Максим Фальк

52 Гц

Глава 1

Виктория равномерно постанывала, не попадая в такт — явно думала о чём-то своём. Выдыхала через сомкнутые губы своё привычное «мммм», обнимала за шею тонкими руками — держалась за Майкла, чтобы от толчков не елозить спиной по гладкой простыне. Майкл нависал над ней на локтях, размеренно двигал бёдрами. Виктория гнулась навстречу и смотрела куда-то вверх над его плечом. От её шеи нежно-сладко пахло дневным парфюмом. Майкл тёрся о неё носом, пытаясь угадать запах. То ли роза, то ли сирень — чёрт знает, он не разбирался, но дышать было приятно.

Под толстым жёстким матрасом поскрипывали рёбра кровати, её спинка мягко толкалась в стену.

Виктория выдохнула погромче, потянула Майкла к себе. Прижалась щекой к щеке, легонько поцеловала под ухо, пробежала по спине ладонями. Одеяло с них давно сползло, спину холодил кондиционированный воздух. От ладоней разбежались мурашки, Майкл почувствовал, как в груди шевельнулась досада. В постели Виктория была холодной, как русалка, но он до сих пор не терял надежды однажды добиться от неё настоящего отклика. Нет, она никогда не была бревном — и отзывалась, и целовалась, и делала неплохие минеты — но сама оставалась спокойной, не зажигалась, даже не кончила с ним ни разу. Говорила — её и так всё устраивает.

Яркий свет заливал ей лицо, она жмурилась, будто от солнца. Гладкая, ухоженная, почти кукольная.

— Майкл, — ласково шепнула она ему на ухо, потянула зубами за мочку. Согрела озябшее плечо дыханием. В номере было прохладно — едва зайдя, они не обратили внимания, Майкл сразу потянул её в спальню, а теперь вскакивать и искать пульт было поздно.

Он прижался к ней, чтобы было теплее, резче заработал бёдрами. Виктория расслабленно вздохнула, пробежалась пальцами по его затылку, взъерошивая короткие волосы, ободряюще выдохнула «мммм». Её дыхание не участилось, но румянец на щеках появился вполне человеческий. Майкл слегка прикусил её за шею под ухом. Кожа была горькой — он забыл про чёртов парфюм.

— Не тяни, малыш, — прошептала она, проводя по обнажённой спине коготками.

Она знала, что ему нравится. Знала всё, что его заводит, заводила, раскручивала, а сама — оставалась прохладной и наблюдала. Майкл обижался, злился, грубил — её это не волновало. Она шептала ему на ухо что-то ласковое и бессмысленное, гладила по шее тонкими пальцами, прижималась к его животу — и жадно смотрела в лицо. Майкл ускорился, хмуро закусил губу, ткнулся лбом в подушку за её плечом. Виктория обхватила его руками, обвила бедро одной ногой, что-то шептала, хвалила. Тело само доводило себя до разрядки — слабой, но хотя бы приятной.

Виктория расслабленно и как-то облегчённо вздохнула, когда он вытянулся на ней, подставила под финальный поцелуй щёку. Проворковала что-то дурацкое и хлопнула по голому плечу ладонью:

— Пусти, малыш, мне надо в душ.

Ласковой она была только в постели. Стоило им встать — она превращалась в высокомерную стерву. Причину этой метаморфозы Майкл не знал.

— Майкл, — настойчиво сказала Виктория, стремительно теряя мягкость. — Пусти.

Он отстранился, не желая с ней спорить. Сел на постели, стянул презерватив. Бросил, целясь в корзинку под туалетным столиком. Не попал. Подумал было встать и выкинуть нормально — но решил, что здесь всё равно будут делать уборку номера, когда они уйдут, так зачем лишний раз шевелиться?..

В просторной спальне горели все лампы: Виктория ненавидела секс в темноте. Ей нужно было всё видеть — его, себя, всё вокруг. А он секса перед зеркалом она даже по-настоящему возбуждалась.

— Брось сигареты, тебе ближе тянуться, — попросил Майкл, ложась на спину. Наткнувшись на флакон смазки, вытащил его из-под поясницы, поставил на тумбу.

— Сам возьмёшь, я тебе не прислуга, — беззлобно отозвалась Виктория.

В огромных окнах сьюта громоздились небоскрёбы Манхэттена, исполосованные пунктирными линиями горящих окон. Небо темнело, над горизонтом светилась багрово-фиолетовая полоса заката. Майкл прикурил сигарету, сделал пару затяжек и оставил её в пепельнице на тумбе, рядом со смазкой. Пока Виктория валялась, придирчиво разглядывая свои ногти, он успел принять короткий душ и вернулся, когда сигарета ещё не дотлела. Взял её мокрой рукой, затянулся.

Из груды вещей на полу раздалась звонкая трель.

— Это твой, — сказал Майкл.

Виктория свесилась с кровати, дотянулась, расшвыряла в сторону бельё, юбку, блузку. Подхватила телефон, села, даже не прикрываясь.

— Хлоя, где тебя носит, у меня два часа на сборы! — резко начала Виктория. — Меня не интересует! Я должна тебя ждать?.. Ты должна была быть час назад!..

Сбросив звонок, Виктория кинула телефон на кровать.

— Она под дверью, — спокойно сказала она, мгновенно выключив раздражённый тон. — Открой ей, я в душ.

— Сама откроешь, я тебе не швейцар, — беззлобно сказал Майкл. — И я голый.

Виктория пренебрежительно фыркнула, Встала, прочесала пальцами короткие волосы. Она была худощавой, почти худой: гладкая кожа, рёбра, крошечная грудь, выпирающие ключицы. Красивая она или нет, Майкл уже не видел. Они все тут были красивыми, ухоженными, загорелыми. Выставочные образцы с улыбками стоимостью в бриллиантовое колье. Яркая, слепящая иллюзия, декорация к шоу.

— Можно подумать, она тебя голым не видела. Пятнадцать миллионов человек видели, и всем плевать.

— Восемнадцать, — поправил Майкл.

— Всем плевать! — отозвалась Виктория, скрываясь в ванной комнате. — Открой дверь!

Недовольно затушив дотлевшую до фильтра сигарету, Майкл нашарил перед кроватью трусы и рубашку. Прикрывшись чисто для приличия, он сбежал по винтовой лестнице с галереи в мраморный холл перед лифтом. Снять этот огромный двухуровневый номер на новогоднюю ночь стоило каких-то невероятных денег, но Майкл давно перестал их считать. Он босиком пересёк холл по холодному полу, открыл дверь и впустил миниатюрную мулатку.

— Привет, Майкл, — она вкатила за собой огромный чемодан, пересекла холл, остановилась на краю гостиной. Хлоя работала у Виктории личным стилистом уже пару лет. И ей действительно было плевать на всё, кроме работы, так что полуодетый Майкл её не волновал.

Хлоя оглядела гостиную, где предстояло работать: лампы, торшеры и бра. Гостиная была просторной. Панорамные окна смотрели на закат, с потолка стекала дизайнерская люстра — миллион звенящих стекляшек на леске. Два квадратных угловых дивана обхватывали низкий столик.

Майкл обменялся с Хлоей вежливым поцелуем в воздух за ухом. Он давно привык, что макияж — это святое, и старался не тереться о чужие щёки своей щетиной.

— Как дела? — дежурно спросила Хлоя.

— Всё отлично, спасибо, — так же дежурно ответил Майкл. — Ты как?

У всех всегда всё было отлично. Даже под кайфом, даже в алкогольном угаре: как дела? Отлично! Прекрасно! Всё просто супер!

Потом тех, у кого всё было особенно отлично, находили примерно в таком номере отеля с простреленной башкой или в судорогах от передоза. Но кого ни спроси — у каждого всё отлично. Лучше не бывает.

Быть неблагополучным и несчастливым не просто немодно — бестактно. То есть, быть-то им можно, а вот говорить об этом нельзя даже своим, потому что слабого игрока рвут на части и пожирают всей толпой, ритуально, со священным экстазом, дрожью в голосе и негодованием.

Хлоя выбрала место с лучшим освещением, разложила свой чемодан в столик для визажа. Майкл задержался рядом от нечего делать, поглядел, как Хлоя деловито распаковывает своё рабочее место. Из сотен ящичков и отделений она извлекала инструменты: карандаши, кисточки, баночки, тюбики, коробочки и прочие волшебные средства. Майкл никогда не интересовался этими тонкостями и не стремился отличать одно от другого — он даже их названий не знал. Ему было куда проще, он не нуждался ни в личном стилисте, ни в дизайнере. И даже фитнес-тренера нанимал только тогда, когда требовалось нарастить или сбросить массу перед съёмками.

Шум воды в душе стих, из спальни вышла Виктория в одном полотенце, придерживая его у груди. Второе было намотано на голову.

— Ты уже здесь? — спросила она, перегибаясь через перила галереи, чтобы разглядеть Хлою.

— Вик, сбрось мне джинсы! — попросил Майкл, задрав голову. — Пока ты там. И сигареты.

— Иди нахер, — отозвалась та. — Заведи прислугу и иди нахер.

Шлёпая босыми ногами, она спустилась по лестнице, оставляя мокрые следы. Она была розовая после душа, но без привычного нарисованного лица, ярких глаз и губ — какая-то блёклая. Майкл поймал себя на мысли, что скоро он перестанет считать красивыми нормальных людей без косметики, без всего этого грима. Да, кажется, он уже перестал. Без подводки глаза кажутся маленькими, губы — тусклыми. А естественные здоровые шероховатости кожи, родинки, пятнышки, даже шрамы — всё то, что делает лицо уникальным — считаются почти уродством. Их уничтожают, выбеливают, закрашивают, чтобы на фото была видна одноцветная гладкая кожа.

Майкл раздосадованно вздохнул и поднялся в спальню. Натянул те же самые джинсы, что недавно снял, однотонную футболку. Надеть пиджак, немного взлохматить волосы — и он был готов отправляться куда угодно. Чудесное свойство стрижки за пятьсот долларов: она всегда выглядит хорошо, даже если ты сам выглядишь, как кусок говна.

Когда он вернулся, Виктория бросила на него завистливый взгляд: ей предстоял долгий процесс превращения в девушку с обложки. Она сидела на высоком барном стуле, освещённая двумя лампами с обеих сторон.

— Ненавижу тебя, — протянула она, подставляя лицо под руки Хлои, которая что-то там втирала ей в лоб и крылья носа.

Майкл не стал отвечать — он устроился на диване с мобильником, положил ноги на столик. Пролистал новости. Не зная, чем себя занять, заглянул в Фейсбук, не нашёл там ничего интересного. Встал, взял из мини-бара баночку холодного тоника. Отошёл к панорамному окну, глянул с высоты на декабрьский Нью-Йорк, зажёг ещё одну сигарету. Скользнул взглядом по своему отражению. Оно стояло, слегка расставив длинные ноги, с художественно разлохмаченной стрижкой.

