонился поближе к экрану монитора и сделал знак, что готов.

Фабрегас нажал клавишу воспроизведения.

21

Мадемуазель Готье,

скажите им, чтобы перестали нас искать.

Мы очень счастливы, что мы снова вместе.

Скажите им об этом, пока не случилась новая беда.

И скажите нашему отцу, что мы его любим и нам очень жаль, что так вышло.

Солен и Рафаэль

Доктор Флоран в пятый раз перечитала это послание на листке бумаги, переданном ей учительницей. Прибыв в «Ла Рока», детский психолог обнаружила мадемуазель Готье в дальнем углу учительской – дрожащую, со слезами на глазах. Письмо она обнаружила в своем личном шкафчике, придя на работу. Дежурный надзиратель уверял, что никто из детей и других посторонних в учительскую не заходил. Мадемуазель Готье пребывала в полной растерянности и не знала, что делать дальше.

– Разумеется, немедленно передать это в жандармерию! – категорично заявила доктор Флоран.

– Я понимаю. Я именно так и собиралась поступить. Но вся эта история настолько выбила меня из колеи… Такое ощущение, что я живу в кошмарном сне и он все никак не кончается… Капитан Фабрегас и без того меня в чем-то подозревает – а что он подумает теперь?! Ведь письмо адресовано мне… даже не знаю почему…

– Он ни в чем вас не подозревает.

– Вы просто не были вчера в участке… Чего стоил тон, которым он со мной разговаривал…

– Они все там как с цепи сорвались из-за этой истории. Поэтому надо как можно скорее сообщить им о письме – оно может помочь в поисках детей.

– Но вы же понимаете – все, что там написано, не имеет никакого смысла!

– Со смыслом я разберусь, – заверила ее психолог. – Это моя работа – понимать то, о чем не говорят. Но само письмо – еще и вещественное доказательство. Этим займутся жандармы – они сумеют извлечь из него кучу информации. Почерк, отпечатки пальцев, сорт бумаги и так далее… Кроме вас и меня, кто-то еще трогал его?

– Никто, – всхлипнув, ответила мадемуазель Готье.

– Вот и прекрасно! Я думаю, нам лучше отправиться в жандармерию вместе, прямо сейчас.

Настойчивость доктора Флоран явно смутила учительницу. Она пыталась отговориться тем, что должна вернуться в класс, но собеседница отвергла этот довод решительным взмахом руки. До конца учебного года осталось всего три дня, и вряд ли двухчасовое отсутствие одного из преподавателей сильно скажется на школьной успеваемости. Мадемуазель Готье пролепетала в ответ, что не хочет зря отнимать время у жандармов, поскольку ничего не знает ни о том, кто может быть автором письма, ни о том, почему оно адресовано именно ей. Однако доктор Флоран вновь повторила свой аргумент: с этим разбираться будут профессионалы.

– Я вас не понимаю! – в конце концов раздраженно бросила она. – Вы что, не хотите, чтобы дети нашлись?

– Конечно, хочу!

– Тогда почему вы ведете себя прямо противоположным образом? Если вы держались так же на допросе у Фабрегаса, я, кажется, понимаю причину его недоверия по отношению к вам.

– Вы не… – Учительница замолчала, не договорив.

Глядя на нее, доктор Флоран понимала, что какая-то невысказанная мысль не дает этой женщине покоя. Скорее всего, та и впрямь что-то скрывает, впрочем, именно это соображение еще раньше побудило детского психолога побеседовать с ней.

В этот момент мобильный телефон доктора Флоран завибрировал, и, взглянув на экран, она увидела номер жандармского участка. Однако нельзя было упускать шанс – гораздо проще разговорить учительницу здесь, в привычной обстановке, без посторонних, чем в комнате для допросов, в присутствии чужих людей в униформе. Если сейчас ответить на звонок, придется сообщить о письме. Поэтому, чтобы выиграть немного времени, доктор Флоран сбросила вызов.

– Кажется, эта история очень сильно на вас подействовала, – произнесла она, стараясь подбирать слова как можно более тактично.

– Конечно! Как же иначе? Я каждый день вижу этих детей, я за них отвечаю! А вы что чувствовали бы на моем месте?

Впервые за все время разговора мадемуазель Готье взяла себя в руки и перешла в контрнаступление – сейчас в ее голосе звучали гневные нотки. Доктор Флоран мысленно поздравила себя с этим.

– Вы отвечаете за их образование, но не за их безопасность.

– Скажите это их родителям! Каждое утро я вижу, как они целуют своих детей, прощаясь с ними до вечера, как поправляют им шарфы, когда холодно… А потом дают мне десятки рекомендаций, как с ними обращаться. У кого-то недавно была травма, у кого-то хроническая аллергия… Ни о чем я не должна забывать. Каждый день они вручают мне на хранение свое самое ценное сокровище – в надежде, что вечером я верну его в целости и сохранности.

– Возможно, – кивнула психолог, – но никто не обвиняет вас в случившемся. Такое могло произойти в любой другой школе или в другом классе. Вы не телохранитель и тем более не полицейский.

– Тем не менее Зелия и Габриэль были моими учениками, именно на мне лежала ответственность за них, и, что бы вы ни говорили, это ничего не изменит.

– Тогда почему вы бездействуете, вместо того чтобы помочь их найти?

На сей раз доктор Флоран произнесла это намеренно резким тоном, надеясь вновь вызвать эмоциональную реакцию собеседницы, но та, вместо того чтобы дать отпор или, по крайней мере, оскорбиться, поникла и замкнулась в молчании, которое, очевидно, становилось для нее привычным способом пассивной защиты.

– Я вам не враг, – добавила психолог уже более мягко, – я же вижу, как вы страдаете. Позвольте мне вам помочь.

Мадемуазель Готье машинально теребила в руках бумажную салфетку, устремив невидящий взгляд в угол комнаты. Доктор Флоран догадалась, что та всерьез обдумывает ее предложение. Хороший результат! Учительница уже готова сдаться, это только вопрос времени. Теперь нужно обдумать ключевое слово или фразу, которая вызовет нужный отклик… Но доктор Флоран колебалась: стоит ли продолжать в том же духе? Играть в доверительность было бы нечестно с ее стороны. Мадемуазель Готье не ее пациентка, поэтому все услышанное от нее придется передать жандармам. Однако ввиду серьезности ситуации доктор Флоран переборола чувство вины и продолжала:

– Я не могу заставить вас говорить, но не забывайте, что речь идет о жизни двух детей. Поэтому, если вы что-то знаете, сейчас самое время об этом сказать.

Учительница перевела на нее взгляд и уже собиралась что-то произнести дрожащими губами, как вдруг дверь распахнулась и вошел директор школы.

– Мадемуазель Готье, что случилось? – удивленно спросил он, заметив выражение лица учительницы. – С вами все в порядке?

– Ничего страшного, господин директор, – поспешно ответила она. – Мне было нехорошо, но сейчас уже лучше. Извините. Я сейчас вернусь в класс.

– Ну, слава Богу. У нас и без того хватает проблем. Позвольте, я вас провожу.

Прежде чем подняться, мадемуазель Готье – нарочно или случайно – уронила носовой платок и, наклонившись за ним, успела что-то прошептать на ухо доктору Флоран.

Оставшись одна, психолог аккуратно сложила письмо, собираясь передать его Фабрегасу. Она еще точно не знала, выполнит ли просьбу учительницы – продолжить этот разговор сегодня вечером дома у мадемуазель Готье.

22

– Вы должны были сообщить мне об этом незамедлительно!

Фабрегас распекал доктора Флоран вот уже несколько минут без остановки. Он заявил, что она не оправдала его доверия, взявшись передать ему письмо, полученное мадемуазель Готье: та должна была сама прийти с письмом в участок и подробно ответить на все вопросы, которые могли возникнуть у капитана. Именно он занимается расследованием, тогда как дело психолога – лишь анализировать предоставленные ей материалы.

– Это мне решать, кого я должен допрашивать и когда! Все, чего вы добились, – я потерял время! Вместо этого мне нужно было отправить одного из своих людей в «Ла Рока», чтобы он привез ее в участок!

– Поверьте мне, капитан, если вы сейчас привезете ее сюда, вы ничего от нее не добьетесь.

Казалось, психолог ничуть не впечатлена такой недвусмысленной демонстрацией власти со стороны собеседника. С самого начала беседы она говорила неизменно спокойным тоном, порой делая паузы, хотя Фабрегас явно провоцировал ее на эмоциональный ответ.

– Если бы директор школы нас не перебил, я уверена, она бы заговорила. Ее угнетало что-то, это было заметно. Этой женщине явно есть что нам рассказать, здесь я с вами согласна, но если вы будете на нее давить, она ничего не скажет. Все, о чем я вас прошу, – дайте мне еще пару дней.

– Вы и правда думаете, что я позволю вам поговорить с ней наедине сегодня вечером?

– Простите, капитан, но я сомневаюсь, что она скажет хоть что-то в вашем присутствии.

– Кажется, вы не понимаете всю сложность ситуации. Мадемуазель Готье – отныне наш единственный шанс.

Виктор Лессаж просмотрел запись допроса Рафаэля Дюпена. Оба жандарма, присутствовавшие при этом, хранили молчание, опасаясь, что любое слово может тем или иным образом повлиять на отца близнецов, но последний был категоричен: человек на видео не его сын. Конечно, некоторые детали вызвали у него сомнение, помешавшее сразу вынести вердикт: манера Дюпена касаться указательным пальцем ямочки на щеке или приподнимать только одну бровь, когда что-то вызывало у него удивление, была точно такой же, как у Рафаэля Лессажа; однако на этом сходство заканчивалось. Жан продолжал настаивать, что за тридцать лет Рафаэль мог сильно измениться, но Виктор отвергал все его доводы и наконец вспылил, заявив, что уверен в своей правоте, хотя это его совсем не радует.

Второй плохой новостью было то, что две равно уважаемые семьи – родители Зелии и Габриэля – встретились и решили общими усилиями ускорить ход расследования. Прокурор Республики всячески старался задерживать новостные сообщения о пропаже детей, чтобы избежать паники среди населения, но у родителей было свое мнение на этот счет. Два часа назад они подняли тревогу в социальных сетях, и теперь фотографии детей были растиражированы в сотнях и тысячах блогов. Еще до конца дня вся Франция узнала о случившемся, и, как всегда бывает в подобных случаях, начался мощный наплыв фальшивых свидетелей, самозваных медиумов и экстрасенсов, а также обычных мошенников, которые обещали сообщить «очень важную информацию за соответствующее вознаграждение»… Нагрузка на органы следствия возросла многократно – требовалось проверить каждое свидетельство, каким бы нелепым или экстравагантным оно ни казалось на первый взгляд. Фабрегас уже попросил о подкреплении, хотя и опасался, что дело могут забрать в вышестоящую инстанцию. Все крупные медиа отправили в Пиолан своих корреспондентов, и теперь на каждом углу можно было наткнуться на человека с камерой. Напряжение, сгустившееся в воздухе, ощущалось почти физически. Фабрегас понимал, что с этого момента никто не даст за его шкуру и ломаного гроша (впрочем, сейчас он и сам оценивал ее немногим выше).

С учетом всех этих факторов допрос учительницы становился первоочередной необходимостью. Как ни старалась доктор Флоран убедить Фабрегаса повременить, он оставался непреклонен: если эта женщина скрывает важную информацию, ему не составит труда отдать приказ о ее задержании.

– В качестве подозреваемой? – ахнула доктор Флоран.

– В качестве свидетеля, препятствующего расследованию!

Психолог, однако, не отступала. Твердо убежденная в том, что поспешность в данном случае будет серьезной ошибкой, она просила Фабрегаса об отсрочке хотя бы на день. В конце концов он уступил, разрешив ей встретиться с мадемуазель Готье сегодня вечером, но поставил условие: он тоже будет присутствовать на встрече.

– Я умею быть незаметным, – заверил он, слегка улыбнувшись.

– Мне трудно в это поверить, но, кажется, у меня нет выбора.

– Вот именно!

Следующие два часа они посвятили анализу письма, адресованного учительнице. Фабрегас снял с него копию, прежде чем отправить оригинал экспертам для срочного изучения, и мысленно поздравил себя с тем, что заручился поддержкой детского психолога – сам он перечитал письмо много раз, но смысл этих нескольких строк от него по-прежнему ускользал.

Доктор Флоран аккуратно переписала каждое слово на белую настенную доску, строчку за строчкой, не пропустив ни одного знака препинания. По ее мнению, безупречный стиль и полное отсутствие ошибок говорили о том, что письмо написано взрослым человеком, который долго его обдумывал, поэтому важна любая деталь.

Фабрегас перечитал письмо в восьмой раз, словно надеясь, что дистанция в два метра поможет ему хоть что-то прояснить.

Мадемуазель Готье,

скажите им, чтобы перестали нас искать.

Мы очень счастливы, что мы снова вместе.

Скажите им об этом, пока не случилась новая беда.

И скажите нашему отцу, что мы его любим и нам очень жаль, что так вышло.

Солен и Рафаэль

– Ну что ж, доктор, теперь попробуйте убедить меня в том, что вам все понятно.

– Прежде чем понять, надо услышать, капитан. Человек, написавший это письмо, хотел сказать нам о многом.

Этот загадочный, словно выданный античной сивиллой, ответ вызвал у Фабрегаса очередной приступ раздражения. Он чувствовал, что тащится в хвосте событий, вместо того чтобы их опережать. Как будто он столкнулся с чем-то очевидным, понятным всем, кроме него. Капитан начал терять терпение и демонстративно взглянул на настенные часы, давая понять собеседнице, что времени у них мало. Однако доктор Флоран что-то сосредоточенно записывала на листке бумаги, даже не поднимая головы.

– «Человек, написавший письмо» – это, по-вашему, Рафаэль? – наконец спросил Фабрегас.

– Рафаэль или Солен. Мы пока не знаем.

– Мне жаль, доктор, но я все же вынужден вам сказать, что есть одна вещь, в которую я никогда не верил и никогда не поверю!

– И что же это?

– Призраки.

Доктор Флоран отложила ручку и улыбнулась впервые за все время разговора.

– Мы все встречали призраков, капитан. Думаю, что вы даже чаще, чем я. Все дело в том, в какой форме они к нам обращаются.

23

Одна из теорий доктора Флоран основывалась на силе внушения: Зелия или Габриэль, утверждала психолог, могли написать это письмо, будучи уверенными, что и впрямь воплотились в одного из близнецов.

– К тому же мы ничего не знаем об их прошлом. Имейте в виду, что воспитание, полученное ребенком в первые семь лет от роду, оказывает влияние на всю его последующую жизнь.

Фабрегас напомнил ей, что они уже обсуждали эту тему. Обоим подросткам уже исполнилось одиннадцать, и маловероятно, что взрослый человек смог бы манипулировать ими так легко.

– Но что, если этот человек вел свою разлагающую работу многие годы? – возразила психолог. – Мы ведь ничего об этом не знаем.

Она была права – никаких попыток узнать больше о прошлом детей пока не предпринималось. С момента исчезновения Нади экстремальные события шли сплошной чередой, и все, что оставалось жандармам, – как можно более оперативно реагировать на них. Изучать предшествующие годы жизни Зелии и Габриэля не представлялось первоочередной необходимостью: как правило, прошлое жертвы детально рассматривается, только если нужно понять мотив преступления. Домашнее насилие, тяжелый развод, вожделенное наследство… Но что могло быть сомнительного в прошлом обычных детей, из-за чего кто-то решил их похитить? Даже вопрос так не стоял – ведь очевидно, что они лишь по несчастливой случайности стали жертвами извращенца…

«Мы очень счастливы, что мы снова вместе». Эта фраза стала отправной точкой для размышлений доктора Флоран.

– Убедите ребенка в том, что он может перевоплотиться и жить другой жизнью, и самое главное – что таким образом он может помочь исправить несправедливость, и он сделает для вас все, что угодно! Ребенок по природе своей всегда готов помочь взрослому, когда видит, что тот страдает или испытывает затруднения. Психологи проводили эксперимент с участием совсем маленьких детей: взрослый, находящийся рядом с ними, делал вид, что не может составить книги в стопку, и его это расстраивает. И вот девять детей из десяти, в том числе едва научившиеся ходить, старались его утешить и помочь выполнить эту задачу. Представьте, что вам сказали: вы единственный, кто способен исправить нечто, уже свершившееся. Что маленькая девочка, трагически погибшая тридцать с лишним лет назад, снова встретится со своим любимым братом-близнецом. Не думайте, что в роли спасителя, благородного рыцаря воображают себя только мужчины с завышенной самооценкой! Что же касается обещания вечной любви – сбывшегося, о чем свидетельствует фраза «Мы очень счастливы, что мы снова вместе», – то оно изначально является, так сказать, движущей силой для всего человечества, прежде чем страдания и разочарования порождают в людях усталость и цинизм. Это обычно происходит в результате какого-то душевного потрясения, как правило, в подростковом возрасте – взрослея, человек понимает, что Ромео и Джульетта должны были умереть, чтобы их любовь осталась вечной.

Фабрегас слушал, не перебивая, хотя сама идея, что детьми можно манипулировать подобным образом, вызывала у него глубокое отвращение.

– А как по-вашему, следующая фраза содержит в себе угрозу? – наконец спросил он.

– Вы имеете в виду, что если их не перестанут искать, случится новая беда? Хотела бы я это знать, капитан! Но увы, мне ничего об этом не известно. Так или иначе, вы ведь не собираетесь прекращать поиски? Значит, у нас нет выбора.

И вновь Фабрегас вынужден был признать ее правоту. Даже если похититель или похитители грозили чем-то еще худшим, останавливать поиски никто не собирался, совсем наоборот – их требовалось активизировать именно для того, чтобы угроза не была приведена в исполнение.

Поколебавшись, доктор Флоран все же задала, как она догадывалась, не слишком приятный для собеседника вопрос, который сформулировала со всей возможной деликатностью:

– Вы не собираетесь сообщить месье Лессажу ту часть информации, которая касается его лично? Я имею в виду последнюю фразу письма.

– Это не самое срочное на данный момент, – неохотно ответил Фабрегас.

Именно эту тему ему сейчас хотелось затрагивать меньше всего, но психолог безошибочно ткнула пальцем в самое уязвимое место.

Он так и не решил для себя этот вопрос. Сообщить отцу близнецов, что его дети – точнее те, кто выдает себя за них или искренне считает, что перевоплотился в них, – передают ему, что они его любят и им «жаль, что так вышло», – разве это не будет выглядеть утонченным издевательством? Хотя капитан не разделял тех дружеских чувств, которые питал его бывший начальник к этому человеку, он чувствовал, что не имеет права так с ним поступить. Да и какая от этого польза? Фабрегас решил, что дождется возвращения Жана и спросит его мнение на этот счет.

– Как вы думаете, – спросил он доктора Флоран, – кого выбрал себе в секретари автор письма?

– Вы хотите узнать, написано это письмо рукой Зелии или Габриэля?

– Совершенно верно.

– Не могу сказать. Возможно, они написали его вместе. А может быть, ни один из них.

– Не улавливаю вашу мысль, – нетерпеливо произнес Фабрегас.

– Нельзя исключать, что письмо написал сам похититель.

– Простите, но здесь я с вами не согласен. На мой взгляд, ни один взрослый человек не сможет настолько хорошо имитировать почерк ребенка. Правда, результаты графологической экспертизы еще не получены – они будут готовы через несколько часов, – но я готов спорить, что эксперты со мной согласятся.

– Капитан, внушению подвержены не только дети. Взрослый человек также может совершать поступки, в необходимости которых убедил его другой взрослый.

– Подождите, доктор. Только что вы доказывали мне, что Зелия и Габриэль поверили, будто они воплотились в пропавших близнецов, а теперь утверждаете, что мы имеем дело с похитителем, страдающим раздвоением личности? Вы уж определитесь!

– Поведенческий анализ не относится к точным наукам, – спокойно ответила психолог. – И потом, вы требуете от меня сделать заключение на основании одного только этого письма. Но моя работа состоит в том, чтобы подолгу общаться с детьми, пытаясь выявить причину их проблем, а не в том, чтобы гадать на кофейной гуще. Я могу лишь перечислить вам возможные варианты развития ситуации, с которой мы столкнулись. Смерть Солен вызвала глубокое потрясение у нашего похитителя, будь то мужчина или женщина. Эта трагедия оказала влияние на всю его последующую жизнь. С тех пор он одержим идеей исправить то, что представляется ему величайшей несправедливостью. Сумел ли он внушить Зелии и Габриэлю, что они перевоплотились в близнецов, или воображает, что создал себе новую семью, удерживая их в плену против их воли, – в любом случае нам нужно ответить на единственный вопрос: кто мог любить Солен настолько сильно, что боль от ее гибели не утихла за тридцать с лишним лет?

Фабрегас, который уже начинал терять нить ее рассуждений, машинально ответил:

– Виктор Лессаж, конечно. И еще похититель близнецов. Если смерть Солен была случайной, как предполагает Жан, значит, похититель, кто бы он ни был, сильно переживал.

– Совершенно верно, – поощрительно кивнула доктор Флоран, словно побуждая его сделать последний шаг к разгадке. – И мне приходит на ум только одно имя.

Фабрегас, уже порядком утомленный этой интеллектуальной эквилибристикой, в упор взглянул на собеседницу.

– Если вы и впрямь знаете имя похитителя, доктор, назовите его! Сейчас не время играть в недомолвки.

– Но вы только что сами упомянули этого человека. Рафаэль Лессаж! Ни одного брата на свете не оставила бы равнодушным смерть сестры-близнеца.

24

Назначение Рафаэля Лессажа главным подозреваемым в похищении детей влекло за собой новые проблемы. На протяжении двадцати девяти лет не отыскалось никаких следов второго исчезнувшего близнеца. Жан Вемез провел большую часть своей жизни в поисках мельчайших зацепок и в конце концов вынужден был про себя признать тот факт, что мальчика, скорее всего, не найдут уже никогда. Даже сама мысль о том, что он может оказаться живым, выглядела фантастичной, особенно для человека рационального склада ума, вроде Фабрегаса. Тем не менее капитан отдавал себе отчет, что это имя приходило ему на ум всякий раз, когда он задавался очередным вопросом в связи с нынешним расследованием. Почему некто раз за разом предпринимал безнадежные попытки заставить Солен заговорить посредством других детей? Надя, Зелия, Габриэль – все они должны были передать послание от ее имени. И в каждом послании обязательно были фразы, адресованные напрямую отцу близнецов. Кто, как не Рафаэль, мог так настойчиво стремиться сообщить Виктору Лессажу, что Солен его простила? Да и прощение само по себе говорило о многом. Если Виктор рассказал правду о том, что произошло между ним и детьми за несколько дней до похищения, кому, как не Рафаэлю, об этом знать? Виктор уточнил, что даже его жена не знала о случившемся – тогда тем более откуда мог узнать посторонний, за что Солен прощать отца?

К несчастью, даже если Фабрегас был готов признать Рафаэля Лессажа виновным в похищении детей, это ничуть не помогало продвинуться в расследовании. Первоочередной целью было найти детей, и пока этого не произойдет или хотя бы не пришлют подкрепление, у его людей не будет возможности заняться другими поисками.

Вернувшись в жандармерию и узнав о последних событиях, Жан присоединился к этому мнению. Прочитав письмо, полученное мадемуазель Готье, он ощутил нечто вроде головокружения. Фабрегас всерьез забеспокоился, осознав, кажется, впервые в жизни, что у его бывшего начальника может и не хватить сил продолжить расследование. Но Жан успокоил его – мягко, почти по-отечески.

– Если ты думаешь, что шестьдесят пять лет – самое время отправляться на свалку, то смирись с этим заранее, мальчик мой: не успеешь оглянуться, как тебе столько и стукнет. Расцвет сил сменяется упадком почти незаметно. Но это еще не совсем старость… хотя, конечно, приятного мало.

Фабрегас заверил бывшего начальника, что не имел в виду ничего подобного, и оба вернулись к основной теме разговора.

– Итак, если ты уверен, что это Рафаэль Лессаж, его нужно объявлять в розыск.

– Один из наших экспертов уже работает над его портретом, используя компьютерную программу искусственного старения.

– Этот портрет нужно будет распространить по всему региону. Не думаю, что он обосновался в Пиолане. Здесь его отец рано или поздно наткнулся бы на него.

– Да, разумеется, – ответил Фабрегас, воздержавшись от напоминания, что он знает свою работу. – Соседние департаменты – Дром, Вар и Гар – уже в курсе. Они ждут только, чтобы мы дали им зеленый свет.

– Прекрасно!

Тем не менее Фабрегас различил в голосе бывшего начальника нотку сомнения и напрямую спросил, в чем дело.

– Я понимаю, что главное сейчас – поскорее найти детей, – отвечал Жан, – но если речь идет о Рафаэле, кое-что мешает мне поверить в его виновность. Он ведь и сам некогда стал жертвой похищения. Ты же не забыл об этом?

– Я ни о чем не забыл, Жан, но, как ты сам только что сказал, найти похитителя – не первоочередная наша цель. И уж тем более у нас нет времени выяснять, что там перемкнуло в голове у Рафаэля, отчего он из жертвы превратился в палача. Возможно, мы это узнаем в свое время. Но сейчас я прежде всего хотел бы узнать, насколько он опасен и собирается ли причинить детям вред. И, может быть, если я найду ответы на эти вопросы, то и ты получишь ответы на свои.

– Меня еще кое-что беспокоит. Тебя послушать, так вина Рафаэля больше не вызывает сомнений. Это на тебя не похоже – вцепляться, как бульдог, во что-то одно.

– Думаешь, я этого не понимаю? – с легким раздражением спросил Фабрегас. – Я просто пытаюсь убедить себя, что этот след – самый перспективный, потому что все остальные меня до сих пор никуда не привели, а время поджимает. Да, сейчас я готов вцепиться бульдожьей хваткой в единственного подозреваемого, которому не повезло оказаться тезкой и ровесником Рафаэля Лессажа. Если твой друг не признал в нем своего сына, мои люди будут носом землю рыть, пока его не найдут.

– Если Рафаэль Дюпен – не сын Виктора, это, разумеется, не значит, что он полностью чист перед законом, – отвечал Жан уже более спокойно. – Честный человек не стал бы сообщать властям фальшивые данные о себе. Значит, ему есть что скрывать.

– Согласен, – со вздохом произнес Фабрегас. – Этим я тоже займусь, но позже. Пока я не могу распределить своих людей по всем направлениям – только по приоритетным. Ты и сам прекрасно знаешь, как это делается. Двое из них, которым я поручил выяснить, не пропадали ли другие дети в нашем регионе одновременно с близнецами, вернулись ни с чем. Ни одной исчезнувшей девочки на конец тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Опять мы только зря потеряли время…

– Я знаю, как это делается, – кивнул бывший жандарм, – но и ты знаешь не хуже меня, что наша работа – проверять любой след, даже если пойти по нему тебя побуждает только собственный инстинкт. Ты должен проверить этот след – хотя бы ради того, чтобы убедиться, что и он никуда не ведет, и тогда уж со спокойной душой о нем забыть.

– Может быть, но Зелия и Габриэль, которых я должен найти, по крайней мере, реальны, а ты предлагаешь мне гоняться за тенью.

Злясь на себя из-за собственного бессилия, Фабрегас взглянул на часы, чтобы определиться с планами на остаток дня. Шесть часов вечера. Рабочий день мадемуазель Готье уже закончился. Но графологическая экспертиза письма еще не готова. У Фабрегаса было ощущение, что он застрял на полпути. Тогда он решил прямо сейчас отправиться к учительнице в сопровождении доктора Флоран. Вызвав детского психолога из кабинета, предоставленного ей в здании жандармского участка, он вместе с ней спустился вниз, сел в машину и всю дорогу молчал, крепко сжав челюсти. Бывший начальник упорно толкал его в направлении, которое считал верным, не слушая возражений, но так и не смог переубедить. Делать ставку на одного Рафаэля Лессажа представлялось капитану нелепым. Тем не менее он нехотя согласился, заручившись поддержкой доктора Флоран, действовать в этом направлении – за неимением лучшего.

Но когда они подъехали к трехэтажному дому, в котором располагалась квартира мадемуазель Готье, Фабрегас вмиг почувствовал, как с трудом подавляемый гнев вспыхнул с новой силой. Он весь день злился на доктора Флоран, которая настояла на том, чтобы отложить беседу с учительницей до вечера, утверждая, что это лучший способ ее разговорить. И теперь, глядя на языки пламени, охватившие здание, Фабрегас понимал, что совершил непростительную, непоправимую ошибку, пойдя у нее на поводу.

25

Десятка два зевак столпились на тротуаре с другой стороны улицы, завороженно глядя на огонь, в то время как пожарные суетились возле горящего дома. Фабрегас немедленно отыскал среди них начальника и представился ему. Ничуть не желая помешать работе огнеборцев, к которым он питал бесконечное уважение, капитан тем не менее должен был срочно получить всю необходимую информацию о трагическом происшествии. Капрал пожарной службы коротко отвечал на его вопросы, не переставая отдавать распоряжения своим людям по переносной рации. На данный момент жертв обнаружено не было, но пожарные еще не добрались до последнего этажа, где и жила мадемуазель Готье.

Пока рано было судить, идет ли речь об умышленном поджоге. Расследование, очевидно, сдвинулось с мертвой точки, но экспертам еще только предстояло изучить следы пожара, после того как огонь будет окончательно ликвидирован и пепел остынет.

Тем временем капитан опросил кое-кого из жильцов дома, стоявших позади оцепления. Ответить на вопросы согласились трое. Услышав звук сирены противопожарной безопасности, они успели спуститься раньше, чем огонь охватил лестничную клетку. Никто не знал, остались ли в горящем здании люди, оказавшиеся взаперти.

Двое из трех оказались супружеской четой пенсионеров, которые предполагали или, по крайней мере, выражали надежду, что шестеро недостающих в данный момент жильцов еще не вернулись с работы.

– Да, мадемуазель Готье обычно в это время уже возвращается домой, – дрожащим голосом произнесла пожилая женщина, – но сегодня я не слышала, чтобы она поднималась по лестнице.

– А вы всегда ее слышали? – тут же уточнил Фабрегас.

– Нет, не всегда. Не думайте, что я весь день только и делаю, что прижимаю ухо к замочной скважине! Просто в этом доме тонкие стены, и когда я на кухне, то слышу шаги на лестнице. Мадемуазель Готье – единственная из соседей, кто носит каблуки, поэтому ее шаги легко распознать.

– И вы уверены, что сегодня ее не слышали?

– Да, уверена. Но это не значит, что бедняжка не осталась наверху взаперти…

Женщина отвечала, не отрывая взгляд от охваченного пламенем дома. Она крепко прижимала к груди небольшую сумочку – все, что удалось спасти. У ее мужа в глазах стояли слезы. Фабрегас понимал, с каким отчаянием и чувством собственного бессилия они смотрят на разрушение своего жилища – со всеми воспоминаниями, обитавшими в нем…

Третим уцелевшим был подросток, который сидел дома один, дожидаясь возвращения родителей с работы. Полностью поглощенный компьютерной игрой, он ничего не видел и не слышал, даже сирену. Если бы его собака не потянула его зубами за штанину, он вполне мог задохнуться от недостатка кислорода и сам бы того не заметил.

Фабрегас отправил трех своих подчиненных опрашивать жителей соседних домов: если поджог был умышленным, то стоило собрать как можно больше информации по горячим – в прямом смысле слова – следам.

Тем временем капитан вернулся к своей машине, чтобы дождаться, когда огонь будет потушен и начальник пожарной бригады, возможно, сообщит новые сведения. Доктор Флоран по-прежнему сидела на своем месте – с момента их прибытия она так и не вышла из машины и не произнесла ни слова. Фабрегас понимал, что она испытывает чувство вины: вместо того чтобы убедить учительницу немедленно отправиться в жандармский участок, она предпочла согласиться на просьбу мадемуазель Готье встретиться вечером. Но он не собирался ее утешать. В конце концов, часть вины лежала и на нем. Он заглушил свой профессиональный инстинкт ради того, чтобы последовать ее рекомендациям, и теперь страшно об этом сожалел. Оставалось надеяться лишь на то, что мадемуазель Готье решила куда-нибудь зайти, перед тем как вернуться из школы домой.

– Постарайтесь в точности вспомнить ее последние слова, – наконец без всяких предисловий произнес он.

– Капитан, я вам уже говорила. Она просто попросила меня встретиться у нее дома вечером, после рабочего дня.

– Это было до или после того, как директор вошел в учительскую?

– После. Я думаю, она бы все мне рассказала, если бы он нас не прервал.

Фабрегас нервно сжал руль, раздумывая над услышанным. Мадемуазель Готье боялась своего начальства или просто хотела поговорить в приватной обстановке? Так и не избавившись от сомнений, он решил, что завтра же с утра вызовет директора «Ла Рока» на допрос.

Из здания вышли трое пожарных. Никого из жильцов с ними не было. Затем, видимо, получив по рации новые распоряжения капрала, они принялись поднимать длинную складную лестницу из кузова своего грузовика. Двое пожарных уже собирались подниматься, как вдруг одно из окон на третьем этаже взорвалось изнутри. Это и было, как уже узнал Фабрегас от супружеской четы пенсионеров, окно квартиры мадемуазель Готье. Скорее всего, на кухне взорвался газовый баллон. Если учительница была уже дома на момент начала пожара, то теперь оставалось очень мало шансов, что она выжила.

Понадобилось почти три часа, чтобы окончательно потушить огонь. За это время Фабрегас отвез доктора Флоран в отель, где она временно жила, а сам, вернувшись, присоединился к своим людям, опрашивающим жителей соседних домов. Пока что представляли интерес только сведения, сообщенные компанией студентов, которые сидели на террасе кафе напротив дома учительницы, когда начался пожар. Они не могли вспомнить, видели ли женщину, похожую по описанию на мадемуазель Готье, но все сошлись в одном: незадолго до пожара из дома торопливыми шагами вышел мужчина. Правда, ничего определенного о его внешности они не сообщили: белый, среднего роста, в низко надвинутой на лоб бейсболке, из-за которой нельзя было разглядеть ни глаз, ни даже цвета волос. Дойдя до ближайшего перекрестка, он свернул направо. Фабрегас предположил, что он оставил там свою машину.

Капитан начал отдавать подчиненным распоряжения на завтра, как вдруг на улице, заполненной несмолкаемым гулом голосов, внезапно стало очень тихо. Фабрегас посмотрел в ту сторону, куда повернулись все зеваки, по-прежнему наблюдавшие за происходящим, словно это был жутковатый спектакль, и понял, что заставило их замолчать. Из здания вышли двое пожарных, на сей раз с носилками. Некоторое время собравшиеся вглядывались в неподвижный груз, надеясь увидеть кого-то из спасенных жильцов, возможно, своих знакомых, но, увидев полностью обгоревшее тело, отводили глаза.

26

– Этот мужчина…

– Что, простите?!

– Успокойтесь, капитан, я еще ничего не сказал.

– Вы сказали: «Этот мужчина». Вы уверены в таком выводе?

– По-вашему, я купил свой диплом в лавке приколов?

Судмедэксперт взглянул на Фабрегаса поверх очков, иронично улыбнувшись одними уголками губ. Эти два человека были знакомы полтора десятка лет и за столь долгое время прекрасно сработались, поэтому судебный медик, разумеется, лишь делал вид, что оскорблен подобным недоверием со стороны капитана.

– Простите, доктор, просто я думал, что мы имеем дело с женщиной.

– Понимаю. Иметь дело с женщинами всегда приятнее. Но если только эта предполагаемая женщина не сумела отрастить себе столь мощный затылочный гребень и одновременно сузить большое седалищное отверстие собственными усилиями – что стало бы подлинным анатомическим чудом, – все же позвольте мне при составлении отчета исходить из того, что данный индивид – мужчина.

Фабрегас в свою очередь улыбнулся. Доктор Леруа любил при всяком удобном случае огорошивать собеседников своей научной абракадаброй, и на сей раз капитан сам дал ему повод.

Итак, обугленное тело, распростертое на анатомическом столе для вскрытий, не было телом мадемуазель Готье. Хотя у Фабрегаса камень свалился с души от этой новости, капитан понимал, что дело не проясняется, а еще больше запутывается. Доктор Леруа сообщил, что возможно будет сделать анализ ДНК по наименее поврежденным частицам тканей, а также провести экспертизу почти полностью уцелевших зубов. После этого надлежало проверить все имеющиеся в распоряжении жандармов базы данных, чтобы попытаться установить имя человека, погибшего в квартире учительницы.

Согласно показаниям директора школы, мадемуазель Готье жила одна и, насколько ему известно, не имела любовника. Могло быть и так, что она просто не разглашала сведений о своей личной жизни. Однако все соседи в один голос уверяли, что никогда не видели, чтобы к ней приходил хоть один мужчина. Если у нее и были какие-то интимные связи, она предпочитала их скрывать.

– Также могу вам сказать, что этот человек умер еще до того, как начался пожар, – добавил доктор Леруа, оторвав Фабрегаса от размышлений.

– И какова, по-вашему, причина смерти?

– Я склоняюсь к тому, что ею стала черепно-мозговая травма. Видите вот эту трещину в форме звезды?

Фабрегас, склонившись над телом, взглянул на то место, куда указывал судмедэксперт.

– Полагаю, доктор, вы уже знаете ответ, просто растягиваете время для пущего эффекта. Почему вы решили, что это именно след нанесенного злоумышленником удара, а не травмы, полученной, например, в результате потери сознания с последующим падением?

– Потому что в этом случае мы бы обнаружили в легких следы угарного газа, а их там нет. Этот человек перестал дышать задолго до вашего прибытия.

– Вы можете сказать, когда именно?

– Пока нет. Нужно дождаться результатов лабораторных анализов. Как вы понимаете, температура тела в данном случае – не самый надежный показатель.

Фабрегас догадался, что это очередная шутка в излюбленном доктором стиле черного юмора, но предпочел сохранять официальный тон.

– Что еще вы можете мне сказать на данный момент?

– Боюсь, не слишком много. Я в курсе вашего нынешнего расследования, капитан, потому и согласился срочно заняться этим таинственным незнакомцем. Но уже первый час ночи, так что вам пока придется довольствоваться предварительными заключениями.

– Спасибо вам большое, доктор. Но завтра утром я пришлю одного из своих лейтенантов за окончательными итогами.

– Только не Викара!

Фабрегас, который именно о нем и подумал, вопросительно взглянул на медика.

– Без обид, капитан, ваш помощник и впрямь старается сохранять хладнокровие, вот только в прошлый раз, если бы я вовремя не подставил ему лоток для инструментов, его бы вырвало прямо в разверстую утробу моего очередного клиента. Я чудом избежал лишней работы!

Фабрегас предпочел бы обойтись без таких подробностей, но все же не мог не улыбнуться. Викар действительно был не самым стойким из его подчиненных, но его чувствительность в иных ситуациях давала ему преимущество по сравнению со слишком толстокожими людьми. Поэтому капитан не считал, что стоит воспитывать в этом сельском парне суровость любой ценой. Порой Фабрегас сожалел о своей собственной профессиональной отрешенности. Он закалял характер много лет, что позволяло ему успешно подниматься по карьерной лестнице, но прекрасно сознавал, что утрачивает важную часть своей души, которую ему не суждено обрести больше никогда.

По пути домой капитан попытался подвести итоги на данный момент. Они оказались неутешительными. Рафаэль Дюпен сообщил ложную информацию о себе, отчего оставался в числе подозреваемых, но он, как выяснилось, не был сыном Виктора Лессажа – тот по-прежнему числился пропавшим без вести. Учительница из «Ла Рока», возможно, обладавшая ценной информацией, бесследно исчезла, а личность сгоревшего в ее квартире мужчины, чье тело в данный момент лежало на анатомическом столе в кабинете судмедэксперта, пока не была установлена. Другой мужчина, поспешно вышедший из дома, где жила мадемуазель Готье, незадолго до начала пожара, скрылся, и шансы задержать его – за отсутствием детального описания – были практически нулевые. Наконец, аутопсия тела Нади, которую он приказал провести, невзирая на возражения родителей, подтвердила версию самоубийства. Похороны девочки должны были состояться через два дня, и капитану все еще нечего было ответить на вопрос ее родных о причине рокового поступка. Что должно было происходить в душе одиннадцатилетней школьницы, из-за чего ей оказалось проще покончить с собой, чем рассказать о том, что случилось?..

Фабрегас вынужден был с горечью констатировать: всякий раз, когда он делает шаг в правильном направлении, появляется какой-то новый элемент, меняющий сложившуюся картину. Стоило ему пойти по следу похищенных Зелии и Габриэля, как он оказался в запутанном лабиринте, разветвленные коридоры которого неизменно приводили в тупик.

Капитану оставалось лишь втайне надеяться на тот магический ингредиент, который рано или поздно возникает в любом расследовании, – счастливый случай. Одной лишь работы профессиональных ищеек, сколь бы тщательно она ни была выполнена, порой оказывается недостаточно. И тогда непредвиденная случайность может внезапно дать ключ к разгадке: откуда ни возьмись появляется ценный свидетель или обнаруженные отпечатки пальцев совпадают с теми, что уже есть в полицейской базе данных. В данном случае он понимал, что не стоит рассчитывать на многое в полностью выгоревшей квартире мадемуазель Готье, но зато труп на анатомическом столе доктора Леруа, скорее всего, станет источником новой информации.

Завтрашнее утро Фабрегас решил посвятить допросу директора школы «Ла Рока». Ведь этот человек, по сути, знаком со всеми главными действующими лицами запутанной драмы, за исключением разве что Рафаэля Лессажа. Фабрегас отнюдь не хотел совершать одну и ту же ошибку два раза подряд, поэтому, несмотря на сегодняшние события, решил не откладывать беседу с директором, как сделал это в случае с мадемуазель Готье.

27

Директор школы сидел напротив Фабрегаса в комнате для допросов – с безмятежным видом, небрежно засунув руки в карманы и положив ногу на ногу. Казалось, он ничуть не смущен тем, что оказался в таком месте, в подобной ситуации. Взгляд его был неотрывно устремлен на настенные часы, что очень быстро начало раздражать капитана. Заметив это, директор полушутливым тоном произнес:

– Кому-кому, но не военному человеку упрекать меня в желании быть пунктуальным!

Этими словами он явно хотел разрядить обстановку, но Фабрегас решил не поддерживать светскую манеру беседы и начал с места в карьер:

– Кажется, вы не очень хорошо себе представляете, почему вы здесь, месье Даррас. Я вызвал вас отнюдь не для того, чтобы поболтать с вами о пустяках, и ваше возможное опоздание на работу – то, что меньше всего меня волнует в данный момент. Я доступно излагаю?

Фабрегас умышленно не стал добавлять «господин директор». Он знал по опыту, что такая незначительная, казалось бы, деталь очень сильно уязвляет самолюбие его собеседников, особенно мужчин, которые, как правило, относятся к своему общественному статусу (сколь бы скромным он ни был) гораздо более ревниво, чем женщины. Этот прием всегда срабатывал, сработал и сейчас. Директор «Ла Рока» подобрался и выпрямился на стуле, утратив прежний развязный вид.

– Насколько я понимаю, вы хотите поговорить со мной о мадемуазель Готье? – полувопросительно сказал он.

– О мадемуазель Готье, о Рафаэле Дюпене, о Наде, о Зелии, о Габриэле. И это только первые имена, что пришли мне на ум. Так что вам придется задержаться здесь, возможно, дольше, чем вы предполагали.

Даррас нервно сглотнул слюну. От его самоуверенности не осталось и следа. Он словно бы только что полностью осознал ситуацию, а затем непроизвольно перевел взгляд на дверь.

– Послушайте, капитан, мне кажется, здесь какое-то недоразумение! Я уже рассказал вам все, что знал, и сделал все, что в моих силах, чтобы вам помочь.

– Вот в этом я и хочу убедиться. Итак, начнем с мадемуазель Готье.

– Что вас интересует?

– Как давно вы с ней знакомы?

– Шесть лет. Она уже работала в школе, когда я занял пост директора.

Опять это стремление подчеркнуть свой начальственный статус… Фабрегас со все большей неприязнью смотрел на человека, сидевшего напротив. Что-то в этом Даррасе ему изначально не нравилось, вызывало некое глубинное отторжение, но он не мог понять, что именно. Нет, не самодовольство – эту черту капитан встречал у многих и относился к ней терпимо. Скорее, нескрываемое равнодушие к участи жертв. Одна из школьниц покончила с собой, двое других учеников пропали без вести – и все это за последние дни. Но директора такая ситуация, судя по всему, ничуть не волновала.

– Вы любите свою работу? – без всякого перехода спросил Фабрегас.

– Это важно?

– Позвольте мне о том судить, хорошо?

– Хорошо. Мне сорок лет, капитан, и я не собираюсь всю жизнь оставаться директором провинциальной школы. У меня есть амбиции, представьте себе! Что касается ответа на ваш вопрос, скажу так: я люблю свою работу, но полагаю, что мое место не здесь.

– И где же оно, по-вашему?

– Я рассчитывал, что меня переведут в Авиньон. Но знаете, как бывает…

– Не знаю, – отрезал Фабрегас. – И, честно говоря, меня это не интересует.

Из услышанного его заинтересовала другая информация, не связанная с карьерой Дарраса.

– Вы сказали, что вам сорок лет. Вы местный уроженец?

– Да, я родился здесь. Но я уехал сразу, как только сдал выпускные экзамены, чтобы…

– То есть в школу вы ходили в Пиолане? – бесцеремонно перебил Фабрегас.

– Только в начальную.

– В «Ла Рока»?

– Да, как и большинство здешних детей. Но я не понимаю, почему вас так интересуют мои детские годы!

Фабрегас задал этот вопрос не случайно, и теперь интуитивная догадка переросла в уверенность. Даже если ответ, который он ожидал услышать на свой следующий вопрос, не даст ничего принципиально нового, это будет, по крайне мере, подтверждением того, что расследование движется в правильном направлении.

– Вы знали Рафаэля Лессажа, месье Даррас?

Выражение лица директора мгновенно изменилось. Сквозь недоумение словно бы пробивалось смутное понимание, которое он, очевидно, не хотел демонстрировать. Все его тело напряглось, словно от ответа на этот вопрос зависела его дальнейшая судьба.

– Так вы знали его или нет? – нетерпеливо повторил Фабрегас. – Вопрос очень простой!

– Да, – ответил Даррас почти шепотом. – Мы учились в одном классе. Но, еще раз повторяю, я не вижу здесь никакой связи с вашим расследованием!

– Возможно, ее и в самом деле нет. Я собираю сведения, вот и все. Но из всех, кто побывал в этом кабинете в связи с «Делом близнецов», вы единственный, кто знал всех жертв: Надю, Зелию, Габриэля, мадемуазель Готье и, как теперь выясняется, Рафаэля Лессажа.

– Мне было одиннадцать лет, когда Рафаэль исчез! – воскликнул директор школы. – Вы собираетесь меня в этом обвинить? Обвините уж тогда заодно и в убийстве его сестры!

– Речь не идет о вашей виновности. Как я вам уже сообщил, я собираю информацию. Если добавить к ней еще и тот факт, что вы знаете Рафаэля Дюпена, которого мы в настоящее время разыскиваем, – согласитесь, это уже слишком много для случайных совпадений!

– Кого, простите?..

Директор «Ла Рока» был похож на боксера, полностью обессилевшего под ударами противника и буквально отползающего в угол ринга.

– Рафаэля Дюпена, – с невозмутимым видом повторил капитан. – Доставщика школьных обедов, который временно работал в сети ресторанов «Элита».

– Но я его не знаю!

– Вы же нам о нем и сообщили, разве не так?

– Нет… то есть да, но я всего лишь запросил у «Элиты» список сотрудников, доставлявших в школу обеды. Я сделал это, чтобы вам помочь! Я не знаком лично с этим человеком!

– Вы в этом уверены?

– Я вас не понимаю…

– В анкете, которую прислали из «Элиты», не было фотографии. Как же вы можете утверждать, что не знаете этого человека?

– Я никогда не появлялся ни на кухне, ни в столовой, когда привозили обеды. Я вам это уже говорил. Я не мог с ним пересекаться.

– Проверим?

С этими словами Фабрегас положил перед ним на стол фотографию Рафаэля Дюпена. Директор школы побледнел так сильно, что капитан всерьез забеспокоился, как бы он не упал в обморок.

28

– Положите оружие, месье Мурье, пока никто не пострадал!

Жан Вемез говорил сухим твердым тоном, но сердце его билось со скоростью ста ударов в минуту. Отец пропавшей Зелии, дрожа как осенний лист, целился в голову Виктора Лессажа из охотничьего ружья, и Жан боялся, как бы оно случайно не выстрелило. За последние двадцать минут ситуация ничуть не стала ближе к благополучному разрешению. Жак Мурье по-прежнему угрожал отцу близнецов охотничьим ружьем, а бывший жандарм беспомощно наблюдал за происходящим, стараясь по мере возможностей играть роль переговорщика. Отец Зелии пришел требовать отчета к человеку, который, по его убеждению, знал больше, чем говорил.

– Если жандармы так долго держали вас под арестом, значит, у них были на то причины! Скажите мне, где моя дочь? – охваченный гневом и отчаянием, закричал он.

Виктор Лессаж оставался на удивление спокойным с самого момента вторжения непрошеного гостя к нему в дом. В его взгляде можно было заметить даже сострадание по отношению к человеку, направившему на него оружие. Сам он некогда пережил те же самые чувства, которые сейчас испытывал этот несчастный отец, и теперь не делал никаких попыток защититься.

– Месье Лессаж не имеет никакого отношения к похищению вашей дочери, месье Мурье, можете мне поверить!

Жан повторил эту фразу уже раз десять, но отец Зелии не хотел ничего слушать. Молчание Виктора лишь усиливало повисшую в гостиной напряженность.

Жак Мурье то и дело потрясал фотографией дочери, держа при этом ружье единственной свободной рукой, что еще сильнее пугало Жана, которому приходилось видеть смертельные случаи, произошедшие и из-за меньшей небрежности. Скорбящий отец явился сюда с засевшей в голове идеей заставить Виктора заговорить, но, столкнувшись с его ничем непоколебимым молчанием, не знал, что делать, и начинал терять самообладание.

– Посмотрите на нее! – закричал он, уже со слезами в голосе. – Посмотрите на мою девочку! Как вы могли причинить ей вред?!

Время от времени Жан украдкой поглядывал в окно, надеясь на прибытие подкрепления. Он успел незаметно отправить Фабрегасу короткое сообщение: «У Лессажа. Мурье. Вооружен. Угрожает». Оставалось дождаться подходящего момента – когда жандармы подъедут, но еще не ворвутся в дом, – чтобы попытаться благополучно завершить дело. Однако прошло примерно четверть часа, а ревущих сирен по-прежнему не было слышно. Может быть, Фабрегас не сразу получил сообщение?.. Ни с кем из подчиненных капитана Жан связаться не мог – их номеров у него не было. Тогда он решил незаметно набрать городской номер жандармского участка, который помнил наизусть, а когда ему ответят – не вступать в разговор и даже не подносить телефон к уху, надеясь только на то, что ответивший окажется достаточно внимательным, чтобы прислушаться к разговору, звучащему как фоновый шум, и достаточно сообразительным, чтобы правильно оценить ситуацию и оперативно принять меры.

– Месье Мурье, успокойтесь, – произнес он уже более громко, надеясь, что его услышат на другом конце линии. – Повторяю еще раз, Виктор Лессаж не имеет отношения к исчезновению Зелии! Положите ружье, и давайте мы все втроем сядем и поговорим спокойно! Я уверен, что месье Лессаж готов поговорить с вами, если вы перестанете ему угрожать!

Оставалось лишь уповать на то, что эти слова достигли нужных ушей, – Жан чувствовал, что любой мелочи будет достаточно, чтобы ситуация из критической переросла в трагическую. Он вздрогнул, чувствуя, как напрягся каждый нерв, когда Виктор неожиданно произнес чуть хриплым голосом:

– Я понимаю, что сейчас еще рано, но, может быть, по стаканчику «Комта»[23]?

Да, Виктор сумел удивить! Мало того, что он заговорил впервые с того момента, как разыгралась столь неожиданная сцена, но вдобавок в его тоне не прозвучало ни малейшего оттенка тревоги. Вместо этого Жану почудилась даже насмешка.

– Мой отец говорил, что в былые времена этот напиток излечивал от холеры, – продолжал Виктор. – Сейчас, правда, не тот случай, но вреда нам уж точно не будет.

Против всякого ожидания, отец Зелии опустил ружье. Была ли тому причиной абсурдность ситуации или нервное истощение дало о себе знать, но теперь дуло ружья было направлено Виктору под ноги. Воспользовавшись ситуацией, Жан осторожно забрал оружие у Мурье и положил руку ему на плечо.

– Давайте присядем, – негромко предложил он. – Виктор прав – нам всем не помешает взбодриться.

Такими их и обнаружили прибывшие в девять тридцать утра жандармы во главе с Фабрегасом – благодушными, расслабленными, слегка в подпитии, мирно беседующими в гостиной Виктора Лессажа.

Капитан был взбешен и ничуть этого не скрывал. Ему пришлось прервать допрос директора школы, чтобы приехать на вызов. Не желая отпускать Дарраса, пока не вытряхнет из него всю информацию, он отдал приказ оставить директора под стражей, но понимал, что это практически незаконно. Оснований для задержания было немного, к тому же чисто формальных, так что любой адвокат сумеет добиться освобождения арестованного даже раньше, чем капитан вернется в участок для продолжения допроса. Однако, узнав о конфликте двух отцов семейств, который почти чудом был разрешен мирно и не добавил ему лишних проблем, капитан облегченно вздохнул и быстро успокоился. Отведя Жана в сторону, он поблагодарил его за умелые действия в непредвиденной ситуации.

Виктор отказался подавать официальную жалобу на Жака Мурье. Фабрегас, со своей стороны, по долгу службы не мог закрыть глаза на случившееся. Наконец пришли к следующему соглашению: капитан возвращается в участок, предоставив Лессажу и его гостям и дальше соображать на троих, но когда Жак Мурье прикончит свою порцию, он добровольно явится в участок с повинной. Гарантом соглашения выступил Жан.

«Дурацкой истории – дурацкий финал», – говорил себе Фабрегас, садясь в служебный автомобиль.

Виктор Лессаж, который терпеть не мог, когда ему указывали, что делать, снова наполнил стаканы, и прерванный разговор возобновился, словно ничего не произошло.

– Кажется, только на четвертый день я понял, что произошло. Конечно, я беспокоился о них, но был уверен, что они вернутся. Я думал, что они сбежали, но без денег и еды, конечно, далеко не убегут и скоро вернутся. Я видел, само собой, как все вокруг буквально с ума сходят, но у меня было такое чувство, что это не имеет ко мне отношения. Люс плакала не переставая, а я только и мог ей сказать, что, мол, все образуется…

Жак Мурье слушал и непрерывно кивал, словно подтверждая справедливость каждого слова. По его щекам текли слезы, которых он не пытался скрыть. При каждом глотке ликера на шее у него подергивался кадык, что придавало ему жалкий вид. Но в то же время отец Зелии казался гораздо более умиротворенным, чем в тот момент, когда ворвался сюда с ружьем.

– Я не знаком с твоей дочерью, Жако, – сказал ему Виктор, слегка улыбаясь, – но если характером она пошла в тебя, она уж точно выйдет из этой истории живой и невредимой!

– Твои бы слова да Богу в уши! – отвечал Мурье слегка заплетающимся языком.

Жан смотрел на убитых горем отцов, не говоря ни слова. Отныне этих двух людей объединяла невидимая, но прочная связь, и он, конечно, предпочел бы сейчас оставить их наедине, чем сопровождать одного из них в жандармский участок.

29

Прошло всего три часа с того момента, как директор «Ла Рока» оказался в участке, но теперь он выглядел так, словно провел целую ночь в камере предварительного заключения: мятая рубашка, всклокоченные волосы… Он стал похож на собственную тень. Фабрегас решил этим воспользоваться – тем более что недавние разъезды туда-сюда без всякой, как выяснилось, необходимости все еще вызывали у капитана досаду.

Итак, месье Даррас весьма бурно отреагировал на портрет Рафаэля Дюпена, но объясниться не успел – именно в этот момент явился Викар с сообщением об инциденте в доме Виктора Лессажа. Фабрегасу ничего не оставалось, как выполнять служебный долг, но перед отъездом он пустил в ход свою излюбленную методику: помариновать свидетеля в участке некоторое время без всяких объяснений. Глядя на сидевшего перед ним человека, капитан убедился, что прием в очередной раз сработал. Директор явно готов был выложить все, что знал. Достаточно лишь нажать на нужную кнопку.

Не говоря ни слова, капитан вновь выложил перед ним на стол фото Рафаэля Дюпена. Даррас нервно заерзал. Переполнявшая его с утра энергия полностью улетучилась. Он тоже молчал, ожидая вопросов, но запираться больше не хотел, понимая, что ответить на них – единственный способ выбраться отсюда поскорей.

– Поверьте, я не знал, что этот человек – тот самый, которого вы ищете! – наконец, не выдержав, произнес он.

– Я готов вам поверить, месье Даррас. Объясните только, откуда вы его знаете.

Казалось, директор пытается мысленно сформулировать свой ответ так, чтобы сказанное не обернулось против него. Но, по крайней мере, тот факт, что он не требовал присутствия адвоката, говорил в его пользу, и Фабрегас добавил уже более мягко:

– Месье Даррас, речь идет о жизни двух детей, и я уверен, что вы не хотите, чтобы случилось новое несчастье. Мы не смогли спасти Надю, но, может быть, еще не поздно спасти Зелию и Габриэля. Поэтому, если у вас есть хоть какая-то информация об этом человеке, вы должны все нам рассказать!

В голосе его не звучало ни агрессии, ни стремления навязать свою волю. Хотя Фабрегас совершенно не верил, что сможет задеть какую-то тайную струну в душе этого человека и растрогать его, он не сомневался, что директор воспользуется шансом изобразить из себя спасителя.

– Месье Даррас, – продолжал капитан уже более настойчиво, – возможно, в ваших руках ключ ко всей этой истории. Скажите, кто такой Рафаэль Дюпен?

– Этот человек проработал в нашей школе три месяца. Системным администратором. Он обеспечивал техподдержку, а также создал и регулярно обновлял школьный сайт. Появлялся на рабочем месте раз в неделю.

– И однако его имя ни о чем вам не говорило? – с сомнением спросил Фабрегас.

– Да, потому что он работал у нас под другим именем – Мишель Дюма.

– И вы его не проверяли?

– Что именно мы должны были проверять? – директор повысил голос, очевидно, решив, что нападение – лучший вид защиты. – Кто мог знать, что у него документы не в порядке?

– Вы не проводите рутинную проверку, когда нанимаете новых сотрудников?

– Капитан, в данном случае мы нанимали не учителя или надзирателя! Этот человек приходил в школу четыре раза в месяц и вообще никак не контактировал с детьми! Я ни на секунду не мог заподозрить, что он скрывает свою настоящую личность. И в этом я был не одинок – когда он устраивался на работу в «Элиту», там тоже никто его не проверял.

Переложить ответственность на других – один из самых верных способов защиты. Фабрегас знал это лучше многих, отчего совершенно не удивился подобному ходу. Однако он догадывался, что директор по-прежнему о чем-то умалчивает.

– Если я правильно понимаю, – заговорил он, словно резюмируя услышанное, – этот человек больше не работает в «Ла Рока» под именем Мишеля Дюма, но продолжает работать в службе доставки школьных обедов как Рафаэль Дюпен, верно?

– Надо полагать, что да.

– И однако вы ни разу не видели его в новом качестве, хотя «Элита» нам сообщила, что он доставлял обеды несколько месяцев подряд.

– Я вам уже говорил, что не бываю на кухне!

Даррас, почти полностью вернувший себе прежнее самообладание, снова начал нервничать. Он полагал, что сделанного им признания достаточно, чтобы жандармы отпустили его из-под стражи. Но капитан считал иначе.

– А почему вы расторгли с ним контракт? – спросил Фабрегас.

– Разве это так важно? – дрогнувшим голосом произнес директор.

Вот оно! Фабрегас и раньше догадывался, что фото Рафаэля Дюпена произвело на этого скользкого человека такое сильное впечатление не только потому, что он знал Дюпена под другим именем. Все поведение Дарраса свидетельствовало о том, что есть и другая причина, более глубокая и, вероятно, болезненная.

– Предоставьте мне об этом судить, – сухо произнес Фабрегас. – Почему вы отказались от его услуг?

– Мы больше не нуждались в нем, – уклончиво ответил директор.

– Месье Даррас, я так или иначе выясню, что произошло. Но для вас будет лучше, если я услышу об этом из ваших уст. Имейте в виду: от вашего решения будет зависеть, надолго ли вы здесь задержитесь.

Даррас съежился на стуле, не решаясь поднять на капитана глаза. Наконец он что-то произнес – так тихо, что Фабрегас попросил его повторить.

– Я говорю, что это относится к моей частной жизни, – на сей раз он ответил громко, почти срываясь на крик.

– Скажу вам начистоту, чтобы между нами не осталось недопонимания, – спокойным, но категоричным тоном произнес Фабрегас, – ваша частная жизнь меня никоим образом не интересует. Если я сочту, что ваши сведения не имеют никакого отношения к моему расследованию, все, что вы скажете, не выйдет за пределы этих стен. Но если я начну подозревать, что вы утаиваете информацию, которая могла бы помочь нам в поисках, то можете не сомневаться, что, получив ее от кого-то еще, я тут же сообщу обо всем в «Ла Прованс»[24]! Я доступно объясняю?

– Вы блефуете!

– Хотите проверить?

Двадцать секунд. Ровно столько потребовалось Даррасу, чтобы собраться с духом и заговорить.

– У меня была связь с этим человеком. Она длилась всего два месяца. Я думал, что он действительно любит меня, но потом я понял, что он меня просто использовал.

– Чего он от вас требовал?

– Ничего. Но я застал его у себя в кабинете, когда он собирался копировать папки из моего компьютера на флешку. У него был ключ – я сам дал ему дубликат, чтобы мы могли встречаться, не привлекая ничьего внимания.

– «Папки», говорите? Какие папки?

– Досье учеников. Я даже не стал выяснять, зачем они ему понадобились, сразу выставил его из школы.

– Вы не обращались к властям? – удивился Фабрегас. Директор по-прежнему смотрел себе под ноги, пытаясь скрыть смущение.

– Я не хотел, чтобы это получило огласку… К тому же я обещал Солен, что не буду ему вредить… Он ее двоюродный брат.

– Солен? – У Фабрегаса перехватило дыхание.

– Ну да, Солен… Мадемуазель Готье, если вам так больше нравится.

30

Как могло случиться, что он только сейчас об этом узнал?! Фабрегас мысленно вспоминал все события последних дней, словно отматывал назад пленку: встречи, беседы, допросы… множество сведений, полученных от людей, так или иначе связанных с нынешним делом, – и ни разу ни от кого из них он не услышал имени учительницы! Да, обычно имена свидетелей не относились к разряду наиболее ценной информации – но в этом деле с самого начала все было необычным! Близнецы из Пиолана буквально преследовали его, напоминая о себе на каждом шагу, так что игнорировать подобные совпадения означало проявить вопиющий непрофессионализм.

Еще один факт, который выглядел бы вполне заурядным, но только не в контексте этого запутанного расследования, – в качестве псевдонима двоюродный брат мадемуазель Готье выбрал себе имя Мишель Дюма, которое затем изменил на Рафаэль Дюпен.

Когда бывший начальник указал на совпадение – точнее, созвучие – имен близнецов и двух недавно исчезнувших детей, Фабрегас углубился в тему и прочитал все, что смог найти, о значениях этих имен. Ничего особо полезного он для себя не почерпнул, но одно запомнил: Мишель – имя архангела, так же как имена Рафаэль и Габриэль[25]. Разумеется, это не могло быть случайностью.

Фабрегас мысленно поздравил себя с этим открытием: каждая новая деталь в расследовании была ценна. Правда, в данном случае завеса тайны ничуть не стала прозрачнее. Капитан продолжал обобщать информацию, тщетно пытаясь отыскать в ней хоть какой-то смысл. Он принялся составлять список известных ему фактов, надеясь выстроить из них логическую цепочку.

Солен и Рафаэль исчезли в августе 1989 года.

Три месяца спустя тело Солен нашли на кладбище. Фабрегас перечитал отчет о вскрытии. При установлении личности погибшей не возникло ни малейших сомнений – это абсолютно точно была дочь Виктора Лессажа.

Тридцать лет спустя еще двое детей были похищены – или, по крайней мере, бесследно исчезли. Зелия и Габриэль. У Зелии были именины в один день с Солен. Габриэль носил имя архангела – как Рафаэль.

Фабрегас записал также ключевую информацию, полученную за последние два дня.

Одно и то же имя регулярно всплывало с самого начала расследования: Рафаэль Дюпен. Возникло подозрение, что это один из пропавших близнецов, но Виктор Лессаж категорически опроверг данную гипотезу: этот человек – не его сын!

Возможно ли, что Виктор солгал? Фабрегас записал этот вопрос на полях. Он уже получил разрешение провести анализ ДНК по обломку ногтя, найденному в комнате для допросов. На получение результата понадобится много времени, если только не заставить экспертов в приказном порядке ускорить процесс. Фабрегас надеялся, с учетом недавно полученной информации, убедить их, что дело не терпит отлагательств.

Следующим пунктом было письмо, полученное учительницей пропавших детей, Солен Готье. Автор письма настойчиво призывал прекратить поиски. Капитан перечитал свои заметки, вычеркнул слова «настоятельная просьба» и вместо этого написал: «угроза». Письмо было подписано: «Солен и Рафаэль». Возможно ли, что его написала сама Солен Готье, одна или в соавторстве с Рафаэлем Дюпеном? Или это были пропавшие (похищенные?) дети, Зелия и Габриэль, которых кто-то убедил вжиться в роли близнецов Лессаж, как предполагала детский психолог?

Наконец, надо было как-то увязать со всем предыдущим откровения директора школы «Ла Рока», в которой учились все пропавшие (давно и недавно) дети. Месье Даррас был отпущен два часа назад, после того как рассказал обо всем, что знал. Фабрегас наблюдал, как он бредет к выходу, сгорбленный и сломленный, очевидно, думая о том, как непоправимо может измениться его репутация в этом городке на пять тысяч жителей. Но капитан не слишком беспокоился о нем: он был уверен, что уж этот человек найдет в себе необходимые ресурсы, чтобы восстановиться. В другом, более крупном городе его гомосексуализм перестанет быть компрометирующим обстоятельством. Самая большая его проблема – объяснить школьному совету, почему он никому не сообщил о противоправных действиях Мишеля Дюма. Было начато новое расследование с целью выяснить, какие именно школьные папки были скопированы и с какой целью. Фабрегас уже отправил в школу одного из своих подчиненных.

По словам Дарраса, Рафаэль Дюпен, также называющий себя Мишелем Дюма (оба имени – «архангельские»), был двоюродным братом Солен Готье. Учительницы Зелии и Габриэля, в свою очередь, исчезнувшей. В ее сгоревшей квартире обнаружен неопознанный труп мужчины. Что характерно, о своем двоюродном брате мадемуазель Готье ни разу не упоминала во время допросов. Только вот знала ли она, что жандармы его разыскивают? Фабрегас еще раз детально восстановил в памяти хронологию событий, но так и не смог вспомнить, показывал ли ей фотографию Дюпена. А может быть, именно о нем она хотела поговорить с доктором Флоран? Поскольку их разговор прервал некстати появившийся директор – ее начальник и бывший любовник ее кузена, – она предпочла перенести встречу на более позднее время и в более безопасное место.

Список рос, но вопросы только множились. Вместо того чтобы с его помощью разобраться в деталях, капитан чувствовал, что все сильнее запутывается в них, как в коридорах лабиринта.

Повторяющиеся имена, подозреваемый с двойной личностью, и в центре всей истории – школьная учительница. К этим немногим ключевым элементам он и пришел в результате своего детального анализа имеющихся фактов.

Фабрегас понимал, что теперь нужно ждать. Ждать, пока будут готовы ДНК-экспертиза и результаты вскрытия. Ждать, пока его люди отыщут Рафаэля Дюпена или хоть какой-то след мадемуазель Готье. Словом, ждать появления новой зацепки, которая поможет распутать этот клубок.

– Капитан, я вам не помешаю?..

Фабрегас вздрогнул. Доктор Флоран стояла на пороге кабинета, не решаясь войти. Они не разговаривали со вчерашнего вечера, и Фабрегас втайне жалел, что был так резок с ней. Не стоило возлагать на нее ответственность за недавние события. Она полагалась на свой профессиональный инстинкт, когда решила отложить беседу с Солен Готье. Да, это было ошибкой, но ведь его никто не заставлял последовать ее совету, вместо того чтобы доставить учительницу в жандармский участок. Никто не мог предвидеть, что случится.

– Входите, доктор, – пригласил он даже слегка преувеличенно любезным тоном. – Я как раз думал о том, что мне может понадобиться ваша помощь.

Если это и было ложью, то только отчасти: Фабрегас действительно хотел попросить у нее помощи, после того как разложил все имеющиеся факты по полочкам. Теперь ему нужен был свежий взгляд со стороны – так появлялось больше шансов обнаружить какую-то важную деталь, которую он мог не заметить даже при всей ее очевидности. Капитан не очень-то в это верил, но, по правде говоря, с появлением этой женщины у него стало спокойнее на душе. Он понимал, что не справляется с ситуацией, но ни в коем случае не должен сдаться и переложить свой груз на плечи подчиненных. Он обязан быть непререкаемым авторитетом для них. Все свои сомнения ему надлежит хранить при себе, если он не хочет, чтобы среди его людей начались разброд и шатание.

– Я вас слушаю, – произнесла доктор Флоран, усаживаясь напротив него.

31

Следующие двое суток, по ощущению Фабрегаса, обрели горький привкус одного-единственного бесконечного дня. Медленно тянулись час за часом, не принося ни крупицы новой информации. В отличие от героев американских полицейских сериалов, в которых целая армия экспертов мгновенно устанавливает по ниточке от костюма место его изготовления и полный список тех, через чьи руки он прошел, включая его нынешнего обладателя, Фабрегасу приходилось иметь дело с реальностью и запасаться терпением.

В глубине души он надеялся получить не позднее чем через день результаты всех запрошенных исследований и компенсировать таким образом отсутствие результатов собственных поисков. Проверки на дорогах ничего не дали. Никто не обнаружил сидящих в машине Рафаэля Дюпена или Солен Готье, ни один случайный свидетель не явился в участок, чтобы сообщить, что его соседи имеют некоторое сходство с вышеозначенными персонами. Даже ясновидящие и прочая подобная публика, от которой обычно отбоя нет, на сей раз не получили никаких сведений из иных миров на этот счет.

Фабрегас наблюдал издалека за «Белым маршем», организованным мэрией Пиолана. Главе города пришлось пустить в ход все свои дипломатические навыки, чтобы просьба, переданная через него капитану жандармов от семей пропавших детей, звучала не слишком грубо: присутствие самого Фабрегаса и его людей на этом мероприятии нежелательно. Родители Зелии и Габриэля не скрывали своего негативного отношения к жандармам, которые, по их мнению, не справлялись со своей работой и не прилагали серьезных усилий к тому, чтобы найти их детей. По первому пункту капитан втайне признавал, что они отчасти правы. По второму, однако, не мог с ними согласиться: все ресурсы, имеющиеся в распоряжении жандармов, как людские, так и материальные, были задействованы в расследовании. К сожалению, их оказалось недостаточно.

Настоящий массовый психоз охватил весь Пиолан и никак не затухал. Некоторые родители отказывались отпускать своих детей в «Ла Рока» и предпочли держать их дома взаперти – вплоть до того момента, когда предполагаемый похититель будет арестован. Другие набросились на Дарраса, обвиняя его в том, что он не обеспечил должным образом охрану школы и безопасность учеников. Они требовали, чтобы школа и прилегающая к ней территория охранялись круглосуточно. Директор, доведенный до отчаяния, в свою очередь, обрушился с критикой на жандармов, которые и без того едва выдерживали натиск возмущенных родителей, осаждавших участок целыми днями.

Первые серьезные инциденты произошли в день «Белого марша», рано утром, еще до его начала: окна в доме Оливье Васса были разбиты, а часть виноградника Алана Уэллса сожжена. Все задержанные, допрошенные Фабрегасом, пребывали в самом что ни на есть воинственном настроении. Жители Пиолана с подозрением смотрели на любого прохожего, не принадлежащего к числу их близких друзей и родственников. Туристам и даже тем, кто ненадолго останавливался в городке проездом, без обиняков давали понять, что им здесь не рады. Только Виктор Лессаж был наконец-то полностью освобожден от подозрений: все уже знали о его встрече с вооруженным Жаком Мурье, во время которой он вел себя весьма достойно и сумел закончить дело миром.

Социальные сети бурлили от нескончаемых споров. Каждый спешил высказать свое мнение. Появлялись в большом количестве анонимные аккаунты, мгновенно распространяющие любой новый слух, особенно если он был зловещим или позволял примирить между собой прежние, противоречащие друг другу версии. Петиции о восстановлении смертной казни собирали огромное количество подписей, какого никогда не удавалось набрать ни одному кандидату на местных выборах.

Прокурор Республики, чувствуя нарастающее давление со всех сторон, не упускал случая, в свою очередь, надавить на тех, кто стоял ниже него по иерархической лестнице.

Фабрегас понимал, что времени остается катастрофически мало. Если он не хочет, чтобы парижская прокуратура заинтересовалась этим делом и направила сюда своих людей, он должен собрать общую картину из разрозненных деталей как можно скорее и тем самым доказать, что способен самостоятельно завершить расследование и восстановить в Пиолане мир и спокойствие.

Первые результаты экспертизы, которые легли на стол Фабрегаса, касались письма, полученного Солен Готье (хотя теперь капитан сомневался, что это письмо действительно было ей кем-то подброшено). Хотя информация была не лишена интереса, капитан сомневался, что она поможет ему серьезно продвинуться в расследовании.

Письмо было написано синей шариковой ручкой одной из самых распространенных моделей. Написал его правша. Эксперт счел нужным уточнить, что правши составляют около восьмидесяти пяти процентов населения Франции – как будто эта статистика могла чем-то помочь делу. Кроме отпечатков пальцев Солен Готье и доктора Флоран (их сразу можно было отличить по расположению на листке), никаких других следов, которые можно было бы исследовать, не обнаружилось. Сам листок в крупную клетку был вырван из тетради с пружинным переплетом. Эксперт, в очередной раз не упустивший случая блеснуть эрудицией, подчеркнул, что тетрадь могла быть изготовлена только во Франции – это видно по размерам клеток, которые в других странах обычно меньше. Фабрегас уже почти отчаялся, как вдруг наткнулся на действительно ценную информацию. Все графологи сошлись на том, что почерк был, безусловно, детским.

Итак, одно из двух: либо похититель страдал раздвоением личности, как ранее предполагала доктор Флоран, либо он заставил Зелию или Габриэля написать письмо под диктовку. Точного ответа эксперт дать не мог. Но как бы то ни было, для Фабрегаса это означало одно: дети в опасности. Даже если они не подвергаются физическому насилию, то, несомненно, испытывают психологическое давление – и капитан затруднился бы сказать, что хуже.

Если верен второй вариант, то отсутствие отпечатков детских пальцев могло означать, что Зелию или Габриэля заставили надеть перчатки перед тем, как написать письмо. Фабрегас закрыл глаза и представил себе эту картину: маленькая рука, затянутая в латекс, выводит округлые буквы. Почему-то эта деталь угнетала его сильнее всего.

Эксперты как будто сговорились ускорить работу – очередные материалы, полученные Фабрегасом, содержали данные экспертизы, касающиеся неопознанного тела. Накануне капитан уже поговорил с доктором Леруа, после того как получил его письменный отчет о вскрытии. Итак, человек, чье обгоревшее тело нашли в квартире Солен Готье, скончался от черепно-мозговой травмы. Удар был нанесен тупым предметом округлой формы и оставил в затылочной кости отверстие пяти сантиметров в диаметре. Судмедэксперт отверг гипотезу о несчастном случае по одной простой причине: нападавший ударил жертву трижды. Доктор Леруа также уточнил, что первого удара оказалось достаточно, чтобы нейтрализовать жертву, а второй удар стал смертельным, так что в третьем уже не было необходимости. «То ли ваш преступник потерял самообладание, то ли хотел убедиться наверняка, что этот бедолага уже не встанет», – добавил он в телефонном разговоре. Люди Фабрегаса перерыли всю квартиру в поисках возможного орудия убийства, но ни один предмет из тех, что уцелели после пожара, не подходил под описание эксперта. То ли орудие сгорело при пожаре, то ли преступник унес его с собой. Еще один тупик…

Сейчас, открывая конверт, капитан опасался, что содержимое принесет ему очередное разочарование. Он уже точно не помнил, какие данные запрашивал у судмедэксперта, помимо стандартного отчета о вскрытии. Однако ему было известно из предыдущего опыта работы, что наверняка обнаружатся данные о содержимом желудка убитого, а также результаты токсикологической экспертизы. И то и другое вряд ли представляет интерес, если только злополучный незнакомец не пообедал в последний раз в каком-нибудь ресторане экзотической кухни, единственном на весь регион. Но такое совпадение – чистой воды фантастика.

Однако, прочитав первую страницу отчета, Фабрегас вынужден был перевести дыхание, вернуться к началу и перечитать написанное заново, чтобы полностью уяснить себе смысл каждой фразы. Первой его реакцией была злость на эксперта, который не удосужился сообщить ему всю эту информацию по телефону, чтобы сэкономить драгоценное время. Но когда эмоциональный порыв угас, капитан понял, что новые данные вряд ли помогут ему продвинуться вперед. Напротив, они вынуждали его сделать шаг назад!

В сводных базах данных обнаружилось совпадение ДНК убитого и сгоревшего мужчины и еще одного человека. Теперь Фабрегас об этом почти сожалел: данные, которые хранились в базах уже очень долгое время, относились к ребенку, без вести пропавшему тридцать лет назад.

Точнее, в декабре 1989 года.

32

И вновь Фабрегас упрекал себя в том, что упустил столь важную деталь. Чтобы сэкономить время, он приказал подчиненным сосредоточиться на поиске сведений о девочках, пропавших тридцать лет назад. Он даже не предполагал, что похититель мог заменить Солен на мальчика. Теперь капитан понимал, что это было ошибкой. Не оставалось никакого сомнения в том, что человек, труп которого был обнаружен в квартире учительницы, так или иначе связан с близнецами Лессаж.

В объявлении о розыске было указано имя – Арно Белли. Мальчик одиннадцати лет вышел из школы и не вернулся домой в декабре 1989 года, накануне рождественских каникул. Он жил в Мийо – городке чуть побольше Пиолана, расположенном в префектуре Ним. К сожалению, история этого ребенка не так сильно растрогала французов, как раньше – исчезновение близнецов, и его искали с гораздо меньшим рвением. Оттого ли, что он был передан уже в четвертую приемную семью за два года, прошедшие после смерти его родителей, или оттого, что ему прежде доводилось иметь дело с жандармами после ряда мелких краж?.. Так или иначе, вскоре на первое место вышла версия о побеге, и никого больше не заботила участь несчастного Арно Белли – вплоть до сегодняшнего дня.

С фотографии тридцатилетней давности смотрело ангельское личико, усыпанное веснушками. Однако взгляд ребенка был тяжелым, не по-детски злобным. Этот Арно Белли мог получить одну из главных ролей в фильмах Кена Лоуча[26], подумал Фабрегас, чувствуя, как невольно защемило сердце. Изломанная душа в теле ребенка, слишком рано оставленного родителями, а затем обществом, ребенка, о котором никто не беспокоился ни при жизни, ни после смерти. Викар проверил все объявления о пропавших взрослых мужчинах за последние три дня: ни одного человека тридцати лет или около того среди них не оказалось.

Что происходило с Арно Белли все эти тридцать лет? Как он жил? Ответа не было, вместо него возникал следующий вопрос: все это время он взрослел рядом с Рафаэлем Лессажем? Два мальчика стали сводными братьями по воле обстоятельств – или похитителя?

Когда Виктор Лессаж узнает эту новость – а Фабрегас не сомневался, что это произойдет очень скоро, – все его надежды возродятся вновь. Если ребенок, похищенный через четыре месяца после его сына, прожил еще тридцать лет, почему бы не предположить, что и Рафаэль до сих пор жив? Разница лишь в том, что Рафаэль Лессаж, как в глубине души полагал капитан, в этой истории скорее подозреваемый, чем жертва.

Два вопроса, на которые Фабрегас хотел как можно быстрее найти ответ, были следующие: почему Арно Белли находился в квартире Солен Готье и кто его убил? За несколько минут до начала пожара какой-то мужчина торопливо вышел из дома (тогда как учительница, судя по всему, вообще не появлялась в своей квартире в тот вечер и до сих пор неизвестно где). Был ли это Рафаэль Лессаж? Если да, то действовали ли Солен и Рафаэль сообща, или же она ничего не знала и теперь ей тоже грозит опасность?

Люди капитана сбились с ног в поисках следов Арно Белли. Однако этот человек не просто умел скрываться от властей, но и оттачивал свои навыки годами, поэтому Фабрегас сомневался, что удастся найти хоть какую-то информацию о нем. Судмедэксперт обнаружил у трупа давно заросший перелом грудины, примерно двадцатилетней давности. Фабрегас уже раздумывал, не стоит ли разослать своих людей во все региональные больницы, чтобы поднять старые истории болезней. Тем более что, по словам доктора Леруа, перелом был достаточно специфический и образовался не в результате удара или хронического сдавливания (например, при ношении медицинского корсета). Осмотр зубов ничего не дал: вплоть до самой смерти Арно Белли сохранил все зубы, включая зубы мудрости, в хорошем состоянии, и было очевидно, что он никогда не обращался к дантисту за отсутствием такой необходимости. Доктор Леруа также сообщил, что, судя по всему, в детстве Арно не носил брекеты; впрочем, в те времена это еще не было так распространено, как сейчас. «Из-за того, что пошла мода на селфи, – с иронией добавил Леруа, – все хотят иметь голливудскую улыбку, и ради нее готовы перетерпеть мучения с брекетами».

Фабрегас перечитывал свои заметки уже больше часа, когда Жан Вемез, которого тоже известили о новых сведениях, полученных в ходе расследования, постучавшись, вошел в кабинет. Фабрегас вынужден был прервать свое занятие, но это оказалось к лучшему: ему настоятельно требовался свежий взгляд со стороны.