Старое воспоминание накрыло его вдруг, без предупреждения.

Сквозь тонированное стекло с высоты он однажды видел похожий город. Цепочки огней, растекающиеся по улицам, как золотистый спрут. Красные огоньки машин — длинные штрихи в два ряда. Стеклянную громаду выставочного центра, схваченную прожекторами.

Бирмингем.

Он попытался отбросить от себя воспоминания, картинками возникающие перед внутренним взором, вспыхивающие в голове звуками, образами, чувствами. Запах — цветочный, химический, ароматизатор для чистки ковровых покрытий, этот запах потом он вдохнёт, лёжа навзничь, царапая жёсткий ворс ногтями, пока Джеймс, голова Джеймса поднимается и опускается над его пахом. Запах — латекс и силиконовая смазка. Белые крылья распахнутой рубашки, гипнотический шёпот, звяканье пряжки ремня, холодок на затылке от новой стрижки. Шелест прохладного постельного белья. Тяжёлое одеяло. Хлопок шампанского, шипение пузырьков в бокале, холод на пальцах.

Майкл глянул на банку ледяного тоника, невольно удивился, осознав, что в руке нет бокала. Что он не «там», а «здесь». Будто время стремительно закрутилось в спираль, как водоворот, затянуло его в круговерть лет, пронеслось перед глазами мутными пятнами лиц — и вышвырнуло на берег. Ему только что было двадцать — и вот ему уже тридцать, и он звезда, и город другой, и он сам другой, и за спиной — не Джеймс, а Виктория, девушка с обложки, девушка-мечта.

Кто же знал, что в итоге Джеймс окажется таким мудаком?

Майкл поболтал тоник в банке, глотнул, морщась от пузырьков.

Срок, назначенный отцом Джеймса, истёк пять лет назад. Когда на внутренних часах стрелки остановились, отсчитав тысячу восемьсот дней, Майкл превратился в слух. Он ждал чего угодно. Оклика. Звонка. Письма. Смс. Сейчас, завтра, через неделю. Не сегодня? Наверное, завтра. Завтра, точно. В ближайшее время. За пять лет Джеймс должен был закончить свою Сорбонну и не зависеть от содержания отца. Да плевать на отца, в конце концов, пять лет назад Майкл подписал свой первый контракт с шестизначным гонораром. Джеймсу уже был не нужен отец. У Майкла хватило бы на двоих: хочешь — работай, хочешь — катайся со мной по миру.

Он ждал. Вздрагивал от телефонных звонков, подрывался на чириканье в мессенджере. Разыскал бы сам, написал бы сам, если б мог — но не мог. У старшего Сазерленда было условие: Джеймс сам должен выйти на связь. И Майкл ждал, не теряя надежды.

У него было много надежды. Пять лет он жил надеждой, что Джеймс придёт к нему. Пять лет он готовил свою жизнь к его приходу. Хватался за любые роли, что предлагали, строил карьеру, карабкался вверх, зарабатывал себе имя, чтобы потом, когда Джеймс вернётся, дать ему настоящую жизнь, красивую жизнь. Дать ему всё, к чему Джеймс привык.

Путь наверх Майкл пробивал лбом. Терпением и упрямством. Он брал роли в рекламе, в музыкальных клипах, в низкобюджетных экспериментах молодых режиссёров, играл в сериалах «вон того парня» с ролью из трёх строк. Но всё, что он делал, он делал идеально. Если режиссёр капризничал и пятьдесят раз переснимал дубль, Майкл пятьдесят раз говорил свою реплику и не ныл.

Его наняли раз, другой. Дали роль побольше. Дали слова интереснее. Потом предложили контракт. Роль второго плана — полчаса экранного времени! Шесть страниц диалогов! И понеслось. Заметили. Оценили. Награды на фестивалях, вторые роли, слова всё интереснее, экранного времени всё больше, первая главная роль, вторая… Он забрался так высоко, что его пригласила одна из независимых Голливудских студий, и цифра в контракте перевалила за пятьсот тысяч.

Он перебрался в Лос-Анджелес, снял дом, потом купил дом. Всё думал — вот скоро, скоро… А Джеймс так и не позвонил.

Надежды Майкла хватило ещё на полгода. Потом он не выдержал — позвонил Саре. С ней был мучительный для всех договор: она общается с ними обоими, но держит рот на замке.

«Как он там?» — спросил Майкл. — «Случилось что? Забыл? Свалил в Гималаи на три года?»

Сара ответила коротко: «Забудь. У него кое-кто есть».

Майкл понял не сразу. В смысле — «забудь»? В смысле — «кое-кто есть»? Кого это Джеймс смог найти лучше, чем он — лучше, чем восходящая звезда, молодой голливудский актёр! Кого он там встретил в своём сраном Париже — знойного французского миллиардера?.. Графа с титулами отсюда и до колена? Что значит — «забудь»?!

Он хотел сорваться, приехать, но график съёмок швырнул его из Лос-Анджелеса в Австралию, Майкл окунулся в работу, ушёл в неё с головой, утопился в ней… И забыл. Стало даже как-то легко. Забыл и вернулся к своей красивой, блестящей, увлекательной жизни.

За панорамными окнами лежал ночной город, расчерченый золотыми нитями улиц и авеню. Сердце мира, Манхэттен. Золотые огни мерцали, текли друг за другом. Майкл склонил голову набок, окинул взглядом своё отражение. Ноги, разворот плеч, короткая ультрамодная стрижка. Да не смешите, ему не хотелось назад, к себе-нищему, к себе-неучу, в убогий провинциальный Бирмингем. Отсюда, с Олимпа?.. Да никогда.

Он усмехнулся самому себе и допил тоник.

— Где Саманта? — раздражённо спросила Виктория у него за спиной. — Я выхожу отсюда через два часа! Где её носит?

— Ой, Викки, мы с ней уже созвонились! — нежно защебетала Хлоя. — Она сейчас будет. Она паркуется. Везет Ланвин и Херреру. Будет через десять минут.

— А МакКуин? — требовательно спросила Виктория и запоздало взвилась: — Десять минут! У меня на все два часа, а она опаздывает на десять минут? Я должна с жопой в мыле платье выбирать?

— Ой, Викки, там была проблема с туфлями. Сначала дали не твой размер. Потом не тот цвет. Эти девочки на подхвате — ты же знаешь, пока на них не наорешь, они работать не будут, — Хлоя раскрутила на ее голове полотенце, взлохматила Виктории волосы. — Так, с головой я пока ничего не делаю, только подсушу — ждем платье.

— Я ей кто вообще — девка с улицы? — Виктория повысила громкость голоса. — Она должна была прийти до тебя! Ждать под дверью! Она знает, что будет, если она привезет мне опять дерьмо свое страшное? Она вылетит отсюда в своих тряпках через окно!

Майкл поморщился от визгливого тона. Виктория могла говорить нормально, но со своими ассистентками она орала почти всегда. Были они правы или нет — ничего не значило. Она накидывалась на каждую мелочь, будто ей жизнь была не мила, если она не выносила мозг своим девочкам. Майкл допил согревшийся тоник, кинул окурок в банку. Развернулся от окна.

Виктория сидела перед раскладным столиком Хлои, залитая ярким светом от круглых ламп. Пушистое полотенце сползло со спины, открывая колючую цепь позвонков, острые лопатки и костистые плечи. Со спины она была похожа на маленького хищного птеродактиля. Повернувшись к зеркалу, она внимательно разглядывала свою грудь. Крошечная, почти подростковая, та едва выделялась на плоской грудной клетке. Когда Виктория лежала на спине, ее грудь нельзя было найти даже наощупь, только соски и выдавали, что она вообще есть. Виктория накрыла их ладонями, выгнула запястья, изображая выпуклости. Она давно хотела сделать пластику, вставить импланты, но Ларри не позволял. Ему, как продюсеру, было виднее, что Виктории можно делать со своим телом, а что — нельзя.

Хлоя подцепила лицо Виктории согнутым пальцем, повернула к яркому свету, прошлась по нему большой мягкой кистью.

— Хло, — дружелюбно от скуки окликнул Майкл, — поедешь с нами?

— Пошел нахрен! — Виктория мгновенно развернулась к нему, запустила в него деревянной расческой. — Не трожь моих девок!

Майкл легко уклонился от расчески, та врезалась в стекло и отскочила на пол. В дверь кто-то забарабанил.

— Открой! — приказным тоном велела Виктория.

— Открыто! — крикнул Майкл, не трогаясь с места.

— Без карты снаружи не открывается, придурок! Открой!

Майкл с недовольным видом дошел до дверей. В номер юркнула Саманта — второй ассистент Виктории. Одной рукой она тащила на плече пять чехлов для одежды, во второй держала гроздь огромных бумажных пакетов с логотипами модных домов.

— Ланвин дали без бретелек с пайетками, у Хереры чумовой силуэт, чу-мо-вой, я умерла, еще голубое ассимметричное, в пол, и темная слива с укороченным подолом, — затараторила Саманта, промчавшись мимо Майкла. Тот взмахом руки захлопнул за ней дверь.

— Здравствуй, Майкл. Спасибо, Майкл. Как дела? — саркастично продекламировал он и получил в ответ невнятное «привет-спасибо-прости».

— А белое? Белое от МакКуина?.. — требовательно спросила Виктория, вытягивая шею, будто могла увидеть сквозь чехлы. — Ты сказала, что я хочу его?

— Отдали Портман.

— Драная сучка!.. — Виктория грохнула по столику расческой, за которой успела сбегать Хлоя. — Она же тощая, белый вообще не ее цвет!

Майкл равнодушно ушел к удобному квадратному дивану, развалился, положив ноги на столик, опять сунулся в телефон.

Сцену «выбор платья для вечеринки» он видел десятки раз, и ему было глубоко плевать, чем кончится дело. Ему было скучно слушать, как Виктория опять будет ныть, что ей нечего надеть, что туфли жмут, платье не сидит и жизнь не удалась. Он обновил ленту Твиттера, посмотрел видео с енотом и банкой печенья, задумчиво лайкнул. Заглянул в Фейсбук, бездумно пролистал, не читая, чужие посты. По большей части он даже не знал, что это за люди — его аккаунт был замусорен сотнями знакомых, которых он не узнавал ни по имени, ни по аватарке. От скуки он закурил еще одну сигарету. Саманта шуршала пакетами и чехлами, извлекая платья, туфли, аксессуары и какую-то блестящую поебень. У Виктории, как и у большинства звезд, были контракты с модельными домами и дизайнерами. Одни получали бесплатные шмотки, вторые — лишнее упоминание в светской хронике. Хлоя нежно бубнила и ворковала, как голубка над кукушонком, Виктория злилась, Саманта вжикала зипперами.