– Ты сообщил его родителям? – без всяких предисловий спросил Жан.

– Жан, его родители давно умерли! Что касается его последней приемной семьи, там не очень расстроились, когда он пропал. Тем более что он и прожил-то у них всего три месяца.

– Как я мог это упустить!.. – почти простонал Жан, опускаясь на стул.

Плечи его поникли, черты лица заострились. Фабрегас невольно подумал, что бывший начальник выглядит так, словно разом постарел на десять лет.

– Вряд ли тогда можно было сопоставить эти два исчезновения.

– В самом деле? Еще один ребенок исчезает в семидесяти километрах отсюда, всего месяц спустя после смерти Солен, – и эта информация проходит мимо меня! Вот скажи честно: как бы ты чувствовал себя на моем месте?

– Но ты же сам только что описал ситуацию: пропавшая девочка обнаружена мертвой, и первоочередная твоя задача – найти ее убийцу. К тому же были все основания полагать, что Рафаэля постигла та же участь.

– Но я должен был догадаться, что убийца хочет кем-то заменить Солен! А я подумал об этом гораздо позже! Месяцы, если не годы спустя! Если бы я догадался о мотивации похитителя сразу, я мог бы успеть что-то предпринять.

– Что именно? Ты начал бы искать двух детей вместо одного? Это было бы в два раза сложнее. К тому же ты знаешь не хуже меня, что в те времена информация распространялась медленнее и не так широко. Арно Белли мог быть объявлен в розыск как сбежавший малолетний преступник, к тому же ориентировка могла быть разослана только в пределах департамента Гар.

Конечно, Жан об этом знал. И все равно чувство вины, гложущее бывшего жандарма все эти тридцать лет, теперь терзало его с удвоенной силой.

– Ты понимаешь, что Виктор не оставит тебя в покое, если узнает об этом? – спросил он, чтобы сменить тему.

– Понимаю, – со вздохом ответил Фабрегас.

– С другой стороны, мне кажется, он имеет право знать. В конце концов, может быть, Арно Белли рос рядом с его сыном все эти тридцать лет!

– Да, я тоже это сознаю, представь себе! Вот только Арно Белли мертв, и вся информация, которую он мог нам сообщить, сгинула вместе с ним.

– Положа руку на сердце, скажи честно, ты думаешь, его убил Рафаэль?

– Жан, я ни черта об этом не знаю!

33

Все указывало Фабрегасу на Рафаэля Дюпена, но капитан больше не осмеливался положиться ни на очевидность, ни даже на собственный инстинкт. Все следы, в надежности которых он был уверен, неизменно приводили его в тупик. Он с ужасом чувствовал, что каждый шаг все больше отдаляет его от Зелии и Габриэля и что его самый страшный кошмар начинает сбываться наяву: он вынужден пойти по стопам Жана и должен быть готов к тому, что нынешнее расследование останется для него незаживающей раной на всю оставшуюся жизнь.

Фабрегас энергично растер лицо ладонями, надеясь таким образом отогнать мрачные мысли. От него зависела жизнь двух детей, и на самоедство не оставалось времени.

Жан попросил у него разрешения сообщить об Арно Белли Виктору Лессажу. Поначалу Фабрегас отверг эту идею. Но, немного поразмыслив, решил, что у отца близнецов эта история, возможно, вызовет какие-то воспоминания или ассоциации. Может быть, Солен и Рафаэль были знакомы с этим мальчиком еще до своего исчезновения? Или же его имя заставит Виктора вспомнить какой-то другой эпизод из прошлого, не связанный с близнецами напрямую? Это казалось маловероятным, но Фабрегасу было уже нечего терять, и он согласился выполнить просьбу бывшего начальника, поставив условие, что будет его сопровождать.

Казалось, Виктора ничуть не удивил поздний визит двух жандармов. Он впустил их в дом и предложил поужинать с ним за компанию. Оба вежливо отказались – по правде говоря, запах жареной капусты, доносящийся из кухни, не вызывал особого гастрономического энтузиазма.

– Мамаша Бозон приготовила мне капустную запеканку, – объяснил Виктор, словно прочитав их мысли. – Однажды я имел глупость ей сказать, что люблю цветную капусту, и теперь она готовит мне ее во всех видах!

– Мадам Бозон? – удивленно спросил Жан. – Жена Пьера Бозона?

– Вдова, – поправил Виктор. – Пьер умер от сердечного приступа два месяца назад.

– Да, я в курсе. Я все еще слежу за местными новостями, представь себе.

– С тех пор она заходит по десять раз на дню, спрашивает, не нужно ли чего.

– Гм… Тебе не кажется, что она старовата для амплуа веселой вдовы?

– Ты что же, думаешь, что она надеется меня соблазнить?! – расхохотался Виктор. – Скажешь тоже!.. Ее муж был школьным учителем моих детей. Пока он был жив, они с женой постоянно меня опекали. А теперь, когда он умер и ей больше не о ком заботиться, она взялась за меня с удвоенной силой. Нет, я ничего не имею против капусты, но не каждый же день. Эдак я, чего доброго, захочу перебраться в Эльзас[27]!

Фабрегас слушал этот разговор, не участвуя в нем. Имя Пьера Бозона показалось ему смутно знакомым, и когда Виктор вдобавок упомянул профессию, капитан вспомнил: Бозон тоже был в списке подозреваемых, который составил Жан. Капитан отдавал себе отчет, что в ходе расследования сталкивается с людьми, о которых не знает, по сути, почти ничего. У Жана в этом отношении было перед ним большое преимущество, поэтому идея прийти сюда вместе, как бы не вполне официально, оказалась очень удачной. Чем больше он узнает о жителях Пиолана, ставших участниками либо зрителями драмы, некогда потрясшей городок, тем больше шансов заметить какую-нибудь мелкую деталь, которая в иных обстоятельствах от него бы ускользнула.

Трое мужчин расположились в гостиной, и Жан вопросительно взглянул на Фабрегаса, словно желая узнать, не возражает ли тот, если новость отцу близнецов объявит он на правах старого друга. Капитан едва заметно кивнул и перевел взгляд на Виктора, чтобы проследить за его реакцией во время рассказа.

Виктор выслушал Жана молча, не перебивая. Порой он переводил взгляд на Фабрегаса, затем снова на своего друга – и постепенно его глаза все больше затуманивались. Когда Жан закончил рассказ, Виктор встал и направился прямо к бару. Достал бутылку анисового ликера и, даже не предложив его гостям, налил себе двойную порцию. Осушив бокал одним глотком, он наконец заговорил, обращаясь к старому другу:

– Ты хочешь сказать, что этот человек был знаком с моим сыном? Что они росли вместе?

– Виктор, это только предположение.

– И он тоже жил в Пиолане?

– Этого мы не знаем, – вместо Жана ответил Фабрегас. – Возможно, он прибыл сюда специально для того, чтобы встретиться с Солен Готье.

– Вы сказали – Солен?

Фабрегас осознал, что они рассказали Виктору еще не все.

– Да, Солен. Случайное это совпадение или нет, но учительница Зелии и Габриэля носит то же имя, что и ваша дочь.

Виктор никак не отреагировал на это сообщение. Да и что он мог сказать? Лучше, чем кто бы то ни было, он понимал, что эта женщина – не его дочь, и сейчас нужно сосредоточиться на других вещах, более важных для спасения еще живых детей.

– Что вам известно об этом Арно Белли?

– Немного, к сожалению. Мы только начали собирать информацию о нем. До сих пор он предпочитал не попадать в поле зрения властей.

– И надо же, так по-дурацки спалился! – хмыкнул Виктор. – Не хватило чутья, чтобы почуять подвох.

Эти слова он сопроводил очередной порцией ликера. Жан, который хорошо различал за сомнительными шуточками неутихающую родительскую боль, спросил со всей деликатностью, на какую был способен:

– А ты уверен, что дети никогда не произносили при тебе это имя? Или, может быть, жена?..

– Думаешь, я бы не сказал, если бы вспомнил?!

– Не злись, ради бога. Поразмышляй. Я не хочу сказать, что он был лучшим другом близнецов. Но, может быть, они о нем просто упоминали? Ну хоть раз?

Виктор вздохнул и молча закрыл глаза. Фабрегас бросил слегка обеспокоенный взгляд на Жана, пытаясь убедиться: бывший начальник знает, что делает. Жан ободряюще кивнул. Он знал Виктора достаточно долго и в точности представлял себе, как действовать, чтобы вытянуть из него нужную информацию. Посторонний человек при взгляде на Виктора подумал бы, что тот решил молчать; но Жан знал, что на самом деле Виктор тщательно перебирает в уме сцены из прошлого.

– Нет, не могу вспомнить, – наконец произнес он, открывая глаза. – Но, с другой стороны, дети могли мне об этом и не рассказывать, у них были свои секреты. Может быть, они говорили о нем матери, но мы, Люс и я, почти не обсуждали между собой их школьные дела и друзей… Я мог бы спросить еще у Кристофа, если вы думаете, что это так важно… Но я, честно говоря, даже не представляю, как бы они могли познакомиться с мальчишкой из другого города.

– Кристофа? – переспросил Фабрегас.

– Да, это их приятель-одноклассник. Кажется, он даже был влюблен в Солен, хотя в их возрасте, сами понимаете, это все несерьезно… Он часто заходит ко мне узнать, что нового… Хороший парень!

34

Жан и Фабрегас в конце концов решили принять приглашение Виктора поужинать. Остывшая капустная запеканка не стала более соблазнительной, но Фабрегас понимал, что им предстоит еще долгий разговор с отцом близнецов о Кристофе, так что подкрепить силы не помешает.

Пока Виктор возился на кухне, Жан занимался сервировкой в столовой. Глядя, как бывший начальник достает из шкафчиков тарелки и столовые приборы, находя их без подсказок, Фабрегас догадался, что он делает это далеко не в первый раз. Было что-то печальное и одновременно трогательное в этой возникшей при трагических обстоятельствах дружбе, объединившей двух мужчин. Наблюдая за этой почти семейной сценой, капитан жандармов спрашивал себя, в какой момент их отношения вышли за рамки служебной необходимости и превратились в скрываемую даже друг от друга, но оттого не менее искреннюю привязанность.

Все втроем расселись вокруг обеденного стола. Виктор налил гостям местного вина, которое Фабрегас выпил в несколько глотков, после чего перешел к животрепещущей теме.

– Как же так случилось, что об этом Кристофе я от вас услышал только сейчас?

Виктор и Жан переглянулись, почти одновременно пожали плечами, но ни один из них не произнес ни слова.

– Жан, а ведь этого имени даже не было в твоем списке! – продолжал настаивать Фабрегас.

– Каком списке? – спросил Виктор.

– Списке подозреваемых – тех, кто мог быть как-то связан с похищением близнецов, – нехотя ответил Жан.

Некоторое время Виктор пристально смотрел на него, потом разразился смехом, похожим на приступ кашля. Фабрегас терпеливо ждал, пока Виктор успокоится. После этого Жан заговорил, обращаясь к бывшему подчиненному:

– Жюльен, ты анализируешь факты, которые оказались в твоем распоряжении только сейчас. Да, это понятно и объяснимо: ты выполняешь свой долг, и к твоей работе у меня нет никаких претензий. Но если ты хочешь уяснить себе, как выглядела ситуация на тот момент, тебе придется мысленно перенестись на тридцать лет назад. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом году Кристофу было одиннадцать лет, как и близнецам. Ты и правда веришь, что одиннадцатилетний подросток мог похитить двух своих одноклассников?

На это Фабрегасу было нечего возразить. Разумеется, такая идея выглядела смешной – как и тот, кто принял бы ее всерьез. Жан был прав: из-за того, что нынешнее расследование пересекалось с прошлым, капитан постоянно забывал о том, сколько лет прошло с тех пор. Уже не одно поколение сменилось…

– Теперь, – продолжал Жан, – если ты считаешь, что Кристоф, будучи уже взрослым, оказался причастен к похищению Зелии и Габриэля – по каким-то причинам, которые от меня ускользают, но которые твой психолог, несомненно, разъяснит, – я готов рассказать тебе побольше об этом парне.

Теперь такая перспектива уже не очень нравилась капитану. Возможно, стоило отложить поиски в этом направлении.

– Вы говорили, что Кристоф был влюблен в Солен? – все же спросил он, обращаясь к Виктору.

– Да, как случается со многими в его возрасте.

– А Солен?

– Что – Солен?

– Она была в него ответно влюблена?

– Вы шутите? Для Солен не существовало никого, кроме ее брата, и это было взаимно! Они являли собой абсолютно самодостаточную пару и больше ни в ком не нуждались. Честно говоря, мне в этом виделось даже что-то нездоровое. Но я убеждал себя, что с близнецами часто так бывает. Потом они повзрослеют, их пути разойдутся, они больше не будут так сильно зациклены друг на друге… Но…

Виктор не договорил, но о продолжении легко было догадаться: дальнейшие события сложились так, что он не смог проверить свою гипотезу на практике. На какое-то время в комнате повисла тишина. Затем Жан, обращаясь к Фабрегасу, вновь заговорил о насущном:

– Ты думаешь, что Кристоф мог участвовать в похищении близнецов? А потом воспроизвел ту же схему, уже будучи взрослым, с другими детьми? Как бишь это называют психологи – «перенос»?

– Не знаю, – честно ответил Фабрегас. – Я, как и ты, предпочитаю, чтобы в психологических мотивах разбирались профессионалы. Поди узнай, что творилось в мозгах у ребенка, чьи друзья пропали без вести, а потом девочку, в которую он был влюблен, нашли мертвой… Взрослые обычно шутят над первой любовью детей, а ведь это одно из самых сильных ранних впечатлений, сохраняющееся на долгие годы… Пусть даже Кристоф только вообразил, что влюблен в Солен, – но вот она умирает еще до того, как он узнал другую, «взрослую» любовь. А вдруг ее смерть травмировала его настолько, что мы и представить себе не можем?

– И поэтому он похитил Зелию и Габриэля? – недоверчиво спросил Виктор. – Но зачем?

– Чтобы их защитить, – предположил Жан. – Возможно, он решил воссоздать ситуацию тридцатилетней давности, но на сей раз стать главным действующим лицом, а не зрителем.

– Да, тогда все сходится, – отозвался Фабрегас. – Он решил вмешаться в судьбу Солен – чью роль играла Зелия, – чтобы спасти ее от смерти. Если так, это хорошая новость для нас. Завтра прямо с утра я позвоню доктору Флоран и спрошу ее мнение по этому поводу.

Не сговариваясь, трое мужчин решили на время отложить тему расследования в сторону. Они пересели из-за стола в кресла, оставив посуду неубранной, и теперь потягивали коньяк, который Виктор хранил для особых случаев. Фабрегас подумал, что таких случаев в жизни отца близнецов за последние годы было явно немного, но решил не переживать по этому поводу. Последние две недели его собственная жизнь как будто была заключена в скобки, откуда никак не могла вырваться, и эта неожиданная пауза стала воистину спасительной.

Виктор рассказывал о своих виноградниках, о том, сколько заботы они требуют. Он даже пытался привлечь обоих гостей к сбору винограда в обмен на часть урожая, который в этом году был особенно ценным благодаря ранней и теплой весне.

Потом пришла очередь Жана рассказать о себе. Отставка угнетала его не так сильно, как одиночество, хотя он не сожалел о семейной жизни, оставшейся в прошлом. Отношения с бывшей женой наладились и теперь были даже лучше, чем в период брака. Но общения с сыном ему очень не хватало, хотя он давно осознал, что этот разрыв необратим – прежний мальчик стал мужчиной, и Жан больше не был частью его жизни.

Фабрегас, который постепенно начинал все сильнее ощущать усталость, накопившуюся за последние дни, слушал их будто сквозь сон. Чувствуя, как ноги наливаются свинцовой тяжестью, он встал из кресла, чтобы немного размяться, и прошелся туда-сюда по комнате, иногда останавливаясь, чтобы рассмотреть фотографии на стенах. Почти с каждой из них ему улыбались близнецы. А вот фотографии Люс, жены Виктора, среди них не было. Злился ли он на нее, считая ее самоубийство дезертирством?.. Но даже если обстановка располагала к откровенности, Фабрегас не считал себя вправе задать ему этот вопрос.

На каминной полке он обнаружил бильбоке[28], машинально взял его в руки и начал подбрасывать шарик. Виктор почти с нежностью взглянул на него и дрогнувшим голосом произнес: – Дети обожали эту игрушку. Особенно Рафаэль. Так странно сейчас смотреть, как в нее играет взрослый человек – ровесник моего сына…

Но Фабрегас его уже не слышал. С того момента, как игрушка оказалась у него в руках, он испытывал неприятное ощущение, мгновенно изгнавшее из его головы алкогольные пары и вернувшее его к реальности.

35

Фабрегас по-прежнему держал в руках бильбоке и разглядывал его с удвоенным вниманием. Первая попытка поймать шарик в чашечку оказалась неудачной, но вторая увенчалась успехом: раздался громкий стук, и по всей длине рукоятки прошла ударная волна, что несколько удивило капитана. Он не играл в эту игру, требующую ловкости и хорошей координации движений, уже много лет, и успел забыть, что порой падающий шарик оставлял у него на руках синяки. Когда первоначальное удивление прошло, Фабрегас взял деревянный шарик и взвесил его на ладони. Тот был примерно десяти сантиметров в диаметре, весил около пятисот граммов и удобно ложился в руку. Если ударить им с силой, последствия могут оказаться печальными. Слова судмедэксперта мгновенно всплыли в памяти Фабрегаса и теперь неотвязно повторялись: «Орудием убийства послужил тупой предмет округлой формы. От удара в затылочной кости остался разлом пяти сантиметров в диаметре».

Кто-то трижды ударил Арно Белли по голове. Второй удар стал смертельным. Предмет, который держал в руке Фабрегас, полностью подходил под описание орудия убийства. Пять сантиметров – именно таким был бы диаметр отверстия, которое он оставил бы в затылочной кости.

Если догадка была верна, оставалось установить, держала ли Солен Готье дома другое бильбоке, которое сгорело при пожаре, или же в руках капитана оказалось то самое орудие убийства, о котором шла речь. Но по здравом размышлении очень трудно было представить себе Виктора, тайком отправляющегося с бильбоке в кармане к мадемуазель Готье. Это не имело никакого смысла! Никто не планирует убийства, беря с собой «на дело» деревянную игрушку! Но тогда почему неприятное ощущение, которое он испытал, взяв ее в руки несколько минут назад, все никак не рассеивалось? Фабрегас внимательно рассматривал шар, надеясь обнаружить либо свежую отметину, либо следы недавней чистки, но света в комнате было недостаточно, чтобы хоть что-то разглядеть.

Жан, от которого не ускользнула перемена в настроении его бывшего лейтенанта, наконец не выдержал:

– Что на тебя нашло?

Фабрегас знал, что его объяснение нарушит дружескую атмосферу этого вечера, но профессиональный инстинкт вырвался на свободу и буквально кричал, что не может быть и речи о переносе расспросов на завтра.

– Виктор, это бильбоке – именно то самое, с которым играли близнецы?

– Да, конечно! Почти антиквариат по нынешним временам!

– Хорошо сохранилось…

– Так ведь его уже тридцать лет никто не трогал. Наверно, поэтому.

– В самом деле? Но на нем ни пылинки.

– Что вы хотите от меня услышать? Я передам приходящей уборщице благодарность с вашей стороны!

Последние слова прозвучали уже более резко. Отец близнецов имел достаточный опыт общения с жандармами, чтобы понять: дружеская беседа может мгновенно превратиться в допрос.

– Вы не возражаете, если я заберу его с собой? На время, разумеется!

Жан выпрямился в кресле и уставился на бывшего подчиненного немигающим взглядом.

– Жюльен, что у тебя на уме?

– Ничего особенного. Я просто делаю свою работу.

– Но ты хотя бы можешь объяснить, в чем смысл твоих действий в данный момент?

– Мне нужно кое-что проверить, и ты знаешь не хуже меня, что никому из вас двоих я не обязан давать отчет!

Фабрегас тоже повысил голос. Но, вопреки ожиданию, Виктор не стал протестовать.

– Да забирай ты его и делай с ним что хочешь, – заявил он панибратским тоном, впервые обращаясь к капитану на «ты». – Хоть в задницу себе засунь! Можешь даже не возвращать! Еще раз говорю: никто, кроме детей, его не трогал. Это одна из их игрушек, такого добра у меня навалом! Посмотри, может, еще что приглянется? Забирай хоть все, я только спасибо скажу, что избавил меня от хлама!

В глубине души Фабрегас чувствовал угрызения совести. Этот человек принял его в своем доме, не будучи к тому принужден, разделил с ним ужин – и вместо благодарности капитан в очередной раз напомнил ему, как при всякой новой трагедии в регионе, что с него еще не полностью сняты подозрения. Просто что-то фатальное… И с этим бременем теперь придется жить. Он даже не слишком обиделся на насмешливо-покровительственный тон, которым Виктор с ним говорил, как с ребенком, – в конце концов, когда близнецы исчезли, Жюльену Фабрегасу едва исполнилось шесть лет.

По правде говоря, Фабрегас и сам не слишком верил в свою гипотезу о бильбоке, но почему-то эта игрушка не давала ему покоя до такой степени, что он продолжал, ужесточая тон по нарастающей:

– Я также вынужден задать вам вопрос: где вы были в тот вечер, когда сгорела квартира мадемуазель Готье?

– Я даже не спрашиваю, в какой день это случилось, – с иронией ответил Виктор. – Ведь если я не был у вас в участке, это значит, что я был дома. И, разумеется, один – это ответ на следующий вопрос.

– Три дня назад, – сухо произнес капитан. – Вы уверены, что никто не может подтвердить ваше присутствие дома?

Хотя Виктор нарочито изображал обреченность, Фабрегас видел, что он мысленно сосредотачивается, стараясь вспомнить события трехдневной давности. Через некоторое время отец близнецов улыбнулся и облегченно вздохнул:

– Ах да, заходила мамаша Бозон, принесла печеную картошку с брокколи! Есть это совершенно невозможно, но у меня не хватило духу ей об этом сказать. В тот вечер она задержалась дольше обычного – пока не сообщила все местные сплетни. Ушла примерно в шесть или семь часов… Ну что, устраивает тебя такой ответ?

– Вполне устраивает, – ответил Фабрегас с непритворным облегчением.

– Стало быть, разговор окончен? – спросил Виктор, вставая. – Не знаю, как вы, ребята, а я уже не в том возрасте, чтобы засиживаться за полночь. Забирайте эту хреновину, изучайте ее в своих лабораториях, а мне пора спать. Жан, захлопни дверь, когда будешь уходить.

С этими словами он вышел из комнаты, даже не обернувшись. Фабрегас остался наедине с бывшим начальником. По лицу последнего было заметно, что он ждет объяснений.

– Извини, Жан, – вздохнул Фабрегас, – но я должен был его об этом спросить.

– Ты начинаешь терять почву под ногами, Жюльен. А знаешь, откуда мне это известно? Я сам через это прошел. Если ты будешь подозревать всех и каждого, ты в конце концов упрешься в глухую стену, уж поверь мне.

– Почему тогда у меня абсолютно четкое убеждение, что эта штука имеет отношение к убийству Арно Белли?

– Потому что ты становишься одержим близнецами. Теперь они повсюду преследуют тебя, как меня когда-то. Но ты должен помнить, Жюльен: призраков не существует.

36

Фабрегас прибыл в жандармский участок в пять часов утра. После вчерашнего визита к Виктору Лессажу он никак не мог собраться с мыслями, и, вопреки поговорке, ночь не стала хорошим советчиком. Заснуть так и не удалось, поэтому капитан решил спокойно поразмышлять у себя в кабинете, пока новый рабочий день с его насущными заботами не вступил в свои права.

Проблема заключалась в том, чтобы на время отрешиться от деталей расследования и посмотреть на него в целом, как бы со стороны. Но капитан понимал, что сейчас не в состоянии это сделать, как понимал и то, что его вовлеченность носит скорее эмоциональный, чем профессиональный характер. Еще одним признанием, сделанным самому себе, было то, что близнецы полностью захватили его внимание, оттеснив Зелию и Габриэля на второй план. Главная его теория, пусть даже весьма уязвимая как со служебной, так и с обывательской точки зрения, состояла в том, что оба дела тесно связаны, и, несмотря ни на что, его убежденность в этом только росла. Если он хочет найти двух недавно пропавших детей, он должен понять, что произошло тридцать лет назад. А для этого прежде всего – забыть, что его бывший начальник, который пытался распутать «Дело близнецов», потерпел неудачу. Фабрегас отнюдь не считал себя умнее Жана Вемеза, но знал, что имеет важное преимущество перед ним – время. Не те две недели, что он расследует похищения детей, а тридцать лет, которые прошли с момента исчезновения близнецов Лессаж. За тридцать лет многое изменилось, и это касалось не только новых методов расследования и экспертных технологий. Действующие лица драмы также не остались прежними. Если Рафаэль Лессаж все еще жив – а теперь Фабрегас был в этом убежден, – то ему сорок с лишним лет, и скрываться он научился гораздо лучше, чем в то время, когда был подростком. Похититель близнецов тоже стал старше на три десятка лет, и его ум сейчас мог находиться в еще более помраченном состоянии, чем прежде. Весьма вероятно, что он совершил где-то ошибку, оставил след, который, будучи обнаруженным, приведет к нему. Есть, наконец, этот Кристоф, о котором говорил Виктор. Ровесник близнецов. Интересно, что он может рассказать?..

Было еще слишком рано, чтобы звонить доктору Флоран. Фабрегас решил пока ограничиться тем, чтобы собрать всю доступную на данный момент информацию об этом друге детства и заодно проверить, подтверждаются ли хоть какие-то гипотезы на его счет – из тех, что нагромоздили вчера они с Жаном под воздействием алкогольных паров.

Кристоф Мужен. Сорок лет, холост, агент по продаже недвижимости, последние несколько лет проживает в Боллене[29]. Вот и вся информация, которую сообщил Виктор о бывшем школьном приятеле своих детей. Фабрегас планировал узнать о нем больше за сегодняшний день, а завтра отправиться к нему с визитом.

Свое имя Кристоф получил, надо полагать, в честь святого Христофора, в буквальном переводе с греческого оно означало – «несущий Христа»[30]. Так-так… Сначала архангелы, теперь святые… Но Фабрегас тут же одернул себя: не стоит полагаться на предвзятые суждения. Если искать повсюду совпадения, рано или поздно найдешь их и на пустом месте. В конце концов, Кристоф – весьма распространенное во Франции имя, и придавать ему большое значение означает понапрасну зацикливаться на мелочах.

Итак, в одиннадцатилетнем возрасте этот человек пережил сначала загадочное исчезновение, а затем смерть девочки, в которую был влюблен. Это, без сомнения, очень серьезная психологическая травма. Могла ли она лишить его рассудка? Вчера капитан допускал такую мысль, но сегодня, по трезвом размышлении, счел ее не слишком правдоподобной. Решил ли Кристоф тридцать лет спустя воссоздать похожую ситуацию, но на сей раз вмешаться в нее и спасти «друзей детства»? Стал ли он палачом, при этом искренне считая себя благодетелем? За годы работы Фабрегасу приходилось сталкиваться и с более причудливыми душевными извращениями, но что-то здесь не складывалось. Откуда взялся тогда в этой истории Арно Белли и какую роль в ней играл? Если Кристоф Мужен был тем самым человеком, который выбежал из дома учительницы незадолго до пожара, – несомненно, это он убил Белли. Но из-за чего?

Оторвавшись от размышлений, Фабрегас разглядывал бильбоке, лежавшее перед ним на столе. Он собирался отнести его экспертам, как только они появятся на работе. Пока у него было время рассмотреть игрушку более внимательно и при гораздо лучшем освещении, чем накануне. Тонкие трещинки на дереве потемнели от времени, но были все одного и того же оттенка. Если бы в них попала кровь, это было бы заметно. Однако никаких следов крови не обнаружилось, и капитан больше не верил, что именно этот предмет мог стать орудием убийства. Но вопрос о том, могла ли использоваться с той же целью другая подобная игрушка, оставался открытым. Близнецы обожали бильбоке – так сказал Виктор, и Фабрегас запомнил эту информацию, руководствуясь скорее инстинктом, чем разумом. Тем не менее в данном случае он решил больше доверять инстинкту.

В очередной раз просматривая свои записи, он добавил к ним имя Солен Готье. Кто она? Сообщница Рафаэля Дюпена? Или его жертва, труп которой будет обнаружен со дня на день? Она собиралась сообщить какую-то важную информацию доктору Флоран. Поплатилась ли она за это жизнью? Ее двоюродного брата до сих пор не нашли. Рафаэль Дюпен, или Мишель Дюма, – он куда-то исчез в суматохе последних дней, и Фабрегас колебался, не зная, какую роль ему отвести в нынешних и прошлых событиях. Сохранять ли за ним до сих пор статус главного подозреваемого?

Слишком много имен, слишком много теорий… Капитан изнемогал под грузом предположений. Срочно требовалось вычистить все лишнее.

Пустой жандармский участок постепенно начинал заполняться. Эхо разносило по коридорам шум шагов новоприбывших. И все равно Фабрегас чуть не подпрыгнул, когда в кабинете раздался телефонный звонок.

Звонил один из экспертов местной лаборатории. Очевидно, он заранее был готов к тому, что его сейчас начнут отфутболивать от одной инстанции к другой, как это обычно происходит, поэтому даже не скрывал своей радости от того, что трубку снял капитан. По его возбужденному тону и торопливой, захлебывающейся манере изложения Фабрегас догадался, что дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки.

– Я насчет того обломка ногтя, ну, вы помните…

Ноготь Рафаэля Дюпена. Фабрегас не ожидал, что результаты анализа ДНК будут готовы так быстро. Теперь, когда он был в двух шагах от своей цели, даже короткая пауза в речи собеседника казалась ему невыносимой.

– Ну так и что с ним?

– Мы обнаружили соответствие в сводной базе данных.

– Я весь внимание!.. – выдохнул Фабрегас.

– Вы получите подробный письменный отчет в середине дня, – невозмутимо продолжал собеседник, – но я подумал, что в ваших интересах получить информацию как можно скорее.

– Какую информацию?

– Судя по всему, два ваших расследования связаны, капитан. Обломок ногтя принадлежит тому человеку, чье тело обнаружили сгоревшим при пожаре.

– Арно Белли? – не сдержавшись, во весь голос выкрикнул Фабрегас. – Вы уверены?

– В этом нет ни малейших сомнений.

37

Итак, Арно Белли, Мишель Дюма и Рафаэль Дюпен – одно и то же лицо. Хотя Фабрегас не мог не испытывать облегчения, вычеркивая одно имя за другим из списка подозреваемых, он не сказал бы, что дело становится менее запутанным.

Ребенок, исчезнувший тридцать лет назад, участь которого так и осталась всем безразличной, вырос, раздобыл каким-то образом документы на имя Мишеля Дюма, затем жил некоторое время (как долго?) под именем Рафаэля Дюпена – и вот погиб насильственной смертью в квартире Солен Готье, после чего его тело вдобавок сильно обгорело при пожаре. Если раньше присутствие фантомного Рафаэля Дюпена в квартире учительницы объяснялось тем, что он состоял с ней в родстве, то теперь, в свете недавно полученной информации, было очевидно, что это ложь. Арно Белли жил в приемных семьях, близких родственников у него не было, никто не искал его, когда он исчез; вряд ли Солен Готье столько лет спустя признала в нем кузена. Отсюда возникали новые вопросы: каков был истинный характер их отношений? И не являлось ли имя Солен Готье также фальшивым, оттого что эта женщина хотела скрыть свое прошлое? Необходимо проверить всю информацию о ней, если понадобится – начиная с самого рождения. К сожалению, из-за пожара в ее квартире не сохранилось ни одного предмета, с которого можно было бы взять образец ДНК.

Фабрегас, мозг которого с момента звонка из лаборатории работал с удвоенной скоростью, вспомнил о письме, полученном Солен Готье, которое она передала доктору Флоран. По крайней мере, на нем остались отпечатки пальцев учительницы, и эксперты уже должны были их исследовать. Он позвонил в дактилоскопический отдел. Выяснилось, что имеются два четких отпечатка, один из которых не идентифицирован по базе данных, с учетом того, что письмо в разное время держали в руках две женщины.

– Мы уже собирались послать кого-нибудь в «Ла Рока», чтобы проверить соответствие с отпечатками пальцев мадемуазель Готье, но узнали, что она исчезла. В нашей базе данных есть отпечатки пальцев доктора Флоран, и один из двух отпечатков на письме принадлежит ей. Второй, как мы предполагаем, принадлежит учительнице.

– Я вас понял, – ответил Фабрегас. – Не могли бы вы провести расширенный поиск?

– Да, конечно. Прямо сейчас этим займусь.

Если Солен Готье находится в розыске по той или иной причине, то ответ не заставит себя ждать. Фабрегас почувствовал себя окрыленным. Адреналин, бушевавший в крови в течение последнего часа, не давал ему усидеть на месте. Было семь часов утра. Путь из Оранжа до Боллена занимал двадцать минут, и капитан решил, что сейчас самое время нанести визит Кристофу Мужену. Должно быть, тот как раз собирается пить утренний кофе, и появление человека в жандармской униформе внесет приятное разнообразие в его унылые трудовые будни.

По дороге он позвонил доктору Флоран. Накануне она вернулась к себе в Авиньон, чтобы заняться своими пациентами, сообщив, что капитан может связаться с ней в любое время дня и ночи. Тем не менее вчера Фабрегас не стал ей звонить, когда вернулся домой за полночь: во-первых, невежливо было бы воспринять ее слова столь буквально, а во-вторых, не вполне трезвое состояние, в котором пребывал капитан, заставило его дополнительно усомниться в целесообразности подобного звонка. Он не смог бы сказать точно, хотел ли узнать ее мнение по поводу Кристофа или просто услышать женский голос после тяжелого дня. Фабрегас жил один уже много лет и никогда на это не жаловался, но в последние дни ему все чаще хотелось пообщаться с кем-то, кто не входил в его привычное окружение. Хотя он отнюдь не был уверен, что именно с психологом. Меньше всего на свете ему хотелось бы, чтобы кто-то его «анализировал».

Доктор Флоран ответила после второго гудка. Даже если капитан ее разбудил, она никак не дала это понять. Он кратко рассказал ей о последних открытиях в ходе расследования и о цели своего звонка: услышать подтверждение или опровержение своей теории о том, что Кристоф Мужен тридцать лет спустя «перевоплотился» в похитителя близнецов, чтобы изменить их трагическую судьбу.

– Смелое предположение, – после некоторого молчания ответила доктор Флоран, внимательно его выслушав. – Признаться, я удивлена: вы безоглядно устремились вперед, ступив на очень зыбкую почву.

– Что вы имеете в виду?

– У вас рациональный склад ума, капитан, и это преимущество для человека вашей профессии. Но то, что вы сделали, относится скорее к моей: взглянули в лицо непостижимому, забыв о логике и здравом смысле, чтобы проникнуть в ум человека, который живет по своим собственным правилам. Должна сказать, что ваше предположение весьма правдоподобно: оно не противоречит ничему из того, что нам известно, и вдобавок само по себе объясняет многое. Начиная с поведения Нади!

– Каким образом?

– Надя ясно сказала, что хотела помочь Солен и Рафаэлю. Если ваш Кристоф действует по каким-то своим мотивам, которых мы пока не знаем, то для нее он мог придумать ложный мотив – такой, который мог быть понятен девочке ее возраста и затронул бы ее эмоционально. С того момента, как Надя решила, что на нее возложена миссия спасения, все его аргументы, я уверена, воспринимались ею как истина в последней инстанции. Ему даже не потребовалось обманывать Надю – ее собственная душевная чистота сделала это за него.

– Я как раз собираюсь его навестить, – сообщил Фабрегас. – Что вы мне посоветуете?

– Только не набрасывайтесь на него прямо с порога.

– За кого вы меня принимаете? – притворно возмутился Фабрегас, хотя шутка задела его за живое. – Я умею быть вежливым, представьте себе!

– Я не хотела вас обидеть, – извиняющимся тоном ответила психолог. – Конечно, вы знаете свою работу. Просто, на мой взгляд, в ваших интересах обращаться с ним так, словно вы считаете его самого жертвой. Пусть ваш визит станет доказательством того, что вы ему сочувствуете. Что вы понимаете, почему он до сих пор заходит к Виктору Лессажу за новостями, ощущаете ту боль, которая терзает его до сих пор. Попросите его рассказать вам о близнецах. Пусть он изложит свою версию событий, какой она виделась ему тогда, в одиннадцать лет.

– Понимаю. То, что он мне расскажет, будет в некотором роде попыткой самооправдания, так?

– Совершенно верно! Я уже подумываю о том, не найти ли мне другую работу – вы отлично справляетесь вместо меня, – добавила она шутливо.

– Нет уж, оставьте ее себе. Я долго не выдержу. Спасибо, доктор.

– Вы будете держать меня в курсе дела?

– Само собой!

Фабрегас нажал клавишу отбоя, невольно вздохнув. Ему все больше нравилось разговаривать с этой женщиной. Он не был в нее влюблен, но в последнее время у него все чаще возникало ощущение, что он тонет в зыбучих песках, и присутствие доктора Флоран его обнадеживало. Она не давала ему увязнуть.

Прибыв по указанному адресу, Фабрегас констатировал, что Кристоф Мужен живет в частном особнячке на окраине города. Дом был густо оплетен виноградом. Соседей в пределах видимости не обнаружилось. Идеальное место, чтобы творить что угодно, оставаясь незамеченным… и безнаказанным.

38

Фабрегас два раза позвонил в домофон и, не дождавшись ответа, уже подумывал о том, чтобы вернуться к машине и ждать, как вдруг заметил силуэт человека, бегущего к нему издалека. Приблизившись, бегун, одетый в спортивный костюм, замедлил темп и вынул из ушей наушники. Капитан быстро окинул взглядом человека, который вряд ли был кем-то иным, нежели Кристофом Муженом: рост около ста восьмидесяти сантиметров, вес примерно восемьдесят килограммов, квадратная челюсть, безупречная физическая форма. Его ли видели студенты выходящим быстрыми шагами из дома Солен Готье? Они говорили о человеке среднего роста. Фабрегас не применил бы такое описание к этому человеку – но, в конце концов, что подразумевает большинство людей под «средним» ростом?.. Краем сознания он машинально отметил, что ему и его коллегам стоило бы прояснить этот вопрос.

Человек перешел с бега на шаг и приблизился к капитану. Он даже не запыхался.

– Чем могу служить?

– Вы Кристоф Мужен?

– Да, это я, к вашим услугам.

Вспомнив советы доктора Флоран, Фабрегас решил быть максимально вежливым.

– Капитан Фабрегас, жандармерия Оранжа. Я расследую дело о пропаже детей в этом регионе.

– Ах, да!.. – собеседник нахмурился. – Я слышал об этом, конечно. Но не понимаю, чем могу быть полезен…

– У нас есть сведения, заставляющие предполагать, что нынешнее дело как-то связано с похищением близнецов Лессаж тридцать лет назад.

Кристоф Мужен на минуту задержал дыхание, прежде чем ответить, – это не ускользнуло от Фабрегаса.

– Вы говорите, оба эти дела связаны?..

– Мы ни в чем не уверены на данный момент. Но, насколько я понял, вы были близким другом близнецов, и я хотел бы, чтобы вы немного рассказали мне о них.

– Почему бы вам не обратиться к их отцу?

Тон Кристофа был скорее подозрительным, чем агрессивным, и Фабрегас решил проявить немного дипломатии:

– Разумеется, мы обращались к Виктору Лессажу, и он сообщил нам все, что знал. Но мне бы хотелось услышать мнение кого-то со стороны.

– Ну, вы знаете, я тогда был ребенком…

– Само собой, я это понимаю, месье Мужен. Я не жду никаких потрясающих откровений с вашей стороны – просто хотел бы получить дополнительные сведения.

– Хорошо. Простите, я не слишком люблю об этом вспоминать. Но, конечно, сейчас особый случай. Пойдемте со мной. Мне кажется, лучше нам поговорить в доме.

Дом Кристофа, хотя и старинный, внутри был отремонтирован и оборудован по последнему слову техники. Хозяин дома приготовил две порции кофе, воспользовавшись кофеваркой, и пригласил Фабрегаса в гостиную. Капитан окинул взглядом комнату и не нашел ни одного предмета, который свидетельствовал бы о присутствии женщины. Он подождал, пока собеседник допьет кофе, и произнес:

– Виктор Лессаж мне сказал, что Солен и Рафаэль были вашими друзьями.

– Друзьями – это, наверно, сильно сказано, – ответил Кристоф, откинувшись на спинку кресла. – Но в те времена я действительно так думал.

– А на самом деле это было не так?

– С годами многое переоцениваешь, не правда ли?

Фабрегас лишь коротко кивнул вместо ответа. Он был немного сбит с толку. Если его теория верна, то, согласно доктору Флоран, Кристоф, вероятнее всего, должен был бы изображать из себя малолетнюю жертву, а не держаться как самостоятельный взрослый человек – как оказалось сейчас. Капитан решил более точно формулировать вопросы.

– Тем не менее исчезновение Солен, затем ее смерть, должно быть, стали для вас серьезным потрясением? Такие вещи переносятся нелегко даже взрослыми…

– Все это было так давно, капитан…

– Но Виктор мне сказал, что вы до сих пор иногда заходите к нему за новостями.

– Да, это правда. Но скорее я забочусь о нем самом. Сначала двое его детей пропали, потом жена покончила жизнь самоубийством… Этот человек хлебнул горя.

– Вы были знакомы с мадам Лессаж?

Фабрегас не планировал интересоваться этой темой, но, поскольку с самого начала разговор шел совсем не так, как он предполагал, капитан решил импровизировать.

– Да, пожалуй, даже лучше, чем с Виктором. Люс была очень добра ко мне в те времена. Я часто приходил вместе с близнецами к ним домой после школы, и она жарила нам блинчики. Правда, в основном только я их и ел – близнецы почти не ели. Они вообще ничего не делали, как другие дети. Сейчас я думаю, что именно это меня в них и восхищало.

Фабрегас ощутил холодок в затылке.

– Что вы имеете в виду – «ничего не делали, как другие дети»?

Кристоф снова нахмурился и некоторое время молчал.

– Даже не знаю, – пробормотал он наконец. – Наверно, это прозвучало глупо. Я не должен был вам этого говорить.

– Позвольте мне все же уточнить.

– Но зачем? Они ведь давно мертвы.

– Солен мертва, – поправил Фабрегас. – Что до Рафаэля, официально он по-прежнему считается без вести пропавшим.

Кристоф печально улыбнулся.

– Вы сами в это верите?

– Я ни во что не верю, месье Мужен, я довольствуюсь фактами. Тело Рафаэля Лессажа не было найдено, и нет никаких оснований полагать, что он покинул этот мир.

– Как вам угодно.

Кристоф произнес эти слова ледяным тоном, как если бы сам факт, что Рафаэль мог остаться в живых, был ему неприятен. Фабрегас вовсе не был уверен, что получит от него ответы на все свои вопросы, но инстинкт подсказывал ему, что этот человек знает многое.

– Месье Мужен, я вынужден повторить свою просьбу. Расскажите мне о близнецах. Чем они так сильно отличались от остальных детей?

Кристоф Мужен опустил глаза и молчал. Фабрегас решил дать ему время на раздумье, а сам, воспользовавшись паузой, снова обвел взглядом комнату, на сей раз изучая обстановку уже более внимательно. Широкий белый кожаный диван; два кресла в стиле «Ришелье», обтянутые полосатой тканью; камин, возле которого была аккуратно сложена небольшая груда поленьев и имелось все для растопки, несмотря на разгар лета; книга по современному искусству на низком стеклянном столике; дизайнерская лампа в углу… Фабрегас подумал, что фотографии этой гостиной вполне могли бы украсить страницы какого-нибудь глянцевого журнала, посвященного дизайну интерьеров, но хозяин дома не слишком органично в нее вписывался.

Поскольку Кристоф продолжал молчать, Фабрегас наконец потерял терпение и заговорил уже более резким тоном:

– Месье Мужен, речь идет о жизни двух детей! Все, о чем я вас прошу, – сообщить мне как можно больше подробных сведений о близнецах Лессаж.

Кристоф поднял голову и в упор взглянул на него. Затем решительно произнес:

– Я не хочу говорить плохо о мертвых!

39

В комнате повисла напряженная тишина. Фабрегас ждал продолжения, но его собеседник явно не спешил.

– Что именно вас смущало в их поведении? – наконец спросил капитан.

– О, в те времена – ничего! Как я вам уже сказал, эти двое меня восхищали. Только гораздо позже я осознал, какими они были… испорченными.

Впервые Фабрегас услышал подобный отзыв о близнецах Лессаж. До этого все в один голос называли их ангелами, погубленными злым роком. Фабрегас невольно задумался: а много ли он сам, по сути, знает о близнецах, которых даже никогда не видел? Только то, что рассказывали Жан и Виктор. Капитан знал, как легко идеализировать умерших, особенно если они уходят столь юными. Поэтому объективный или, по крайней мере, отличный от остальных и в чем-то противоречащий им взгляд мог оказаться весьма полезен.

– В каком смысле испорченными? – осторожно спросил Фабрегас.

Кристоф, казалось, подыскивает слова. Он уже собрался что-то сказать, но передумал. Наконец он позволил себе улыбнуться одними уголками губ и произнес с легкой иронией:

– Я думаю, что их отношения были более тесными, чем братские, если вы понимаете, что я имею в виду…

Но Фабрегас не понимал или, скорее, не хотел понимать.

– Не могли бы вы все же уточнить?

– Я думаю, что они спали вместе, – выдохнул Кристоф.

– Месье Мужен, речь идет об одиннадцатилетних детях! – возмутился капитан, на сей раз искренне.

– Вы правы, я выразился не лучшим образом. Но я не могу подобрать более точного определения…

Фабрегас медленно вдохнул и выдохнул, прежде чем произнести:

– Вы хотите сказать, что их отношения носили инцестуальный характер?

– Да, именно так! Инцестуальный. Я не знаю, что они делали друг с другом, но они вели себя скорее как влюбленная пара, чем как брат и сестра.

– Я слышал, что близнецы часто привязываются друг к другу сильнее, чем обычные братья и сестры, – заметил Фабрегас.

– Да, я в курсе… Я тоже какое-то время интересовался этой темой. Но, уверяю вас, отношения Солен и Рафаэля выходили далеко за пределы любой детской привязанности. Люс мне это подтвердила.

– Мадам Лессаж? А что именно она вам сказала?

– В те времена, конечно, ничего. Но уже позже, после всего случившегося, я как-то раз зашел навестить их с Виктором, Люс была дома одна, и вот тогда она разоткровенничалась. Она была заметно пьяна. Их отношения с Виктором разладились, он не появлялся дома целыми днями. На тот момент он отсутствовал уже неделю.

– Так что же она вам сообщила?

– Все это звучало, конечно, очень сумбурно, но подтвердило то, о чем я сам давно подозревал. Близнецы действительно были… особенными, хотя правильнее, наверно, сказать «извращенными». Люс много раз заставала их за поцелуями и ласками. Она пыталась их разъединить, установить между ними дистанцию… И каждый раз они ей за это мстили тем или иным образом. Она не вдавалась в подробности: видно было, что ей становится не по себе от одних только воспоминаний… В тот день я догадался, что она боялась своих детей и именно поэтому приглашала меня в гости так часто… Я был щитом между нею и близнецами…

Перед Фабрегасом словно предстала тайная страница истории близнецов, содержания которой он прежде не смог бы даже вообразить. Люс покончила с собой девять лет назад. Сколько всего еще она могла бы поведать…

– А когда именно она вам это рассказала, вы не помните?

– За несколько дней до самоубийства… – ответил Кристоф, опуская глаза. – Я должен был догадаться, что это случится…

– Я не думаю, что вы могли что-либо сделать для этой женщины, – сказал Фабрегас. – Но почему вы тогда не пошли в жандармерию и не рассказали обо всем?

– О чем? – искренне удивился Кристоф. – О том, что Люс Лессаж считала своих детей монстрами и втайне испытывала облегчение, когда они исчезли? Сразу после того, как она покончила с собой?

По правде говоря, Фабрегас и сам понимал, что его вопрос прозвучал нелепо.

– А Виктор Лессаж об этом знал?

– Не знаю. Я его никогда об этом не спрашивал.

– А как насчет вас? – нетерпеливо спросил капитан.

– В каком смысле?

– Как близнецы обращались с вами? Вам они тоже внушали страх?

Фабрегас напомнил себе, что Кристоф был влюблен в Солен. Но ведь это не значило, что он ее не боялся. Картина, сложившаяся в уме капитана до этого дня, теперь заиграла совсем новыми красками.

Кристоф Мужен, однако, был явно не расположен к новым откровениям. Он встал и заявил, что через час у него важная деловая встреча и он должен переодеться и привести себя в порядок – срочно, чтобы не опоздать. Фабрегас немедленно ужесточил тон.

– Либо вы расскажете мне все, что знаете, здесь и сейчас, либо я вас арестую!

– На каком основании?

– Вы действительно хотите это выяснить?

Кристоф промолчал, но снова сел. Он не заметил, что Фабрегас при этом облегченно вздохнул, и вряд ли догадался, что капитану было бы очень затруднительно найти подходящее основание для ареста. Однако блеф сработал.

– Из них двоих у Солен был более жесткий характер, – заговорил Кристоф, не дожидаясь новых вопросов. – Она была очень властной… и знала, как сделать больно тем, кто ее не слушался.

– Сделать больно?

– О, она была очень изобретательной! Может быть, мне так казалось в те времена, но она была гораздо умнее, чем другие девочки ее возраста. Она как будто видела насквозь всех окружающих – детей и взрослых – и понимала, где у каждого уязвимое место. Она умела бросить вскользь какое-то обидное слово или выдать язвительную реплику в чей-то адрес – обязательно при всех. Ее боялись все дети в «Ла Рока»…

– Но вы, насколько я понимаю, все равно питали слабость к ней?

Кристоф грустно улыбнулся – без всякой обиды.

– Да, это правда. Солен прекрасно умела мной манипулировать. Я был игрушкой в ее руках. Если я ее слушался, она награждала меня поцелуем. Если я не делал того, что от меня требовалось, она била меня линейкой или заставляла раздеваться догола у нее в комнате. Потом приходил ее брат, и они принимались насмехаться надо мной и тыкать меня пальцами между ног.

– Я думал, вы с Рафаэлем были друзьями…

– Ну, если вы общались с Солен, вам неизбежно приходилось общаться и с Рафаэлем. Другого выбора не было. Самое смешное – когда они исчезли, я почувствовал себя покинутым. Я даже впал в депрессию, хотя тогда и слова такого еще не знали – по крайней мере, не применяли к детям. Тогда говорили: «Что-то он приуныл». Только гораздо позже я понял, что смерть Солен повлияла на меня по принципу «Не было бы счастья, да несчастье помогло».

– То есть?

– Я начал посещать психотерапевта. Впрочем, я до сих пор к нему хожу. Солен, безусловно, была не вполне нормальна психически, и ей удалось расшатать и мою психику, хотя тогда нам обоим было всего по одиннадцать лет. У меня до сих пор проявляется так называемый синдром избитого человека[31]… Жалко звучит, да?..

40

Фабрегас почувствовал себя так, словно получил резкий удар кулаком в солнечное сплетение. Он прервал разговор под фальшивым предлогом срочного звонка и предоставил Кристофу готовиться к деловой встрече. Капитан чувствовал, что ему надо хотя бы недолго побыть одному, собраться с мыслями и как следует обдумать все, что он сегодня услышал. В глубине души Фабрегас надеялся, что ему удастся отыскать хотя бы одно противоречие в откровениях Кристофа Мужена, что позволит поставить под сомнение и остальное – полностью или частично – и таким образом избавиться от чудовищных видений, вызванных его рассказом.

Пять лет назад Фабрегас проходил курсы переподготовки, где, в частности, говорилось о возрастании насилия среди подростков, но не мог вспомнить ни одного примера извращенных сексуальных отношений между одиннадцатилетними детьми. Разумеется, представители почтенных учебных заведений вроде Колумбийского университета или Американской академии педиатров в своих исследованиях отмечали влияние телевизора и компьютерных игр на рост физической и вербальной агрессии среди детей от десяти до восемнадцати лет. Они указывали также на увеличение случаев агрессивной школьной травли, приводящей к самоубийствам как подростков, так и детей более младшего возраста. Конечно, все это не могло не затронуть и сексуальную сферу. Порнография в свободном доступе; мода на рэперскую культуру, в которой женщина представлена униженной и рабски подчиненной; жесткое подавление в супружеских и партнерских отношениях окружающих взрослых, которое дети наблюдают и копируют как норму поведения. Однако все это относилось по большей части к старшеклассникам: так, средний возраст вступления в половые отношения оставался более-менее постоянным – около семнадцати лет. Одиннадцатилетние близнецы в эту статистику никак не вписывались.

Кроме того, общая ситуация 1989 года не шла ни в какое сравнение с нынешней. Даже не обращаясь к статистическим данным, Фабрегас мог утверждать, что тридцать лет назад, когда пропали близнецы, дети проводили гораздо меньше времени перед телевизором, а в тогдашних видеоиграх было намного меньше насилия: максимум адреналина можно было получить от виртуальной погони за гоночным автомобилем, в котором сидел усач в комбинезоне, или, на худой конец, от охоты на призраков в лабиринте.

Научные исследования объясняли возрастание детской агрессивности и другими факторами, например неблагоприятным семейным окружением. Жестокое обращение, отсутствие даже самой элементарной заботы или просто развод родителей могли в дальнейшем спровоцировать у детей агрессивное, даже саморазрушительное поведение. В эту статистику попадали в том числе и дети дошкольного возраста. Однако в большинстве случаев это проявлялось в хулиганстве, вандализме, вспышках неконтролируемого гнева, мучительстве животных. В США проблема усугублялась доступностью огнестрельного оружия. Помимо семейного окружения, свою роль, разумеется, играло и школьное. Неуспехи в учебе, непопулярность у одноклассников, авторитарное давление со стороны учителей – все это также могло стать причиной трагедии. Словом, детские психиатры, можно сказать, только начинали исследовать явления, которые раньше казались вообще невообразимыми. От детей традиционно принято ждать, чтобы они были милыми, послушными, невинными. Но если они вместо этого становятся монстрами, тому всегда есть рациональное объяснение. Фабрегас пытался найти его в случае с близнецами – и не мог. Все, кого он расспрашивал о них, в один голос утверждали, что близнецы пользовались авторитетом в классе, что родители их любили. Все, кроме Кристофа Мужена. Даже свидетельство Люс Лессаж стало известно только с его слов. Возможно ли, что этот человек выдумал всю историю от начала до конца, чтобы сбить следствие с пути? Перед встречей с ним Фабрегас надеялся надавить на него и заставить сознаться в причастности к похищению близнецов. Теперь капитан не знал, что и думать. Был ли Кристоф жертвой или преступником?

Когда хозяин дома вернулся в гостиную, капитан с удивлением констатировал, что сейчас перед ним совсем другой человек. Тщательно выбритый, сменивший спортивную одежду на деловой костюмом с галстуком, он больше не выглядел подавленным, напротив – это был завоеватель, готовящийся покорить мир. От несчастного ребенка, выявившего у себя во взрослом возрасте синдром избитого человека, не осталось и следа. Новая манера держаться несколько раздражала капитана. Агент по продаже недвижимости только что разрушил образ близнецов, сложившийся в общем представлении, и, казалось, был втайне этому рад. Теперь он думал совсем о других вещах.

– У меня еще несколько вопросов, месье Мужен, – холодно произнес Фабрегас.

Кристоф нетерпеливо взглянул на часы и преувеличенно глубоко вздохнул.

– Это надолго?

– Зависит от вас. Вы знакомы с Солен Готье?

Капитан нарочно задал вопрос в лоб, чтобы не дать Кристофу времени на размышления. Он рассчитывал заметить какую-то непроизвольную реакцию: дрогнувший мускул на лице, дрожь в руках – все, что могло бы выдать собеседника, – и не ошибся. Кристоф сжал челюсти так сильно, что у него скрипнули зубы.

– Какое отношение она имеет к этой истории?

– Вопросы задаю я, договорились? Сядьте, пожалуйста.

Кристоф сел и вопросительно взглянул на Фабрегаса, ожидая продолжения. Не дождавшись, он заговорил сам:

– Да, я был с ней знаком. Мы встречались.

– Когда?

– В прошлом году.

– Сколько времени это продолжалось?

– Всего несколько месяцев, не больше.

– Вы знаете, где она сейчас?

– Нет. А что случилось?

Фабрегас проигнорировал этот вопрос и задал свой:

– А Рафаэля Дюпена вы знаете?

– Нет, никогда не слышал это имя.

– А Мишеля Дюма?

– Да, это двоюродный брат Солен. Но к чему все эти вопросы, вы можете наконец объяснить?

Последнюю фразу он произнес, слегка повысив голос. Фабрегас вновь оставил вопрос без ответа и невозмутимо продолжал:

– Откуда вы узнали, что он ее двоюродный брат?

– Она сама мне сказала.

– Вы лично с ним общались?

– Да, много раз. Он часто заходил к Солен.

– А имя Арно Белли вам что-нибудь говорит?

Мужен покачал головой, но на сей раз капитан успел заметить промелькнувший у него в глазах странный огонек – впервые с самого начала разговора.

– Вы уверены? Попробуйте вспомнить.

– Арно Белли, говорите?.. Нет, не припоминаю. К сожалению.

На сей раз капитан не поверил ни единому слову, хотя никаких объективных причин сомневаться в услышанном у него не было. До сих пор Кристоф отвечал на все вопросы, даже если они касались вещей, о которых ему было неприятно говорить. Но почему он сказал, что знаком с Мишелем Дюма, и в то же время – что не знает Арно Белли? Хотя, поскольку речь шла об одном и том же человеке, Кристоф просто мог быть не в курсе его, так сказать, двойной идентичности…

– Вы знаете о том, что Мишель Дюма найден мертвым в квартире Солен Готье?

Фабрегас ускорил темп допроса, по-прежнему пристально наблюдая за реакцией собеседника.

– Нет. Какой ужас!..

Тон Кристофа был взволнованным, но лицо оставалось безмятежным.

– Кажется, вас не слишком расстроила эта новость?

Кристоф чуть шевельнулся в кресле и со вздохом произнес:

– Послушайте, капитан, я не хочу лгать. Этот человек мне, по сути, никто. Мы не питали друг к другу теплых чувств.

– Но было ведь и что-то еще?

– Он вел себя слишком ревниво по отношению к своей кузине. А она всегда его защищала. Лично мне он казался человеком с сомнительным прошлым. Кем-то вроде мелкого преступника, уличного хулигана… Я считал, что ей лучше было бы держать его на расстоянии.

Вот и опять «плохо о мертвых», теперь как бы невзначай… Нет, так не пойдет. Надо ужесточать допрос.

41

– Где вы были в прошлую пятницу около шести вечера?

Фабрегас понимал, что ответ Кристофа на этот вопрос может разом перечеркнуть все сведения, полученные от него ранее. Если у него не окажется надежного алиби на тот момент, когда в доме Солен Готье начался пожар, придется начать допрос заново – но уже без всяких поблажек.

В течение часа Кристоф Мужен успел опорочить двух детей одиннадцати лет, женщину, покончившую с собой из-за того, что не смогла их правильно воспитать, и человека, которого, по сути, никто не знал. Если положиться на его свидетельства, в конце концов окажется, что он – единственная жертва в этой истории.

– В прошлую пятницу?.. Мне нужно свериться с моим еженедельником, – спокойно ответил Кристоф.

– Хорошо, я никуда не тороплюсь.

Кристоф поднялся, взял смартфон и после недолгого поиска снова сел, довольно улыбаясь одними уголками губ.

– Надеюсь, мой ответ вас полностью удовлетворит! Я показывал дом в Пон-Сент-Эспри вашему патрону.

– Моему патрону?..

– Прокурору Республики из Авиньона. Он ведь ваш патрон?

– В каком-то смысле, – невольно скрипнув зубами, ответил Фабрегас.

Капитан даже не знал, что его сильнее раздражает: то, что у Мужена есть алиби, которое может подтвердить столь весомый свидетель, или то, что авиньонский прокурор, оказывается, имеет в своем распоряжении достаточно свободного времени, чтобы осматривать загородные дома, в то время как его подчиненные роют носом землю. Но так или иначе, Кристоф Мужен точно был не тем человеком, которого видели студенты выходящим из дома Солен Готье незадолго до пожара. Возможно ли тогда, что и все остальное, рассказанное им, – тоже правда?

Солен Лессаж, этот ангелочек, чье тело нашли на кладбище три месяца спустя после того, как она исчезла, на самом деле была монстром-манипулятором? А Рафаэль? Пожертвовал бы Жан Вемез своей карьерой ради поиска близнецов, если бы знал, какими они были на самом деле?..

Когда Фабрегас впервые услышал порочащие сведения об этих детях из уст Кристофа, ему почему-то вспомнилась песенка, которую любила петь его мать. Все это время он пытался отогнать навязчивую мелодию, но она возвращалась снова и снова:

Где их похоронили, этих злых людей,

Кто не любил родителей, кто бил своих детей,

Мрачных и угрюмых, влачащих свой удел,

Которых никогда никто не пожалел?[32]

Фабрегас вынужден был сбавить обороты. В конце концов, ему не в чем было упрекнуть Кристофа Мужена. Капитан ограничился тем, что задал ему еще несколько вопросов, касающихся отношений с Солен Готье. Портрет учительницы, нарисованный ее бывшим любовником, тоже оказался не идеальным. Крайне сдержанная, даже в интимных отношениях, возможно, скрывающая, даже от себя, какие-то давние психологические травмы… По словам Кристофа, он сам решил положить конец их отношениям, пока дело не зашло слишком далеко.

– Солен приближалась к опасному сорокалетнему рубежу, – произнес он с легкой заговорщической ухмылкой, которая вызвала у Фабрегаса еще большее раздражение.

– Я не вполне уверен, что уловил вашу мысль.

– Ну, знаете… биологические часы, дети, вот это все…

– Нет, я ничего об этом не знаю, – холодно ответил Фабрегас. – Что я действительно хотел бы знать – где она сейчас находится.

– Я ведь вам уже говорил – не имею ни малейшего понятия.

Понимая, что больше из этого человека ничего не вытянуть (по крайней мере, без перехода к расширенным методам допроса), Фабрегас решил закончить разговор. Больше всего ему сейчас хотелось встретиться с Жаном и рассказать ему об услышанном. Необходимо было срочно выяснить у бывшего начальника, слышал ли он, чтобы кто-то еще отзывался о близнецах плохо. Или, может быть, Виктор откровенничал с ним на эту тему во время совместных возлияний? Также не мешало бы поговорить с вдовой Бозон. Ее муж когда-то был школьным учителем Солен и Рафаэля, а значит, и Кристофа. Может быть, он что-то рассказывал жене об этих детях? Стоило попытаться это выяснить.

Когда Фабрегас ехал обратно, ему позвонили из дактилоскопического отдела. Увидев номер, высветившийся на экране смартфона, капитан почувствовал, как в висках застучала кровь. Он съехал на обочину и остановил машину. Итак, по его запросу что-то отыскалось. Вероятно, важное, если с ним связались так быстро.

– Капитан Фабрегас, – произнес он в трубку и, не дожидаясь ответа, спросил: – Что вы нашли?

– Мне очень жаль, капитан. Но у нас небольшая проблема.

– Проблема?..

Про себя он выругался. Когда эксперты-криминалисты говорят о «небольшой проблеме», обычно это значит, что проблема серьезная, причем касается всех, кому они об этом сообщают.

– Вообще-то я не занимался этими отпечатками, я был полностью занят анализами для судмедэксперта…

Фабрегас начал терять терпение. Ему не нравилось, что начальник дактилоскопической лаборатории пытается оправдаться даже раньше, чем признать свою вину.

– Ваш отдел, вы и разбирайтесь! – нетерпеливо перебил он. – Давайте по существу!

– Да, вы правы, мне стоило быть внимательнее. Отпечатки пальцев Солен Готье не поддаются исследованию.

– То есть как – «не поддаются»?!

– Мы имеем дело лишь с частичными отпечатками. Это удивительно. Если учительница действительно держала письмо в руках, мы обязательно нашли бы как минимум отпечатки больших пальцев на внешней его стороне и указательных – на внутренней.

– А их там нет, – машинально произнес Фабрегас, уже догадываясь, каким будет продолжение.

– Их нет. Обработав бумагу, я обнаружил лишь небольшие узкие вмятинки округлой формы. Я думаю, она держала письмо одними только ногтями. Конечно, можно кое-где обнаружить отпечатки верхних краев подушечек пальцев, но этого недостаточно для сравнительного анализа. Если, конечно, мадемуазель Готье не пожалует к нам лично.

– Не думаю, – признал Фабрегас, совершенно убитый этой новостью. – Но вы все же попытайтесь.

– В любом случае это мало что даст, капитан, результаты неизбежно будут в той или иной степени искажены. Я не обнаружил ни одной дельты[33] на оставленных отпечатках… Впрочем, конечно, это вам ни о чем не говорит. Есть одна бифуркация[34], но вы же понимаете, я не могу загрузить в базу данных один-единственный элемент.

– По правде говоря, я мало что понимаю в ваших терминах, но надеюсь, вы знаете, что делаете!

Зато капитан хорошо понимал, что все это означает для него: он снова в тупике! Единственная хоть сколько-нибудь полезная информация заключалась в том, что Солен Готье специально приняла меры, чтобы не оставить отпечатков пальцев на письме.

Одного этого факта было достаточно, чтобы искать ее с удвоенными усилиями.

42

Терраса кафе, где они расположились, выходила на небольшую тихую площадь. Фабрегас наблюдал за Жаном, который не произнес ни слова за последние пять минут. Капитан решил поделиться откровениями Кристофа Мужена со своим бывшим начальником в рамках официального расследования. Сам он пока не знал, что думать о недавнем разговоре, и хотел рассмотреть отдельные детали более подробно, прежде чем включить новую информацию в досье, добавив к уже имеющейся.

Но едва капитан начал свой рассказ, Жан Вемез резко перебил его. Как можно обвинять в порочности ребенка, погибшего в столь раннем возрасте?! Фабрегасу едва удалось успокоить бывшего начальника, поделившись с ним своими собственными сомнениями.

– Дослушай до конца, Жан, и потом скажи, что ты обо всем этом думаешь. Хорошо?

Жан молча кивнул. Тем не менее, когда рассказ был окончен, он продолжал молчать.

Фабрегас чувствовал нарастающее смущение. Хотя он всего лишь пересказал чужие слова, ему казалось, что он и сам очернил память невинных. Солен и Рафаэль, какими бы «манипуляциями» они ни занимались, прежде всего жертвы. Девочка одиннадцати лет была убита, и, что бы ни говорили о ней сегодня, она не заслуживала такой смерти. Ее брат так и не был найден. Если он остался в живых, страшно даже представить, в каких условиях он мог вырасти.

– Люс Лессаж говорила тебе что-нибудь, позволяющее заподозрить такие вещи?

– Нет, – слабым голосом ответил Жан. – Ни Люс, ни Виктор, ни кто-либо еще.

– Тогда зачем, по-твоему, Кристофу понадобилось все это выдумывать?

– Не знаю. Если у него нет алиби на момент убийства Арно Белли, может быть, он таким образом пытается выстроить себе защиту. Других соображений у меня нет. Кстати, ты спросил его, где он находился на момент исчезновения Зелии и Габриэля?

– Он переслал мне свой еженедельник. Я пока еще не все изучил, но сдается мне, что оттуда мы не почерпнем ничего ценного.

Жан пристально смотрел на свою чашку кофе, уже почти опустевшую, словно надеялся узнать что-то путем гадания на кофейной гуще. Затем, не поднимая глаз, он все тем же угасшим голосом спросил:

– Ты помнишь, что нам рассказывал Виктор?

– О чем?

– О причине своей ссоры с детьми всего за несколько дней до их исчезновения?

Фабрегас попытался восстановить в памяти тот разговор с Виктором и вдруг почувствовал, как по спине течет струйка холодного пота, несмотря на летнюю жару.

– Он запретил им принимать ванну вместе!

– Вот именно, – кивнул Жан.

– Думаешь, он тоже понял, что в их поведении что-то не так?

– Или понял… или увидел своими глазами.

– И он тебе об этом не сказал? – удивился Фабрегас.

– Жюльен, у тебя пока нет детей, но я уверен, что ты способен поставить себя на его место. Какой отец признается в том, что подозревает своих детей в инцесте? Не я, во всяком случае!

– Даже если это помогло бы найти твоего сына?

– А чем это может помочь? – резко спросил Жан. – Что нового нам это даст, кроме ощущения, что мы извалялись в грязи?

Фабрегас уже собирался сказать, что чем больше знаешь о жертве, тем легче понять мотивы преступника – сам Жан ему это и объяснял, когда был его начальником, – но передумал и промолчал. Поскольку никто не мог подтвердить эти обвинения, не имело смысла настаивать.

– Ты понимаешь, что мне придется снова допросить Виктора? – вместо этого спросил он.

– Понимаю…

– В твоем присутствии или нет – решать тебе.

Казалось, Жан взвешивает все «за» и «против» такого предложения. Хотел ли он в самом деле все узнать? Тридцать лет он потратил на поиски близнецов – и вот теперь нескольких слов его старого школьного друга может оказаться достаточно, чтобы пересмотреть все с самого начала…

– Если я и буду присутствовать, то не затем, чтобы помочь тебе. Я не собираюсь добавлять этому человеку страданий – после всего, что он уже перенес…

– Я этого от тебя и не требую, Жан.

Вопрос был решен, и они договорились зайти к Виктору ближе к полудню – в это время он наверняка будет дома. Фабрегас даже на минуту не подумал о том, стоит ли везти его в жандармский участок или являться к нему на виноградники и там допрашивать в присутствии наемных работников. Нет, этот человек заслуживал того, чтобы разговор, возможно, очень тяжелый, состоялся у него дома, где ему будет легче выдержать новый удар.

Официант не спешил принести счет, и Фабрегас воспользовался этим, чтобы расспросить Жана о Пьере Бозоне.

– В твоем списке подозреваемых был школьный учитель близнецов. Наверняка ты его подолгу расспрашивал?

– Подолгу, и не раз.

– И он никогда не говорил ничего плохого о близнецах?

– Никогда! Ты думаешь, я бы не обратил внимания? Строго между нами: если это сделал он, меня бы это не удивило. Он выглядел, пожалуй, самым подозрительным из всех.

Фабрегас попытался мысленно реконструировать эту ситуацию. Итак, школьного учителя подозревают в том, что он похитил и убил двоих детей. Он хорошо их знал, поскольку видел каждый день в своем классе. Вся Франция оплакивает Солен и сравнивает ее с ангелом. И вот в такой ситуации этот человек описывает близнецов как двух малолетних извращенцев, любителей жестоких проделок. Разумеется, это вызвало бы подозрение у кого угодно, поскольку выглядело бы как самооправдание преступника.

– А его жену ты допрашивал?

– Только ради того, чтобы она подтвердила алиби мужа. Других причин ее допрашивать у меня не было.

– Жан, я спрашиваю не затем, чтобы тебя в чем-то упрекнуть, – Фабрегас говорил совершенно искренне. – Я только хочу выяснить, остались ли у нас непроверенные следы. Чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что похищение Зелии и Габриэля связано с событиями тридцатилетней давности. Это лишь подтверждает, что их жизнь в опасности и что я должен сделать все, чтобы их найти. Для этого мне нужно во что бы то ни стало понять, что на самом деле произошло с близнецами. Я совсем не уверен, что смогу добиться успеха там, где ты потерпел неудачу. Просто сейчас в моем распоряжении больше средств, чем тогда было у тебя. К тому же у меня есть свидетель, сообщивший ценную информацию о прошлых событиях, во время которых он был еще ребенком. Наконец, у меня есть ты – человек, с чьей помощью я могу выйти на нужный след.

Жан пристально смотрел на своего бывшего лейтенанта. Фабрегасу показалось, что он заметил в его глазах благодарность. Чтобы скрыть смущение, он углубился в счет. Двое мужчин все еще предпочитали не афишировать дружеских проявлений, и что до Фабрегаса, он не хотел бы, чтобы это изменилось. Должно быть, Жан подумал о том же, потому что спросил, когда они уже расплатились и собирались уходить:

– У тебя еще есть время? Вдова Бозон сейчас наверняка у себя на кухне, готовит капустную запеканку. Что если навестить ее перед тем, как идти к Виктору?

43

Мадам Бозон встретила их в повязанном поверх платья фартуке – она и в самом деле что-то стряпала. Жан и Фабрегас обменялись заговорщической улыбкой. Вдова обрадовалась гостям и тут же пригласила их в свое, как она выразилась, «логово».

– Я как раз пекла печенье! Еще немного – и оно будет готово!

Жан немедленно уселся за кухонный стол и положил руки на свеженакрахмаленную скатерть, словно ему не терпелось попробовать угощение. Он понимал, что жандармская форма Фабрегаса может придать разговору слишком официальный тон, и решил в противовес этому играть роль соседа-пенсионера, который просто зашел поболтать.

– Пахнет очень вкусно, мадам Бозон!

– О, не называйте меня «мадам», мы же с вами почти ровесники! Для вас я просто Сюзанна!

– Хорошо, Сюзанна! – с улыбкой ответил бывший жандарм, благоразумно не напоминая о том, что он младше вдовы на десяток с лишним лет. – Это печенье для Виктора?

– Скажете тоже! Виктор такое не ест, его любимое блюдо – капустная запеканка! Нет, это для школьного праздника, который будет завтра в «Ла Рока». Они ежегодно устраивают ярмарку и всякие развлечения.

– Праздника? – переспросил в свою очередь Фабрегас, садясь за стол.

– О, я знаю, о чем вы подумали! После этих жутких историй с пропавшими детьми… действительно, не самая лучшая идея. Я с вами полностью согласна! Но так распорядился директор. Он всегда казался мне странным типом.

– Но вы все же испекли печенье, – улыбнулся Жан.

– Ну а что вы хотите? Я ведь делаю это каждый год, уже сорок лет подряд! Хотя дети уже давно не заходят в гости…

Фабрегас вопросительно взглянул на Жана, который в ответ лишь пожал плечами: он тоже не вполне понял, о каких детях говорит вдова Бозон.

– Вы имеете в виду – ваши дети? – напрямую спросил ее капитан.

– О нет! У нас с Пьером не было детей. Он всегда говорил, что их и так вокруг него слишком много. И вот теперь он умер, а я сижу дома одна…

– Тогда о каких детях вы говорили?

– Об учениках Пьера, конечно! О школьниках. Раньше, когда Пьер был жив, они часто приходили к нам после занятий, играли здесь, делали уроки.

Как выяснилось, Пьер Бозон не ограничивался тем, чтобы учить детей в школе. И он, и его жена много занимались ими во внеучебное время – начиная от дополнительных занятий и заканчивая организацией их досуга. Часто дети играли в доме учителя до вечера, ожидая, пока их заберут вернувшиеся с работы родители. За тридцать лет мадам Бозон привыкла каждый день готовить побольше угощений для этих вечно голодных после школы птенчиков. Даже когда ее муж вышел на пенсию, она почти каждый день пекла сладости и относила их в школу, где отдавала директору с просьбой раздать ученикам на перемене.

– Я даже не уверена, что он это делал. Меня бы не удивило, если бы он все оставлял себе! Если хотите знать мое мнение, этот человек совсем не любит детей!

Фабрегас вполне разделял это мнение, но все же он прибыл сюда не ради обвинительного процесса над директором школы. Его интересовала одна-единственная тема.

– Скажите, а близнецы Лессаж часто у вас бывали?

– Близнецы Лессаж?.. Нет, не так часто. Их мать не работала, поэтому она почти всегда забирала их домой сразу после школы.

Мадам Бозон отвернулась к плите, чтобы проверить печенье в духовке, но Фабрегас успел заметить легкую перемену в ее лице – как до этого в голосе.

– Но вы хорошо их знали? – продолжал расспрашивать он.

– Ну, не то чтобы…

Она все еще стояла к гостям спиной. Жан, который, в отличие от бывшего подчиненного, не хотел форсировать этот разговор, решил взять инициативу в свои руки.

– Я знаю, что с близнецами было порой нелегко сладить, – произнес он дипломатичным тоном, – но все же их исчезновение, должно быть, стало для вашего мужа тяжелым ударом? Не говоря уже о смерти Солен…

Такой маневр оказался более удачным. Мадам Бозон повернулась и тяжело опустилась за стол рядом с гостями.

– Для нас обоих это был шок. Близнецы, конечно, доставляли мужу много хлопот, но то, что с ними случилось…

Не договорив, она быстро перекрестилась, словно этот краткий ритуал мог помочь собеседникам лучше уловить ее мысль.

– Ваш муж часто говорил о них? – мягко спросил Жан.

– Нет, наоборот, он вообще никогда о них не говорил! Именно поэтому я поняла, что у него с ними какие-то проблемы. Когда они приходили к нам, я видела, что Пьер с ними не справляется. Особенно с ней… Иногда я замечала, как она на него смотрит, и, честно говоря, у меня пробегал мороз по коже…

– А как она смотрела? – насторожившись, спросил Фабрегас.

– Вы обещаете, что это не дойдет до ушей Виктора? – немного поколебавшись, спросила в свою очередь мадам Бозон. – Он уже и так настрадался…

– Обещаю, – вместо Фабрегаса ответил Жан, спасая бывшего подчиненного от необходимости лгать.

– Вы видели такой фильм – «Лолита»? Я имею в виду старый фильм шестидесятых годов[35]…

– Конечно, – ответил Жан. – Но Лолита была все-таки постарше, а Солен – почти еще ребенок…

– Ну так вот что я вам скажу: поведение этого «почти еще ребенка» сильно отличалось от поведения других девочек ее возраста! Не хотелось бы говорить плохо о мертвых, но она была настоящим дьяволенком. Маленькой соблазнительницей. Помнится, я вздохнула с облегчением, когда муж сказал, что ее и ее брата больше не будет у нас в доме.

– Позвольте уточнить, Сюзанна, – снова заговорил Жан, – а когда он вам об этом сказал?

– Некоторое время спустя после окончания учебного года. Это было как раз в том году, когда они исчезли.

– То есть раньше близнецы часто бывали у вас, а тут вдруг ваш муж пришел домой и сказал, что ноги их здесь больше не будет?

– Ну, не в таких резких выражениях, я точно не помню… Но примерно так. А что, это важно?

Жан и Фабрегас переглянулись. Должно быть, учитель близнецов принял такое решение по какой-то веской причине. Что-то между ними произошло в то злосчастное лето 1989 года, вскоре после окончания школьных занятий, – достаточно серьезное, чтобы побудить Пьера Бозона полностью отказаться от общения с близнецами во внеучебное время. Оставалось лишь выяснить, что именно…

Они вышли из дома и сели в машину, чтобы ехать к Виктору. Жан молчал, погруженный в свои мысли. Через некоторое время Фабрегас, не выдержав, спросил, что он думает по поводу услышанного.

– А ты видел этот фильм – «Лолита»? – вместо ответа спросил Жан.

– Это история про девчонку, которая спала с мужиком, который ей в отцы годился?

– Ну, это несколько грубовато для резюме, но в общем верно. Герой фильма, Гумберт Гумберт, был страстно влюблен в Лолиту и даже женился на ее матери, чтобы всегда быть рядом с девочкой. Но его жена узнала правду, а потом погибла под колесами автомобиля. После чего Лолита оказалась полностью во власти своего отчима.

– И что?

– Так, ничего… Просто размышляю.

44

Последние слова Жана звучали в ушах Фабрегаса всю дорогу, пока он не остановил машину у дома Виктора Лессажа. Он попросил Жана развить мысль, но тот не смог этого сделать.

– Не знаю… – наконец произнес он. – Теперь и я вслед за тобой услышал свидетельство о том, что Солен вовсе не была маленькой невинной девочкой, какой я считал ее раньше… Одного этого факта достаточно, чтобы у нас появилось множество новых версий. Честно говоря, мне даже страшно их проверять – как бы не свихнуться в процессе… Ты правда веришь, что ребенок одиннадцати лет способен так себя вести?

Фабрегас понимал его смятение. За время своей работы капитану приходилось, к сожалению, сталкиваться с преступлениями на почве педофилии, но то, о чем намеками говорила вдова Бозон, было все же из другого разряда. Солен пыталась соблазнять взрослых мужчин в свои одиннадцать лет. И вот с одним из них это зашло так далеко, что привело ее к смерти… Проблема заключалась в том, что Фабрегасу никак не удавалось нарисовать точный психологический портрет этой девочки. Сейчас, подъехав к дому Виктора, они с Жаном все еще сидели в машине, и Фабрегас предложил позвонить доктору Флоран, чтобы узнать ее мнение по поводу только что полученной информации.

– Раз уж нам предстоит не самый простой разговор с Виктором о странностях его дочери, я бы предпочел иметь кое-какие карты на руках, – добавил он.

– Ты же не собираешься пересказывать ему все то, что мы сегодня узнали? – с беспокойством спросил Жан.

– Я не стану этого делать без необходимости, поверь! Меньше всего мне хотелось бы сообщать безутешному отцу, что его ненаглядная принцесса – малолетняя соблазнительница.

Жан слегка побледнел и опустил окно, сведя на нет все усилия кондиционера, создающего прохладу в салоне. Пристально глядя на дом Виктора, бывший жандарм тяжело вздохнул. Они готовились открыть ящик Пандоры, и он заранее об этом сожалел.

Доктор Флоран ответила после первого же гудка и, не дожидаясь объяснений Фабрегаса, шутливо сказала:

– Два вызова за полдня! Кажется, вы начинаете по мне скучать, капитан!

Фабрегас смущенно кашлянул, надеясь, что бывший начальник, тоже услышавший эти слова по громкой связи, не воспримет его реакцию как знак согласия.

– Я вас снова приветствую, доктор! Мы с моим коллегой Жаном Вемезом хотели бы задать вам несколько вопросов. Я включил громкую связь.

Смысл сообщения был ясен: разговор предстоит исключительно деловой. Но тон Фабрегаса был настолько официальным, что Жан насмешливо взглянул на него и слегка подмигнул.

– Я вас слушаю, господа, – отозвалась доктор Флоран.

Фабрегас заговорил все тем же преувеличенно официальным тоном. Вначале он передал содержание беседы с Кристофом Муженом, постаравшись как можно точнее описать манеру поведения бывшего одноклассника близнецов. Он повторил, буквально слово в слово, все признания Кристофа: о синдроме избитого человека, о продолжающихся до сих пор сеансах психотерапии. Доктор Флоран задала несколько уточняющих вопросов, но пока не комментировала услышанное.