Майкл недовольно вздохнул, пялясь в бесполезный экран смартфона, и вспомнил, что у него есть еще Инстаграм. С минуту он искал его в телефоне среди папок с приложениями, потом еще минут пять вспоминал пароль. Здесь у него были только свои: друзья и родные. Но он вечно забывал зайти сюда, поэтому все новости всегда узнавал последним.

Красный от загара Бран широко улыбался в камеру на фоне зеленых пальм и сияющего синего неба. У него из-за плеча торчала чья-то рука с красным пластиковым стаканчиком, на щеке сидела жирная белая снежинка, уже подтекающая от жары. Бран жил сейчас в Сан-Хосе, в самом сердце Кремниевой долины. У него там был бизнес — какой-то высокотехнологичный стартап. Майкл много раз пытался понять, чем конкретно Бран занимается, но так и не врубился.

«Ну ты и придурок», — написал ему Майкл, улыбаясь, и лайкнул фото.

Дальше был очередной фудпорношедевр от Томми: серебристая туша форели, уложенная на грубую деревянную доску, окруженная горсткой соли, зернами белого перца, цедрой лимона и эстетскими листиками-веточками. Томми вел кулинарный блог, число его подписчиков переваливало за несколько сотен тысяч, а про его лондонский ресторан писали аж в Conde Nast Traveler. Майкл с Браном постоянно в едином порыве требовали Томми немедленно удалиться из интернета, потому что нельзя показывать живым голодным людям такие вещи, какие показывает он. Майкл проглотил слюну и листнул ленту дальше.

— Я хочу сказать, это была огромная честь — выступать здесь, на этой сцене, с таким потрясающим коллективом, в такой день… в такую ночь, — включилось короткое видео от Эвана. Он был в Сиднее. Новый год там уже наступил, у Эвана нетрезво блестели глаза, он оживленно улыбался и жестикулировал свободной рукой. За его спиной было пространство, заполненное людьми в вечерних костюмах. Они стояли группами и компаниями, фотографировались, вежливо обнимались, пили шампанское из широких бокалов: то ли закулисье Сиднейской оперы, где Эван давал концерт, то ли отель, то ли чей-то дом. Майкл поставил бы на оперу: Эван не любил вечеринки, он вечно сбегал с них раньше времени, чтобы дома влезть в мягкий халат, носки, тапочки и упасть на диван с книжкой.

Жизнь раскидала их. Нью-Йорк, Калифорния, Лондон, Австралия. Кто мог подумать тогда, на пыльном школьном дворе, среди монашек, пособий по безработице, проституток, наркоманов, воров — что каждый из них вырвется в большой мир? Покинет унылый квартал, застроенный коробочными многоэтажками и домиками размером с клетку для крысы. Исполнит мечту. Эван вырвался первым, за ним повезло Томми. Потом подтянулся Майкл. Последним уехал Бран.

Майкл скользнул большим пальцем по сенсорному экрану. Автоматически лайкнул очередное селфи от Сары из тренажерного зала, за ней — фотографию зимнего парка от Виннифред. Пожалел, что самой сестры на фотографии не было — она стеснялась своей буйной рыжины и фотографировалась только в безразмерных вязаных шапках.

А потом…

«Привет, Нью-Йорк!» — короткое восклицание под фотографией сияющей от огней и рекламы Таймс Сквер. Привет — и все, ничего больше, будто на бегу, торопясь, чуть не роняя из рук смартфон. Взгляд Майкла метнулся ко времени публикации. Три часа назад. Всего-то. Сердце пропустило удар, он воровато оглянулся на Викторию. Та, безмятежная, покачивала ногой, пока Хлоя танцевала вокруг с карандашами и кисточками, рисуя Виктории новенькое лицо. Судя по доносящимся до Майкла «эта корова», «да пошла она» и «не у того сосала», речь шла об их общей знакомой. Майкл вытянул из пачки новую сигарету, открыл стеклянную дверь и выскользнул на огромную террассу, пронизанную холодным декабрьским ветром. Аккуратно закрыл дверь за собой, отсекая себя от тепла и женских голосов.

Нажал на «вызов».

— Привет, — выдохнул он, когда на том конце сняли трубку. — Это я. Ты в Нью-Йорке?

— Привет, — равнодушно отозвалась Фабьен. — Да, а что?

— Я думал, ты больше не вернешься в Америку.

Фабьен с хрипотцой рассмеялась. У ее смеха был гортанный французский акцент, бархатный, темный. Мужской голос рядом спросил, в чем дело. Майкл скривился от ревности, шевельнувшейся под сердцем и скользнувшей в желудок, как холодная змея. Вслушался в фон: голоса, звон стаканов, приглушенная музыка.

— Ты не одна? Ты надолго?..

— У меня завтра съемка для Vanity Fair, — рассеянно сказала Фабьен. — Вечером улетаю.

— Давай увидимся. Я буду сегодня в Киприани, приезжай после десяти.

— А что там? — незаинтересованно спросила она.

— Новый год. Вечеринка. Там весь город будет.

Фабьен замолчала, будто раздумывая над его предложением. Майкл услышал, как она щелкнула зажигалкой, попросила кого-то повторить дайкири.

— Хочешь, заеду за тобой? — предложил Майкл. — Ты в отеле? Где сейчас? Как всегда?

— Ларри будет? — прямо спросила Фабьен.

Майкл поморщился, потер переносицу.

— Будет. Это его вечеринка. Но ты его даже не увидишь! Он и знать не будет, что ты там. Я тебя проведу через задние двери.

— Ты чокнулся? — брезгливо спросила Фабьен. — Он разрушил мою карьеру. А ты зовешь на его вечеринку?

— Я просто хочу тебя видеть, — упрямо повторил Майкл. — Я просто хочу… Я скучаю, — сказал он, забыв про поднесенную ко рту сигарету. — Я не видел тебя полгода. Я подумал, может, если мы немного остыли, мы могли бы встретиться, поговорить…

— О чем нам разговаривать, Майкл?..

— Обсудить… все это, — туманно сказал он. — Попробовать… я не знаю, найти вариант, который нас обоих устроит?..

— Майкл, — раздраженно вздохнула Фабьен, — нет варианта, который нас обоих устроит. Твой Ларри вышвырнул меня из Голливуда, как шавку, потому что я отказалась ему сосать. Ты бы мог трахаться со мной, зная, что он меня тоже трахает?..

Майкл промолчал.

— Ах, что я спрашиваю, — она фыркнула, будто ей было весело, — ты ведь сейчас так и делаешь. Он подложил под тебя эту швабру из Сомали.

— Она из ЮАР, — машинально поправил Майкл. — И все сложнее, чем ты говоришь.

— Нет, все очень просто, — перебила Фабьен. — Все проще некуда, Майкл. У тебя есть ценник, а у меня — нет. Я не шлюха, а ты, к сожалению — да.

— Это бизнес, — упрямо сказал Майкл.

— Мне все равно. Думай, как знаешь. Извини, мне пора.

— С Новым годом, — успел сказать он.

В трубке зачастили гудки. Майкл послушал их некоторое время, будто ждал, что голос Фабьен снова вынырнет из них, и она скажет что-то такое, отчего он перестанет чувствовать себя полным дерьмом. Но короткие гудки не кончались, голос не появлялся, и Майкл нажал отбой. Докурил сигарету, которую ветер вырывал из пальцев. Окончательно продрогнув, щелчком отправил ее в полет до земли с двадцать какого-то этажа.

Звонкий голос врезался ему в уши, стоило открыть дверь. Виктория стояла в в туфлях и кружевных трусах, тыкая Саманте в нос скомканную голубую тряпку.

— Что ты мне принесла!.. Ты вообще это видела? Это дешевка, я на китайском базаре куплю такое за доллар! А это? — она отшвырнула голубой ком в сторону, выдернула из рук ассистентки вешалку: — А это что? Я тебя спрашиваю! Я в нем, как мужик! Откуда я сиськи возьму — твои сюда положу? Может, ты вместо меня пойдешь? А может, я голой поеду? Зачем ты мне нужна, если ты ничего нормально не делаешь! Привезла мне убожество!

Майкл шагнул обратно и закрыл дверь. Прошел мимо легкой плетеной мебели, подошел к краю террассы и оперся локтями об ограждение. Голос Виктории погас, до него доносились только отдельные выкрики.

Он зря надеялся, что Фабьен согласится на встречу. И дело было не в том, что они разбежались полгода назад.

Фабьен была слишком хороша для него. Он всегда это знал.

Они встретились на съемках. Независимая студия снимала новую интерпретацию Шекспира — «Сон в летнюю ночь». Из абсурдной комедии режиссер сделал жутковатую мистическую драму о ревнивом и озлобленном Обероне, который мстит Титании за ее измены. Оберон из Майкла вышел жестокий и демонический. Фабьен играла Титанию — измученную, юную, страстную.

Искры между ними не было — ни на первой встрече, ни на читке, ни на репетициях. Майкл спал с какой-то девчонкой со второго плана — и смотрел на Фабьен. Что в ней было — он сам не знал. Миниатюрная, тонкая, темные волосы кольцами, синие глаза. Они играли на камеру страсть и муку, за камерой — смеялись, делились сигаретами, таскали друг друг за другом стаканчики кофе, сценарии, воду, шарфы, куртки, сэндвичи. Потом Фабьен некрасиво, со скандалами и телефонными истериками, расставалась со своим бойфрендом — и Майкл оказался в нужное время и в нужном месте, чтобы подхватить ее и утешить. Она вяло сопротивлялась, отнекивалась, отказывалась, извинялась, но Майкл не слушал. Впервые за долгие годы он точно знал, что больше не хочет других. Хочет ее. Он завоевывал ее упрямо, тепреливо и романтично.

Она сдалась, и Майкл попал в рай. Фабьен была красивая, умная, тонкая. С ней было просто, с ней было легко. Остаток съемок прошел для Майкла в розовом романтическом угаре. Он бросил пить, он влюбился до дрожи в руках и даже начал думать сделать ей предложение. И не просто сделать, а схватить ее в охапку и увезти в Лас-Вегас, чтобы Элвис поженил их сегодня же вечером. Он даже начал присматриваться к кольцам.

Вмешался Ларри.

Ларри Блуменсдейл был одной из крупнейших фигур киноиндустрии. Продюсер, владелец огромной студии «Нью Ривер Фронтир», которая год за годом штамповала кассовые фильмы, сметающие Оскары, как носки на распродаже. Щупальца Ларри потянулись к перспективному фильму с молодыми звездами, нашарили Фабьен, взяли, поволокли. Майкл чуть-чуть опоздал со своим предложением: Ларри был очень быстрым, когда дело касалось бизнеса. Он назначил Фабьен встречу, предложил контракт со своей студией, интересную роль, гонорар — в обмен на то, что Фабьен будет очень послушной девочкой.

Фабьен отказалась — в таких выражениях, что цитировать ее решалась только желтая пресса и самые скандальные блоггеры. Ларри обиделся. Дернул за ниточки. Фабьен оказалась без работы. Ни одна голливудская студия, даже независимая, больше не хотела с ней связываться — все знали, что Ларри из принципа утопит любого, кто ему помешает. Никто не хотел рисковать своим делом, деньгами и репутацией из-за одной слишком гордой актриски.

Фабьен вернулась во Францию. Майкл хотел было рвануть за ней, но в этот момент благосклонный взгляд Ларри упал на него, и Майкл выбрал карьеру. Начал встречаться с Викторией. Виктория была протеже Ларри, и все сложилось само собой, Майклу даже не надо было стараться. Когда они объявили себя парой, Фабьен прислала ему смс: «Приятно быть человеком, который знает себе цену? Надеюсь, ты хотя бы не продешевил».

***

Бесшумный лифт плавно уносил их вниз, от скоростного спуска у Майкла закололо в висках. Он смотрел на себя в зеркальной стене, смотрел и не узнавал. Кто это стоит напротив, кто этот человек с его лицом? Кто угодно, только не он сам. Откуда он мог взяться в лифте дорогущего Нью-Йоркского отеля, под руку с девушкой, чьи фото украшают обложки журналов и витрины ювелирных бутиков?.. Тысячи мужчин видят ее в эротических снах, а она стоит рядом с ним, живая, напудренная, хмурит алые губы, вертится, глядя, как голубое платье стекает с талии в пол.

Нет, ты опять замечтался, Майкл, это не твоя жизнь. Как ты сюда попал?.. Откуда у тебя этот пиджак, у кого ты его одолжил? Откуда у тебя на лице эти тридцать лет, бессонные ночи, тусовки, текила, предвкушение утреннего похмелья?

Он смотрел на себя, и жизнь казалась затянувшимся сном. В любой момент оборвется. Откроешь утром глаза — а ты все тот же нищий неуч из отцовского гаража, и вся эта жизнь, все эти женщины, все, начиная с Джеймса — тебе приснилось.

Он плотнее прижал к себе Викторию, та, не раздумывая, прильнула теснее, не отрываясь от копошения в своем клатче. Нет, не сон. Это его реальность. Он забрался на вершину мира, он звезда с трудным прошлым, такое всегда выгодно оттеняет великолепное будущее. И девушка рядом — его. И пиджак — его, и вся эта жизнь, весь этот мир — его.

На подземной парковке ему мигнула фарами блестящая приземистая BMW серо-стального цвета. Хоть что-то тут было не его, а арендованное. Майкл сел за руль, подождал, пока Виктория пристегнется, и плавно тронулся с места, выруливая на дорожку между парковочными местами, размеченную по бетону широкими желтыми лентами.

— Почему мы никогда не останавливаемся у тебя? — спросила Виктория, проверяя свой макияж в зеркальце. — У тебя же здесь есть квартира.

— Я ее не люблю, — ответил Майкл.

— Зачем тогда купил?

— Захотел.

— Захотел, — фыркнула она и снова полезла в клатч. Вытащила целлофановый пакетик со щепоткой белого порошка, встряхнула: — Будешь?..

— Не будь дурой, — Майкл, перебирая руками по рулю, поднимался по спиральному выезду из подземного гаража. — Я за рулем.

— Ну и ладно, — Виктория равнодушно пожала голыми плечами.

Раскрыла зеркальце у себя на коленях, насыпала две дорожки, разровняла их первой попавшейся скидочной картой. Машина мягко подпрыгнула на выезде из гаража, перекатившись через «лежачего полицейского».

— Блядь, Майкл!.. Ровнее веди!

Тот не ответил.

Глава 2

Гладкие сияющие машины выстроились вдоль «Киприани», как паровозик, растянулись по Сорок второй Ист стрит на несколько сотен метров. Подкатив к расстеленной дорожке, каждая распахивалась, выпуская наружу улыбающихся счастливчиков, и двигалась дальше, уступая место для новой. Майкл постукивал пальцами по рулю, дожидаясь своей очереди в этом вендинговом автомате со звездами. Виктория напевала что-то из последних хитов, покачиваясь на сиденье, словно пританцовывая. Она щелкала пальцами, потряхивала головой, и фальшивым речитативом, сбиваясь и начиная снова, повторяла: прости, извини, неужели теперь слишком поздно? Я скучаю по тебе, я подвел тебя, ну прости, оу-е, ну прости.

Майкл смотрел вперед. Улица тянулась сквозь небоскребы, как ущелье. Свет фонарей, гирлянд, витрин и подсветки зданий забивал отраженное свечение ночного неба. Казалось, неба вообще нет, а там, наверху, просто перевернутая пустота.

— Тебе никогда не казалось, — вдруг оживленно начала Виктория, — что город — это пирог? Или пицца! А улицы — это следы от ножа? Их начертили, вот так, — она резко взмахнула рукой, будто в ней был зажат нож, — а мы — начинка! Все здания — это края пирога, и мы смотрим наверх со дна, от корочки. Какая ты начинка? — торопливо спросила она и рассмеялась раньше, чем Майкл ответил. — Ты халапеньо? Я хочу быть пармской ветчиной, — она томно потянулась, — я прозрачная, тоненькая, я лист бумаги!..

— У меня смартфон толще тебя, — поддержал Майкл, и Виктория расхохоталась, качнулась вперед, чуть не врезавшись лбом в приборную доску.

Она все еще смеялась, когда они высунулись наружу, под вспышки фотокамер. На место Майкла тут же скользнул парковщик, нежно прихлопнул дверцу, чтобы укатиться в подземный гараж. Виктория, на веселом взводе, махала рукой в толпу, рассылала воздушные поцелуи, вертелась, автоматически замирая в своих выгодных ракурсах. Сияли вспышки, трещали затворы камер. Фотографы напирали на ограждение, едва ли не лезли друг другу на спины. Майкл постоял, улыбаясь. Приобнял Викторию, поцеловал напоказ, вызвав оживление за камерами.

— Сделай мне предложение, — вдруг выдохнула Виктория, глядя на него с шальным блеском в глазах. — Сегодня. Хочу кольцо, хочу все красиво.

Майкл, улыбаясь, привлек ее к себе, прошептал на ухо:

— Иди-ка ты на хуй, — и поцеловал в щеку.

Подъехала следующая пара: конвейер доставки звезд работал без перерыва. Майкл потянул Викторию к огромным черно-зеркальным дверям «Киприани».

Громадная ель упиралась в потолок, мерцала золотыми огнями, золотыми цветами, шарами, бантами и звездами. Она стояла в центре гигантского мраморного холла, который пронизывал здание отеля насквозь, как пещера — горный массив. Она была изумительна, ее саму можно было бы снимать для обложки Vouge. Или даже Playboy, хотя для него ель была чуток толстовата в нижних ветвях.

Гул голосов растворялся под высоким потолком. Из динамиков, спрятанных между колонн, сыпался перезвон колокольчиков, его сменяли рождественские хиты, будто специально для Ларри Блуменсдейла Иисус собирался родиться на бис 31-го декабря. На мраморных стенах сияли логотипы «Киприани» и «Нью Ривер Фронтир», всюду были гирлянды из еловых ветвей и остролиста, хрустальные шары, проволочные олени, звезды. Вентилятор под потолком выдувал на толпу снежинки из фольги.

Держа Викторию под руку, чтобы не отстала и не начала ловить фольгу ртом, Майкл влился в толпу, и она понесла его по широкому кольцу вокруг ели. Он пожимал руки приятелям, целовал за ухом бывших любовниц, отвечал на кивки и улыбки, сам улыбался, кивал, скользя взглядом по знакомым и незнакомым лицам. Знакомых было немало. Там Джек и Чак — вместе работали. Тут Виктор — завсегдатай вечеринок в особняке Плейбоя. Стоктон — Лиза? Луиза? — черт бы помнил, короче, бывшая. Джерри Перес — берет интервью, после интервью берет в рот. Дэнни Санчес — встречались, но бог знает где. Нина, Лори и Розмари — тусовщицы, светские львицы, всегда держатся стайкой, кажется, даже трахаются только втроем. Гарри — знакомая рожа, где-то виделись. Кажется, тоже актер. Майкл кивнул и ему, улыбнулся, бросил «отлично выглядишь». Перл, еще одна бывшая, теперь замужем за каким-то парнем из «Мне-плевать Рекордз». Чарльз Марчанд, глава канала «Все-равно-не-запомню Нэшнл».

Актерская тусовка порхала, как косяк ярких рыбок над коралловым рифом. В симбиозе с ней жили светские тусовщики, дети звездных родителей, блоггеры, журналисты, модели, их любовники и любовницы, их декоративные жены, похожие друг на друга, будто были выведены отдельной породой: пухлогубые, загорелые, с идеально сформированной грудью, уложенной в декольте, как два шарика мороженого. Здесь же крутились молодые актеры и актрисы, надеясь зацепить кого угодно, переспать с кем придется, лишь бы на них обратили внимание. Их гоняли по углам мелкие хищники: агенты студий и телекомпаний, их ассистенты, их секретари, за которыми приглядывали светские обозреватели, собирая свежие сплетни для глянцевых журнальных колонок. И вся эта яркая, пестрая мелюзга изо всех сил старалась промелькнуть под носом у настоящих акул: ведущих агентов крупных студий, владельцев рекламных компаний — людей, чьи лица не светились на обложках или экранах, но чья воля и прихоть управляла жизнью каждого из присутствующих.

Майкл выцепил взглядом своего собственного агента, махнул ему рукой — тот чуть не подпрыгнул, утрируя радость от встречи. Его жена, высокая брюнетка южного типа, приветливо улыбнулась Майклу, когда он подобрался к ним, таща за собой Викторию.

Захария Айзенберг, или просто Зак, нашел Майкла три года назад. Он сманил его из другого агентства, где из Майкла пытались сделать героя экшен-фильмов и не понимали, почему у них не получается, он ведь вышел для этого и лицом, и фигурой. Майкл и сам хотел сосредоточиться на экшене, ему нравилось играть неразговорчивых мужественных парней. Он отлично смотрелся, когда цинично кривил усмешку и закидывал на плечо дуло короткой двустволки. Но Зак предложил ему больше. Больше денег, громче роли, больше работы — и Майкл соблазнился. Зак был маленьким и хищным, как пиранья. Он чуял таланты и знал, как выжать из них максимум.

— Сценарий читал? — требовательно спросил Зак вместе приветствия.

— Издеваешься? Я только что прилетел! — отмахнулся Майкл. — Привет, Голда, — он вежливо поцеловал в щеку жену Зака и выпустил руку Виктории, позволяя дамам расцеловаться и ритуально похвалить платья друг друга.

— Ты летел из Лос-Анджелеса шесть часов, в сценарии девяносто пять страниц, его можно было прочитать трижды!