Затем Фабрегас пересказал разговор с вдовой Бозон. Доктор Флоран перебила его один-единственный раз, чтобы уточнить слова школьного учителя.

– Он просто сказал своей жене, что близнецы больше не будут приходить к ним домой, – ответил Фабрегас.

– Меня интересует, какая была у него реакция, когда он заметил, что Солен пытается его соблазнить.

– Об этом его вдова ничего не говорила.

– А вы ее спрашивали?

Фабрегас вынужден был признаться, что нет. Вдова Бозон рассказывала о манипуляциях Солен, но ни разу не упомянула о реакции своего мужа на них. Итак, в июне 1989 года Пьер Бозон резко оборвал все внешкольное общение с близнецами. Это означало, что произошло нечто очень серьезное.

– Я побеседую с ней еще раз, – наконец произнес капитан, сознавая, что упустил важную деталь.

– Если она ничего не сказала об этом, возможно, она ничего не знала. В таком случае ее муж по какой-то причине скрыл это от нее.

– Так или иначе, я это уточню, – ответил Фабрегас, которому не хотелось оставлять свой промах неисправленным.

– Вы не думаете, что Пьер Бозон мог быть педофилом? – спросил в свою очередь Жан. – Он приводил своих учеников к себе домой после занятий. Его вдова говорила, что они целыми днями там играли, учили уроки, отдыхали…

– Нет, не думаю, – после некоторого молчания ответила детский психолог. – Я скорее полагаю, что он питал искреннюю, бескорыстную привязанность к детям. Другое дело, что Солен могла показать ему эту ситуацию под другим углом…

– То есть?

– Сравнение с Лолитой – отчего-то именно оно пришло на ум мадам Бозон – очень интересно. Я сейчас говорю не о фильме, а о книге. Набоков в своем романе использует для характеристики героя, Гумберта Гумберта, термин «нимфолепт». Иначе говоря, это зрелый мужчина, увлеченный «нимфетками». Нимфолепсия не полностью тождественна педофилии – поскольку нимфетка, то есть девочка раннеподросткового возраста, уже сознает вызываемое ею сексуальное возбуждение и умеет этим пользоваться.

– Но Солен даже еще не достигла раннеподросткового возраста!

У Фабрегаса было ощущение, что сегодняшний день повторяется, начиная с самого утра: он вновь слышал те же самые утверждения, что раньше – от Кристофа Мужена, но все равно никак не мог признать их истинными. Если бы Солен было хотя бы тринадцать-четырнадцать лет, он поверил бы во все это без колебаний. Но ей было всего одиннадцать, и ее похитили тридцать лет назад – в те времена, когда белый квадратик внизу экрана еще что-то значил[36].

– Педиатры и детские психиатры относят к раннеподростковому возрасту период от восьми до двенадцати лет, – со всей деликатностью произнесла доктор Флоран, очевидно, стараясь, чтобы ее объяснение не было воспринято как попытка завязать спор. – В некоторых случаях половое созревание у детей начинается в десять или даже в восемь лет. Изменения в пищевом рационе детей за последние тридцать лет, конечно, сыграли свою роль, тем не менее у многих девочек по-прежнему месячные начинаются именно в этом возрасте. Некоторые даже способны забеременеть… Кстати, интересно было бы узнать, когда начались месячные у Солен.

– Только не рассчитывайте, что я спрошу об этом у Виктора! – воскликнул Жан, до сих пор хранивший молчание.

– Я бы удивилась, если бы он сумел вам ответить, – с легким смешком произнесла доктор Флоран. – В большинстве случаев отцы понятия не имеют о том, когда начались месячные у их дочерей. Поскольку мать Солен, к сожалению, мертва, узнать об этом не у кого. Разве что у какой-нибудь бывшей школьной подружки…

Фабрегас сделал очередную пометку в записной книжке, вдобавок к тем, что он уже записал в ходе разговора.

– Как вы считаете, доктор, Пьер Бозон мог похитить Солен и ее брата?

– Не знаю, капитан. Но даже если бы это было так, мы смогли бы решить только часть проблемы. Ведь Пьер Бозон умер еще до того, как пропали Зелия и Габриэль.

45

Виктор Лессаж не произнес ни слова. Он внимательно выслушал рассказ Фабрегаса, но не проявил никаких эмоций. Казалось, он окаменел. Вначале капитан старался быть предельно тактичным, взвешивал каждое слово, но, видя, что собеседник не реагирует, сообщил ему также обо всех намеках, догадках и слухах, которые услышал за сегодняшний день. Жан несколько раз перебивал своего бывшего лейтенанта, стараясь как-то смягчить его выражения, но Фабрегас уже не заботился о том, какое впечатление они произведут. Доктор Флоран напомнила ему о первой и главной цели расследования: найти двух пропавших детей, жизнь которых может подвергаться опасности. Если ради этого понадобится оскорбить отцовские чувства Виктора Лессажа и сказать ему в лицо, что его дочь вовсе не ангел, которым он ее представлял, – что ж, придется сделать это без колебаний.

Свинцовая тяжесть сгустившейся атмосферы ощущалась почти физически. Теперь, когда Фабрегас выложил все карты на стол, в тишине было отчетливо слышно мерное тиканье кухонных настенных часов. Жана, казалось, больше всех угнетала эта ситуация. Он сидел сгорбившись, опустив глаза, и машинально перебирал кончиком пальца хлебные крошки на клеенчатой скатерти. Виктор сжал челюсти, упорно не глядя на Фабрегаса. Из гостиной донесся телефонный звонок. Хозяин дома мог бы воспользоваться этим, чтобы прервать затянувшееся молчание, но даже не шелохнулся.

Наконец заговорил Фабрегас:

– Виктор, я сделаю все, чтобы установить истину! Я буду бороться до конца, чтобы узнать, что случилось с вашими детьми. Но сейчас я должен отыскать Зелию и Габриэля. Их родители живут в непрекращающемся кошмаре. В таком же, как тот, в котором вы живете последние тридцать лет! Я не могу поверить, что вы могли бы пожелать им пройти через такое!

Еще не договорив, Фабрегас интуитивно почувствовал, как что-то дрогнуло в душе отца близнецов. По-прежнему не говоря ни слова, тот глубоко вздохнул, встал с места и вышел, с трудом переставляя ноги.

Капитан бросил вопросительный взгляд на бывшего начальника, но тот лишь пожал плечами. В глазах Жана читался упрек. На сей раз капитан перешел красную черту, и Жан Вемез не мог найти для него оправданий.

Виктор вернулся буквально через минуту. В руке он держал записную книжку в пурпурной обложке, которую протянул Фабрегасу. На обложке, потускневшей от времени, не было никаких надписей.

Едва увидев первую страницу, капитан мгновенно понял, что перед ним. Это был дневник Люс Лессаж. Подняв голову, Фабрегас встретился взглядом с Виктором. В глазах отца близнецов не было ни гнева, ни вызова. Лишь опустошенность человека, передавшего в чужие руки все свои тайны.

Люс начала вести дневник 29 мая 1985 года. В этот день близнецы отпраздновали день рождения – им исполнилось семь лет. Именно в этот день она поняла, что они не такие, как все дети.

Приступая к чтению, Фабрегас надеялся с первых же строк отыскать ответы на все вопросы, но Люс изливала в дневнике свои чувства, а не излагала факты. Она писала о своих сомнениях и возникающих вопросах, но умалчивала о том, чем они были вызваны, – хотя использовала довольно резкие выражения.

«Плоды чрева моего гнилы!» – такими словами заканчивалась запись об этом семейном празднике.

Фабрегас заколебался – стоит ли продолжать чтение в присутствии Виктора? В дневнике было около двухсот страниц, и чтобы изучить его целиком, понадобился бы не один час. Отец близнецов, словно прочитав его мысли, решил эту проблему без долгих раздумий:

– Можете взять его с собой. Я знаю его наизусть.

– Когда вы о нем узнали?

– После смерти Люс. Я нашел его, когда разбирал ее вещи.

– И вы никому о нем не сказали?

Фабрегас умышленно задал этот вопрос в присутствии Жана Вемеза. Бывший начальник заслуживал того, чтобы знать, почему Виктор скрыл от него существование этого дневника.

– Вы ничего там не найдете! – заявил отец близнецов таким тоном, словно это его оправдывало.

– Что-то не верится.

– Я имею в виду – ничего такого, что поможет вам понять случившееся тридцать лет назад, – уточнил Виктор, – и тем более найти Зелию и Габриэля. Думаете, иначе я бы хранил его в тайне так долго?

– Это не вам решать! – резко ответил Фабрегас.

– В самом деле? Хорошо, давайте поговорим после того, как вы его прочтете. Моя жена излила всю свою желчь в этот дневник! Чем дальше вы будете читать, тем больше будете убеждаться, что мои дети заслужили свою участь. Солен и Рафаэль предстанут вам настоящими монстрами. Особенно Солен. Она играла людьми, манипулировала как мужчинами, так и женщинами… Рафаэль выполнял все ее приказы. Чем более извращенными и порочными они становились, тем больше удовольствия оба от этого испытывали.

– А вы… ничего такого не замечали? – спросил Фабрегас, на сей раз без всякой агрессивности.

– Однажды моя жена после визита с ними к педиатру вернулась домой сама не своя. Он порекомендовал, чтобы они прошли ряд тестов. Он сказал, что у них необыкновенно высокий коэффициент интеллекта, гораздо выше среднего для их возраста, и что им, возможно, стоило бы обучаться по индивидуальной программе. Знаете, какой была моя реакция? Я пришел в восторг! Я гордился ими как никогда!

– А что показали тесты?

– Тесты были платные… В те времена у нас было туго с деньгами, и я решил отказаться от этой затеи. Ну да, мои дети умнее других, но стоит ли раздувать из этого целую историю? Из дневника Люс вы узнаете, что она мне этого никогда не простила…

– Почему ты мне об этом не рассказывал? – упавшим голосом спросил Жан.

Он по-прежнему разглядывал клеенчатую скатерть, словно избегал встречаться взглядом с Виктором. Выражение его лица было растерянным. Он казался совершенно сбитым с толку.

– Я-то здесь при чем? – Виктор передернул плечами. – Люс скрывала это двадцать лет, а теперь ты упрекаешь меня?! Ты же расспрашивал ее целыми днями в самом начале расследования! Ты тогда приходил к нам каждый день, обедал с нами, почти поселился здесь – и ты ничего не смог узнать! Она и тебя обманула, как меня! И что бы изменилось, если бы я тебе об этом рассказал столько лет спустя? Когда Люс покончила с собой и я нашел этот дневник, ты уже вышел на пенсию.

– Но я по-прежнему делал все, чтобы докопаться до правды! – резко перебил его Жан.

– Да, это так! Ты был единственным, кто не отступился! А теперь посмотри мне в глаза и скажи, что ты занимался бы этим с таким же упорством, если бы знал, какими были мои дети! Даже Люс в своем дневнике написала, что их исчезновение – это лучшее, что с нами случилось! Что это милость Божья… Скажи, ты продолжал бы мне помогать, если бы прочитал все это?

Жан выдержал взгляд Виктора в течение всего нескольких секунд, затем молча опустил глаза.

46

Прежде чем вернуться в участок, Фабрегас отвез Жана домой. Бывший жандарм узнал сегодня слишком многое и явно нуждался в передышке. Капитан даже не пытался его ободрить – слова сейчас не имели никакого смысла. Он слишком уважал своего бывшего начальника, чтобы прибегать к таким дешевым трюкам. Понятно было, что Жану требуется побыть день-другой одному, чтобы собраться с мыслями и подвести итоги. Наедине с собой он еще раз прокрутит в памяти события последних тридцати лет и, возможно, вспомнит какие-то детали, которые могли бы стать указующими знаками… даже если это ничего уже не изменит.

Фабрегас, в свою очередь, должен был распланировать порядок действий на ближайшие несколько часов. Если близнецы были маленькими монстрами, возможно, их похититель считал своим долгом избавить от них общество? А как насчет Зелии и Габриэля – они тоже были «испорченными»?.. Понадобилось тридцать лет, чтобы у людей, знавших близнецов Лессаж, развязались языки: только сейчас они впервые осмелились сказать о тех что-то плохое… А разве сможет кто-то сообщить подобное о детях, пропавших совсем недавно, чьего возращения домой с замиранием сердца ждет вся Франция? Когда весь город следит за малейшими продвижениями в расследовании? Фабрегас представил, какое впечатление произведет он сам, если начнет задавать неудобные вопросы, и ему стало не по себе. Сможет ли он посмотреть в глаза матери Зелии, спрашивая, уверена ли она, что желает возвращения дочери?

Войдя в свой кабинет, Фабрегас энергично стер все, что прежде написал на белой настенной доске. Он хотел привести мысли в порядок и надеялся, что если запишет их черным по белому, то легче с этим справится. По дороге он позвонил доктору Флоран и попросил приехать в любое удобное для нее время. Она тут же сказала, что подъедет к шести вечера. Итак, у капитана оставалось еще два часа, чтобы упорядочить новую информацию.

Сначала Фабрегас взял красный маркер и написал в верхней части доски крупными буквами: «Мотивации». Затем взял черный и разделил пространство доски двумя вертикальными чертами на три столбца. С начала расследования накопилось множество версий, и нельзя было упускать ни одной.

В первом столбце он написал: «Семья». Итак, тридцать лет назад кто-то похитил двух малолетних детей, мальчика и девочку. Девочка умерла (возможно, в результате несчастного случая). Месяц спустя после того, как обнаружили ее тело, был похищен еще один ребенок всего в нескольких километрах от Пиолана. И вот теперь, когда Рафаэль Лессаж и Арно Белли стали взрослыми мужчинами, снова похищены двое детей. Похититель хотел воссоздать для себя семью, подобную той, частью которой в 1989 году стал сам? Найти двоих детей десяти-одиннадцати лет, которые полностью зависели бы от него, о которых он мог бы заботиться? Повинуясь какому-то смутному ощущению, Фабрегас машинально добавил в столбец слово «женщина» и поставил после него вопросительный знак.

Вверху второго столбца он написал: «Лолита». Эта версия ему совсем не нравилась. Он вписал в столбец имя «Солен» и пару эпитетов, которые ему по-прежнему было трудно ассоциировать с девочкой одиннадцати лет: «соблазнительница», «манипулятор». Но как характеризовать Рафаэля, было не вполне понятно. Верный спутник и телохранитель своей сестры? Кажется, это не вполне соответствовало истине. Орудие в руках Солен, ее ударная сила – тогда как сама она выполняла функции мозгового центра? Однако педиатр, обследовавший близнецов, отмечал выдающиеся интеллектуальные способности у обоих. Тогда какую же роль играл Рафаэль в этом манипуляторском союзе? Фабрегас надеялся, что доктор Флоран сможет это объяснить.

Его смущали еще две непонятные детали в этой головоломке. Если речь шла о некой устойчивой схеме в развитии событий – и нынешних, и прошлых, тридцатилетней давности, – в них должны были присутствовать повторяющиеся элементы. По этой логике Зелия тоже была юной нимфеткой, сознающей и намеренно использующей силу своих чар? Она намеренно соблазняла похитителя? Тогда какая роль отводилась Габриэлю в этой истории? По словам учительницы, Зелия и Габриэль почти не общались за пределами школы. Или мадемуазель Готье солгала? Возможно, она хотела сохранить их репутацию – так же, как другие раньше пытались сохранить репутацию близнецов? Фабрегас был слишком измотан разговорами с Виктором и другими родителями, чтобы желать узнать об этом больше.

Второй вопрос касался личности похитителя. Это не мог быть Пьер Бозон. Бывший учитель умер за два месяца до исчезновения Зелии и Габриэля. Статистически существование двух похитителей с одинаковыми мотивациями было почти невероятно. Но еще более немыслимым казалось, что Зелия пожелала бы соблазнить человека столь почтенного возраста. Даже порок имеет свои пределы!

Ощущая горький вкус незавершенности и вновь надеясь лишь на то, что доктор Флоран поможет со всем разобраться, Фабрегас перешел к третьему столбцу. Вверху он написал: «Месть». Такая версия еще не рассматривалась. Капитан обвел маркером эпитеты, относящиеся к Солен, из второго столбца и, проведя от них стрелку к третьему, добавил определение «жестокая». Люс Лессаж считала, что Бог даровал ей милость, избавив от детей. Кто-нибудь еще придерживался того же мнения? Кристоф Мужен и тридцать лет спустя разволновался при одном только упоминании о близнецах… Может статься, он такой не один. Что, если кто-то из других жертв решил отомстить? Эта версия, по крайней мере, объясняла смерть Солен. Она была заправилой, поэтому поплатилась жизнью. Возможно, и Рафаэль подвергся той же участи, если только похититель не оставил его в живых специально, чтобы заставить страдать без сестры. В таком случае психологический профиль похитителя становился более размытым. Ясно только, что он моложе, чем предполагалось, и, скорее всего, действовал в состоянии аффекта.

Фабрегас вспомнил Оливье Васса, которого Жан включил в список подозреваемых и который был на допросе в жандармском участке всего несколько дней назад. В 1989 году Оливье едва исполнилось двадцать лет, и он все еще имел репутацию трудного подростка. Он часто подрабатывал бебиситтером в семье Лессаж. Пока все сходится… Но почему тогда он похитил Зелию и Габриэля?.. Полистав блокнот, Фабрегас чертыхнулся: у Васса было алиби на те дни, когда они исчезли. Но, по крайней мере, его можно было дополнительно расспросить о близнецах. Если он подолгу оставался с ними наедине, возможно, он видел то, чего не замечали другие.

Отойдя от доски, чтобы немного передохнуть, Фабрегас едва не наткнулся на вошедшего Викара.

– Извините, капитан, я не хотел застать вас врасплох…

– Тогда вам стоило бы доложиться с порога!

– Я как раз собирался… Я только хотел узнать, получили ли вы мое письмо…

– Еще нет, но раз уж вы сами здесь, скажите, что в нем?

– Видеозапись, господин капитан. Весьма интересная…

47

Фабрегас просматривал запись третий раз подряд. Теперь, когда он ознакомился с ее содержимым, ему хотелось изучить каждую мельчайшую деталь, каждую крупицу визуальной информации.

В ходе осмотра окрестностей дома Солен Готье и расспросов жителей соседних домов жандармы обнаружили камеру видеонаблюдения в местной аптеке. Она была направлена не внутрь помещения, как обычно бывает, а на противоположный тротуар. Владелец объяснил это тем, что подростки часто развлекаются, швыряясь с той стороны чем попало в витрину. Он много раз обращался с жалобами во все инстанции, но поскольку аптека не подвергалась разграблению, никакой реакции не воспоследовало. И вот именно по этому тротуару прошел человек, которого незадолго до начала пожара заметили студенты. Все они в один голос утверждали, что он почти выбежал из дома, где вскоре начался пожар, и на первом же перекрестке свернул направо – на ту самую улицу, где находилась аптека.

Видеозапись была не очень хорошего качества, однако некоторые детали привлекли внимание жандармов, и они отправили ее в фотолабораторию, чтобы улучшить. Викар принес распечатанные видеокадры, где масштаб изображения был увеличен, а зернистость максимально уменьшена. Фабрегас несколько раз перевел взгляд с экрана своего компьютера на распечатки и обратно, словно желая убедиться, что речь идет об одних и тех же кадрах. Когда последние сомнения рассеялись, капитан откинулся на спинку кресла и тяжело вздохнул.

– Как же они этого не заметили? – спросил он себя и Викара одновременно.

– Вы имеете в виду наших коллег?

– Да нет, этих идиотов-студентов!

– Ну, они же были не очень близко… И потом, хозяин бара в том квартале мне говорил, что они просидели у него несколько часов, если вы понимаете, что я имею в виду…

– Не утруждайте себя защитой, лейтенант. Я не собираюсь арестовывать их за лжесвидетельство.

Однако Фабрегас понимал, что если бы он получил эту информацию вовремя, то расследование стало бы развиваться более оперативно и совсем в другом направлении.

Человек с видеозаписи и в самом деле низко надвинул бейсболку, так что ни черт лица, ни цвета волос невозможно было разглядеть. Но от невнимательных наблюдателей ускользнула гораздо более важная деталь: этот человек, безусловно, был женщиной! Да, одетой как мужчина – но силуэт и походка были, без сомнения, женскими.

Еще одну деталь заметил Викар: при каждом движении руки женщины на экране появлялась россыпь темных пиксельных квадратиков. Увеличение изображения дало результат, отбросивший последние сомнения относительно пола незнакомца: ногти были выкрашены темно-красным лаком.

– Вы думаете, это Солен Готье, капитан?

– Да уж не моя бабушка! – раздраженно ответил Фабрегас и тут же одернул себя: в конце концов, Викар добросовестно выполнил свою работу, и срывать на нем злость было столь же несправедливо, сколь и непродуктивно.

– Да, скорее всего, она, – добавил капитан уже более дружеским тоном (от извинений он все же решил воздержаться). – К этому времени она должна была находиться у себя дома, потому что днем договорилась о встрече с доктором Флоран – та собиралась к ней зайти. Очевидно, еще раньше к ней зашел Арно Белли. Остается только понять, почему Солен Готье убила этого человека – который, как она утверждала, был ее кузеном – и почему она скрылась с места преступления.

– А это не мог быть несчастный случай?

– Белли умер от множества нанесенных ему ударов по голове, лейтенант!

– Может быть, он напал на нее, и она защищалась? Убила его и скрылась в состоянии аффекта?

– Может быть… – отозвался Фабрегас без особой уверенности. – Или, наоборот, она заранее планировала убить его и избавиться от тела. Именно поэтому попросила прийти доктора Флоран – чтобы отвести от себя подозрения.

– Очень уж замысловато…

– Как и все в этой истории, Викар.

Единственной хорошей новостью было то, что список неустановленных лиц уменьшился, поскольку выяснилось, что Солен Готье и неизвестный человек, выбежавший из ее дома незадолго до пожара, – одно и то же лицо. Приоритетной целью по-прежнему оставалось найти Зелию и Габриэля, но поиски Солен Готье теперь становились лишь немногим менее важным делом. Отныне она разыскивалась по обвинению в убийстве, и Фабрегас раздумывал, не стоит ли добавить в ее учетную карточку еще и похищение детей.

К этой версии капитан возвращался неоднократно. Но всякий раз появление очередного нового элемента в расследовании вынуждало его заняться другими следами. Если предположить, что Солен Готье действительно была похитительницей Зелии и Габриэля, она обязательно должна была иметь сообщника. Капитан отлично помнил день исчезновения Зелии. Незадолго до того, как об этом стало известно, мадемуазель Готье проводила его в классную комнату, где он собирался допросить Надю. Если похищение было осуществлено в этот короткий промежуток, кто-то должен был находиться снаружи территории школы, чтобы забрать ребенка, – по крайней мере, Зелии уже точно не было в школе, когда объявили тревогу. Все входы и выходы были закрыты, каждый уголок обыскан.

У Фабрегаса появилось ощущение, что его голова сейчас взорвется изнутри. Все улики, собранные за последние две недели, все сведения и гипотезы пронзали мозг, словно острые раскаленные иглы. Часть из них он отбросил – и тогда оставшиеся неожиданно сложились в гораздо более четкую картину, чем накануне.

Во-первых, письмо, якобы написанное Солен и Рафаэлем и переданное учительнице. Один тот факт, что она намеренно не оставила на нем отпечатков пальцев, уже говорил о многом.

Во-вторых, ее имя – Солен, которое она никогда не называла, представляясь. А ведь это имя немедленно всплыло бы в памяти любого, кто имел отношение к расследованию тридцатилетней давности.

В-третьих, ее кузен, один в трех лицах, который постоянно ошивался в «Ла Рока» то в одном, то в другом качестве и в конце концов был найден убитым и обгоревшим до неузнаваемости в ее квартире. Арно Белли, подросток, исчезнувший вскоре после смерти Солен Лессаж, который сменил имя, затем, спустя много лет, был устроен на работу в «Ла Рока» директором школы, а будучи изгнанным, тайно вернулся туда уже в роли доставщика обедов. Если этот человек действительно родственник Солен Готье, она наверняка знала его под именем Арно Белли так же хорошо, как под именами Мишеля Дюма и Рафаэля Дюпена. Мишель и Рафаэль… Не сама ли она придумывала для него такие псевдонимы?

События цеплялись одно за другое и постоянно препятствовали более детальному изучению биографии этой женщины, ее прошлого. Фабрегас в очередной раз упрекнул себя в том, что вынужден заниматься более неотложными делами.

48

Доктор Флоран прибыла в жандармский участок в самый разгар рабочей суеты. Фабрегас коротко изложил ей последние новости расследования и как можно более дипломатично дал понять, что на подробный психологический анализ времени сейчас нет.

– Я не разделяю ваше мнение, капитан. Если Солен Готье действительно виновна в похищениях детей, мне кажется, что главное сейчас – понять ее мотивации.

– У нее будет достаточно времени, чтобы нам о них рассказать, когда мы ее найдем. Но сейчас, напоминаю вам, жизни двух детей важнее!

– Вот только вы ищете ее уже много дней подряд и, если не ошибаюсь, так и не вышли на след.

– Спасибо, что напомнили. Умеете вы подбодрить!

– Я здесь, чтобы вам помочь, капитан, вам незачем на меня злиться. Мне кажется, вы готовы броситься на поиски мадемуазель Готье, очертя голову, а ведь у вас нет ни одного доказательства ее вины.

– Солен Готье водит нас за нос с самого начала этой истории! Сначала она показывает вам письмо, неизвестно кем написанное, – на нем есть ее отпечатки пальцев, но все они неразличимы. Потом назначает вам встречу у себя дома, чтобы поделиться какими-то важными сведениями. Но в тот же вечер исчезает, оставив в своей квартире труп. Не хотите ли узнать чей? Своего якобы кузена, очень подозрительного человека, жившего под разными именами, – Арно Белли. Напоминаю, что это она свела его с директором «Ла Рока». Да, у меня по-прежнему нет ни одного прямого доказательства ее вины, как вы справедливо указали, но если хотите знать, моя версия заключается в следующем. Солен Готье втерлась в доверие к своим ученикам: Наде, Зелии и Габриэлю. Она заморочила им головы историей близнецов и внушила, что они могут исправить свершившуюся много лет назад несправедливость. Для этого им нужно каким-то образом «воскресить» близнецов и помочь им воссоединиться. Затем она их похищает или, по крайней мере, организовывает их исчезновение с помощью своего кузена. Потом по какой-то не известной пока причине решает избавиться от него. Возможно, он не хотел больше следовать ее безумным указаниям и угрожал во всем сознаться. Не знаю. Но все остальное складывается одно к одному.

– В самом деле? Значит, вас ничуть не смущает тот факт, что о мотивациях Солен Готье вам ничего не известно? А какая связь между ней и близнецами? Почему эта история не дает ей покоя? И зачем охотиться за детьми тридцать лет спустя?

– Я вам уже сказал: вся психология – потом! Сейчас я мобилизую своих людей на ее поиски. Двоим из них я уже поручил узнать все, что возможно, о ее прошлом. Возможно, там мы найдем какие-то ответы.

Они еще какое-то время спорили, прежде чем пришли к компромиссу: Фабрегас занимается расследованием «на земле», доктор Флоран изучает информацию, недавно появившуюся в деле.

Расположившись в кабинете Фабрегаса с новыми материалами дела, доктор Флоран аккуратно переписала все версии капитана относительно возможных мотивов похитителя, схематично изображенные на настенной доске. Мысленно она классифицировала их по степени правдоподобия. Наиболее правдоподобной ей показалась версия воссоздания семьи. Она прекрасно объясняла поведение Арно Белли. Детский психолог ощущала сочувствие к этому человеку и хотела лучше понять его судьбу. Он исчез в одиннадцать лет, и никто не побеспокоился о нем. Ни один взрослый не принял участие в его судьбе – будь то полицейские, жандармы или приемные родители. Никого не интересовало, как он жил последние тридцать лет. Был ли незаконно лишен свободы? В какой момент он перестал быть Арно Белли и стал Мишелем Дюма, своей первой «субличностью»? До сих пор об этом человеке не было ничего известно, и все вопросы оставались подвешенными, к большому сожалению доктора Флоран.

Затем она открыла дневник матери близнецов. По этим записям детский психолог довольно быстро составила более точное представление о Солен и Рафаэле. За исключением первых нескольких страниц, Люс Лессаж нигде больше не прибегала к расплывчатым выражениям и не путалась в собственных чувствах. Она лишь излагала факты, которые неукоснительно свидетельствовали о жестокости и испорченности детей.

Мать Солен прекрасно сознавала вызывающе-соблазнительное поведение дочери. В дневнике она писала, что больше не решается брать ее с собой, идя за покупками. Вначале Люс думала, что дочь просто развлекается, копируя «больших». Но затем изменила свое мнение. Солен отвечала на взгляды мужчин «очень выразительными» взглядами (Люс, очевидно, не решилась написать о сексуальном подтексте – по мнению детского психолога, не столько из стыда, сколько из недопущения самой такой мысли: разве может тело одиннадцатилетней девочки источать чувственность?). Она пробовала свои силы на каждом встречном: булочнике, зеленщике… Первого, казалось, это забавляло, и когда Солен строила ему глазки, он шутил или заговорщически подмигивал в ответ. Но вот на второго ее маневры действовали всерьез, и это не ускользнуло от внимания Люс. Он выпячивал грудь, как петух, и нервно вытирал руки о фартук, когда Солен приближалась к прилавку. Люс с таким явственным отвращением это описывала, что доктор Флоран непроизвольно прижала руку ко рту, словно борясь с тошнотой.

Солен пускала в ход не только свою физическую привлекательность. Это был для нее лишь первый этап процесса манипуляции, на момент завершения которого она полностью контролировала свою жертву. Она играла слабостями своих собеседников, чтобы управлять ими. Чем больше она им льстила поначалу, тем надежнее подчиняла потом.

Солен знала, как найти у человека больное место, и не щадила ни мужчин, ни женщин. Не раз и не два Люс Лессаж чувствовала себя публично униженной дочерью. Под видом комплимента или фальшивой вежливости Солен разоблачала все интимные тайны своей матери. Это выглядело как пустяки, мелочи, которые вызывали у продавцов улыбки и подтверждали известную поговорку о том, что устами младенца глаголет истина. Но Люс не была этим одурачена. Она понимала, что дочь тщательно обдумывает все, что говорит. Ладно еще все местные жители узнали, что своим плоским животом Люс обязана специальному эластичному поясу, который с трудом натягивает каждое утро. В конце концов, она была далеко не единственной женщиной, кто использовал подобное средство. Но вот о том, что она принимает антидепрессанты и каждый вечер выпивает по три бокала вина, знать им вовсе не следовало. Отныне насмешливые улыбки в ее адрес сменились взглядами, в которых смешивались осуждение и жалость.

Что касается Рафаэля, охарактеризовать его для Люс не составляло большого труда. Она была убеждена, что он влюблен в свою сестру и готов на все, чтобы ее ублажить. Странно, но, судя по всему, Люс это не шокировало. Возможно, она считала это закономерным следствием отсутствия родительского авторитета. Что было для нее невыносимым – так это жестокость Рафаэля. Однажды она обнаружила мертвого домашнего кота, спрятанного в баке с крышкой, стоявшем в кладовке. С несчастного животного местами была содрана кожа, подушечки лап искромсаны ножом. Голова была повернута на сто восемьдесят градусов, вместо глаз зияли черные дыры. Люс едва не выблевала все внутренности при виде этого товарища для игр, которого она купила близнецам пять лет назад. Но вместо того, чтобы рассказать об этом мужу, она солгала, что кот, скорее всего, сбежал, а останки похоронила сама, отвезя в лес. С тех пор ее не оставляло чувство стыда. Она упрекала себя, что ничего не замечала, что совсем не занималась воспитанием детей. И с этого же дня близнецы, вместо того чтобы проявить благодарность за то, что она скрыла их чудовищный поступок, уже в открытую, не стесняясь, демонстрировали ей свое презрение.

Чем дальше доктор Флоран углублялась в чтение, тем лучше представляла себе глубину той бездны, в которую падала Люс Лессаж. Даже исчезновение детей не принесло ей успокоения. Эта женщина была убеждена, что она потерпела крах, не справившись с материнскими обязанностями, и ее самоубийство стало логическим следствием многолетней депрессии.

Однако доктор Флоран поняла и еще кое-что. Новая гипотеза сформировалась в ее мозгу. Фабрегас, конечно, скорее всего сочтет ее бредовой, но у детского психолога были серьезные аргументы в защиту своей правоты.

Суматоха в коридоре усилилась. Кажется, подчиненным Фабрегаса в ближайшее время будет не до психологических материй… Доктор Флоран не могла разобрать фраз, которыми обменивались жандармы, но интуитивно поняла, что случилось что-то серьезное.

Фабрегас по-прежнему не возвращался в кабинет. Доктор Флоран отправилась на его поиски и почти сразу едва не столкнулась с Викаром. Она демонстративно встала посреди коридора, чтобы он не смог пройти мимо.

– Что происходит, лейтенант? Из-за чего вся эта суета?

– Я не уполномочен сообщать вам об этом, доктор. Вам лучше поговорить с капитаном.

– А где я могу его найти?

– В больнице.

– В больнице?! Но что с ним случилось? Он в порядке?

Лейтенант понял свою ошибку и попытался ее исправить, но в то же время не сообщить ничего лишнего:

– Речь не о нем, доктор. О Габриэле.

49

Фабрегас успел сделать не одну сотню шагов по длинному коридору больницы Луи Жиоржи в Оранже. Габриэля доставили сюда недавно, и сейчас его осматривал врач, который по итогам осмотра должен был решить, можно ли капитану допросить мальчика.

Ребенка обнаружили бредущим по Национальному шоссе номер семь[37]. Он был бос, на ходу пошатывался и спотыкался. Его чуть не сбил автомобиль. Водитель, проклиная все на свете, в последний момент успел повернуть руль, после чего остановил машину на обочине и выскочил, чтобы сказать подростку все, что о нем думает. Но не успел он добежать до Габриэля, как тот рухнул на землю.

Фабрегас уже поговорил и с водителем, и с врачами скорой помощи, которых тот вызвал на место происшествия.

Организм подростка был сильно обезвожен, босые ноги грязны и стоптаны до крови – все это говорило о том, что он долгое время шел под палящим солнцем. Согласно первым констатациям врачей, жизненный прогноз был не самым благоприятным.

– Что он вам сказал? – нетерпеливо спросил Фабрегас.

– Ничего! Он не проронил ни слова. Бедняга был на грани полного истощения. Я думаю, лучше дать ему как следует выспаться, прежде чем расспрашивать.

Водитель, едва не сбивший Габриэля, говорил примерно то же самое. Итак, Фабрегасу оставалось лишь дожидаться разрешения расспросить подростка самому.

Из больницы позвонили родителям Габриэля, и те незамедлительно прибыли. На данный момент он был единственным, кто мог сообщить какие-то сведения о Зелии. Но Фабрегас понимал, как трудно, если вообще возможно, будет упросить его родителей немного повременить и не сразу душить его в объятиях.

К нему подошла медсестра, чтобы передать пластиковый пакет с одеждой мальчика. Согласно правилам, Фабрегас должен был немедленно отослать одежду экспертам-криминалистам. Он надеялся, что они отыщут на ней массу улик, которые позволят восстановить маршрут Габриэля в обратном направлении. Однако это потребует времени, а между тем Фабрегас чувствовал, что это неожиданное возвращение принесло с собой непосредственно угрожающую опасность.

Если Габриэлю удалось сбежать, стоит опасаться возможной реакции похитителя. В качестве компенсации он может как-то наказать Зелию или похитить еще одного мальчика взамен Габриэля.

Фабрегас попросил медсестру предоставить ему помещение, где он сам смог бы произвести первичный осмотр одежды. Он ни в коем случае не хотел повредить вещественные доказательства, поэтому охотно согласился на больничную лабораторию. Медсестра выдала ему маску и белую шапочку из искусственной ткани. Фабрегас натянул перчатки, раскрыл пакет и выложил детские вещи на рабочий стол.

Он отлично помнил, во что был одет Габриэль в день исчезновения – его мать все подробно описала. На нем была футболка с изображением Железного Человека, шорты-бермуды яркозеленого цвета и кроссовки на липучках известной спортивной фирмы, чьим логотипом служили три полоски.

Кроссовок, разумеется, в пакете не оказалось.

Но не это заставило капитана оледенеть от ужаса.

Когда Габриэля привезли в больницу, он был одет в голубую выцветшую рубашку поло и джинсы-варенки.

Это были вещи, описание которых Фабрегас тоже уже встречал.

В протоколе допроса тридцатилетней давности.

Допроса Люс Лессаж.

В пакете лежали вещи, которые носил Рафаэль в день своего исчезновения.

Фабрегас сел, чтобы немного собраться с духом. Кошмар сгущался. Кто еще, кроме похитителя близнецов, мог дать Габриэлю эту одежду? А если предположить, что это не те самые вещи, а только похожие, – кто еще мог точно знать, как был одет Рафаэль, чтобы раздобыть где-то копии? Если не считать четы Лессаж, Жан Вемез был единственным, кто мог помнить такие детали и тридцать лет спустя…

Капитан резко поднялся, со злостью отшвырнув табурет. Он понимал, что лучше не продолжать думать в этом направлении и выбросить подобные мысли из головы. Его бывший начальник не мог быть причастен к этой истории, и Фабрегас злился на себя за то, что хоть на секунду, но все же допустил подобную гипотезу.

«Включи мозг, черт возьми! – приказал он себе. – Кто еще мог знать?»

Однако даже успокоившись, он вынужден был констатировать, что не может взять и просто отбросить эту версию мановением руки. Человек, который дал Габриэлю эти вещи, имел какое-то отношение к «Делу близнецов». Теоретически это мог быть и Жан, и все те, кого Фабрегас уже успел допросить. Список подозреваемых увеличивался с каждым днем.

Капитан продолжал осматривать вещи, надеясь найти улику, которая позволит сократить этот список хотя бы на одно имя.

Рубашка была далеко не первой свежести, но никаких пятен или иных следов невооруженным глазом было не видно. Зато джинсы на коленях были испачканы в земле. Фабрегас взял листок бумаги, чтобы собрать на него образцы. Земля была красноватого оттенка – не редкость в этом регионе. Капитан надеялся, что эксперты сумеют установить точное место. Затем он осторожно сунул руку, обтянутую перчаткой, в карман джинсов.

Когда наружу выскользнул сложенный вдвое листок, Фабрегас уже знал, что это значит. Так и есть – крупная клетка, детский почерк… Все на месте.

Прочитав послание, Фабрегас понял, что ошибался.

Габриэлю не удалось сбежать.

50

В несколько строчек похитителю удалось вложить весь ужас ситуации. Напрасно Фабрегас перечитывал их вот уже пять минут – его ум отказывался их вместить.

Рафаэль оказался не на высоте.

Он это знает и раскаивается в этом.

Он это знает и понимает, за что его исключили.

Он это знает, как знает и то, что я умру, если он скажет хоть слово.

Солен

Еще одна зловещая загадка… Но это, пожалуй, было уже чересчур. Хотя Фабрегас понимал, что Габриэль играл роль Рафаэля, а Зелия – Солен, все остальное выглядело абсолютно сюрреалистично. Как удалось убедить девочку-подростка написать такое письмо? Почерк был уверенным, рука не дрожала, и Фабрегас был убежден, что это тот самый почерк, которым было написано первое письмо, адресованное мадемуазель Готье. Графологи утверждали, что это действительно писал ребенок. Стало быть, Зелия… Но какой ребенок смог бы столь бестрепетно шантажировать адресата собственной смертью? Фабрегас уже начал склоняться к тому, что лучше похититель-шизофреник, чем до такой степени индоктринированная девочка-подросток. И как ему вести себя с Габриэлем? Действительно ли от его вопросов и ответов Габриэля будет зависеть жизнь Зелии?

Стоя посреди больничной лаборатории, капитан с трудом удерживался от того, чтобы начать крушить все, что попадется под руку. Ему хотелось завопить, бросить все и уехать подальше отсюда, не сказав никому ни слова. Никогда еще он не чувствовал себя настолько беспомощным.

Но вместо этого он сделал несколько глубоких вдохов и затем набрал номер единственного человека, который мог бы объяснить ему смысл этих строк.

Телефон детского психолога не отвечал. После пятого гудка включилась голосовая почта. Фабрегас попросил перезвонить ему, не вдаваясь в подробности. Затем позвонил Викару.

– Лейтенант, мне нужно срочно поговорить с доктором Флоран! Она не отвечает по мобильному. Постарайтесь ее разыскать!

– А где ее искать, капитан?

– Посмотрите в архиве. Она собиралась там что-то проверить.

– Там ее точно нет, капитан. Она уехала двадцать минут назад.

– Что значит – «уехала»? Она сказала вам куда?

– Кажется, она поехала в больницу, когда узнала, что вы там. Она сказала, что ей нужно сообщить вам что-то срочное.

– Двадцать минут назад, говорите?

– Да, около того.