— Я спал, — Майкл пожал плечами. — У меня не было времени, Зак, сегодня же Новый год.

— Съемки начинаются в феврале! — Зак больно ткнул его пальцем в грудь, Майкл поморщился. — А ты его даже не открывал!

— Зато ты открывал. Я доверяю твоему мнению.

Зак цокнул языком и недовольно покрутил головой.

— Мне не нравится твой настрой, Майки.

— Чего ты от меня хочешь? Я же все равно подписался, — с легким раздражением сказал Майкл. Зак был хорошим агентом, но он жил работой и от других ждал того же. Иногда это бесило.

— Ты подписался, потому что я сказал тебе, где поставить крестик на контракте, — отозвался Зак.

Майкл провел языком по зубам и отвернулся. Он не любил шуток на тему своего прошлого и тем более — своего образования.

— Ты дал мне контракт, потому что я — твоя инвестиция, и ты ждешь прибыли.

— А небо — голубое, а трава — зеленая, — отозвался Зак. — А эта роль даст тебе Оскар. Хоть раз скажи мне что-то менее очевидное!

— Захария, — мягко одернула его жена. — Хочешь с кем-нибудь поругаться — позвони директору школы Саут Хиллс и спроси, почему Сабину исключили из шахматного клуба.

— Все в порядке, миссис Айзенберг, — улыбнулся Майкл, пользуясь возможностью сменить тему. — Как ваши девочки? Что случилось с шахматным клубом?..

— Маленькое недоразумение.

— Большое недоразумение, которое тебя не касается, — перебил Зак. — Мои девочки еще слишком маленькие, чтобы ты о них думал.

— Расслабься, у меня сестра их ровесница, — Майкл шутливо стукнул его по плечу. — Я просто поддерживаю тему.

— Кстати, Сабине понравился ваш последний фильм, — сказала Голда, глянув на них с Викторией. — Она повесила в своей комнате плакат с «Неверлэндом».

— Что? — взвился Зак. — С его рожей?

— И с моими сиськами! — вставила Виктория и расхохоталась.

— Почему я не знал?!

— Потому что тебе надо чаще бывать дома, милый, — снисходительно ответила Голда и наклонилась с каблуков, чтобы поцеловать его в висок.

— Передавай от меня привет, — сказал Майкл. — Сабина — это ваша младшая?

— Старшая, — невозмутимо поправила Голда. — Младшая — это Рут. Среднюю зовут Мириам.

— Точно, — кивнул Майкл.

— Не притворяйся, будто запомнил, — улыбнулась она. — Но я передам привет, она будет рада.

— Я хочу что-нибудь выпить, — сказала Виктория, оглядываясь. — Майкл?..

— Мне ананасовый сок, — отозвался тот.

Виктория обиженно сложила губы — видимо, она надеялась, что он галантно спросит, чего ей хочется, но Майкл проигнорировал намек.

— Кастинг уже закончился? — спросил он у Зака, делая вид, что не замечает ее гримаски.

— Мне дали роль? — требовательно спросила Виктория, отбросив напускную обиду.

— Нет, милая, там нет твоей роли, — мягко и снисходительно ответил Зак.

Виктория снова надула губы.

— Зато мы нашли парня на вторую мужскую роль, — приглушенным тоном сказал Зак, будто это была какая-то тайна. — Мальчик — второй Бьерн Андерсен. Сладкая конфетка. Неопытный, но старательный.

Зак подмигнул, и Майкл закатил глаза. Зак любил гаденькие шутки, но шутками все и ограничивалось — он был примерным семьянином и за все время, что Майкл знал его, никогда ни к кому не совался.

— Ты знаешь, как я ненавижу этот типаж? — спросил Майкл.

— Тем лучше для тебя, легче будет играть! — с энтузиазмом отозвался Зак и потер руки. — У вас там любовь и ненависть, ненависть и любовь.

— Как зовут? — спросил Майкл. — Я его знаю?

— Вряд ли, вы еще не пересекались. Питер Лейни, два года назад пришел из моделек. Снялся в трех семейных комедиях, две из которых вышли на Рождество.

— Резвый, — Майкл качнул головой, оценивая скорость взлета.

— Из хорошей семьи. Мать — сенатор, отец владеет пятью ночными клубами в ЛА. Легко взлетать, когда у твоей семьи все схвачено.

— Он хотя бы играть умеет? — скептически спросил Майкл.

— Вот и узнаешь, — Зак махнул рукой ему за спину, привстав на цыпочки.

Майкл заинтересованно повернулся. Скользнул взглядом по лицам людей, по высоким фигуристым парням, в которых можно было бы заподозрить бывших моделей. Никто не смотрел в их сторону.

— Ну и где… — начал Майкл, но тут плотную группу ярких девиц раздвинули чьи-то широкие спортивные плечи. Молодой мужчина встретился с Майклом невыразительным взглядом, кивнул ему. У него было красивое, но совершенно неподвижное лицо, будто все его лицевые мышцы были парализованы. Майкл с искренним недоумением развернулся к Заку. — Это он, что ли?..

— Это его агент, — Зак ответил таким взглядом, будто готов был заподозрить Майкла в придурковатости.

— Ну, знаешь, в нашем бизнесе всякое может быть. Этот его агент больше похож на телохранителя.

— Бывший военный.

— Как будто мне есть дело, — пренебрежительно хмыкнул Майкл и повернулся, чтобы глянуть на агента-телохранителя еще раз. Теперь рядом с ним стоял невысокий юноша с шапкой кудрявых рыжеватых волос, которая делала его голову в полтора раза больше. Майкл моргнул и развернулся к Заку. — Ему что, пятнадцать?!

— Двадцать три, — вполголоса сказал тот.

Питер вспыхнул от улыбки, заметив их взгляды, махнул в ответ. Походка у него была резкой и быстрой, агент следовал за ним, не улыбаясь.

— Мистер Айзенберг, — Питер протянул руку с растопыренными пальцами. — Мистер Винтерхальтер.

Пожатие у него было уверенным.

— Просто Майкл, — снизошел тот.

— Майкл. Это Арчер Грант, мой агент. Очень рад с вами познакомиться. Можно сказать, я ваш поклонник, — сказал Питер, встряхивая головой, чтобы отбросить с лица пружинистую челку. В руке он держал бокал с шампанским, жестикулировал им, ни разу к нему не приложившись. Он выглядел чуть ли не подростком. Тонкий, свежий, с юношеским румянцем — своим, не нарисованным. У него были подвижные широкие брови и красноватые от постоянного покусывания губы.

— Со мной можно на «ты», — сказал Майкл, испытывая неприязнь пополам с неловкостью. Ему не нравился этот мальчишка. Слишком чистенький, слишком правильный. В шоу-бизнесе никто таких не любил.

— Я рад, что мы можем познакомиться сейчас, а не за первой читкой, — сказал Питер. — Я сегодня тут только из-за вас. Немного волнуюсь.

— Я простой парень, — снисходительно сказал Майкл, уронил ему руку на плечо и легонько потряс. — Детей не ем.

Питер хмыкнул, неловко улыбнулся.

— Я имел в виду сценарий. У меня еще не было таких откровенных сцен. Эротика была, конечно, — тут же поправился он, — но максимум — с голым торсом, а тут…

Майкл в упор посмотрел на Зака.

— Какая эротика?.. Что мы снимаем вообще?..

— Сюрприз!.. — мстительно протянул Зак. — Кто не читал сценарий — то все узнает последним!

— Ему точно двадцать три? — спросил Майкл у агента Гранта.

— Точно, — с абсолютным спокойствием сказал тот.

Питер выглядел слегка разочарованным, и Майкл сбавил тон. Если им предстояло работать вместе, не стоило начинать знакомство со ссоры.

— Извини, я не хотел обидеть. Мы только что закончили вторую часть «Неверлэнда», я еще не читал сценарий.

Питер понятливо кивнул и снова заулыбался. Майкла опять замутило.

— И много у нас там… сцен? — кисло спросил он.

— Три, — сказал Питер. — Две в пределах PG-13, одна ближе к R.

Майкл окинул его быстрым взглядом. Питер выглядел спокойным и дружелюбным, но за этим спокойствием, кажется, его колотило от нервов. Он улыбался, вертел в руке бокал.

— Господи, — вздохнул Майкл.

— Не поминай Бога всуе, — строго сказал Зак. — Что ты так скис? Будто первый раз будешь снимать штаны перед камерой.

— Кстати, — Питер легонько кашлянул. — Я хотел об этом поговорить. У тебя был опыт таких съемок, может, подскажешь что-нибудь?.. Как лучше держаться?..

Майкл вздохнул, посмотрел на носы своих ботинок.

— Держись, как обычно. Это часть работы. Сначала будет неловко, потом привыкнешь, будет не до неловкости. Тебе в ухо сопит оператор и осветитель, режиссер в пятый раз хочет все переснять, перед каждым дублем девочка-гример лезет тебе в лицо с кисточкой, от софитов жарко, все чешется, и последнее, о чем ты думаешь — о том, что ты голый. Никакой интимности, толкучка, как в супермаркете в день распродажи. Тебе не нужно думать о том, как ты выглядишь — об этом за тебя думают другие. Тебе нужно думать о своем герое. Что с ним. Что он чувствует. Чего он хочет.

— Ясно, — задумчиво сказал Питер, кивая. — Я понял.

— Самое сложное — в том, что не знаешь, за что извиняться перед партнершей. Одну обижает, что у тебя встал, пока вы целовались. Другую — что у тебя не встал.

— Со мной не будет таких проблем, — пообещал Питер, улыбаясь.

— Хорошо, — бездумно кивнул Майкл и посмотрел на него, оценивая еще раз, гадая, что за роли им выпали.

— Майкл, было очень приятно познакомиться, — сказал Питер, протягивая руку. — Я думаю, мы еще пересечемся перед съемками. Позвони мне, пожалуйста, когда прочитаешь сценарий. Мне хочется его с тобой обсудить. Это серьезный проект.

Когда он скрылся в толпе, Майкл озадаченно почесал себя за ухом.

— Так что это за проект? — спросил он у Зака. — Фантастика? Комедия? Костюмное что-то?

— Костюмное, костюмное, — кивнул тот. — Прочти сценарий.

— Там будет кто-то, кого я знаю?..

— Вряд ли. Бюджет скромный, в основном берут молодых и не жадных. Будет Ребекка Андерсон, Коди, как его там…

— Коди? — обрадовался Майкл. — Йоргенсен? Кого играет?

— Ты его знаешь? Вы вроде не работали вместе.

— Нет, мы пополам снимали квартиру в Пасадене, — сказал Майкл. — Ходили к одному преподу по сценречи вытравлять акцент, там и познакомились.

— Твой шикарный британский акцент? — удивился Зак.

— Мой шикарный британский акцент мне поставили на Фэр-Окс авеню, — сказал Майкл. — Ты не слышал, как я разговаривал семь лет назад. Хотя Коди было хуже, он из Австралии.