Фабрегас резко отсоединился, оставив Викара в одиночестве и наверняка в недоумении. Он снова набрал номер детского психолога, как вдруг заметил красную точку в углу иконки текстовых сообщений. Оказывается, он пропустил сообщение от доктора Флоран, пришедшее несколько минут назад, – видимо, погруженный в мысли о письме, не услышал звуковой сигнал. Она написала почти все то же самое, что он только что услышал от Викара, добавив, что ей нужно проверить две-три догадки, прежде чем изложить ему свою новую версию. Фабрегас написал в ответ, что ждет ее звонка. Однако отсутствие уведомления о доставке свидетельствовало о том, что доктор Флоран находится вне зоны действия сети или специально отключила телефон. Оставалось запастись терпением, а пока попытаться расшифровать истинный смысл письма, найденного в кармане Габриэля.

Фабрегас едва отложил телефон, как в лабораторию вошел заведующий отделением и сообщил, что родители Габриэля прибыли и сейчас находятся у постели сына.

– Как он себя чувствует?

– Первичный осмотр позволяет надеяться на лучшее. Мы ждем результаты анализов, но, по крайней мере, психологическое состояние мальчика стабильное.

– В таком случае вы не будете возражать, если я задам ему несколько вопросов?

– Это не так просто, капитан. Габриэль не произнес ни слова с того момента, как оказался здесь. И я не думаю, что вид человека в жандармской форме сделает его разговорчивее.

– Ну, если дело только в форме, я готов надеть поверх нее медицинский халат.

– Я думаю, Габриэлю надо немного побыть наедине с семьей.

– А если я вам скажу, что от его ответов зависит жизнь девочки, его ровесницы?

Фабрегас не слишком охотно использовал этот аргумент, тем более что содержимое письма говорило о противоположном. Поэтому он втайне даже обрадовался, когда завотделением сказал:

– Я бы предпочел, чтобы вы подождали, пока с ним побеседует наш штатный детский психолог. Он прибудет завтра утром.

Капитан машинально бросил взгляд на часы. Девять вечера. У похитителя будет почти двенадцать часов форы…

– Может быть, пригласить другого?

– Простите?..

– С самого начала расследования мы сотрудничаем с детским психологом из Авиньона. Если она сможет подъехать сегодня, вы не будете возражать против ее беседы с Габриэлем?

– Не вижу никаких проблем, – ответил завотделением. – Только сообщите ее фамилию дежурной сестре, чтобы она внесла ее в журнал посещений.

– Спасибо!

Габриэля поместили в отдельную палату. Фабрегас терпеливо ждал у двери, в третий раз пытаясь дозвониться до доктора Флоран. На сей раз он оставил подробное голосовое сообщение. Объяснил текущую ситуацию и, стараясь, чтобы в голосе не звучали умоляющие нотки, вновь попросил перезвонить как можно скорее.

Когда он отсоединился, мимо него прошла медсестра и, открыв дверь, вошла в палату. Время было уже позднее, и она, видимо, собиралась проверить состояние Габриэля перед сном и попросить его родителей оставить его до завтра. Фабрегас тайком наблюдал за мизансценой через полуприкрытую дверь. Мать Габриэля, сидя на краешке кровати, держала руки сына в своих и прижимала его ладони к губам. Отец стоял примерно в метре от нее, сжав челюсти. Фабрегас уже неоднократно разговаривал с ним и хорошо понимал его нынешнее состояние: сейчас месье Пенико находился во власти тревоги совсем другого рода, чем та, которая терзала его с момента исчезновения сына. Теперь он опасался, что его сын никогда не будет прежним, каким он его знал и любил. Он ждал, чтобы кто-то вселил в него уверенность. Чтобы кто-то сказал, что с его сыном не произошло ничего необратимого. Завотделением уже сказал ему, что Габриэль не подвергался сексуальному насилию. Он по опыту знал, что обычно это самая большая проблема для отцов. Женщины готовы выдержать гораздо больше. Однако, поскольку Габриэль все время молчал, месье Пенико не мог судить о его психическом состоянии, и эта неопределенность мешала любым попыткам восстановить былые отношения.

Медсестра занялась капельницей, и Фабрегас, воспользовавшись этим, сделал шаг вперед. Несмотря на рекомендации врача, он чувствовал потребность установить контакт с Габриэлем. Он хотел посмотреть мальчику в глаза, спросить, известно ли ему о содержании письма, хранившегося в кармане джинсов.

Но когда Габриэль внезапно завопил во все горло, Фабрегас понял, что вряд ли станет тем человеком, который сумеет его разговорить.

51

Штатный детский психолог из больницы Луи Жиоржи уже больше часа находился в палате с Габриэлем. Фабрегас просил разрешения присутствовать при разговоре, но доктор Блан был неумолим: ребенок перенес жесточайшую психологическую травму, и его душевное здоровье сейчас важнее всего. Вначале капитан возмущался, указывая на то, что такое решение может иметь серьезные последствия для жизни и здоровья Зелии, но в конце концов вынужден был смириться с авторитетным решением белых халатов.

Его также беспокоило длящееся молчание доктора Флоран. От нее не было известий со вчерашнего вечера, и два текстовых сообщения, которые он отправил ей сегодня утром, так и оставались непрочитанными. Было уже десять утра, а детский психолог не относилась к «совам», любящим подольше поспать. Она сказала Викару, что должна проверить кое-какие свои догадки, прежде чем связаться с Фабрегасом. Может быть, ей пришлось поехать в другой город и в пути у нее разрядился телефон? Да нет, она бы нашла способ решить эту проблему… Фабрегас вышел из здания больницы и позвонил Викару.

– Я хочу, чтобы вы установили местонахождение телефона доктора Флоран.

– Какая-то проблема, капитан?

– Пока не знаю. Она не отвечает на вызовы с того момента, как уехала из жандармерии. Каждый раз, когда я пытаюсь дозвониться, меня переадресуют на голосовую почту.

– В таком случае телефон трудно будет отследить.

– Последний раз она была в зоне доступа около двадцати часов назад. Она отправила мне сообщение. Попытайтесь определить место, где она находилась в тот момент.

– Хорошо. Я вам перезвоню.

Фабрегас уже собирался отсоединиться, когда в голову ему пришла еще одна идея.

– Викар, посмотрите, не оставила ли доктор Флоран после себя какие-нибудь записи или еще что-то интересное.

– Что, например?

– Не знаю! – раздраженно ответил капитан. – Какие-то пометки, схемы… Все, что могло бы помочь нам в расследовании.

– Будет сделано, капитан!

– Займитесь этим прямо сейчас. Я останусь на линии.

Фабрегас вышел на больничную парковку, прижимая телефон к уху. Солнце уже припекало вовсю. Впервые капитан в полной мере представил себе пытку, которую выдержал Габриэль, шедший по раскаленному шоссе несколько часов. Сезон отпусков был уже в разгаре, по шоссе двигался нескончаемый поток машин, но это не помешало похитителю бросить ребенка на обочине. Было ли это наказание за то, что Габриэль оказался «не на высоте»? Не на высоте чего именно? Фабрегас перечитывал послание, найденное в кармане джинсов Габриэля, пока не запомнил его наизусть. Но хоть каким-то смыслом обладала, по его ощущению, только последняя фраза: «Он это знает, как знает и то, что я умру, если он скажет хоть слово». Все остальное казалось настолько туманным, что капитан решил предоставить любые интерпретации психологам.

Когда в трубке снова послышался голос Викара, капитан почувствовал, как по спине течет пот. Он сел на скамейку в тени платана и приготовился слушать.

– Кажется, я нашел то, что вы просили! – с гордостью объявил Викар.

– И что же это?

– Доктор Флоран оставила сложенный лист бумаги между страницами дневника Люс Лессаж. Я с трудом разбирал ее почерк, так что это заняло некоторое время…

– К делу, Викар!

– Она начертила что-то вроде схемы. Слева написала имя «Солен», справа – «Рафаэль». Внизу, под именем Солен, написала «Анимус», под именем Рафаэля – «Анима». Между этими двумя словами нарисовала стрелку.

– От одного слова к другому?

– Нет, как бы обоюдоострую. Я так понимаю, она хотела показать, что эти два слова взаимозаменяемы.

Фабрегас достал свой блокнот и воспроизвел в нем схему по описанию Викара.

– Что-нибудь еще?

– Да. Под этим всем она оставила пустое место, а дальше написала множество имен людей, имеющих какое-то отношение к «Делу близнецов». И рядом с каждым – вопросительный знак.

– Перечислите эти имена.

– Сначала – Рафаэль.

– Дальше!

– Кристоф Мужен.

– Эти два имени рядом, на одной строке?

– Нет, одно под другим. А что, это важно?

– Я не знаю, Викар! Я пытаюсь понять. Чьи еще имена?

– Пьер Бозон, учитель. Рядом с его именем – зачеркнутый знак равенства.

– То есть он чем-то отличается от остальных?

– Выходит, так. Вы что-нибудь понимаете?

Фабрегас непроизвольно сжал челюсти. Он надеялся услышать хотя бы намек на объяснение – но вместо этого появилось еще больше вопросов. Что имела в виду доктор Флоран? Что заставило ее покинуть жандармерию в такой спешке?

– Сфотографируйте этот листок и пришлите мне, – распорядился он. – И побыстрее установите местонахождение ее телефона!

Вернувшись в приемную, Фабрегас обнаружил там местного детского психолога, который его ждал. Капитан воспрянул духом, но почти сразу ему пришлось разочароваться: психолог не смог сообщить ему ничего нового. Габриэль по-прежнему не произнес ни слова. На протяжении всего сеанса психотерапии он молчал. Он не плакал, не кричал, как накануне, не выказывал ни малейшей эмоции.

– Не знаю, сколько это может продлиться, – сказал психолог, словно догадавшись о том, каким будет следующий вопрос капитана. – Очевидно, Габриэль перенес серьезное психологическое потрясение, но не расположен с нами о нем говорить, а мы не можем его заставить.

– Я так и думал, – со вздохом произнес Фабрегас.

– Письмо, которое вы мне показывали, во многом объясняет его поведение.

– Он чувствует себя ответственным за то, что может произойти с Зелией?

– Не только.

– А что еще?

– Весьма вероятно, что Габриэль прежде всего страдает от стокгольмского синдрома. Похититель наказал его за что-то, и теперь он искупает вину молчанием.

Фабрегас понимал, что доктор Блан, возможно, прав, хотя на фоне продолжающегося молчания Габриэля все эти предположения были больше похожи на научные спекуляции. Во всяком случае, капитану больше нечего было делать в больнице, и он уже собирался распрощаться с психологом, как вдруг вспомнил недавний разговор с Викаром.

– Скажите, доктор, слова «анимус» и «анима» вам о чем-нибудь говорят?

– Ну разумеется! – ответил доктор Блан и с иронией добавил: – Паршивым я был бы психологом, если бы не изучал труды Карла Юнга!

– А я, представьте себе, не психолог, – с легким раздражением ответил Фабрегас, – поэтому для меня они звучат как абракадабра. Не будете ли вы так любезны объяснить неофиту, которым я являюсь, их значение?

– Да, разумеется, – дипломатично ответил психолог. – Надеюсь, у вас есть время, потому что речь идет о не самой простой психологической концепции и объяснить ее в двух словах не получится.

«Чем только не приходится заниматься вместо расследования!» – с досадой подумал Фабрегас.

52

Капитан почти двадцать минут подряд слушал доктора Блана. Тот старался объяснять как можно проще, но концепция все равно оставалась нелегкой для понимания.

Фабрегас пытался делать записи в расчете на то, что некие ключевые слова помогут ему ухватить суть теории Юнга. К сожалению, чем больше доктор Блан старался прояснить идею знаменитого швейцарского психоаналитика, тем больше Фабрегас запутывался.

Однако поначалу принцип, лежащий в основе юнгианской теории, показался ему простым: анимус – мужская часть женской психики, и наоборот, анима – женская часть мужской. Капитан записал термин, используемый доктором Бланом и являвшийся квинтэссенцией данной концепции: «Психологическая бисексуальность». Фабрегас легко мог представить себе, сколько споров в научной среде вызвало такое утверждение, когда впервые прозвучало. Но сегодня его было довольно легко принять. Со времен Юнга ментальность эволюционировала, и все женские журналы пели дифирамбы мужчинам, которые приняли женскую составляющую своей психики. Капитан высказал эту мысль вслух, но доктор Блан несколько остудил его порыв.

– Концепция анимы действительно притягательна для женщин, капитан, даже если они видят в ней только то, что их интересует. Карл Юнг положил в основу своей теории средневековое изречение: «Каждый мужчина носит в себе женщину». Однако эта «внутренняя женственность» не имеет ничего общего с такими качествами, как нежность, чувствительность и сострадание.

Анима связана с эмоциями и капризами. Юнг не использует слово «истерия», но можно без труда догадаться, что оно стоит в том же ряду. Анима имеет отношение к аффектам, тогда как анимус – к интеллекту. И поверьте мне, если анима или анимус всецело подчиняют себе сознание, мы обычно имеем дело с серьезной проблемой.

– Вы хотите сказать, что женщинам не нравится признавать в себе мужскую составляющую, потому что она связана с интеллектом?

Иронический тон Фабрегаса не ускользнул от психолога, который слегка улыбнулся, прежде чем ответить:

– Еще раз напоминаю, что не стоит застревать на терминах. Анимус – скорее совокупность всех принципов и предрассудков, воспринятых женщиной от отца или другого авторитетного человека, заменяющего его. Девочка слушает, что говорит отец, запоминает его слова, обдумывает их – чтобы позднее трансформировать их в некий жизненный кодекс. Повзрослев, она высказывает собственные суждения, которые сама же сформулировала на их основе, в нарочито категоричной манере. Они становятся как бы ее собственными истинами, непреложными ценностями, не подвергаемыми сомнению. Любая женщина всегда объяснит вам, что нужно делать и как это нужно делать.

– Если я правильно понял, эта теория утверждает, что женщина, будучи дурой и истеричкой одновременно, не может размышлять самостоятельно.

На сей раз доктор Блан расхохотался от всего сердца.

– Я женат, капитан, и поэтому никогда не рискну встать следом за вами на этот скользкий путь. Нет, если говорить серьезно, самое важное для Юнга, то, что он выставляет на первый план, – это внутренняя двойственность. Признание той части собственной индивидуальности, которую мы осмеливаемся раскрыть только во сне. Женщине снится, что она – мужчина, могущественный и властный, мужчина грезит об эротических отношениях, в которых он является женщиной. Согласно Юнгу, столкновение со своей тайной стороной в реальности является важным этапом процесса индивидуации.

Фабрегас, который тем временем записал еще несколько ключевых слов в блокнот, поднял голову и вопросительно взглянул на психолога.

– Индивидуация – это процесс осознания противоречащих друг другу и конфликтующих между собой элементов, которые составляют тем не менее наше психическое единство, – пояснил доктор Блан. – Процесс постижения нашей самости[38], если угодно.

Однако Фабрегасу важнее было понять, почему доктор Флоран написала юнгианские термины под именами близнецов.

– А вот эти анимус и анима – они укореняются в психике с самого детства? – спросил он.

– В детстве на нас влияет в первую очередь родительский архетип – порождение коллективного бессознательного. Он сопровождает нас всю жизнь. А вот процесс индивидуации происходит уже во взрослом возрасте.

– Тогда что хотела этим сказать доктор Флоран? – спросил Фабрегас, показывая доктору Блану фотографию схемы на экране телефона. – Почему между анимусом и анимой обоюдоострая стрелка? Каким образом эта концепция объединяет двух детей?

– Трудная задача! – признал доктор Блан. – Возможно, моя коллега хотела подчеркнуть воздействие этих архетипов на поведение близнецов. Но, поскольку у меня нет никакой информации об этих двух детях, я не могу вам помочь. Все, что я могу вам сказать, – это то, что нам приходится порой экстраполировать на основе уже имеющихся психоаналитических данных некие аспекты индивидуальности, которые все еще подробно не изучены.

Из сказанного Фабрегас понял одно: возможно, только доктор Флоран смогла бы пояснить свою мысль. Пытаясь проверить свои догадки на практике, не попала ли она в затруднительную, даже опасную ситуацию? Она ведь сказала, что ей нужно уточнить кое-что – и после этого от нее больше не было известий…

– Тем не менее хотелось бы уточнить, – вновь заговорил Фабрегас, – эта стрелка может означать, что Солен и Рафаэль обменялись своими анимой и анимусом?

– Не сочтите за обиду, капитан, но сказанное вами лишено всякого смысла. Анима и анимус являются неотъемлемым элементом каждого существа, скрытой стороной психики.

– Тогда, может быть, доктор Флоран хотела что-то сообщить о Солен и Рафаэле? Я не знаю, но… может быть, речь все же идет о каком-то обмене между ними? Я читал, что проводились многочисленные психологические опыты над близнецами… Может быть, для них все же возможна такая вещь, как взаимная замена архетипов?

Доктор Блан нахмурился, кусая губы. Капитан знал, что его вопрос относится скорее к области догадок, внезапных озарений, чем точного анализа. Доктор Блан не читал ни материалов «Дела близнецов», ни дневника их матери, и все, что он знал об этом деле, было общеизвестно из СМИ: печальная история двух невинных детей, судьба которых была сломана. Однако Фабрегас не хотел повлиять на ход его мыслей, пересказав сведения, которые стали ему известны за последние два дня. К тому же он не был уверен, что сможет изложить их в четкой и объективной манере.

Тем не менее доктор Блан сделал попытку продвинуться по совершенно незнакомой территории:

– В некоторых случаях такая стрелка может символизировать еще одни архетип Юнга – тень. Это, если объяснять по-простому, наш скрытый лик. Та часть нашей личности, которую мы предпочитаем не показывать другим. Карл Юнг говорил, что она может символизировать нашего «темного двойника», то есть нашу полную противоположность, таящуюся в глубинах нашего подсознания. Моя дочь, которой недавно исполнилось двенадцать, часто в шутку обвиняет свою «нехорошую близняшку», когда не хочет сознаваться в собственных плохих поступках. Я пока позволяю ей развлекаться подобным образом, но всегда помню, что она, по сути, права.

– Но Солен и Рафаэль действительно близнецы!

– Да, но сестры больше нет в живых. Может быть, Рафаэль заменил свою тень призраком Солен… Создал некий сплав внутри себя, соединив свою аниму с анимусом сестры. Конечно, это всего лишь теория…

– А если допустить, что это так, каковы могут быть последствия?

– Этапы индивидуации, такие как борьба с тенью, могут вызывать постоянное чувство тревоги, даже продуцировать некие сюжеты на грани безумия. Если Рафаэль присвоил себе личность сестры, чтобы трансформировать ее в свою тень, он бессознательно создал многочисленные внутренние конфликты на физическом уровне. Добавьте к этому все более всеобъемлющий захват и подчинение его личности анимой – и вы получите взрывной коктейль. Если Рафаэль все еще жив, ему сейчас около сорока, так?

– Совершенно верно.

– Степень разрушения его личности может быть воистину ужасна! Множественные грани его «я» разобщены, их невозможно соединить и примирить.

Фабрегас прекрасно понимал, что все это лишь предположения, однако мысль о том, что Рафаэль не страдает шизофренией, а наслаждается ею, казалась ему не столь уж невероятной. Это объяснило бы многое. Правда, только в том случае, если Рафаэль действительно жив…

Услышав телефонный звонок, Фабрегас воспользовался этим, чтобы распрощаться с доктором Бланом, поблагодарив его за консультацию. Затем вышел в коридор и нажал клавишу приема.

– Мы установили адрес, капитан!

– Я вас слушаю, Викар.

– В последний раз, когда телефон доктора Флоран был в зоне действия сети, она находилась менее чем в пяти километрах от Боллена. Мы проверили координаты и обнаружили точное совпадение с адресом…

– Кристофа Мужена, – перебил Фабрегас.

53

Что же хотела найти доктор Флоран в доме Кристофа Мужена? Она написала имя бывшего школьного приятеля близнецов на листке, вложенном в дневник Люс Лессаж, без каких-либо комментариев. В списке были еще имена Пьера Бозона и Рафаэля, но Кристоф единственный из всех был в пределах досягаемости. Однако Фабрегас не понимал, ответы на какие вопросы детский психолог хотела получить.

Подъехав к дому Кристофа, капитан поискал глазами автомобиль доктора Флоран. Его не было. Однако если бы автомобиль был здесь, это могло означать, что она провела здесь ночь, – и тогда появилось бы куда больше вопросов…

Казалось, бывший приятель близнецов не удивился новому визиту капитана жандармов. Как и в первый раз, он сварил кофе и пригласил Фабрегаса располагаться в гостиной. Но на сей раз, поскольку все подозрения отныне превратились в прозрачные истины, капитан обошелся без долгих прелюдий и решительным тоном заявил:

– Нам известно, что доктор Флоран приезжала к вам вчера вечером.

– Да, это так.

Отрешенный тон Кристофа слегка сбил капитана с толку. Фабрегас поймал себя на том, что ожидал встретить безумца. В глубине души он мечтал обезвредить его, сломить его сопротивление с применением грубой физической силы. Капитан чувствовал потребность наконец дать волю гневу, который душил его все сильнее с каждым днем. Однако Мужен не был тем подозреваемым, которого он разыскивал. Сейчас капитан об этом почти что сожалел. Он второй раз виделся с этим человеком, но смущение, которое он испытывал во время первой встречи, по-прежнему не исчезло. Что-то в облике Кристофа беспокоило его. Или сыграл свою роль тот факт, что именно Кристоф был первым, кто разрушил идиллический образ близнецов?.. Или дело было в полном отсутствии стыда, с которым тот рассказывал о своем синдроме избитого человека? Фабрегас не мог ответить на эти вопросы. Мужен был ему антипатичен, хотя ничто вроде бы не позволяло усомниться в его честности – об этом Фабрегас тоже старался не забывать.

– У нас нет известий от нее со вчерашнего вечера, – спокойным тоном произнес капитан. – Вы не знаете, куда она отправилась после разговора с вами?

– Понятия не имею, – ответил Кристоф, выпрямляясь в кресле. – Вы знаете, она недолго здесь пробыла. Примерно четверть часа, вряд ли больше. Я даже удивился, что она приехала вместо того, чтобы позвонить.

Выражение лица Кристофа все это время оставалось обеспокоенным, брови – слегка нахмуренными. Вроде бы это соответствовало обстоятельствам, но Фабрегас не мог не отметить, что он переигрывает. Совсем чуть-чуть, но все же.

– Какова была цель ее визита?

– Она хотела задать мне несколько вопросов о близнецах. Вы думаете, с ней случилось что-то серьезное?

– Мы ничего об этом не знаем. Впрочем, может быть, у нее была консультация, и она отключила телефон, а потом просто забыла включить.

– Но вы тем не менее проделали не самый короткий путь, чтобы добраться сюда, – заметил Мужен, поглубже устраиваясь в кресле.

Это был не вопрос, а утверждение. Фабрегасу даже показалось, что собеседника втайне забавляет эта ситуация.

– Я приехал сюда потому, что этого требовали интересы расследования. Доктор Флоран помогает нам увидеть некоторые вещи более отчетливо. Сейчас время поджимает, поэтому я, не получив от нее известий, поехал туда, где она побывала накануне. Какие вопросы она задавала вам по поводу близнецов?

Фабрегас ужесточил тон. Кристоф, судя по выражению лица, сомневался в правдивости жандарма. Двое мужчин молча смотрели друг на друга, словно играли в «веришь – не веришь». Пока непонятно было, кому из них удастся одурачить противника.

– Ваш доктор задала мне кучу вопросов об отношениях, которые связывали близнецов, – наконец ответил Мужен. – Многие из них были достаточно бесцеремонными.

– Бесцеремонными? Но я должен вам напомнить, что именно ваши рассказы о близнецах побудили нас пересмотреть слишком идиллические представления о них.

– Я рассказывал только о том, чему сам был свидетелем, капитан.

– Помнится, в первую нашу встречу вы не были такой нежной фиалкой.

Кристоф бросил на капитана ледяной взгляд. Фабрегас был доволен, что сумел спровоцировать такую реакцию: до сих пор собеседник выглядел хозяином положения и полностью владел собой.

– Так что за вопросы вызвали ваше смущение, месье Мужен?

– Она спросила меня, не обращалась ли Солен плохо со своим собственным братом.

– И это вас шокировало?

– Во-первых, я не говорил, что был шокирован. Я просто сказал, что некоторые из этих вопросов звучали бесцеремонно. Во-вторых, ваш психолог на этом не остановилась. Она захотела узнать, были ли у меня сексуальные отношения с Солен. Я сказал ей, как и вам, что нет. Тогда она спросила, были ли у меня сексуальные отношения с Рафаэлем.

Фабрегас молчал, ожидая продолжения, но Кристоф, кажется, не был расположен говорить дальше.

– Ну так что? – спросил наконец капитан.

– Вы о чем?

– Что вы ей ответили?

– Что у нее плохо с головой и что у меня есть дела поважнее, чем отвечать на ее вопросы.

– И все?

– И все! Если хотите знать мое мнение, ваш психолог принимает свои фантазии за реальность. Я был влюблен в Солен и никогда этого не скрывал. Но сделать отсюда вывод, что я вступил в сексуальные отношения с ее братом, чтобы сблизиться с ней… Это полный абсурд! Я нашел это оскорбительным и сказал ей об этом. Вот и все. Полагаю, впрочем, что наш с вами разговор тоже лучше закончить.

Кристоф резко поднялся, так, что подошвы его туфель с громким стуком ударились о плиточный пол. Фабрегас не знал, возмущен ли он на самом деле или просто изображает возмущение. Капитан подумал, что его самого такие инсинуации, безусловно, вывели бы из себя.

Фабрегас хотел бы продолжить допрос и понять, почему доктор Флоран решила приехать сюда, чтобы расспросить Кристофа лично. Чем его ответы были так ценны, что она предпочла предпринять не самое короткое путешествие, вместо того чтобы ехать к капитану в больницу, как собиралась вначале? Однако сейчас у него не было ни малейшего повода здесь задерживаться. Фабрегас снова напомнил себе, что у Кристофа Мужена есть алиби и на те дни, когда были похищены Зелия и Габриэль, и на тот вечер, когда в квартире Солен Готье вспыхнул пожар. Капитан не мог позволить себе напрасно терять время. Он выложил последнюю карту на стол:

– Последний вопрос, и я уйду, месье Мужен. После нашего первого разговора Солен Готье контактировала с вами?

– Нет.

Это короткое слово, произнесенное резким тоном, ясно свидетельствовало о том, что рассчитывать на помощь Кристофа больше не приходится. Фабрегас догадывался, что на следующую беседу тот явится только в сопровождении своего адвоката.

Перед уходом капитан прибег к классической уловке – извинившись, попросил разрешения зайти в туалет. Кристоф, не будучи идиотом, разгадал его маневр, но все же указал направление и проводил гостя недобрым взглядом. Прекрасно понимая, что на данном этапе ни за что не получить разрешения на обыск дома, Фабрегас надеялся лишь на то, что несколько метров, отделяющие его от заявленной цели, смогут дать больше информации о владельце.

Стены коридора сияли идеальной белизной. Ни картины, ни фотографии, ни зеркала. Фабрегас приблизился к двери, указанной Кристофом, и единственной вещью, которая привлекла его внимание, оказалась другая дверь в самом конце коридора. Она была закрыта, и Фабрегас как капитан жандармерии и тем более как частное лицо не имел никакого законного повода ее открыть. Раздраженный тем, что проделал весь этот путь напрасно, капитан решил в последний раз испытать удачу. Если Кристоф застанет его в неположенном месте, можно будет оправдаться тем, что заблудился. Фабрегас повернул ручку, и дверь бесшумно открылась.

Комната была освещена узкими лучами солнца, проникавшими сквозь деревянные решетчатые ставни, закрытые, как в большинстве местных домов в это время года. Различив стоящий на письменном столе ноутбук, Фабрегас догадался, что попал в рабочий кабинет Кристофа. Он подождал, пока глаза немного привыкнут к полусумраку, и тогда разглядел еще один предмет, возвышавшийся на столе сбоку от ноутбука, словно охотничий трофей.

Деревянное бильбоке.

54

Фабрегас понимал, что, нарушив все возможные правила и процедуры, попал в очень непростую ситуацию. Он прибыл в дом Кристофа Мужена один, без помощников, без свидетелей. Он вошел в комнату, куда его не приглашали. Варианты его действий были весьма ограничены. Арест Кристофа в их число не входил. Любой адвокат оспорит его с немалой выгодой для себя и клиента. О бильбоке тогда придется забыть. Оставалось только одно: найти способ смутить Кристофа, привести его в замешательство, заставить проговориться.

Но хозяин дома его опередил. Фигура Кристофа появилась в дверном проеме. Фабрегас не знал, сколько времени тот наблюдал за ним из коридора, оставаясь незамеченным.

– Прошу прощения, – произнес капитан, – кажется, я ошибся дверью.

– Да, в самом деле, – сухо отозвался Кристоф.

– Это ваш кабинет, я полагаю?

– Лучше скажите начистоту, что вы ищете, капитан. Так будет проще для нас обоих – и уж точно лучше, чем рыться в моих вещах в темноте. Тем более что у меня мало времени, мне нужно ехать по делам.

Фабрегас понял, что дальше ломать комедию бесполезно. Кристоф зажег лампу под потолком, и капитан увидел, что его взгляд стал ледяным. Оба молча стояли напротив друг друга, но Фабрегас успел за это время краем глаза изучить остальную обстановку комнаты. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать увиденное.

Едва не задохнувшись от изумления, капитан смотрел на интерьер храма, посвященного Солен Лессаж. Ее присутствие здесь было повсеместным и всеобъемлющим. Три стены из четырех сверху донизу были покрыты школьными фотографиями и газетными вырезками. Четвертую полностью занимал огромный портрет Солен. В углу комнаты стоял деревянный манекен, на который было надето белое платье для первого причастия. На верхней полке этажерки лежал венок из белых цветов.

Кристоф Мужен первым нарушил молчание.

– Это только копии. Я надеюсь, что мне отдадут настоящие вещи Солен – платье и венок, – когда дело будет полностью закрыто.

Фабрегас слушал его, никак не реагируя. Вопросов у капитана было столько, что он не знал, с чего начать.

– Не знаю, одобрил бы это мой психолог, – произнес Кристоф непринужденным тоном. – Он говорил, что мне нужно смириться со смертью Солен, если я хочу получить шанс восстановить контроль над своей жизнью.

– Сомневаюсь, что вы избрали хороший способ, – сквозь зубы ответил Фабрегас.

– Я понимаю, что это вас шокирует, капитан, но, насколько я знаю, это не является преступлением.

Да, в этом Кристоф был прав. Его одержимость девочкой, умершей тридцать лет назад, была, без сомнения, нездоровым явлением, но свидетельствовала лишь о душевной патологии, а не о криминальных наклонностях. Но один предмет по-прежнему не давал покоя Фабрегасу – бильбоке. Криминалист не смог бы подтвердить это, не произведя необходимых сопоставлений, но Фабрегас видел, что размеры игрушки вполне соответствуют ранам, нанесенным Арно Белли. Фабрегас все еще смотрел на бильбоке, когда Кристоф Мужен ответил на его невысказанный вопрос:

– Это их эмблема.

– Простите?..

– Бильбоке. Для близнецов оно было чем-то вроде эмблемы. Каждый раз, когда мы друг другу что-то обещали, мы должны были положить руки на него, чтобы скрепить клятву. Прежде чем принять какое-то решение, каждый из близнецов подбрасывал шар и ловил. Допускалась только одна попытка. Решение зависело от результата.

– Так же, как подбрасывают монетку – орел или решка?

– Да. А это бильбоке мне подарил Рафаэль. Он сказал, что, если я поймаю шар с первого раза, разрешит мне и дальше встречаться с его сестрой.

– И у вас получилось?

Кристоф перевел взгляд на стену с фотографиями и сжал челюсти.

– Рафаэль подарил мне его в последний день учебного года. Он сказал, чтобы я тренировался каждый день все два месяца каникул, а потом, первого сентября, он меня проверит. Он знал, что на следующий день я уезжаю с родителями в Юру на все каникулы. Через три недели у меня все руки до локтей были в синяках – из-за постоянных тренировок. Возвращаясь с каникул, я был уверен, что у меня все получится.

– И что же?

– Мы вернулись двадцать седьмого августа. На следующий день после их исчезновения…

Фабрегас продолжал наблюдать за Кристофом и на миг почувствовал сострадание к этому человеку, погруженному в давние воспоминания. Тем не менее капитан не забывал об основной цели своего визита.

– Вы позволите мне забрать это бильбоке с собой?

– Зачем?

– Чтобы провести экспертизу.

– Но что вы хотите проверить?

Фабрегас никак не мог придумать подходящего ответа. Он знал, что Мужен находился в присутствии Прокурора Республики, когда был убит Арно Белли, и точно не имел отношения к этому убийству.

– «Дело близнецов» по-прежнему не закрыто, и если, как вы говорите, Рафаэль подарил вам это бильбоке, нужно его осмотреть – вдруг там остались какие-то улики.

– Улики? – удивленно перепросил Кристоф. – Если вы имеете в виду отпечатки пальцев, вы их не найдете. Моя горничная каждую неделю стирает с игрушки пыль.

– Как знать? А вдруг Рафаэль спрятал что-то внутри?

Ложь была очевидной и нелепой, и Мужен, конечно же, не поверил в нее. Однако он разрешил забрать игрушку при условии, что та будет ему возвращена.

Кладя бильбоке обратно на стол, Фабрегас заметил краешек визитной карточки, выглядывавший из-под ноутбука. Несколько букв в верхнем левом углу немедленно привлекли его внимание. Фабрегас слегка повернулся и сделал вид, что смотрит на стену, чтобы скрыть свой маневр от Кристофа, а затем, прижав уголок карточки кончиком пальца, потянул ее к себе. Это была визитка доктора Флоран. Детский психолог сама оставила ее Кристофу перед отъездом?

Фабрегас украдкой перевернул карточку. Обратная сторона оказалась чем-то забрызгана. Почти сразу он распознал капельки крови.

У капитана не было времени мысленно восстанавливать последовательность событий. Все произошло слишком быстро. Он почувствовал какое-то движение у себя за спиной и едва успел обернуться, чтобы уклониться от удара, который собирался нанести ему Кристоф. Промахнувшись, Кристоф пошатнулся и потерял равновесие. Фабрегас воспользовался этим и, схватив бильбоке, нанес ему сокрушительный удар по ребрам. Мужен согнулся пополам. Не успел он перевести дыхание, как Фабрегас нанес ему рубящий удар ребром ладони по шее. Кристоф рухнул на одно колено. Капитану не потребовалось особых усилий, чтобы обездвижить противника полностью и защелкнуть наручники на его запястьях. Кристоф Мужен, столь воинственный еще несколько секунд назад, теперь плакал, как ребенок.

Двадцать минут. Таково было предполагаемое время прибытия подкреплений. Фабрегас распорядился также, чтобы вызвали скорую помощь. Он отказывался верить, что для доктора Флоран уже слишком поздно.

55

Прибывшие жандармы ожидали судмедэксперта, который констатировал бы смерть и установил ее причину – даже если кровь, запекшаяся в волосах доктора Флоран, позволяла с большой степенью вероятности предположить, что она умерла от удара, нанесенного по голове. Ее сумочка и мобильный телефон были обнаружены рядом с телом. Экран телефона был разбит, сим-карта вынута.

Пока подкрепления не прибыли, Фабрегас тщательно осмотрел каждую комнату в доме. Единственной дверью, запертой на ключ, оказалась та, что вела на чердак. Мужен отказался дать ему ключ. Капитан несколько раз позвал доктора Флоран, готовый взломать дверь при малейшем шуме изнутри, но слышал лишь стук крови у себя в висках. Он продолжал осматривать дом, чувствуя, как все сильнее сжимается сердце от недоброго предчувствия.

То, что он искал, обнаружилось в подвале, когда издалека уже доносился вой сирен. Он все еще стоял неподвижно, молча глядя на тело детского психолога, когда жандармы спустились в подвал.

Он продолжал наблюдать за работой криминалистов, по-прежнему не шевелясь. Воздух в подвале был затхлым, к нему примешивался запах крови, отчего дышать становилось почти невозможно, – но Фабрегас не уходил. Юбка доктора Флоран задралась выше колен, и видно было, что кожа на них содрана. Мужен тащил ее по бетонному сырому полу, прежде чем убить?.. Ответ на этот вопрос не имел никакого значения, и Фабрегас это знал. Однако он не мог перестать об этом думать. Если бы не он, доктор Флоран не стала бы вмешиваться в это расследование. Ее миссия как детского психолога была официально завершена после смерти Нади. Если бы Фабрегас не попросил ее продолжить работу, то сейчас, в этот самый момент, она бы наверняка внимательно слушала кого-то из своих маленьких пациентов…

Страдала ли она перед смертью?

Фабрегас с трудом заставил себя переключиться на более насущные вопросы. Почему Кристоф Мужен предпочел убить доктора Флоран, а не позволить ей уехать – как собирался сделать по отношению к нему? Что она поняла, увидев комнату, превращенную в храм? Что она заметила и не заметил он, отчего Кристоф не счел его опасным? Что-то связанное с пресловутыми анимой и анимусом? От своей неспособности понять Фабрегасу хотелось завопить во весь голос.

Писк рации заставил его вздрогнуть. Дверь на чердак наконец взломали. Нужно было подниматься. Что ждало его там? После мемориала на первом этаже Фабрегас был готов ко всему.

Чердак был превращен в уютную студию с кухонным уголком, что позволяло жить здесь полностью автономно. Двуспальная кровать занимала две трети пространства. Сбоку от нее располагался шкаф с зеркальными раздвижными дверцами – его содержимое жандармы еще не изучали. Фабрегас стал первым, кто его открыл. Шкаф был полон женской одежды. Внизу стояло множество пар туфель на высоких каблуках сорок первого размера. Выдвижные ящики были набиты кружевным нижним бельем. Все наряды явно подбирались по принципу «скромно и со вкусом» – сдержанные, хотя, безусловно, женственные, но без кричащей роскоши. Гардероб женщины, которая умеет привлечь к себе внимание, не выставляя себя напоказ.

Капитан одну за другой снимал с перекладины вешалки и бросал одежду на кровать. Он не смог бы точно сказать, что ищет. Снова и снова бросал вещи на неубранную постель и пристально смотрел на них. Кому они принадлежали? К нему подошел один из лейтенантов и, не удержавшись, хихикнул:

– Теперь я понимаю, почему на витрины всегда выставляют маленькие размеры!

– Вы о чем?

– О туфлях, капитан. Вы только посмотрите, какие здоровенные! Как для трансвестита!

Фабрегас бросил на него мрачный взгляд. Он не любил вульгарности, и его подчиненные это знали. Однако лейтенант был прав: сорок первый размер обуви, безусловно, не вполне обычный для женщины. Но в то же время нельзя сказать, что очень уж редкий: капитан вспомнил свою одноклассницу, которую прозвали Бертой из-за большого размера ноги[39]. Она носила сорок второй размер обуви еще до того, как перестала расти, выйдя из переходного возраста.

Фабрегас стал рассматривать бирки на одежде, где был указан размер. Блузки и жакеты были сорокового размера, тогда как юбки – тридцать восьмого. То есть женщина, живущая здесь, обладала скромными габаритами. Это подтверждало изначальную догадку капитана: гардероб не принадлежал Кристофу Мужену. Оставалось узнать, кого он укрывал у себя на чердаке.

Понадобилось меньше пяти минут, чтобы капитан нашел ответ на свой вопрос. На ночном столике у кровати лежала книга. Заглянув в нее, Фабрегас обнаружил фото, служившее закладкой: Кристоф Мужен и Солен Готье, щекой к щеке. Учительница печально смотрела в объектив, тогда как Кристоф улыбался во весь рот. Значит, именно здесь она скрывалась, когда убежала из своей квартиры, оставив там обгорелый труп Арно Белли. Мужен одурачил капитана жандармов.

Была ли здесь Солен вчера вечером, когда доктор Флоран приехала без предупреждения? По этой ли причине детский психолог лишилась жизни? Фабрегас больше не мог выносить этого блуждания впотьмах. Мужен – вот кто имел ключи ко всем загадкам, и его нужно было любой ценой заставить заговорить.

Капитан быстро спустился вниз, перешагивая через две ступеньки, движимый ненавистью, которую он больше не пытался сдерживать. Приближаясь к порогу комнаты, где находился Кристоф, которого охранял один из жандармов, Фабрегас становился все больше похож на питбуля, жаждущего крови. Судмедэксперт, который только что прибыл, взглянул на капитана и, мгновенно оценив обстановку, шагнул ему навстречу.

– Капитан, вы как раз вовремя! Я вас искал!

– Не сейчас, Леруа!

В течение пятнадцати лет, что они были знакомы, Фабрегас впервые не упомянул профессиональную принадлежность доктора Леруа. Но вместо того чтобы оскорбиться, судмедэксперт, убедившись, что его наихудшие опасения сбываются, решительно встал на пути капитана. Фабрегас сделал нетерпеливое движение, собираясь обойти его, но доктор положил ладонь ему на запястье и произнес тихим голосом, чтобы никто больше не услышал этих слов:

– Не дури, Жюльен. Если хоть один волос упадет с его головы, это будет конец твоей карьеры!

Фабрегас молчал, но доктор Леруа почувствовал, как напряжение его мышц ослабло. В свою очередь, он тоже немного расслабил руку.

– Пусть кто-нибудь из твоих людей его допросит.

– Ни в коем случае!

– Тогда подожди, пока его привезут в участок. И попроси Вемеза, чтобы присутствовал на допросе вместе с тобой.

– Почему Вемеза? – спросил Фабрегас, на сей раз взглянув доктору Леруа прямо в глаза.