Они подружились довольно быстро. Оба едва переехали, никого здесь не знали, не обзавелись ни друзьями, ни связями. У каждого в багаже был годовой контракт, амбиции и самоуверенность. Общего бюджета им хватило на отличную двуспальную квартиру окнами в холмы. Коди водил в нее мужиков, Майкл — баб. Коди мечтал о мюзиклах и комедиях, но ему давали роли бандитов и головорезов. Максимум динамики, минимум текста.

— Он играет твоего лучшего друга, — сказал Зак и прищурился с подозрением: — А что ты так радуешься?

— А почему мне не радоваться? — удивился Майкл. — Он хороший парень, я его знаю.

— Ты с ним спал?

— Господи, да расслабься ты! Я с ним не спал.

— Майкл, перестань скалиться, — серьезно сказал Зак. — Только посмей пошутить об этом перед камерами. Ты в опасном положении. У тебя роль католика-экстремиста в гей-драме. С одной стороны у тебя потенциальный Оскар, с другой — разгневанные фанаты с хэштегами #так_это_педики_во_всем_виноваты, #это_клевета_как_ты_посмел_нас_оскорбить и #мы_так_и_знали_что_ты_пидорас. И последний для тебя опаснее всего!

— Если все так сложно — зачем мы вообще в это ввязались? — спросил Майкл.

— Я был против, но Ларри одобрил, — Зак пожал плечами. — Книга стала бестселлером в двадцати странах, надо ловить момент.

— Это еще и по по книге?

— Познакомишься с автором, как только Ларри выпустит его из зубов, — Зак мотнул головой в сторону, Майкл обернулся.

Ларри прогуливался в дальнем конце зала, заслоняя своей крупной фигурой невысокого собеседника. Майкл невольно прилип к нему взглядом. Ларри Блуменсдейлу принадлежали карьеры, жизни и судьбы тысяч людей. Со стороны он выглядел по-отечески покровительственным, но каждый, кто его недооценивал, делал очень большую ошибку. Майкл передернул плечами, отвел взгляд.

— Мне идти к нему прямо сейчас? — спросил он у Зака.

— Погоди, не так быстро, — недовольно протянула Виктория. — Если мы подойдем, Ларри меня уже не отпустит. Дай я хоть посвечусь, прежде чем он утащит меня трахаться. И я хочу выпить.

— Моя девушка хочет выпить, — сказал Майкл, делая вид, что извиняется. — Мы потом познакомимся. Как его зовут?

— Жан Вальжан.

— Очень смешно, — насупился Майкл.

Зак ухмыльнулся. Он никогда не упускал случая поиздеваться над неначитанностью Майкла, а тот каждый раз обижался, как в тот первый, когда он по его подсказке назвал какую-то низкорослую немку мисс Цахес.

— Жан Соррель, — сказал Зак.

— Если ты опять заставишь меня облажаться, я расторгну с тобой контракт, — пригрозил Майкл и взял Викторию под руку. — Давай отойдем. Доставай свою пудреницу.

— А говорил — не будешь, — поддразнила Виктория, оживляясь.

— Я не говорил — не буду. Я говорил — я за рулем.

— Ой какие мы принципиальные, — протянула она.

Майкл огляделся, подыскивая место поспокойнее, чтобы не заправляться у всех на виду, потянул Викторию к боковому залу, где были расставлены десятки круглых столиков, а на пустой концертной сцене какой-то техник в резком фиолетовом свете подгонял по высоте микрофоны.

— Где мы сидим? — Виктория тут же вытянула шею, изучая карточки на сервированных столах.

— Сейчас-то какая разница? — Майкл приземлился на свободный стул, вытянул ноги. Хлопнул себя по колену: — Садись.

Виктория даже не повернулась, углубляясь в лабиринт столиков, стульев, огромных напольных ваз с хвойными букетами и светящихся проволочных деревьев. Майкл следил за ней, прокручивая в руках зажигалку, разглядывал тонкую фигуру, за красивыми драпировками платья скрывающую плоские бедра и невыразительную талию. Они были хорошей парой, в светской хронике часто мелькали их совместные фото. Такие молодые, такие красивые. Такой трогательный роман. А если дело дойдет до свадьбы — они оба получат прибавку к рейтингам. Майкл смотрел на нее, примерял к своей жизни. Кто кому будет более выгодным приобретением? Она ему — или он ей?..

— Я нашла! — Виктория махнула ему от столика возле края сцены. — Иди сюда!

Майкл поднялся, на ходу стащил канапе с чужой пирамиды с закусками. Виктория рассыпала две дорожки на пустой широкой тарелке, украшенной по ободку золотыми гирляндами. Порылась в клатче, достала обрезок полосатой коктейльной трубочки. Майкл наблюдал за ней, постукивая по столу зажигалкой.

— Красавчик, дай прикурить, — раздался у него над головой низкий женский голос, и над плечом протянулась рука с тонкой ванильной сигаретой. Майкл автоматически щелкнул зажигалкой, подпаливая кончик:

— Привет, Дакота.

Ароматизированный дым окутал ему затылок.

— Викки, а ты похорошела. Сделала себе сиськи?

Виктория, еще моргая и морща нос, выпрямилась над пустой тарелкой. Подняла глаза, покраснела.

— Да пошла ты на хер, корова!..

Она вскочила, цапнула со стола клатч.

— Я смотрю, это ты пошла. Аж побежала, — с одобрением сказала Дакота.

— Эй, а мне? — недовольно окликнул Майкл, но Виктория не остановилась.

Обогнув его, Дакота отодвинула себе стул и села рядом. Положила ногу на ногу, острым мыском туфли пихнула Майкла в лодыжку:

— Сто лет тебя не видела. Как жизнь?

— Опять ты ее дразнишь, — укоризненно сказал он. — Не стыдно?

— Ни капли, — сказала Дакота, затягиваясь.

В отличие от Виктории, она была жгучей белокожей брюнеткой с фигурой дивы немого кино. Все было при ней — высокая грудь, длинная шея, покатая задница. Все было своим, природным, не тронутым скальпелем пластического хирурга. Дакота демонстрировала щедрость природы откровенными декольте и узкими в талии нарядами, выбирая цвета поярче.

— С кем ты? — с любопытством спросил Майкл, одобрительно разглядывая ее белое платье-футляр с глубоким треугольным вырезом.

— Сенатор от Нью-Джерси, — сказала Дакота, изящно пристраивая локоток на стол и выдувая дым в сторону. — Предлагает сделать меня актрисой.

— А ты что?

Дакота красноречиво закатила глаза.

— Сказала, что мой бизнес идет хорошо и я не нуждаюсь в смене профессии.

— Но ты как-нибудь подумай, — шутливо сказал Майкл. — Я бы снял тебя где-нибудь.

— Ты уже однажды меня снял, — она сбила пепел с сигареты ему на колено и улыбнулась. — Получилось не очень.

— Вот поэтому и нужны вторые дубли!

Дакота запрокинула голову и рассмеялась. Густые неприбранные волосы волнами растрепались по ее голым плечам.

— Ты смешной, Майкл, — одобрительно сказала она. — Это ваш столик?..

Майкл кивнул. Дакота взяла две карточки с именами, поставленные у тарелок, пригляделась к именам.

— Мистер и миссис Бла-бла-бла, — сказала она, порвала их и выкинула через плечо. — Мы с сенатором сядем с вами.

Майкл шевельнул бровями, намекая, что ничего не имеет против.

— Майки, где Виктория? — Зак налетел на него, когда тот вернулся в зал с Дакотой под руку.

— Не ссыте в брюки, мистер Айзенберг, он был хорошим мальчиком и вел себя тихо, — сказала Дакота, отстыковываясь от Майкла. Оставив у него на щеке дружеский поцелуй, она повела плечами и огляделась. — Кстати, правда, где твоя карандашница?..

— Посмотри, Майки, — Зак взял его за рукав пиджака, развернул к группе фотографов, которые обстреливали вспышками какую-то экстравагантную пару. — Вот где ты должен быть. Мурлыкать у всех на виду со своей девушкой и пощипывать ее за жопу, чтобы она хихикала и кидалась тебе на грудь. Потому что когда о твоем новом фильме пойдут разговорчики — а они пойдут, как только мы о нем заикнемся! — люди начнут говорить, что ты неспроста такой убедительный в роли педика. Так что думай уже сейчас, как ты выглядишь!

— Я нормально выгляжу, — отмахнулся Майкл. — Не начинай.

— Ты или угробишь свою репутацию этим фильмом — или взлетишь, — с нажимом сказал Зак. — Если взлетишь, если получишь Оскар, мы с тобой сами возьмем Ларри в клещи и пересмотрим контракт с «Нью Ривер». Но пока ты еще берешь разбег — делай, мать твою, как я говорю! Плейбои и холостяки уже не в моде, так что найди Викторию и сделай так, чтобы ваши снимки были даже у криворукого орангутанга на его сраной Нокии!

— Хорошо, — покладисто сказал Майкл, сдаваясь перед его напором. — Я понял. Если она еще не под Ларри, я найду ее и сделаю с ней круг почета.

— Вот и умница, — бросил Зак, прежде чем отойти. — Не забывай, я смотрю на тебя.

— Иногда мне кажется, что он тебя усыновил, — сказала Дакота, снимая с подноса скользнувшего мимо официанта широкий бокал с шампанским. — Что за новый фильм? Мне понравится?

— Понятия не имею, — честно признался Майкл. — Я даже сценарий не видел. Какая-то гейская "Лолита" в средневековом антураже.

— Хей! — услышал Майкл за спиной и едва успел напрячься, как тяжелая ладонь врезалась ему между лопаток. Он рефлекторно кашлянул. — Эй, Майк! Я скучал, мужик! — Коди обхватил его обеими руками, притиснул к себе, отодвинул: — Ты уже в курсе, что мы снимаемся вместе!

— В курсе, — кашлянул Майкл: объятия у Коди были медвежьими.

— Я буду твоей мертвой галлюцинацией, — с подвыванием протянул тот, изображая призрака и царапая воздух руками. — Я буду являться тебе по ночам!..

— Отвали, — Майкл легонько оттолкнул его. — Какая еще галлюцинация?

— Призрак твоего мертвого друга, — Коди резко перешел на свой нормальный оживленный тон. — Я являюсь к тебе в кошмарах.

— Это еще и мистика? — с подозрением спросил Майкл.

— Короче, я попросил этих парней добавить в сюжет нашу любовную линию, но меня послали, — огорченно сказал Коди. — Ну не пидорасы ли?.. Жалко, что ли?

— Каких парней? — спросил Майкл.

— Ну, автора книжки и сценаристов, — пояснил Коди.

— А кто ее написал? Ты с ним уже познакомился? — небрежно спросил Майкл.

— Не знаю, не помню, какой-то француз. Ладно, слушай, у моей жопы кончается перерыв, — Коди азартно глянул в сторону, но Майкл не стал разглядывать, на кого именно тот положил глаз, — давай созвонимся, кофе выпьем, сходим куда-нибудь. Я ведь говорил — однажды мы снимемся вместе!..

Ответ он слушать не стал — подмигнул Дакоте, которая с независимым видом потягивала шампанское, шагнул спиной назад, развернулся на пятках и устремился к своей добыче.

— Этот проект начинает меня пугать, — сказал Майкл. — Костюмная мистическая драма про геев-католиков-экстремистов, главный герой — подросток. Я теперь понимаю, почему Зак так трясется.

— Ты сюда надолго? — спросила Дакота пристраивая пустой бокал на поднос официанта.

— На недельку, — Майкл пожал плечами. — Потом поеду домой. У меня приятель в Сан-Франциско купил себе Корвет, зовет погонять по пустыне.

— Звучит заманчиво, — протянула Дакота. — Покатал бы.

— Поехали со мной, — не раздумывая, предложил Майкл, и приобнял ее за талию. — Я всегда рад твоей компании.

— На мою компанию не рассчитывай, — она улыбнулась и ласково отпихнула его от себя. Майкл убрал руки. — Я просто хочу в отпуск туда, где солнечно.

— В Лос-Анджелесе всегда солнечно, — сказал Майкл.

Он почувствовал странное жжение между лопатками, будто кто-то буравил его спину взглядом. Рефлекторно передернул плечами, поежился. Переступил с ноги на ногу, чтобы стряхнуть неприятное ощущение. Но оно не исчезло. Оно только разрасталось, захватывая всю верхнюю часть спины, зудело, как солнечный ожог. Майкл свел лопатки, поморщился. Обернулся. Пошарил взглядом вокруг.

Под колонной, увитой зеленой гирляндой, стоял невысокий мужчина с короткой стрижкой. Он был абсолютно непримечательным: синие джинсы, пиджак поверх светлой рубашки без галстука. Майкл бы его даже не заметил, если бы не лицо.

Джеймс.

Он стоял и смотрел на Майкла, будто силился вспомнить его, но не узнавал. Взгляд был напряженным. Он словно чего-то ждал. Будто Майкл должен был что-то сделать, пройти какой-то тест, и Джеймс наблюдал, как он поведет себя.

Вдоль спины прошла ледяная дрожь, Майкл моргнул, подумал, что показалось. Ему часто казалось — тогда, десять, пять лет назад. Стоило увидеть в толпе темноволосую кудрявую бошку, как сердце екало и обрывалось.

Оборвалось и сейчас. В животе стало холодно. Майкл сглотнул, будто его затошнило. Почувствовал, как покраснели щеки и шея. Джеймс стоял и смотрел на него, не двигаясь, будто вырезанный из картона.

Майкл отвел взгляд, вернулся. Ему показалось, сейчас кто-то скроет его из вида — и Джеймс исчезнет, как в фильмах человек исчезает, стоит перед камерой проехать грузовику. Но Джеймс не исчезал. Он стоял как-то спокойно, даже оскорбительно спокойно для человека, который пропал на десять лет. Ни волнения на лице, ни улыбки. Легкий загар, короткие волосы. Майкл двинулся к нему широким шагом, даже не зная, что сделает, когда окажется рядом — двинет в челюсть?.. Обнимет?.. Спросит, где тот был, почему сейчас объявился, почему молчал? Джеймс ожил, слегка выпрямился. На лице промелькнуло беспокойство, он отвел взгляд. Рядом тут же образовался мужчина в синем пиджаке, заслонил Джеймса, шагнул вперед, протягивая руку:

— Майкл?.. Рад познакомиться. Винсент Боннар.

— На хуй иди, — бросил Майкл, отталкивая его с пути.

Но тот не оттолкнулся, и Майклу пришлось глянуть ему в лицо.

— Что? — с раздраженным недоумением спросил он, пытаясь отыскать на лице глаза и почему-то постоянно промахиваясь на крупный нос, на тонкие губы, на высокий лоб с заметными залысинами.

— Винсент Боннар, — повторил тот, будто Майкл не расслышал.

— Да мне плевать!..

— Привет, — сказал Джеймс, вышагнув из-за чужой спины в его поле зрения.

Майкл глянул на него и завяз. Забыл про Боннара, вечеринку, про все. Смотрел и не верил. Десять лет прошло. Где кудри?.. Юность?.. Светящиеся глаза? Все потускло, поблекло. Остался молодой мужчина. Симпатичный, кажется — Майкл не мог определить точно, рыская по нему взглядом. Подрос немного, раздался в плечах. Лицо изменилось. Прибавилось складок у рта. Нет, конечно, Майкл понимал, что Джеймс и не мог остаться таким же, каким был в его памяти, но он всегда представлял его тем же самым, лишь немного взрослее.

— Разочарован?.. — спросил Джеймс, растягивая неловкую полуулыбку.

— Так, я смотрю, вы уже знакомитесь! — у локтя Майкла возник Зак, тошнотворно радостный и живой.

— Мы только начали, — вежливо улыбнулся Боннар. У него был заметный французский акцент, и Майкла опять замутило. Он поморщился, поднес кулак ко рту.

— Это Майки, ваша звезда, как видите, в отличной форме, да, Майки?.. — Зак подтолкнул его чуть ближе к Боннару, будто собрался передать покупателям. Майкл шатнулся назад. — Майки, это Винсент Боннар из «Эдитьенс Лекастор» и Жан Соррель, его муж. Да? — Зак высоко поднял брови, перевел взгляд с одного на другого. — Я все правильно сказал?.. Я не знаю, как у вас принято, поправьте, если что-то не так.

— Мы еще не женаты, — Джеймс опустил глаза.

— Но планируем, — добавил Винсент, ободряюще проведя рукой по его спине. — Свадьба в сентябре.

Джеймс, не поднимая глаз, качнулся к нему, будто искал защиту, и Майкл, не сказав ни слова, развернулся на каблуках и тем же широким шагом, что подлетел к Джеймсу, зашагал от него прочь. Руки были холодными, как лед, его лихорадило. Во рту было солоно и горько, он подхватил у официанта с подноса стакан, опрокинул в себя, не поморщившись — и даже не понял, что это было, текила, бурбон, виски? Он кашлянул, прижал кулак к губам. Все вокруг было таким мерзким — ему показалось, его сейчас точно стошнит прямо на пол.

— Майки!.. Майки! Да Майки же!.. — Зак догнал его, схватил за локоть сильными пальцами, развернул к себе. — Ты что, уже накидался? Куда тебя понесло? Подумаешь, педики — ничего страшного, не надо бояться.

— Остановись, — сипло сказал Майкл. — Мне надо покурить.

— А ну посмотри на меня, — Зак повернул его лицо к себе, изучил цепким взглядом. — Ты что тут устраиваешь? Когда я тебе говорил думать про репутацию — я не говорил тебе шарахаться от каждого педика, которого ты встретишь. Пошли, поулыбайся им, люди платят тебе хорошие деньги, чтобы бы улыбался.

— Я не буду, — Майкл помотал головой. — Я не пойду.

— Пойдешь и будешь! — одернул его Зак, бросив отеческий тон. — Не строй из себя Грету Гарбо. Ларри сделал на тебя ставку, и если ты проебешь этот проект, не мне тебе рассказывать, что с тобой будет. Давай, выпей, — Зак сунул ему в руки еще один стакан, — взбодрись и иди работать. Ты сюда не развлекаться приехал.

Майкл выпил залпом — оказалось, это джин с тоником.

— Дай мне минуту, — попросил он.

— Я дам тебе пять, — снисходительно сказал Зак. — Только не увлекайся.

Майкл покрутил головой, отыскивая Викторию. У нее еще точно оставался кокс, и если она им поделится — Майкл переживет этот вечер. Но он не видел ни Виктории, ни Ларри. Наверняка они уже поднялись в один из номеров отеля, и Новый год они встретят там, среди скомканных простыней и пропитанных потом подушек. Выцепить ее оттуда — без шансов. Майкл покрутился по залу, выпил еще, потом еще. Его слегка повело, и он добавил, чтобы уже наверняка. В какой-то момент у него вылетело из головы, что он должен вернуться к Заку. Все его мысли занимала досада, что Виктория бросила его тут одного, из-под Ларри ее не вытянешь, так что ему придется терпеть все это одному. Зак, сука, тоже ему удружил — нашел время знакомить, когда у Майкла на руке не висит никакой бабы, и ему нечем похвастаться, а надо стоять идиотом и улыбаться, пока эти двое обжимаются. Фабьен тоже, стерва — могла бы и заглянуть, он бы хоть с ней покрасовался, типа я тоже ебу в рот французов, но нет, блядь, сегодня всем надо было его кинуть!..

Кто-то похлопал его по руке, и Майкл очнулся, осознав, что держит в руке коктейль с водкой и жалуется вслух. Майкл точно помнил, что этого типа рядом зовут Гарри, но хоть убей — не помнил, где он с ним познакомился.

— Мне пора или Зак меня выебет, — сказал Майкл, стараясь сохранять равновесие. В нем булькало по меньшей мере пять-шесть, а то и семь-восемь коктейлей и шотов: в какой-то момент он просто перестал их считать. Мир расплывался, когда он поворачивал голову, зрение подстраивалось не сразу. Будто в видеоигре с плохо настроенным размытием. Майкл проморгался, наугад двинулся сквозь толпу, чувствуя себя как минимум стометрового роста — так далеко от него был пол и его ноги.

— Майкл!.. Какого!.. — вскрикнула Дакота, когда он толкнул ее, проходя мимо. Она развернула его к себе, и Майкл болезненно зажмурился от головокружения. — О, да ты уже крейсер «Контрадмирал Ксаверий Черницкий», — сказала она и взяла его под руку. — Тебя на диванчик отбуксировать или сразу блевать пойдешь?

— У мня встрча с-зЗаком, — сказал Майкл, пытаясь говорить внятно. — Пдем со мной.

— Как скажешь, пупсик, вращай штурвал.

Дакота, оглядываясь в поисках Зака, заставила Майкла повернуться вокруг своей оси, у него закружилась голова. Ему пришлось влить в себя стакан какого-то кислого сока, чтобы в голове слегка прояснилось. Голоса вокруг неожиданно стали громкими.

— Что происходит? — спросил Майкл, оглядываясь.

— Держись за меня, все будет хорошо, — сказала Дакота и потянула его за собой. Майкл послушно потянулся за ней, перебирая ногами, просто чтобы не рухнуть. По дороге качнулся, уцепился за чье-то плечо в синем пиджаке — это оказался Боннар. Рядом стоял Джеймс с тревожными сухими глазами.

— Стой! — Майкл дернул Дакоту к себе, обхватил за талию. — Приехали. Нам сюда.