– Потому что он, как и ты, много раз опускал руки во время этого проклятого расследования. Вдвоем вы, может быть, станете сильнее.

Фабрегаса тронули не столько эти слова, сколько участливый тон Леруа и первое за долгое время обращение на «ты». Он вновь посмотрел на судмедэксперта и молча поблагодарил его кивком головы за своевременное вмешательство.

56

Вот уже шесть часов Кристоф Мужен находился под арестом и до сих пор не произнес ни слова. Фабрегас послушался совета судмедэксперта и позвал Жана Вемеза присутствовать на допросе. Двое мужчин только что вышли из комнаты для допросов и расположились в кабинете капитана. Жан взглянул на белую настенную доску, где до сих пор оставались все записанные версии и указания по «Делу близнецов».

– Думаешь, доктор Флоран все поняла? – спросил Жан.

– Нет, не думаю, – устало ответил Фабрегас. – Скорее всего, она хотела проверить какую-то свою догадку. Какую именно, я не знаю. Но если бы у нее были ответы на все вопросы, она бы ни за что не сунулась одна в волчье логово.

– Ты уверен?

– А ты нет?

– В конце концов, мы ведь ее почти не знаем. Может быть, ей захотелось поиграть в супергероя.

Жан упускал из вида одно обстоятельство. Детский психолог добровольно помогала им в расследовании – и ни одного из них не заботили последствия, которые это могло на нее навлечь. Доктор Флоран не была профессиональным сыщиком. Ее работа не заключалась в том, чтобы понимать мотивы преступников, и ей неизвестны были правила, которые требовалось соблюдать. Фабрегас, которому вплоть до этого момента удавалось сдерживать гложущее чувство вины, резким движением руки смахнул все со стола.

Жан не пытался его успокоить. Он знал, что этот выплеск чувств необходим. Фабрегасу нужно было дать волю гневу, и пусть лучше в этот момент под рукой у него окажутся папки и конверты, чем кто-то из подозреваемых. Помолчав, Жан продолжал как ни в чем не бывало:

– Твои люди собрали информацию о Солен Готье?

Фабрегас отнесся к перемене темы внешне спокойно и подобрал с пола одну из папок. Под картонной обложкой лежал единственный листок бумаги.

– Солен Готье была принята на работу в «Ла Рока» в две тысячи десятом году. Нам передали ее досье. Никаких жалоб, все безупречно. Ее любили и дети, и родители. Но мои ребята стали проверять, где и когда она получила образование…

– И что?

– Вопреки тому, что здесь написано, у Солен Готье нет педагогического образования. И до поступления на работу в «Ла Рока» она нигде не преподавала.

– Может быть, она хотела попробовать свои силы в этой профессии.

– Жан, нельзя вот просто так взять и поступить на работу в школу, тем более в частную! Тебя обязательно будут проверять. Работу с детьми не доверят кому попало. Не может быть и речи о том, чтобы устроиться с фальшивым дипломом даже в учебное заведение средней руки.

– Понимаю.

– Мои люди попытались отследить ее жизненный путь. И ничего не нашли! Вообще ничего. До две тысячи десятого года Солен Готье не существовала в природе! Ни налоговых деклараций, ни карточки социального страхования – ничего!

– Она сменила фамилию, – предположил Жан.

– Именно так! Но объясни мне, почему директор школы позволил с такой легкостью себя одурачить!

– Это Даррас принял ее на работу?

– Нет. Он стал директором всего два года назад. А в те времена директором был Пьер Бозон.

Жан едва не задохнулся, словно получил удар в солнечное сплетение. Пьер Бозон! Бывший учитель близнецов, который позже стал директором «Ла Рока»! Человек, которого допрашивали множество раз после их исчезновения! Человек, который приводил детей к себе домой после уроков… Его имя периодически всплывало в материалах дела, несмотря на то, что он умер два месяца назад.

– Ты думаешь, он знал? – прохрипел Жан. – Знал, что Солен Готье – не та, за кого себя выдает?

– Теперь это уже не проверишь, – со вздохом ответил Фабрегас. – Разве что Бозон незадолго до смерти сообщил жене какие-то сведения… но вряд ли особо важные.

– Все же стоило бы ее об этом спросить, – настойчиво произнес Жан.

– Ты прав. Так или иначе, мне не помешает прогуляться, прежде чем вернуться к допросу Мужена.

Вначале Фабрегасу показалось, что они приехали напрасно – он дважды позвонил, затем постучал в дверь, но никто не открыл. Для очистки совести Жан заглянул в окно, ставни на котором были приоткрыты. Он заслонил глаза ладонями, чтобы не мешали солнечные блики на стеклах, и несколько секунд вглядывался в глубину комнаты, пока не осознал, что именно увидел.

Сюзанна Бозон лежала на полу гостиной. Все вещи были перевернуты вверх дном.

– Вызывай скорую! – закричал Жан, одновременно разбивая стекло.

Вдова Бозон очнулась довольно быстро. Жан приподнял ее и прислонил спиной к дивану. Фабрегас принес стакан воды. Возможно, женщине просто стало плохо – немудрено при нынешней жаре и духоте. Но, пристальнее вглядевшись в ее лицо, оба визитера заметили, что ее глаза покраснели от слез.

– Ну и напугали вы нас, Сюзанна! – мягко произнес Жан. – Что случилось?

Женщина перевела взгляд с одного гостя на другого и вновь заплакала. Оба с молчаливым сочувствием смотрели на нее, ожидая, когда она готова будет заговорить. Когда у вдовы Бозон не осталось больше слез, она опустила глаза и произнесла еле слышно:

– Я решила привести в порядок вещи Пьера. Разобрать бумаги в его кабинете… При его жизни туда никто, кроме него, не заходил…

– Это всегда сложно, – кивнул Жан. – Может быть, вам стоило попросить кого-то помочь?

– Не в этом дело, – всхлипнула вдова. – У меня не осталось никаких ностальгических чувств. Просто хотела разобрать бумаги.

Жан собирался сказать что-то ободряющее, но мадам Бозон его опередила:

– Как я теперь буду смотреть Виктору в глаза?..

Двое мужчин переглянулись. На сей раз заговорил капитан:

– А при чем здесь Виктор, мадам Бозон?

Сюзанна посмотрела на него, и в ее глазах Фабрегас прочитал такую скорбь, что у него сжалось сердце.

– Я не понимаю! – произнесла она, вновь начиная плакать. – Не понимаю, что на него нашло!.. Если бы он мне обо всем рассказал, может быть, все сложилось бы иначе!..

Фабрегас судорожно вздохнул, понимая, что ему предстоит услышать новые откровения, которые повлекут за собой самые серьезные последствия.

– Просто расскажите нам, что вы нашли, мадам Бозон.

– Вот это все, – отвечала вдова, широким жестом обводя рассыпанные по полу тетради. – Пьер обо всем написал. Это его дневники.

Жан подобрал несколько отдельных листков, выпавших из одной тетради, и вложил их обратно. Тетрадь была в твердом черном переплете. Жан огляделся и насчитал еще примерно десятка полтора точно таких же, разбросанных по полу. Фабрегас тоже поднял с пола ближайшую к себе тетрадь. Страницы были густо исписаны мелким аккуратным почерком. Все записи были датированы. Сюзанна случайно наткнулась на интимные дневники своего мужа. Тетрадь, которую держал в руках Фабрегас, содержала в себе события 1991 года. На каждой странице повторялось одно и то же имя: Рафаэль.

– Вы все прочитали? – спросил он у вдовы спокойным тоном.

– Я не смогла!.. Это слишком ужасно…

– Вы позволите нам забрать их с собой?

– Возьмите их, сожгите их, делайте с ними что хотите!

Фабрегас начал собирать рассыпанные тетради, как вдруг почувствовал на своем запястье руку вдовы Бозон.

– Скажите Виктору, что я ужасно сожалею! Скажите, что я ни о чем не знала! Вы сможете это сделать для меня?

У Фабрегаса перехватило дыхание, и он смог только кивнуть в знак согласия.

57

4 сентября 1989 года

Тому, кто это прочтет: я хочу, чтобы он знал, что я не ищу отпущения грехов.

Сегодня девятый день с тех пор, как близнецы не вернулись домой.

Я мог бы сказать жандармам, где они находятся, как мог бы и облегчить тревогу, пожирающую их несчастных родителей.

Я не сделал этого потому, что я слаб. Я совершил серьезную ошибку. Я поверил им, пусть и всего на миг.

Я продолжаю молчать потому, что боюсь. Боюсь того, что они могут сказать и сделать.

На сей раз я приступлю к занятиям без них. Эти дети никогда не поступят в колледж.

Цена будет высокой. Мне придется лгать. Моей жене. Виктору и Люс Лессаж. Этому капитану из жандармерии. Возможно, я окончу свои дни в тюрьме. Во всяком случае, я должен быть к этому готов.

Эта история могла бы закончиться так же быстро, как и началась.

Я должен был отвести Солен и Рафаэля домой сразу, как только обнаружил их в своей охотничьей хижине.

Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, лица их были чумазыми – две ночи они спали прямо на полу.

Я показал им это место, когда водил класс на прогулку в лес. Я сказал им, что это мое убежище, мой секретный сад, в котором я часто провожу время в выходные, особенно когда наступает летняя жара.

Я всегда считал это место своей тихой гаванью, где на меня снисходило умиротворение. Но теперь я знаю, что мир и покой никогда не вернутся в эти стены.

Рафаэль первым начал лгать. Он сказал, что мы должны защитить его сестру. Солен расплакалась. Эта девочка, обычно столь язвительная, впервые сумела тронуть мое сердце.

Они стали рассказывать мне какие-то немыслимые ужасы. Я слушал и думал, что Виктор Лессаж заслуживает смертной казни. Он каждый вечер домогался своей дочери и заставлял сына на это смотреть.

Они умоляли меня никому об этом не рассказывать. Но я и не собирался. Они попросили подождать еще сутки. Дать им еще один день свободы. День покоя в этом лесу, подальше от их матери, которая будет страдать, когда они ей обо всем расскажут. Только один день.

Они уже взбодрились и развеселились, когда я пришел в следующий раз и принес им еды. Я поверил им, как обычно верят детям, когда те говорят о столь серьезных вещах. Какой девочке взбредет в голову выдумывать об отце такие чудовищные истории?

Однако мне не стоило верить каждому их слову. Солен была не такая девочка, как другие. Я кое-что об этом знал.

Ее взгляд, ее манера поведения, ее попытки соблазнить… Моя душа протестовала против этого, но тело предавало меня, и не раз… Этот ребенок множество раз заставлял меня чувствовать стыд… Она умела пробуждать во мне демонов, о существовании которых я даже не подозревал.

Может быть, поэтому я с такой легкостью поверил в ее историю. Ведь если я сам мог – я едва осмеливаюсь это писать – испытывать вожделение к этому ребенку, то другой мужчина тоже мог.

Я понял свою ошибку всего несколько часов спустя. Но я уже попался в ловушку. Было слишком поздно.

Я не ищу оправданий. Я оказался слишком наивен. Я поверил, что они выбрали меня, чтобы разделить со мной свою тайну, потому что они мне доверяли. Но они просто знали, как мне польстить. Как пробудить тщеславие в человеке, чтобы он самодовольно решил, что сможет добиться успеха там, где все остальные потерпели неудачу. Чтобы возомнил о себе, что способен лучше воспитать детей, чем их собственные родители. «Гордыня и тщеславие – ходули для глупца, но они возвышают его только затем, чтобы сбросить с высоты»[40]

Я снова пришел их навестить и принес гору подарков: чистую одежду, съестные припасы, одеяла для последней ночи… Не забывая о своей роли наставника, я также принес им книг и карманный фонарик. Я даже одолжил у Сюзанны ковер, который не использовался уже много лет. Мне хотелось, чтобы они чувствовали себя как дома в этой уединенной хижине.

Они же думали только об одном – о подготовке к бегству. Им хотелось убежать туда, где они могли быть уверены, что никто не заставит их вернуться, никто их никогда не разлучит.

Войдя в хижину, я ощутил легкость на душе. Я наконец-то чувствовал себя снова нужным. Каждое лето было для меня пыткой. Я очень любил Сюзанну, но свою работу любил еще больше.

Меня тут же ослепила фотовспышка. Прежде чем ко мне вернулась способность нормально видеть, Рафаэль сделал еще один снимок своим «Полароидом».

Мне даже не нужно было смотреть на снимки, чтобы понять, что придумали близнецы. Солен стояла передо мной на коленях. Полностью обнаженная.

Фабрегас прервал чтение, чтобы открыть окно. На улице стемнело, стало прохладно. Но он понимал, что чувство удушья не имеет ничего общего с температурой воздуха в комнате.

Вернувшись от Сюзанны Бозон, Жан и Фабрегас разложили дневники ее покойного мужа в хронологическом порядке. Тетрадей оказалось пятнадцать. Они включали в себя события с 1989 года до недавнего времени. Каждая тетрадь охватывала два года.

Фабрегас колебался, стоит ли читать в присутствии своего бывшего начальника. Прокурор мог поставить ему это в вину. Следственный судья мог поднять вопрос о нарушении процедур. Жан, как выяснилось в ходе краткого разговора, тоже это понимал. Но в конце концов капитан решил, что быть в ладу с совестью важнее, а человек, сидящий напротив него, вложил в расследование «Дела близнецов» больше усилий, чем кто бы то ни было, и теперь заслуживает того, чтобы после всех этих лет узнать, что случилось на самом деле.

Фабрегас начал читать первую тетрадь вслух. Жан слушал его, закрыв глаза, словно хотел впитать каждое слово бывшего учителя.

Пауза, которую сделал капитан, казалось, благотворно подействовала и на его бывшего начальника. Жан поднялся с кресла и прошелся по комнате. Затем машинально провел рукой по коротко подстриженным волосам и сжал челюсти. Фабрегас очень хотел бы узнать, о чем думает Жан в этот момент. Вспоминает ли он все свои беседы с Пьером Бозоном, все ответы, которые дал ему бывший школьный учитель, всю ложь, которую тот скармливал ему месяцами…

И ведь это была всего лишь первая тетрадь из пятнадцати…

Фабрегас, скрепя сердце, продолжил чтение.

Рафаэль выбежал из хижины, оттолкнув меня, со снимками в руке. Я мог догнать его, отобрать и уничтожить снимки и положить конец всей этой истории.

Да, я мог, более того – я был должен. Но я ничего не сделал.

Я не шелохнулся, не сдвинулся с места. Даже не попытался что-то предпринять.

Я стоял напротив Солен, как парализованный.

Я был неспособен думать. Кажется, я даже перестал дышать…

Я стоял напротив нее, глядя на ее хрупкое миниатюрное тело. Я не мог отвести глаз от этого ребенка, который даже не дал себе труда одеться. Вопреки собственной воле я смотрел на ее грудь, почти эфемерную, на детский лобок, где не было ни волоска…

Целый год я сопротивлялся этому соблазну. Два месяца назад я даже дистанцировался от близнецов.

Каждый день я избегал встречаться взглядом с Солен. И каждую ночь мне снилось, что я обладаю ею.

Стыд почти полностью сжег меня. Я как за соломинку цеплялся за надежду на то, что родители переведут близнецов в колледж и я смогу снова жить как раньше.

Но теперь, когда она была передо мной, мысль о том, что больше я ее не увижу, казалась мне невыносимой.

Я любил ее – пора было сознаться себе в этом. И даже если она хотела сделать меня своей игрушкой – я был к этому готов.

58

«Раб». Именно так описывал свое положение Пьер Бозон на протяжении последующих страниц. Он исполнял все капризы Солен в надежде на то, что она смягчится и подарит ему немного любви в обмен на его самоотречение. Но Солен никто не был нужен, кроме ее брата-близнеца. Каждый новый день постепенно, но неуклонно отдалял Пьера Бозона от границ разума. Он знал, что Солен никогда не будет ему принадлежать. Как знал и то, что никогда не расскажет правду жандармам. Его бездействие продолжалось слишком долго. Выдать близнецов означало навечно поставить крест на своей жизни, к которой он привык, которую любил. Потерять работу, жену, а может быть, и свободу.

Его хижина больше ему не принадлежала. Теперь она стала владением близнецов. Солен занималась обустройством нового жилища, и было видно, что ей это нравится. Она вела себя как настоящая хозяйка дома, когда учитель приходил к близнецам с новыми запасами продуктов. Двое детей вовсю изображали жизнь семейной пары – как они себе это представляли.

В дневнике Пьер Бозон много раз описывал свое беспомощное оцепенение всякий раз, когда близнецы начинали целоваться и ласкать друг друга перед ним. Он отмечал, что их движения, поначалу неловкие, становились все более умелыми и искусными. Солен очень любила выставлять все напоказ. Всякий раз она пристально смотрела на учителя, гладя промежность своего брата.

Фабрегас продолжал читать вслух. Иногда он останавливался, чтобы перевести дыхание, и заставлял себя смотреть на фотографию близнецов, приклеенную скотчем к настенной доске. Дети одиннадцати лет. Ангельские личики… Эта двойственность превосходила понимание рационально мыслящего человека, которым он привык себя считать.

Прошел месяц со дня исчезновения близнецов, и школьный учитель понимал, что пути назад нет. Шли дни. Поскольку начался учебный год, Пьер Бозон все чаще оставлял свои обязанности домашнего раба, чтобы выполнять функции наставника. Он занимался с близнецами, стараясь адаптировать школьную программу под их индивидуальные особенности. Поскольку они были гораздо сообразительнее сверстников, их успехи превосходили все ожидания. Он отвечал на все их вопросы, даже на те, от которых большинство взрослых предпочитают уклоняться. Сексуальные отношения были одной из любимых тем близнецов, наряду с историей и географией.

Страдавший от уязвленной гордости отвергнутый воздыхатель отчасти вернул себе контроль над своей жизнью, занимаясь тем, что умел делать лучше всего: обучением детей. Его главной целью отныне стало извлечь из этой откровенно скабрезной ситуации нечто грандиозное. Он чувствовал себя средневековым алхимиком, превращающим свинец в золото. Он надеялся, что сумеет развить ум близнецов до такой степени, что они станут его гордостью, венцом его преподавательских трудов.

Фабрегас понимал, что Пьер Бозон сумел мало-помалу подчинить близнецов своему авторитету до такой степени, что стал в их глазах «родительской фигурой», заменяющей отца. Судя по всему, Рафаэлю это требовалось в большей степени, чем его сестре. Ему нужна была иерархия, правила, ориентиры. В отличие от Солен, его эта тайная жизнь угнетала. Пьер Бозон довольно быстро это заметил и удвоил усилия по воспитанию мальчика. Учитель понимал, что ситуация, в которой они все втроем оказались, не продлится долго, что Солен может в любой момент захотеть избавиться от него. Он надеялся привлечь на свою сторону Рафаэля, чтобы с его помощью получить гарантию своего выживания.

1 ноября 1989 года, когда близнецы покинули свое убежище впервые за последние десять недель, Пьер Бозон воспроизвел в дневнике список заказов, который передала ему Солен. Она хотела, чтобы он купил ей белое платье и венок, а Рафаэлю – черный костюм (или, по крайней мере, черный пиджак) и белую рубашку. После чего он записал весь дальнейший разговор на эту тему.

Когда Солен передала учителю список, вначале он забеспокоился. Сделать такие покупки было непросто – он бы обязательно привлек к себе внимание. Но Солен, конечно, предвидела его возражения и теперь стала насмехаться над ним. Она отметила все вещи, которые хотела получить, в каталоге, с помощью которого их можно было заказать по почте. Нужно было просто заполнить специальный бланк и указать в нем адрес доставки – школу «Ла Рока», после чего отправить бланк вместе с оплаченной квитанцией по адресу, указанному в каталоге. Пьер Бозон тем не менее опасался, что его разоблачат, но в то же время презрительная улыбка Солен была для него наказанием куда более худшим. Перед уходом он не смог сдержать любопытства и спросил, зачем Солен все эти вещи. Она пристально посмотрела ему в глаза и заявила, что они с братом собираются пожениться.

– Но это же безумие!

Фабрегас не мог подобрать другого слова, чтобы выразить свое отношение к прочитанному.

– Что именно? – спросил Жан. – Кто тебя сильнее удивляет – девочка одиннадцати лет, которая так сильно любила своего брата-близнеца, что захотела выйти за него замуж, или взрослый человек, который по доброй воле ввязался в эту историю?

– Оба! – раздраженно бросил Фабрегас.

– Если хочешь знать мое мнение, единственный виновник случившегося – Пьер Бозон! Он должен был их остановить! Он должен был сразу же обратиться к нам, вместо того чтобы помогать им скрываться! А то, что девочка-подросток решила поиграть в принцессу в белом платье, меня совсем не шокирует.

– А то, что она крутила им, как хотела, тебя тоже не смущает?

– Я не говорю, что Солен – ангел во плоти, но ведь она ребенок! А Бозон вел себя по-скотски! Он каждый день видел Виктора и Люс, которые все глубже погружались в отчаяние! И позволял их детям жить в мире фантазий, понимая, что это может плохо кончиться! И все ради чего? Ради сексуальных ощущений? Ради того, чтобы избежать скандала? Он взрослый человек! Он должен был действовать! Вот что я думаю.

Прежде Фабрегас ни разу не видел, чтобы Жан до такой степени потерял самообладание. До сих пор он слушал все, что читал вслух капитан, с абсолютной невозмутимостью – и вот теперь внезапно оказался во власти гнева, душившего его.

В записях, сделанных в течение нескольких следующих дней, Пьер Бозон упоминал лишь о приготовлениях к свадьбе. Ему предназначалась роль распорядителя свадебной церемонии и одновременно – свидетеля жениха и невесты. Если она его и смущала, он ничем этого не показывал. Он описывал даже с некоторой отстраненностью, как тщательно Солен готовилась к торжественному событию, как продумывала все до мелочей. Она попросила брата заранее найти живописное место на берегу ручья, потому что плеск воды, по ее замыслу, должен был внести в церемонию романтичные нотки. В качестве обручальных колец она приказала Пьеру Бозону купить кольца, которыми продавцы воздушных шаров скрепляют их, чтобы не выходил воздух. Позже близнецы собирались купить настоящие. Бозон проявил неуступчивость только один раз – когда Солен объявила, что хочет пригласить на свадьбу Кристофа Мужена. Она была уверена, что он сумеет хранить молчание. Он был влюблен в нее и повиновался любому ее приказу. Но учитель был неумолим. Никто не должен был узнать, где они находятся. Никогда!

Наконец день свадьбы наступил. Но, дойдя до этого места, Фабрегас резко прервал чтение. Жан нетерпеливо произнес:

– Рискуя прослыть вуайеристом, я бы все-таки хотел узнать продолжение!

После некоторых колебаний Фабрегас протянул ему тетрадь. На раскрытой странице стояла дата – 11 ноября 1989 года. В тот день весь мир следил за разрушением Берлинской стены. Весь мир, кроме жителей Пиолана…

11 ноября 1989 года тело Солен Лессаж было найдено на кладбище. Девочка была в белом платье, ее голову украшал венок.

59

Свадебная церемония началась рано утром. Солен была невероятно возбуждена. Близнецы поженились еще до восхода солнца, в окружении горящих факелов. Пьер Бозон полагал, что эта сцена похожа на какой-то сатанинский ритуал, но Солен настаивала, чтобы все прошло именно так. Учитель торжественно произнес несколько подобающих слов, затем дети поцеловались и обменялись фальшивыми обручальными кольцами.

В одном Солен оказалась права. Плеск воды в ручье действительно внес оживленные нотки в эту мрачную церемонию.

Понимая, что продолжение истории принесет с собой ответы, которых Жан ждал тридцать лет, Фабрегас взял из его рук тетрадь, откашлялся и продолжил чтение:

Это был несчастный случай. Дурацкий несчастный случай. Все, чего я хотел, – чтобы она хоть на минуту замолчала. Я был убежден, что услышал, как кто-то ходит неподалеку в лесу. Я попросил ее минутку помолчать. Всего одну минуту, не больше.

Но Солен говорила не умолкая. Молола языком как мельница. Она несла какую-то чушь про медовый месяц, который они себе устроят, о детях, которые у них будут… Мало того, что это было глупо, для этого был совсем неподходящий момент.

Рафаэль – тот меня понял. Он сделал ей знак молчать, но Солен, как обычно, делала только то, что ей вздумается.

Я снова услышал, как хрустнула ветка. Кто-то ходил там, за деревьями, всего в полутора десятках метров от нас. Я попытался схватить Солен за руку, но она вырвалась и спряталась в объятиях брата. Должно быть, Рафаэль заметил панику в моих глазах, потому что он сделал то, что я сам собирался сделать чуть раньше, – крепко обхватил Солен и зажал ей ладонью рот. Она не сопротивлялась – ее брат был единственным человеком, которому она доверяла.

Я сделал им знак лечь на землю, чтобы их было не видно. Мы все втроем вытянулись на земле и ждали, когда минует опасность. Трава была сырой, и я подумал, что именно по этой причине Солен постоянно елозит и дергается. Рафаэль пытался ее утихомирить. По-прежнему зажимая ей рот, он навалился грудью ей на лицо, чтобы заглушить ее стоны.

Когда из зарослей выскочил кабан, я понял свою ошибку. Он пересек луг, не обращая на нас ни малейшего внимания, а мы все ждали, пока он не скрылся в подлеске, и только тогда поднялись. Сначала мы с Рафаэлем подумали, что Солен обижена на нас и поэтому не хочет вставать. Или просто притворяется, чтобы как-то нас разыграть, по своему обыкновению.

Тяжелое молчание воцарилось в кабинете. После долгих лет расследования Жан Вемез наконец узнал печальную правду. Рафаэль – тот самый убийца, которого он так долго искал. Одиннадцатилетний подросток случайно задушил свою сестру-близнеца. Он убил своего двойника и свою вторую половину одновременно. Он принес ей смерть сразу после того, как сказал «да» на всю оставшуюся жизнь. Конечно, в глазах взрослого эта свадьба выглядела карнавалом, но в искренности поступка близнецов невозможно было усомниться. Эти двое детей любили друг друга запретной любовью и были готовы на все, чтобы никогда не разлучаться.

Фабрегасу даже не требовалось обращаться за консультацией к детскому психологу, чтобы понять всю глубину отчаяния и скорби Рафаэля. Он представил себе этого мальчика, стоящего на коленях рядом с неподвижным телом сестры, и почувствовал ком в горле.

Промолчав и на этот раз, Пьер Бозон стал сообщником убийства, в придачу ко всему остальному, – и прекрасно это понимал. Как человек, которого постепенно затягивает в зубчатый механизм, он уже не мог ничего изменить и сделал то, что показалось ему наилучшим в данных обстоятельствах: отнес тело Солен на кладбище при часовне Сен-Мишель-де-Кастеллас, недалеко от города Ушо. От него до Пиолана было всего с десяток километров. Бозон надеялся, что поиски убийцы ограничатся этой местностью. Сам он тем временем собирался сделать передышку и спокойно поразмышлять, что делать дальше.

– «Дальше»! – саркастически повторил Жан. – Как будто всего случившегося было недостаточно!..

Фабрегас ничего не сказал. Пьер Бозон оказался в ловушке, из которой не было выхода, и, конечно, Жан это понимал, как и сам капитан. Сколько мелких преступников они задержали – и скольких не задержали вовремя, отчего заурядные правонарушения сменились уголовными преступлениями с невероятной скоростью! Порой достаточно один раз сделать неверный выбор, чтобы предопределить трагический финал…

Продолжение Фабрегас прочитал по диагонали. Учитель рассказывал о том, как продолжал заниматься воспитанием Рафаэля. Каждую неделю он приходил в хижину во время школьного обеденного перерыва, чтобы давать мальчику уроки, но теперь не задерживался после них, как обычно делал раньше, до рокового события. Он подробно записывал в дневник все разговоры с жандармами, особенно с капитаном, которому поручено было расследование, – «неким Жаном Вемезом». Пьер Бозон писал о постоянном страхе, терзавшем его изо дня в день, но ни разу не упомянул о том, что сожалеет о случившемся. Он удвоил бдительность во время походов в лес. Он придумывал все более замысловатые отговорки для жены, чтобы оправдать свое отсутствие дома по выходным. Его беспокоило душевное состояние Рафаэля, и он считал неприемлемым оставлять мальчика одного на два дня подряд.

Если учитель не приходил, Рафаэль забывал о еде. Приходилось следить, чтобы он ел, а также ходил гулять, дышал свежим воздухом. Но Рафаэль угасал. Он терял вес, а вместе с ним и силы. Он ничем больше не интересовался, мог молчать часами, пристально глядя на свои руки, украшенные кольцами – по одному на каждом безымянном пальце.

Фабрегас прервал чтение, чтобы ответить на телефонный звонок. Судмедэксперт закончил вскрытие тела доктора Флоран и решил сообщить капитану о результатах сразу же, еще до написания официального отчета.

– Причиной смерти стал не удар, нанесенный по голове, – сообщил доктор Леруа. – Полагаю, от него она лишь потеряла сознание, но впоследствии смогла бы восстановиться.

– Так что же стало причиной?

– Асфиксия. Ее задушили. В верхней части шеи – странгуляционная борозда, которую не сразу обнаружили, потому что она была залита кровью. Если вы приедете, вы сможете убедиться в этом сами.

– А по поводу этого следа вы можете что-нибудь сказать?

– Помнится, вы упоминали о еще одном бильбоке, которое обнаружили в доме Кристофа Мужена. Очень хотелось бы на него посмотреть.

– Бильбоке? – удивился Фабрегас.

– Особенно хотелось бы изучить веревку, которая соединяет шар с подставкой. Идеальная гаррота! Если орудием убийства действительно послужило бильбоке, мы обязательно обнаружим на веревке частицы эпителия.

– Я немедленно распоряжусь, чтобы вам его доставили!

Результаты экспертизы требовали времени, но Фабрегас, воспользовавшись случаем, продлил арест Кристофа Мужена до того момента, как они будут готовы.

Точное знание причины смерти доктора Флоран позволяло также продолжить допрос Мужена, но уже с новыми картами на руках. Фабрегас понимал, что дневники Пьера Бозона не помогут в поисках Зелии. Она, как и Габриэль, пропала уже после смерти учителя. Теперь, когда выяснились обстоятельства смерти Солен, нужно было оставить прошлое позади, чтобы сосредоточиться на подозреваемом, имевшемся в распоряжении жандармов.

Жан думал иначе. Ему во что бы то ни стало хотелось узнать конец истории. Он действительно нуждался в этом. Поэтому Фабрегас позволил бывшему начальнику продолжить чтение без него.

60

– Что вы почувствовали, задушив беззащитную женщину? – резко спросил Фабрегас, едва переступив порог комнаты для допросов. – Скажите мне! Я хочу это узнать! Вы, «избитый человек», в конце концов смогли почувствовать себя всемогущим?

– Капитан!

Адвокат Кристофа Мужена изображал возмущение в нарочито театральной, преувеличенной манере: его призыв к порядку был, очевидно, ничем не оправдан. Фабрегас никогда раньше не вел допросы подобным образом, и при других обстоятельствах он бы извинился. Но в данном случае итоги были более чем трагичны: школьница, покончившая жизнь самоубийством, ее одноклассник в больнице с тяжелым нервным расстройством, еще одна девочка, пропавшая без вести, и убитая женщина – детский психолог. Если Кристоф Мужен располагал информацией, позволявшей спасти хотя бы Зелию, Фабрегас готов был вытрясти из него эти сведения любой ценой.

– Отвечайте на мой вопрос, Мужен! Как это случилось? Она сопротивлялась? Умоляла ее пощадить?

Капитан выплюнул эти слова с нескрываемой ненавистью. Он полностью отпустил тормоза, и отсутствие всякой реакции со стороны Кристофа лишь усугубляло его ярость.

– Почему вы ее убили? Она вас раскусила, и вы не смогли вынести такого позора? Так что же она о вас узнала? Если хотите что-нибудь сказать, сейчас самое время! Потом будет поздно!

Кристоф чуть пошевелился на стуле, затем вопросительно взглянул на адвоката, словно надеясь, что тот придет ему на помощь. Но адвокат отвел взгляд, показывая, что в данном случае бессилен что-либо предпринять. Арест Кристофа продлили на полностью законных основаниях. Требовалось дождаться официального отчета о вскрытии. Адвокат не мог ничего на это возразить, к тому же молчание клиента свидетельствовало не в его пользу. Судя по всему, Кристоф Мужен оценил ситуацию объективно. Он глубоко вздохнул и с вызовом произнес:

– Я ее не убивал.

Фабрегас ждал продолжения. Осознав, что Кристоф не собирается ничего добавлять к сказанному, капитан саркастически произнес:

– Ах, вот как! Ну что ж, тогда мне остается только объявить вам, что вы свободны и можете идти! Извините за беспокойство!

Мужен никак не отреагировал. Фабрегас с яростью обрушил кулаки на стол.

– Мэтр, не могли бы вы объяснить своему клиенту, – произнес он, обращаясь к адвокату, – что мое терпение имеет границы, и я хотел бы услышать от него больше, чем «Я ее не убивал».

Адвокат не удостоил его ответом. Он лишь осторожно положил руку на запястье клиента. Мужен, догадавшись о его немой просьбе, заговорил:

– Это не я ее убил. Это Солен.

– Продолжайте!

– Доктор Флоран не ожидала столкнуться с ней. Ваша подружка приехала без предупреждения. Мы с Солен сидели в гостиной, и она увидела нас в окно.

– Что было дальше?

– Солен знала, что ее все разыскивают – и полиция, и жандармы. Она была в панике! И тут заявилась ваша подружка. Солен набросилась на нее и задушила. Я пытался ее оттащить, но мне это не удалось.

– Во-первых, прекратите называть доктора Флоран моей подружкой! Во-вторых и в-главных, перестаньте принимать меня за идиота! У доктора Флоран было достаточно времени, чтобы осмотреть ваш кабинет. Она оставила у вас на столе визитную карточку. Мое мнение – вы или Солен задушили ее именно в этой комнате. И не руками. Веревкой – скорее всего, от бильбоке. Итак, в последний раз спрашиваю: что произошло?

Мужен бросил на него взгляд, хорошо знакомый капитану: такой он видел у многих припертых к стене преступников, все еще надеявшихся выкрутиться, хотя никаких шансов уже не оставалось.

– Я не знаю, что на нее нашло! Клянусь вам!

Капитан пристально смотрел на Кристофа, не говоря ни слова. Он знал, что его молчание сейчас более действенно, чем любые угрозы. Мужен наконец капитулировал.

– Доктор Флоран сразу узнала Солен. Казалось, она даже не была удивлена. Как будто она заранее знала, что найдет ее здесь. Она сказала, что приехала поговорить с нами и что мы можем ей полностью доверять. Мы расположились в гостиной, и Солен объяснила, почему она решила спрятаться у меня.

– Меня, кстати, это тоже интересует.

– Солен боялась за свою жизнь после пожара. Она должна была находиться у себя в квартире, когда взорвался газовый баллон. К ней пришел ее кузен, и они как раз ждали доктора Флоран. Солен выбежала всего на пять минут – в ближайший магазин за покупками. Вернувшись, она увидела, что здание охвачено пламенем. Некоторое время она стояла на тротуаре, оцепенев от ужаса. Потом произошел взрыв. Солен ударилась в панику. Она явилась сюда вся в слезах, полностью дезориентированная.

Фабрегас по опыту знал, что реакции в состоянии шока могут быть лишены всякой логики. История была нелепая, но все же ее нельзя было назвать невероятной. Однако новая манера говорить, которая появилась у Кристофа, его беспокоила. Этот человек, промолчавший несколько часов подряд, теперь говорил не умолкая, как по писаному, словно заранее выучил свою речь наизусть. Капитан решил временно переключиться на другую тему.

– Вы говорили, что Солен – ваша бывшая девушка, с которой вы расстались и больше не встречаетесь.

– Я солгал, – нехотя ответил Кристоф. – Точнее, сказал только часть правды. Солен никогда не была моей девушкой. Наши отношения… несколько сложнее.

– И в чем эта сложность проявляется?

– Мы не спим вместе, если вы это хотите знать. Но мы друг друга любим.

– Хорошо! – махнул рукой Фабрегас, сочтя за благо вернуться к более интересующей его теме. – Итак, Солен предпочла спрятаться у вас, а не явиться в жандармерию.

– Она была слишком сильно потрясена! Я сказал ей, чтобы она вам позвонила, но она едва стояла на ногах. Мы договорились, что подождем до завтра.

– Но ни завтра, ни послезавтра она не позвонила.

– Когда на следующий день она услышала по радио, что в ее квартире обнаружено тело ее кузена и в связи с этим начато расследование, она испугалась. За день до того кто-то подбросил письмо в ее шкафчик в учительской – это было послание для вас, – а вечером того же дня в ее квартире начался пожар, как раз когда она должна была там находиться. Все вместе вызвало у нее панику. Она решила, что вы обвините ее в похищении детей и убийстве ее кузена.

– Только что вы говорили, что она испугалась за свою жизнь!

– И это тоже! Я ее вполне понимаю. А вы бы не стали параноиком, если бы в один и тот же день вам подбросили странное письмо, а потом попытались убить?

Объяснение звучало правдоподобно. Фабрегасу трудно было смириться с мыслью, что Солен – жертва во всей этой истории, но он готов был поверить, что Кристоф говорит искренне. В данный момент, по крайней мере.

– Это не объясняет смерти доктора Флоран! – резко произнес капитан несколько секунд спустя.

Кристоф закусил губы, словно ему было нелегко продолжать.

– Я не знаю, что ей взбрело в голову, – наконец произнес он.

– Кому?

– Солен! Я не знаю, что на нее нашло. Мы спокойно разговаривали все втроем. Доктор Флоран проявляла сочувствие к Солен. Все шло гладко.

– И что же случилось?

– Доктор Флоран сказала, что у нее разрядился телефон, и спросила, нельзя ли его зарядить. Я предложил сделать это в моем кабинете. Даже не знаю, почему я выбрал именно его. Возможно, мне захотелось разделить с ней свою тайну. Показать всю свою боль… Доктор Флоран не была шокирована увиденным. Она внимательно рассмотрела все фотографии, газетные вырезки, платье на манекене. Солен вошла следом за нами и наблюдала за ее реакцией. Но доктор Флоран воздержалась от замечаний.

Фабрегас легко представил себе эту сцену. Он вновь словно воочию увидел храм, воздвигнутый в честь Солен Лессаж.

– Но если она ничего не сказала, зачем было ее убивать?

– Она слегка наклонилась, чтобы более пристально изучить одну из фотографий. Тогда Солен и набросилась на нее. Сначала ударила бильбоке, потом затянула веревку вокруг шеи… Все произошло слишком быстро. Я пытался ее остановить, поверьте! Но она была как одержимая. Затягивала веревку изо всех сил…

Кристоф глубоко вздохнул и опустил голову. Теперь он все сказал.

Фабрегас, со своей стороны, считал, что дело еще не закончено. Он старался расположить услышанные сведения в логическом порядке, чтобы воссоздать цепь событий, приведших к смерти доктора Флоран. По его мнению, это было лучшим средством связать все нити в этой истории. Если он поймет, почему детский психолог решила отправиться к Кристофу Мужену и почему она лишилась жизни, тогда, возможно, этого окажется достаточно, чтобы понять, кто похитил Зелию.

Версия Кристофа выглядела убедительно, однако в ней оставалось слишком много темных пятен, чтобы принять ее безоговорочно. Капитан вновь мысленно рассматривал кабинет Кристофа, вспоминал каждую фотографию, но ни в одной из них не замечал ничего особенного. Что же такое увидела доктор Флоран – ускользнувшее от него самого? Почему Солен Готье внезапно потеряла самообладание?

61

Жан полностью погрузился в чтение дневников Пьера Бозона. Он будто вновь проживал первые недели расследования, начиная с ареста учителя. После того как первый страх прошел, Бозон, очевидно, втайне смеялся над силами правопорядка, над их беспомощностью, неспособностью отыскать малейшую улику. Его тщеславие все росло, он стал высокомерным. Он гордился собой, оттого что так ловко одурачил всех, с кем жил бок о бок долгие годы. Даже его жена не стала исключением. Чем дальше Жан читал, тем сильнее его охватывала ненависть.

Вскоре он дошел до конца первой тетради.

22 декабря 1989

Наконец-то зимние каникулы. Теперь я могу уделять больше времени Рафаэлю. Я вижу, что он как будто все глубже погружается в трясину. Он почти не разговаривает. Отказывается выполнять домашние задания. Еще сильнее исхудал. У меня есть две недели, чтобы попытаться как-то исправить ситуацию. Я сказал Сюзанне, что на каникулах буду давать частные уроки одному из своих учеников. Она мне поверила. Как всегда.

23 декабря 1989

Я не верю в Бога, поэтому не назову случившееся чудом.

Скорее это знак судьбы.

Сегодня я решил купить продукты в другом магазине, не там, где обычно. Капитан Вемез все еще настороже. Даже если за мной, скорее всего, не следят, лучше перестраховаться. Если кто-нибудь обратит внимание, что я каждый раз делаю покупки в одном и том же месте, да еще из любопытства заглянет в мою корзину… он сразу поймет, что эти товары не для меня или Сюзанны.

Итак, я решил поехать в Авиньон, чтобы посетить один из тех гигантских супермаркетов, где никто ни на кого не обращает внимания. Машину я оставил на подземной парковке. Я думал, что придется долго искать место, а потом пробиваться сквозь огромную толпу покупателей, стремящихся набить свои тележки в преддверии рождественского ужина. Но ничего подобного. Парковка оказалась почти пуста. То ли местные жители не любили рано вставать, то ли решили расслабиться в первый день праздничной недели. Выйдя из машины, я увидел какую-то груду тряпья возле кондиционеров. Движимый внезапным любопытством, я приблизился и увидел ребенка, который, закутавшись в зимнюю куртку, спал прямо на бетонном полу.

Я разбудил его и спросил, что он здесь делает. Он молчал. Я предложил ему пойти со мной и протянул руку, но он резко оттолкнул ее. Я понял, что он не хочет ничьей помощи. Наверно, стоило уйти, оставив его здесь. Но я не мог так поступить. Этот мальчик встретился на моем пути, и я не мог бросить его на произвол судьбы.

Я пообещал ему еду, крышу над головой и очаг, чтобы согреться. Сказал, что не буду звонить в полицию. Что не буду ни о чем его расспрашивать и он сможет уйти, когда ему заблагорассудится.

Это подействовало. Он взял мою вновь протянутую руку, и мы вместе вышли с парковки.

На обратном пути говорил только я один. Мальчик был явно не расположен рассказывать мне о своей жизни, и тогда я предложил ему выдумать себе другую. Такая идея ему, кажется, понравилась.

Мы решили, что его будут звать Мишель Дюма. Это я придумал такой псевдоним. Мишель – потому что это было «ангельское» имя, по аналогии с Рафаэлем. Дюма – потому что мой новый проект был столь же авантюрным, как романы всеми любимого Александра Дюма-отца.

Конечно, я бы предпочел встретить маленькую девочку. Это позволило бы нам с Рафаэлем вернуться к прежней жизни. Но судьба выбрала этого мальчика. Возможно, и к лучшему.

Рафаэль отреагировал не сразу. Мне кажется, он не вполне понял, что я ему говорил. Вероятно, он решил, что Мишель – один из моих учеников, которого я решил взять с собой к нему в гости. Но когда я сказал, что должен уйти и оставить их обоих здесь, его взгляд впервые оживился. Он встал и проводил меня до машины. По дороге засыпал меня вопросами. Сколько времени Мишель пробудет с нами? Он тоже сбежал из дома? Он знает про Солен? Я смог ответить только на последний вопрос. По поводу всего остального я сказал, что Мишель – наш гость и может уйти в любой момент, когда захочет. Что до его истории, он сам решит, рассказывать ее нам или нет.

24 декабря 1989

Кажется, это сработало. Рафаэль сегодня был гораздо веселее. Он принимал участие в разговоре. Он давал Мишелю советы, как не замерзнуть в хижине, как не столкнуться носом к носу с кабаном в лесу. Судя по всему, мальчишки отлично поладили. Я принес им книг в подарок на Рождество: «Маленького принца» для Мишеля и «Графа Монте-Кристо» для Рафаэля. Накануне я купил гусиной печени, которую Рафаэль очень хорошо приготовил – как заправский хозяин дома. Я и правда верю, что все идет на лад.

25 декабря 1989

Сегодня я не смог навестить мальчиков. Сюзанна пригласила на обед чету Лессаж. Если бы она сказала мне об этом заранее, я бы нашел предлог все отменить. Люс плакала, не переставая. Это было невыносимо. Что до Виктора, он пил очень хорошее винтажное вино, купленное мною по случаю, как обычное столовое сухое. Казалось, этот обед не закончится никогда. Виктор сказал, что капитан Вемез подозревает в похищении близнецов его самого. Меня это успокоило – значит, жандарм так и не вышел на след.

Раз уж мне пришлось остаться дома, я воспользовался этим, чтобы прочитать сразу все новости за прошедшую неделю. У меня еще не было времени это сделать. В конце концов я нашел то, что искал. Маленькую заметку всего в десяток строк: мальчик двенадцати лет по имени Арно Белли, уроженец Мийо, пропал 22 декабря. В жандармерии высказали версию о побеге. Понятия не имею, как этот мальчик всего за один день оказался в полусотне километров от родных мест. Скорее всего, ехал автостопом, а ночь провел на подземной парковке супермаркета, где укрылся от холода. Во всяком случае, если он сбежал из дома, то, скорее всего, не был там счастлив, а значит, у меня нет никаких причин его туда возвращать. Из соображений безопасности мы будем по-прежнему звать его Мишелем, и он останется с нами, сколько захочет.

26 декабря 1989

Невероятно! Всего за три дня Рафаэль полностью изменился. Как будто все эти последние недели разом превратились в дурной сон. Рафаэль, хотя и был младше Мишеля, стал для него старшим братом, и тот охотно согласился с таким распределением ролей. Несмотря на холод, они каждый день играли на берегу ручья. Я их сопровождал. Я не хотел, чтобы они как-нибудь оказались на той самой поляне, потому что опасался, как бы это не разбередило душевные раны Рафаэля. Но когда это произошло, странным образом оно возымело прямо противоположный эффект. Впервые за долгое время я услышал, как Рафаэль смеется. Мы очень хорошо провели время. Я думаю, если бы Солен вдруг каким-то чудом воскресла, даже тогда этот день не стал бы более счастливым.

Если бы Жан не знал всю историю целиком, он бы, наверно, даже растрогался, прочитав эту волшебную рождественскую сказку. Было ясно, что Пьер Бозон полностью оторвался от реальности. Точнее, жил в своей собственной – при чтении его дневников создавалось впечатление, что каждый его отдельно взятый поступок логичен и оправдан. В собственных глазах он был спасителем и духовным наставником двоих детей. Жан многое отдал бы за то, чтобы этот человек сейчас был жив. Чтобы сказать ему в лицо, кто он такой на самом деле.

31 декабря 1989

Мы с Сюзанной получили приглашение четы Мартино на новогодний ужин. Каждый год одно и то же. Нотариус и его жена приглашают всех, кого считают хоть сколько-то достойными внимания. Как учитель их детей и в будущем, возможно, директор школы, я, видимо, вскоре удостоюсь именного кольца для салфеток.

Всего нас собралось человек тридцать. Я воспользовался этим, чтобы отлучиться на часок, надеясь, что никто не заметит моего недолгого отсутствия. Сюзанне я сказал, что забыл дома очки и собираюсь сходить за ними. Я прекрасно знаю свою жену – после двух-трех бокалов шампанского у нее полностью исчезает чувство времени. Я был уверен, что она не забеспокоится, даже если я задержусь подольше.

Я хотел во что бы то ни стало увидеть моих мальчиков, обнять их и поздравить с Новым годом.

Покинув особняк Мартино, я вышел на площадь перед мэрией. Там моим глазам предстало дикое зрелище. Виктор Лессаж висел на стене мэрии, словно альпинист, прицепившись к крыше с помощью каких-то специальных приспособлений, и наносил на стену огромные красные буквы из баллончика с краской. У меня не было времени ждать, пока он допишет свое послание. Я подозревал, что этот случай завтра попадет во все местные газеты.

Я не знал, что заставляет меня так спешить. Может быть, то, что обычно называют дурным предчувствием. Но я никогда особо не верил в подобные вещи. Однако я чувствовал, что должен как можно скорее оказаться в хижине.

Войдя, я замер на пороге, пытаясь осознать, что именно увидел. Прежде всего я подумал, что мой постоянно напряженный ум сыграл со мной злую шутку, породив галлюцинацию.

Солен была здесь. В центре комнаты. Одетая в красное платье. То самое, которое я принес вместе с другой одеждой в самый первый день, когда застал близнецов в хижине.

Ее волосы были зачесаны назад и собраны в небольшой хвостик. Губы подкрашены помадой.

Солен была здесь – соблазнительная, сексуальная, несмотря на свои одиннадцать лет. Мишель, склонившись над ней, обнимал ее за талию. Рафаэль исчез. Он уступил место своей сестре-близнецу.

62

Жан вскочил с места и устремился в комнату для допросов, чтобы предупредить Фабрегаса, но тот был уже в курсе. Парой минут раньше Викар передал ему отчет криминалистов об осмотре чердака в доме Кристофа Мужена. Они нашли два четких отпечатка пальцев. Один из них принадлежал хозяину дома, но второй, будучи отсканированным и загруженным в общую электронную картотеку, выдал совпадение, которого никто не ожидал.

Солен Готье, учительница с таинственным прошлым, оказалась не кем иным, как Рафаэлем Лессажем, одним из пропавших близнецов, по-прежнему находившимся в розыске.

Кристоф Мужен был немедленно извещен об этом открытии и даже не стал притворяться, что ничего не знал. Он снова заговорил, и никто даже не пытался его остановить.

Солен, она же Рафаэль, разыскала его, когда они были уже взрослыми. В те времена она носила имя Солен Дюма. Поначалу Кристоф испытал шок от этой встречи. Солен умерла девять лет назад, а он все не мог ее забыть. Позволить Рафаэлю занять ее место было немыслимо. Он вспомнил насмешки и издевательства близнецов, их жестокость по отношению к нему. Но Рафаэль изменился. Он был уже не тот, что прежде. Он буквально перевоплотился в Солен. Он не стал трансформировать себя физически, но ему помогла сама природа. Он сохранил детские черты, ангельское личико. Медикаментозная терапия на гормональной основе полностью остановила рост волос на теле. Даже оставшись мужчиной, Рафаэль стал неотличим от женщины: невысокий рост, изящная фигура, узкие плечи, мелодичный голос…

Нет, он все же изменился физически. Он присвоил личность своей сестры. Он забрал ее умение соблазнять, ее невероятное обаяние, которому Кристоф никогда не мог противиться.

Солен вместе с Мишелем Дюма поселились в квартире-студии в Авиньоне. Там никто их не знал. После смерти матери Солен решила во что бы то ни стало вернуться в Пиолан. Это было опасно. Она могла в любой момент столкнуться на улице с отцом. Однако Виктора нечасто видели в городке. После самоубийства жены он почти ни с кем не общался и в основном проводил время на виноградниках. Выждав несколько месяцев, Солен устроилась на работу в «Ла Рока» с помощью Пьера Бозона. Эта идея не слишком ему понравилась, но он никогда не мог отказать Солен. Особенно с учетом того, что она знала о нем.

Итак, Солен достигла своей цели. Никто в городе ее не узнал. Кто бы мог вообразить, что маленькая девочка вернется с того света? Что до Рафаэля, то, кроме отца, его судьба никого не волновала. В роли учительницы Солен Готье быстро добилась успеха. Ее полюбили и дети, и родители.

Единственный раз она запаниковала – когда в «Ла Рока» появился Жан Вемез. Бывший жандарм искал Рафаэля годами и мог обратить внимание на знакомое лицо. Она сделала все от нее зависящее, чтобы не столкнуться с ним. В отличие от оригинала, новая Солен хотела оставаться в тени до тех пор, пока все о ней не позабудут.

– Доктор Флоран все это поняла? – спросил Фабрегас, впервые перебив Кристофа.

– Да! Не знаю, как она догадалась, но она действительно все поняла. Вначале она ничего не сказала. Она предоставила Солен рассказывать свою историю, как я уже говорил. Историю бегства после того, как случился пожар. Только когда доктор Флоран вошла в кабинет, она раскрыла свои карты. Там, на стене, среди прочих фотографий была одна, которую я убрал еще до вашего приезда.

– Кто был на ней изображен?

– Мы втроем – Солен, Мишель и я. Эту фотографию сделал Пьер Бозон. Нам всем тогда было по двадцать пять лет. Доктор Флоран сняла фотографию со стены и сказала, что мы красавчики.

– Это все?

– Нет. Еще она сказала, что мы – Солен и я – прекрасная пара. Потом добавила: «Или лучше сказать – Рафаэль?» Я не знаю, чего она хотела добиться этой фразой, но Солен отреагировала в ту же секунду. Она схватила бильбоке… Остальное вы знаете.

В комнате для допросов воцарилась тишина. Фабрегас задавал себе все тот же вопрос: почему доктор Флоран пошла на такой риск? Что она рассчитывала узнать, сунувшись в одиночку в волчье логово? Он отогнал эту мысль. Не время теряться в догадках.

– Итак, Рафаэль был до такой степени потрясен смертью сестры, что решил присвоить себе ее личность. Это я могу понять. Но чего я не могу объяснить – так это дальнейших событий. Что должно было произойти, чтобы Солен решила похитить Зелию и Габриэля?

– Я не знаю, клянусь вам. Когда Пьер Бозон умер, что-то в ней сломалось. Он был ей как отец. Наверно, даже больше, чем отец. После его смерти она потеряла почву под ногами. Я не могу найти другого объяснения.

– А вы не спрашивали ее, зачем ей понадобились эти дети?

– Спрашивал, конечно! Она пыталась объяснить, но ее слова не имели никакого смысла. Она сказала, что теперь, когда Пьер мертв, она должна продолжить вместо него.

– Что продолжить?

– Его миссию, – еле слышно выдохнул Кристоф. – Солен сказала, что должна продолжить наставническую миссию. Я передаю вам ее точные слова. Говорю же, они не имеют никакого смысла.

– А какова роль Арно Белли во всем этом?

– Кто это?

– Мишель Дюма, – поправился Фабрегас. – Почему он умер? Это Солен его убила?

– Да, – прошептал Кристоф. – Сначала Мишель помогал ей в похищениях детей. Он был еще хуже меня. Если Солен просила его о чем-то, он никогда не задавал вопросов. Только вскоре после этого он понял, что его сестра, как он ее называл, съехала с катушек. И больше не соображает, что творит. Когда Солен сообщила ему, что попросила доктора Флоран прийти к ней вечером, он попытался ее образумить. Он сказал, что она зашла слишком далеко и это может плохо кончиться. Сказал, что если она не остановится, он уйдет. Этого Солен не вынесла. Как можно от нее уйти?! Только она может уходить от других, понимаете?

Несмотря на то что эти слова звучали как полный бред, Фабрегас понимал. Он улавливал не все, но за годы службы видел достаточно трагедий, чтобы осознавать, что мельчайшая пылинка может порой необратимо нарушить хрупкое равновесие. В данном случае это неустойчивое равновесие воплощал собой Пьер Бозон. Смерть учителя обрушила лавину безумия.

У Фабрегаса оставался последний вопрос. На другие пусть ищут ответы законники и психиатры. Его собственная миссия заключалась в том, чтобы найти Зелию, пока не стало слишком поздно.

– Где они?

– Я не знаю.

– Где они? – заорал Фабрегас, заставив вздрогнуть всех находившихся в комнате.

– Я вам клянусь, что не знаю!

Мужен буквально простонал эту фразу. Он был на грани нервного срыва. Фабрегас смягчил тон.

– Вы знаете Солен с детства. Если бы вам нужно было ее найти, откуда бы вы начали поиски?

– Наверно, с хижины… Туда бы я пошел первым делом. Фабрегас схватил блокнот и ручку и резко подался вперед.

– Рассказывайте, как ее найти!

63

Зелия сидела на табурете, а Солен расчесывала ее волосы. Девочка была одета в белое платье, словно готовилась к первому причастию. Солен аккуратно, прядь за прядью, заплетала волосы Зелии в косу, чтобы потом надеть на голову венок – он лежал рядом, на низком столике.

Ни женщина, ни ребенок не заметили прибывших. Фабрегас расставил своих людей вокруг хижины, а сам некоторое время наблюдал за этой трогательной мизансценой через открытое окно. Если бы не обстоятельства, он бы решил, что видит пред собой ожившую эпинальскую картинку[41]: мать заботливо наряжает дочь в декорациях кукольного домика. Вся мебель и прочая обстановка были явно предназначены для ребенка. Плюшевый медведь, сидящий на скамеечке, слегка завалившись набок, казалось, увлеченно наблюдает за происходящим.

Расхождение между этой идиллической картиной и реальностью вызвало у капитана краткий шок. Он прибыл сюда, чтобы задержать убийцу. Мужчину, перевоплотившегося в женщину, который манипулировал Надей Вернуа и довел ее до самоубийства, похитил Зелию и Габриэля, а затем просто выбросил последнего на дорогу, как использованную бумажную салфетку. Человека, убившего своего товарища по несчастью, Арно Белли, также известного как Мишель Дюма, а потом лишившего жизни доктора Флоран.

План Фабрегаса состоял в том, чтобы избежать штурма. Силовой захват мог поставить под угрозу жизнь Зелии. Но капитан не мог даже предположить, что в самый ответственный момент заколеблется. Он вдруг показался себе зверем на охоте, хищником, готовым наброситься на двух беззащитных жертв.

Он подошел к двери. Единственный раз постучал, прежде чем слегка толкнуть створку. Солен обернулась, пристально взглянула на него и слегка улыбнулась. Она не выглядела ни удивленной, ни испуганной. Как будто давно ожидала этого момента, и именно к нему готовила Зелию.

Она мягко привлекла девочку к себе, поцеловала ее в щеку и посмотрела на нее с гордостью, словно художник на свое творение:

– Ну вот, теперь ты готова!

Зелия обняла учительницу за шею и поцеловала ее в ответ. Затем она уверенно, словно играя роль, много раз отрепетированную заранее, встала, подошла к капитану и взяла его за руку. Подняв голову, она взглянула ему прямо в глаза и спокойно сказала:

– Нам пора идти.

Чувствуя ком в горле, Фабрегас осторожно опустился перед девочкой на колени и мягко попросил ее выйти и подождать его снаружи. Там о ней позаботится кто-то из его подчиненных.

Оказавшись наедине с Солен, Фабрегас наконец вернулся к служебным обязанностям капитана жандармов.

– Солен Готье, вы арестованы.

– Я знаю, – ответила она почти весело.

Сейчас, когда они остались без свидетелей, Фабрегас понимал, что стоит ограничиться тем, чтобы надеть на нее наручники и препроводить в жандармский участок. Но он был отнюдь не уверен, что она разговорится в комнате для допросов, особенно после консультаций с адвокатом, и не хотел рисковать. Среди всех вопросов, теснившихся в его голове, был один, ответ на который он хотел услышать без промедления:

– Почему доктор Флоран? Эта женщина не сделала вам ничего плохого.

Солен нахмурилась. Затем ее взгляд немного смягчился.

– Вы ведь любили ее, правда? Могу вас порадовать: я уверена, что это было взаимно. Каждый раз, когда она упоминала ваше имя, у нее появлялись искорки в глазах. Она вас уважала, это было очевидно, но… не только.

Фабрегас ощутил, как на него огромной черной волной накатывает ярость.

– Так вы поэтому ее убили? – резко спросил он, не заботясь о том, что его могут услышать снаружи. – Из-за того, что она мне нравилась? Вы… ревновали?

– Ревновала? – переспросила Солен, расхохотавшись. – Вы шутите, я надеюсь! Капитан, если бы я вами увлеклась, мне как раз не нужно было бы ее убивать! Мне достаточно было щелкнуть пальцами, чтобы вы упали к моим ногам!

Нежная и заботливая женщина исчезла. Теперь Солен показала свое настоящее лицо. Садистка, мастерица манипуляций, покойница, воскресшая в чужом теле. Несмотря на то что Фабрегас был предупрежден, он едва не угодил в ее сети, как столь многие до него… Эта женщина с милым, невинным лицом любила полностью разрушать тех, кто ее окружал. Отныне оставаясь все время настороже, капитан продолжал неформальный допрос, уже более сухим тоном:

– Тогда почему? Она вас раскусила? Она догадалась, кто вы на самом деле?

– И кто же я на самом деле, капитан? Рафаэль? Но Рафаэль умер в этом лесу, очень давно. Я любила моего брата, но из нас двоих он был более слабым. А этот мир создан не для слабых. Пьер хотел выдрессировать его, как и меня. Он думал, что я этого не понимаю. Считал себя умнее всех. Я показала ему, до какой степени он заблуждается. И сказала, что он никогда не сможет меня подчинить.

Продолжение этой темы не интересовало Фабрегаса. Слова Солен не имели для него никакого смысла, и он догадывался, что в них лучше разберутся психоаналитики. Если он хотел получить от этой псевдоженщины нужный ему ответ, ему необходимо было вернуть ее хотя бы в какое-то подобие реальности.

– Доктор Флоран вас бы не осудила. Она пыталась вам помочь!

– Помочь? – саркастически переспросила Солен. – Вы действительно думаете, что я нуждаюсь в помощи? Посмотрите на меня! Все считали меня мертвой тридцать лет подряд – и вот я здесь, перед вами, и даже не пытаюсь скрываться! Я учу детей, чьи родители были моими школьными друзьями! Даже этот идиот Даррас ничего не заметил! Я вас всех одурачила! Всех до одного!

Этот мегаломанический бред начал утомлять Фабрегаса. Ему хотелось отвесить Солен хорошую пощечину, и он уже злился на себя, что заставил ее заговорить. Он задал последний вопрос – другой, не тот, что по-прежнему не давал ему покоя:

– Тогда почему вы решили сдаться? С вашим умом вы могли продолжать в том же духе еще долго.

Лесть подействовала. Солен наконец привлекла к себе долгожданное внимание.

– Пьер хотел спрятать меня на всю жизнь. Мишель тоже считал, что так будет лучше. Но сейчас, когда их больше нет в живых, у меня не осталось никаких причин таиться. Я хочу, чтобы весь мир знал, кто я! Я хочу, чтобы Виктор меня увидел, чтобы он посмотрел мне в глаза и попросил прощения за все, что со мной сделал!

– А что он с вами сделал? – удивился Фабрегас.

– Он, может быть, думал, что я ничего не замечаю, но я-то видела, как он на меня смотрит!

Фабрегас уже догадывался, каким будет продолжение.

– Он хотел, чтобы я принадлежала ему одному. Старый извращенец! Именно поэтому он пытался разлучить меня с братом! Рафаэль был наивен. Он говорил, что это ничего не значит, но уж мне ли не знать, как ведут себя мужчины! Вы все одинаковые!

Фабргеас никогда не изучал психоанализ, но был готов поспорить, что раздвоение личности Солен отчасти объясняет ее паранойю. Также он понял, что этот разговор больше ничего ему не даст, и застегнул наручники на запястьях Солен, не чувствуя никакого удовлетворения.

64

Еще до начала судебного процесса Солен Готье, она же Рафаэль Лессаж, была обследована двумя психиатрами. Экспертам предстояло выступить в суде, который на основании их заключения должен был принять решение о возможности привлечения обвиняемой к уголовной ответственности. Даже если Солен прекрасно понимала разницу между добром и злом и отдавала себе отчет в своих действиях, нельзя было не признать наличия у нее серьезных психических расстройств. Поэтому психиатры сошлись во мнении, что ее нельзя помещать в тюрьму. Они надеялись, что суд примет их заключение к сведению и изберет в качестве меры пресечения помещение в психиатрическую клинику.

Одним из психиатров оказался не кто иной, как доктор Блан. Он позвонил Фабрегасу и предложил ему приехать для уточнения некоторых деталей, предупредив, что беседа будет носить неформальный характер и сведения, сообщенные им, не будут переданы следственному судье. Капитан не заставил себя упрашивать. Его заинтересованность в этом деле была личной. Он хотел понять.

Прибыв в больницу Луи Жиоржи, Фабрегас столкнулся с уже знакомым завотделением, который занимался Габриэлем месяц назад. Врач сообщил ему все, что было известно на данный момент. Габриэля выписали из больницы, он вернулся домой. Сейчас он восстанавливался, заново привыкая к обычной жизни одиннадцатилетнего подростка. Доктор Блан регулярно навещал его и считал, что Габриэль на пути к полному выздоровлению.

Иначе обстояло дело с Зелией. Девочка продолжала видеть в Солен Готье идеальную мать, о которой всегда мечтала. Она отказывалась есть, каждую ночь ей снились кошмары, и родители были беспомощны перед этим странным недугом своей дочери.

Доктор Блан ждал Фабрегаса у себя в кабинете. Капитан заметил темные круги у него под глазами и без труда представил себе, какой груз ответственности давит на плечи этого человека. Никто не забыл о самоубийстве Нади, и от экспертов-психиатров ожидали, что они не допустят повторения трагедии.

– Прежде чем начать, я хотел бы знать, к кому я обращаюсь, – заговорил доктор. – К капитану жандармов, который хочет заполнить пробелы в расследовании, или к человеку, который не может смириться с тем, что какие-то детали от него ускользнули?

Доктор Блан произнес эти слова с напором, почти с вызовом, но затем неожиданно улыбнулся, и Фабрегас понял, что этот вопрос не был ловушкой. Собеседник лишь хотел определить для себя границы конфиденциальности в предстоящем разговоре.

– Если говорить о моих служебных обязанностях, – ответил капитан, – то дело закрыто. Дети найдены, а также задержан убийца Арно Белли и доктора Флоран.

– Вот только вы бы очень хотели узнать, почему их убили, или я ошибаюсь?

– Причина убийства Арно Белли мне известна. Но что касается вашей коллеги…

Доктор Блан грустно улыбнулся.

– Даже если вы будете называть ее просто «моей коллегой», вы все равно не сможете дистанцироваться от случившегося.

– Что вы хотите сказать?

– Вы обвиняете себя в ее смерти. Вполне естественная реакция. Но, называя ее лишь по профессии или представляя ее себе не иначе как в белом халате, вы не смягчите свою боль. Погибла женщина, капитан. Я не был с ней знаком, но могу вам сказать, что она не только моя коллега или ваша временная сотрудница. Она была чьей-то дочерью, может быть, чьей-то матерью, чьей-то подругой. За ее профессией скрывалась обычная человеческая жизнь…

Разговор принимал совсем иное направление, чем рассчитывал Фабрегас. Хотя голос доктора звучал дружелюбно, капитан резко перебил его:

– И вы думаете, ваши слова мне помогут?

– Чтобы решить проблему, капитан, нужно сначала ее увидеть. Не пытайтесь не замечать боли, которая вас гложет. Посмотрите на нее. Сразитесь с ней. Надежным оружием.

Фабрегас пробормотал, что пришел сюда не ради того, чтобы обсуждать свои проблемы, и предпочел бы вернуться к интересующей его теме.

– Я не могу вам сказать, почему умерла доктор Флоран. Не сейчас, по крайней мере. Если я обращусь к ее заметкам, которые вы мне передали, я смогу лишь экстраполировать ее мысли, принимая во внимание последние события.

– Я не требую от вас большего, – ответил капитан уже более спокойно.

– Я думаю, моя коллега поняла, что Рафаэль страдал шизофренией и личность его сестры одержала верх над его собственной. Вы помните эту обоюдоострую стрелку, которую она начертила между архетипами анимы и анимуса? Я думаю, таким образом она хотела символизировать этот обмен. У Рафаэля, очевидно, была сильно развита женская часть натуры, которая связана со сферой чувств и аффектов. Солен охарактеризовала его как «более слабого» именно по этой причине. В детстве она, скорее всего, считала себя главной из близнецов и постоянно напоминала об этом Рафаэлю. То, что у Солен был могущественный анимус, не вызывает никаких сомнений. Эта девочка впитывала все патриархальные наставления, которые слышала от окружающих взрослых, и предписывала их своему брату.

– Но как доктор Флоран поняла, что Солен – это Рафаэль?

– Следственный судья ознакомил меня с теориями, которые вы выстраивали вместе с доктором Флоран. Если хотите знать мое мнение, она в итоге пришла к выводу, что обе личности наконец воссоединились.

– То есть?

– Вы ставили на первое место среди мотивов похитителя его желание создать семью. Отчасти это было правдой. Даже если Пьер Бозон не похищал близнецов, с их появлением у него в хижине он как бы получил второй шанс на создание семьи, которой, как он считал, заслуживал, – на сей раз идеальной. После смерти Солен он избавился от чувства жгучего стыда, который испытывал из-за вожделения к ней, а появление Арно Белли позволило ему сочинить для себя совсем другую историю. Теперь он был отцом, заботящимся о двух приемных детях, полностью зависимых от него, к тому же обладающих недюжинным интеллектом, который он мог развивать по своему усмотрению. Солен, она же Рафаэль, теперь воплощала идеальный для него образ, по-прежнему вожделенный, но теперь уже покорный ему, а не господствующий над ним, как раньше. После смерти Бозона властная и разрушительная часть натуры Солен вырвалась на свободу. Она, так сказать, приняла эстафету, взяв на себя роль отца семейства. Впрочем, вы и сами указали в этой схеме, что похититель может быть женщиной.

– Это была гипотеза доктора Флоран, – уточнил Фабрегас.

– Я так и подумал, – слегка улыбнулся собеседник. – Ваша вторая теория касалась личности Солен. Вы написали во втором столбце «Лолита».

– Да, я помню.

– Вы приняли тот факт, что Солен была манипулятором и соблазнительницей. А вот роль Рафаэля вы затруднялись определить.

– Как вы об этом узнали? – удивился Фабрегас.

– Вы поставили знак вопроса после слова «орудие». Из этого я сделал вывод, что роль Рафаэля вам не вполне ясна.

– Так оно и было.

– Это вполне естественно. Солен позволяла брату выйти на первый план, только когда это соответствовало ее интересам. Как вы и предположили, она увидела в Зелии и Габриэле нечто вроде идеальных отражений себя и брата. У Зелии полностью отсутствуют патологические наклонности Солен, но я выяснил, что эта девочка обладает весьма сильной эмпатией. Я думаю, что Солен рассчитывала с помощью своих манипуляций расположить ее к себе, а затем постепенно вживить в нее собственную личность. Что до Габриэля, он по натуре послушный мальчик. Его молчание после возвращения служит тому доказательством. Поэтому логично предположить, что Солен уготовила ему роль Рафаэля. Однако Габриэль не оправдал ее ожиданий. Может быть, он оказался слишком чувствительным или не настолько интеллектуально развитым, как ее брат. Мы узнаем это, когда он будет готов все рассказать. Доктор Флоран, к сожалению, не узнала о том, что его исключили из игры, но я думаю, что она разгадала эту схему в общих чертах.

– Вы и правда думаете, что она все поняла?

– Думаю, да. И в самый последний момент, за несколько секунд до смерти, она поняла и то, что ваша третья версия была абсолютно правильной.

– О чем вы?

– В третьем столбце вы написали «Месть». Придя к выводу, что Солен полностью подчинила себе личность Рафаэля, доктор Флоран поняла, что этот мальчик, чувствуя, что несет часть ответственности за смерть сестры, решил сам наказать себя, чтобы отомстить себе за ее смерть. Он счел себя недостойным жить дальше и символически убил себя, уступив место сестре.

– И, видя, что доктор Флоран все поняла, Солен почувствовала угрозу для себя?

– Я думаю, да.

– Но вы в этом не уверены.

– Нет. Может быть, со временем… – доктор Блан не закончил фразу.

Фабрегас ощутил невероятную, всепоглощающую пустоту. Он напрасно искал ответы, которые могла бы дать только доктор Флоран. Теперь ему предстояло научиться жить со своими сомнениями.

Перед тем как проститься с доктором Бланом, капитан задал ему последний вопрос:

– Вы детский психолог, но Солен уже взрослая. Почему ее обследовали именно вы?

– Я не обследовал ее, этим занимался мой коллега. Меня интересовал Рафаэль. Вопреки тому, что думает его сестра, он не умер. Он где-то здесь. И этот одиннадцатилетний мальчик нуждается в помощи. У него есть что нам рассказать. Впрочем, он уже не раз пытался это сделать, только мы его не слышали.

Фабрегас застыл на месте, ожидая дальнейших разъяснений.

– Я не должен был бы вам об этом говорить, но я считаю, что вы имеете право это знать. Я попросил Солен заново написать под диктовку текст письма, которое было адресовано вам. Все это время я обращался к ней как к Рафаэлю. Солен пожала плечами, давая мне понять, что я напрасно теряю время, но ее рука сама принялась выводить буквы детским почерком. Я сравнил два послания и, даже не будучи графологом, могу с уверенностью сказать, что почерк в обоих случаях один и тот же.

– И какой вывод вы из этого сделали?

– Рафаэль пытался связаться с нами без ведома сестры.

– Он хотел сообщить нам, что все еще жив! – пораженно выдохнул Фабрегас.

– Да, и еще – что хочет передать нам послание.

– Какое?

– Солен ненавидела отца и постоянно говорила всем об этом. Поэтому я сперва не догадался, почему последняя фраза письма наполнена таким сочувствием к нему. Какой в этом смысл? И вот, когда я диктовал Солен текст письма, я умышленно пропустил последнюю фразу.

– И что же?

Доктор Блан вынул из кармана халата сложенный пополам листок. Это была ксерокопия. Фабрегас догадался, что оригинал приобщен к прочим материалам дела. Он знал текст письма наизусть, поскольку прочел его не менее сотни раз. Расположение строк на бумаге было немного иным, но послание – тем же самым. Последняя, непродиктованная фраза тоже присутствовала. Рафаэль, долгие годы подавляемый сестрой, нашел в себе силы сказать то, что было у него на сердце:

И скажите нашему отцу, что мы его любим и нам очень жаль, что так вышло.

Эпилог

Каролина. Так звали доктора Флоран. Она была старше Фабрегаса на два года. День и месяц рождения в надгробной надписи не были указаны. Только годы рождения и смерти.

Фабрегас решился приехать на могилу только через три недели после похорон. Сначала он думал, что сможет без этого обойтись. Он убеждал себя, что время все излечит, что работа поможет забыться. Но в конце концов он сдался. Доктор Блан был прав. Если он хочет почтить память этой женщины, он должен больше о ней узнать. Фабрегас начал с конца – с последнего пристанища. Но сейчас он уже знал больше, чем до приезда сюда.

Ее семья выбрала надгробие из розового гранита. Оттого ли, что она была одинокой женщиной и никому другому не предстояло когда-нибудь разделить это убежище? Фабрегас невольно улыбнулся такому нелепому предположению. Хаотическая смесь разных чувств иногда порождает самые странные мысли…

Бронзовое рельефное изображение на каменном надгробии представляло собой палитру художника. Фабрегас ни за что бы не подумал, что у Каролины Флоран есть другие увлечения, помимо профессиональных.

Также на камне были выгравированы две эпитафии: одна – от родителей, другая – от племянника и племянниц. Из этого Фабрегас заключил, что Каролина не была замужем и не имела детей. Но зато у нее были брат или сестра. Или оба. Для племянников она была, судя по надписи, «любимой тетей».

Букет маргариток постепенно увядал в вазе без воды. Фабрегас не разбирался в цветах, но ему приятно было думать, что какая-то добрая душа недавно побывала здесь, отдав покойной дань скорби.

Его взгляд задержался на керамическом медальоне. Он оттягивал этот момент, как только мог. Изображение было черно-белым. Каролина выглядела абсолютно счастливой, она улыбалась, и Жюльен впервые решился сказать самому себе, какая же она красивая.

Слова признательности

Мне представляется немыслимым закончить эту книгу, не выразив глубокую благодарность Мишелю Бюсси и жюри премии VSD/RTL за лучший французский триллер – за то, что они посвятили моей рукописи столько времени, и за их полезные советы. Также я благодарна Бертрану Пирелю и издательству Hugo Thriller за поддержку, а команде Fyctia и всему их сообществу – за те драгоценные шансы, которые они предоставляют авторам. Без них мое творение никогда не появилось бы на свет.

Мне нелегко было бы даже просто перечислить всех людей, которые поддерживали меня изо дня в день и позволяли мне упорствовать в той авантюре, какой является писательское ремесло. Тем не менее я обязательно подарю книгу с автографом Рите, моей первой читательнице, которая подбадривала меня при малейших проявлениях слабости, обоим Эрикам, которые отводили от меня все беды, а также моей семье, которая все это время меня выдерживала и содержала.

И конечно же, спасибо всем вам, дорогие читатели, за то, что даете мне стимул продолжать работу.

Примечания

1

«Хитрый бизон» (фр. Bison fute) – французский информационный сервис, созданный одноименной некоммерческой организацией автомобилистов. Включает в себя веб-сайт, мобильное приложение и т. д. Регулярно сообщает о погодных условиях и ситуации на дорогах в масштабах всей страны. В частности указывает, какими объездными путями можно воспользоваться, чтобы избежать пробок, – отсюда и название (французское сленговое слово fute означает скорее не «хитрый», а «ушлый», «прошаренный», но первый вариант уже стал частью официального названия в русском языке). – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Небольшой городок на юге Франции.

3

Жандармерия во Франции входит в состав вооруженных сил и подчиняется Министерству обороны. При необходимости выполняет функции полиции или оказывает ей содействие.

4

Город на юге Франции.

5

«Антенна-2» (фр. Antenne-2) – информационно-развлекательный телеканал (в 1992 году переименован в France-2).

6

Во Франции и других католических странах – 31 декабря.

7

Имеется в виду День святого Валентина.

8

Движение, возникшее в Бельгии, в память о детях – жертвах серийного убийцы Марка Дютру (арестован в 1996 году) и других маньяков-педофилов. Впоследствии распространилось на другие страны.

9

Музыкальный фестиваль под открытым небом, который ежегодно проходит во Франции. Открывается 21 июня, в день летнего солнцестояния.

10

Трансфер, или перенос, – психологический термин, означающий бессознательное перемещение чувств, испытанных ранее к одному лицу, на другое лицо.

11

VOD (Video on demand) – «Видео по запросу», система индивидуальной доставки абоненту фильмов и телепрограмм по кабельной или спутниковой сети.

12

Согласно УПК Франции, максимальный срок задержания без предъявления обвинения составляет 48 часов.

13

Детская настольная игра.

14

Имеются в виду масштабные поиски пропавших детей с привлечением волонтеров.

15

Учебный год во Франции структурирован следующим образом: с сентября по июль дети учатся по шесть недель с последующим перерывом на двухнедельные каникулы. Второй триместр начинается в ноябре и заканчивается рождественскими каникулами.

16

La direction departementale des Affaires sanitaires et sociales (DDASS) – Департамент по делам здравоохранения и социальной защиты.

17

Школьное обучение во Франции делится на три этапа: начальная, средняя и старшая школа. Второй класс средней школы – фактически пятый, в нем учатся дети в возрасте 11–12 лет.

18

Коммуны – низовые административно-территориальные единицы во Франции, созданные на основе исторически сложившихся общин (деревень, церковных приходов и т. п.). Сильно различаются по величине территории и количеству жителей.

19

Такое количество промилле соответствует примерно 1 л водки.

20

Возраст совершеннолетия во Франции наступает по достижении 18 лет.

21

PMU (Pari Mutuel Urbain) – одна из самых известных во Франции букмекерских контор, принимающая ставки на скачки.

22

Доклад Ведомственного комитета по гомосексуальным преступлениям и проституции, опубликованный в Великобритании в 1957 году (также известен как «отчет Вольфендена» – по фамилии председателя комитета), после того как несколько известных британцев были осуждены за гомосексуальные отношения. Комитет выпустил рекомендацию о том, что «гомосексуальное поведение между взрослыми людьми по обоюдному согласию наедине не должно больше считаться уголовным преступлением».

23

Имеется в виду Origan du Comtat – популярная марка ликера из орегано, в состав которого входит около 60 видов растений.

24

Одна из наиболее популярных газет на юге Франции (фр. La Provence).

25

Имена архангелов: Рафаил, Гавриил и Михаил по-французски звучат как Рафаэль, Габриэль и Мишель.

26

Британский кинорежиссер, классик остросоциального кино.

27

Традиционным блюдом эльзасской кухни считается шукрут – квашеная капуста со свининой.

28

Популярная во Франции игрушка – полукруглая чашечка на длинной ножке, в которую нужно поймать подброшенный шарик, прикрепленный к ножке веревочкой. Размеры игрушки и материалы, из которых она изготавливается, могут быть разными.

29

Город недалеко от Пиолана.

30

Согласно легенде, святой Христофор перенес на плечах через реку младенца Христа.

31

Синдром избитого человека – совокупность признаков и симптомов, проявляющихся у людей, которые долгое время подвергались физическому и/или психологическому насилию.

32

Песня «Где их похоронили?» (фр. Mais ou est-ce qu’on les enterre?) из репертуара французской певицы и актрисы Мари-Поль Белль (р. 1946).

33

Петлеобразный узор папиллярных линий (дактилоскопический термин).

34

Разветвление папиллярных линий (дактилоскопический термин).

35

Имеется в виду экранизация «Лолиты» 1962 года, менее известная, чем фильм 1997 года с Джереми Айронсом и Доминик Суэйн в главных ролях. Однако исполнительница главной роли в первом фильме – Сью Лайон – гораздо точнее соответствует созданному Владимиром Набоковым образу хрупкой девочки-подростка

36

Имеются в виду отметки с возрастными ограничениями при трансляции фильмов и телепередач, помещаемые, как правило, в правом нижнем углу кадра

37

Магистральное шоссе, идущее от Парижа к французско-итальянской границе.

38

Самость – один из ключевых терминов юнгианской психологии, воплощение психологической целостности индивида, объединяющей все остальные элементы психики.

39

Намек на Бертраду Лаонскую, мать Карла Великого, по прозвищу Берта Большая Нога.

40

Цитата из «Крылатых фраз и афоризмов» швейцарского моралиста, сатирика и поэта Жана Пти-Сенна (1792–1870).

41

Печатные картинки – оттиски с деревянных гравюр, раскрашенные с помощью трафарета. Впервые появились в городке Эпиналь (отсюда и название), в мастерской Жана-Шарля Пеллерена, на рубеже XVIII–XIX веков. Сюжеты картинок, поначалу преимущественно исторические, затем стали расширяться – среди них появились бытовые, воспитательные, развлекательные и т. д.

Content

Сандрин Детомб
Близнецы из Пиолана

Примечания