Джеймс и Винсент переглянулись, будто обменялись безмолвными смс-ками. Рядом кто-то начал отсчет с десяти, и Майкл вспомнил про Новый год. Отпустил плечо Винсента, похлопал его по пиджаку, будто хотел стряхнуть след своих рук.

— Ты глянь, — сказал он Джеймсу, продолжая держаться за Дакоту. — Все как загадывали. Через десять лет. Давай, — он резко наклонился вперед, и Винсенту пришлось подхватить его, чтобы он не завалился на Джеймса, — давай еще ченить загадаем. У нас хорошо получается.

Джеймс отвел взгляд, поднес ко рту бокал с шампанским.

— А ты добрый мужик, — сказал Майкл, выпрямляясь, и чуть отклонился назад, нахмурился, чтобы сфокусироваться на лице Винсента. — Ты мне нравишься. Тока не лезь ко мне.

Он стряхнул с себя его руки. Посмотрел на Джеймса.

— Ну, давай, — потребовал Майкл. — Еще че-нибудь загадай! Как тогда! Что там было! Про всю жизнь!.. Обломиться не хочешь?!

Рев толпы перекрыл его слова. Он кричал Джеймсу что-то еще, но сам себя даже не слышал.

— Че, где ты был-то? В Гималаях? В Сомали? На Марс летал?!

— Майкл, ты нас не представишь? — спросил Винсент, кивнув на Дакоту и делая вид, что ничего не слышал.

— Она сама может представиться, — Майкл выпустил ее руку и шагнул назад. Качнулся, но устоял.

Он больше не хотел здесь находиться, вся радость от осознания себя знаменитым, красивым, успешным — исчезла. Будто он опять влез на чужой праздник в пиджаке с чужого плеча, и как ни старайся, не мог стать здесь своим. Он оглянулся, пытаясь вспомнить, куда ему ехать отсюда, чтобы попасть домой. Где у него дом? Халупа на Скипворт роуд сама собой всплыла в памяти, и он на мгновение растерялся: это же в Лондоне, а он в Нью-Йорке, это же тыща денег на билет, откуда у него с собой столько возьмется?.. Паника кольнула его в висок, потом он вспомнил: халупу продали, давно еще, перед тем, как Фредди пошла в школу. И куда ему теперь?.. Мысль метнулась по континентам, память вернулась из короткого обморока. У него же квартира. Здесь, на Манхэттене. Он же звезда, блядь, а не выскочка из трущоб.

Майкл потер лоб, прогоняя тревогу. Развернулся к выходу, оттолкнул с дороги какую-то рыжую в гладком платье:

— Смотри, куда прешь, корова!..

И даже не остановился послушать, что ему скажут в ответ возмущенные голоса ее приятельниц. Возле огромных дверей, ведущих на улицу, было пусто. Толпа растеклась между танцевальным и банкетным залом, из динамиков бодро звенела приглашенная группа, занявшая сцену. Майкл остановился, пошарил по карманам, чтобы найти сигареты. Вездесущий Зак (ему не агентом работать, а слежку вести!..) вывернул у Майкла из-за спины, преградил ему путь вопросительным взглядом.

— Ну и куда ты собрался?

— Я хочу домой, — сказал Майкл, слегка покачиваясь. — Мне здесь надоело.

— Сколько ты выпил?

— Зак, отвали, — миролюбиво сказал Майкл. — Я не в настроении. Я сделал все, что ты хотел. Теперь сваливаю. Я хочу спать.

— Ты что, сядешь за руль? В таком виде?

— Я вожу с десяти лет, — сказал Майкл, тыкая сигаретой в губы, но промахиваясь. — Я тут живу за углом. По прямой.

— Майки, ты хочешь повторения той истории с твоими дикими гонками по пустыне? Я не буду вносить за тебя залог, если ты опять нарвешься, — предупредил Зак, — И я не буду обзванивать издания, чтобы они не печатали твою пьяную рожу.

— Да плевать.

— Я просто скажу, чтобы тебе не давали машину, — нашелся Зак. — И все! И никаких проблем!

— Пойду пешком, — Майкл наконец сунул сигарету в рот. — По прямой же.

Зак страдальчески вздохнул.

— Господи!.. Я поймаю тебе такси. Почему я вожусь с тобой, как с ребенком?..

Майкл покорно пошел за ним, пытаясь прикурить на ходу.

— Потому что ты мой агент, — пробубнил он, тыкаясь в двери. — Я плачу тебе, чтобы ты делал все, что я скажу.

— Ты мне платишь, чтобы делать все, как я скажу! — перебил Зак, придержав ему дверь. — Я тебе не нянька!..

Майкл вышел в морозную ночь. Снега не было, зима была похожа на затянувшуюся осень. У светящейся громады Центрального вокзала стояла вереница такси. Зак, прижимая галстук к груди, перебежал улицу. Майкл подошел к фонарю с парковочным столбиком, от нечего делать потыкал в кнопки. Может, ему сейчас не домой? Может, ему сейчас — в одну из этих дверей, на вокзал, на любой ближайший поезд? Куда-нибудь во Флориду или к Великим озерам. А оттуда уже написать Заку — ищите другого, я не буду в этом участвовать. Перебьюсь как-нибудь без Оскара, а они — без меня.

Майкл прислонился к фонарному столбу спиной, закурил. Из дверей «Киприани» вышел Джеймс. Один.

— Где твой дружок? — спросил Майкл, выпуская дым. От холода и отвращения он даже слегка протрезвел.

Джеймс неопределенно повел плечом. Подошел поближе, зябко скрестил руки на груди. Развернулся, тоже посмотрел на Центральный вокзал, на узкую улицу, прорезанную меж небоскребами.

— Я не буду в этом сниматься, — сказал Майкл. — Плевать мне на Ларри и его хотелки. Найдет другого. Удачи, — он взмахнул сигаретой, прощаясь. Глянул, где там застрял Зак. Зак перебегал от одной машины к другой. Ехать действительно было недалеко, с десяток кварталов. Никто не хотел соглашаться на короткую дорогу, упуская свое место в очереди и лишаясь возможной поездки в аэропорт или в пригород.

— Скажи им, я чаевых дам, как до Кеннеди! — проорал Майкл, но Зак его не услышал.

— Нет, — хрипловато сказал Джеймс. — Не надо. Не отказывайся. Это я уйду из проекта. Мне не так важно. Это твое… твоя карьера, твоя жизнь. Не хочу ничего портить.

— Как ты здесь вообще оказался?.. — неприязненно спросил Майкл, и его вдруг осенило. — Ты что, знал? Знал, что я буду здесь? Что мне роль дали?

— Знал, — Джеймс кивнул, поежился от прохладного ветра. — Это сложно объяснить. Я хотел увидеть тебя, я думал… Столько лет прошло. Что такого?.. Просто поработаем вместе.

Майкл фыркнул и рассмеялся от этой нелепости. Джеймс глянул на него виновато — и вдруг зло.

— Я не хотел в этом участвовать, — твердо сказал он. — Меня убедили. Теперь я вижу, что зря.

Майкл разглядывал его, проходясь взглядом от стильных гладких ботинок до короткой стрижки, не понимая, кто вообще этот человек. Это не Джеймс. В его памяти Джеймс оставался неизменным. Тонкий юноша, синие глаза, густые ласковые кудри, пахнущие шампунем, в которые было так приятно зарываться носом, обняв со спины. Было так легко и привычно проводить ему губами по шее, чтобы услышать ответный вздох и почувствовать тяжесть прильнувшего тела.

А сейчас тут стоял мужчина. Незнакомый. Холоднее, старше. Лицо было похожим, а вот взгляд, жесты, мимика — все изменилось. О чем с ним теперь говорить, что с ним делать, было неясно. Ничего не осталось. Совсем ничего. Будто прежний Джеймс умер, а этот занял его место. Будто они и не были никогда знакомы, встретились только сейчас.

— Ну и как давно?.. — спросил Майкл, приваливаясь лопатками к фонарному столбу, чтобы холод железа помогал стоять прямо. Из-под решетки коллектора на тротуаре поднимался теплый воздух, шевелил волосы.

— Что? — переспросил Джеймс.

К тротуару подкатила желтая Тойота с шашечками, остановилась прямо на надписи ONLY BUS. Из нее выпрыгнул Зак, окликнул. Майкл махнул ему рукой, мол, подожди.

— Как давно ты с этим говнюком?

Джеймс поджал губы, попытался сунуть руки в карманы темных джинсов, но те были слишком узкими, туда даже зажигалка бы не влезла.

— Семь лет, — сказал он.

Майкл рассмеялся, запрокинув голову. Семь лет!.. Семь лет! Все те годы, что он надеялся, рвался, зубами выгрызал себе место под солнцем, ждал, когда пройдет положенный срок, чтобы Джеймсу было куда прийти, чтобы не на пустое место — все эти годы Джеймс, подобрав себе нового мужика, жил спокойно и горя не знал. Козел синеглазый. Хоть бы сказал, не жди, мол, я пас, не вернусь к тебе. Сказать-то можно было?!

— Майки, ты едешь?.. — нетерпеливо окликнул Зак.

— Да! — крикнул Майкл, распрямился, отрываясь от опоры.

Вот и все, вот и точка, которую надо было поставить гораздо раньше. Он бы ее и поставил, если бы только знал.

— Мудак ты, Сазерленд.

Джеймс изумленно раскрыл глаза. Майкл равнодушно прошел мимо него и сел в машину.

Глава 3

Мерзкая телефонная трель выдернула Майкла из тяжелого утреннего сна. Он вытащил голову из-под подушки, провел рукой по лицу. Скривился, наткнувшись на утреннюю щетину — самую ненавистную, короткую и колючую. Ладонь с шорохом прошлась по ней, Майкл упал обратно лицом в подушки. Телефон истерически затрещал звонком.

— Какого хера я тебя не выбросил, — простонал Майкл, переворачиваясь на спину.

Черный дисковый аппарат — антикварная вещь!.. — в квартиру притащил Эван. Майкл так и не понял, где он взял эту древность и зачем ему вообще стационарный телефон в век мобильников и интернета. Эван что-то объяснял, но Майкл половину прослушал, а переспрашивать ему показалось неловко. То ли это был подарок с гастролей, то ли память о родительском доме. Телефон и телефон: черный, глянцевый, с позолоченными рычажками. Сейчас эта хтоническая рычагатая тварь призывала мерзейшим звоном ораву демонов.

Майкл с трудом выкопался из подушек и одеял, болезненно сощурился от белого январского утра, льющегося в огромное окно. Вчера он забыл опустить жалюзи, и теперь яркий свет выедал больные похмельные глаза. Майкл, щурясь аккуратно повернул голову, пытаясь определить, откуда сейчас донесется новый яростный вопль — чтобы ловким предупреждающим маневром сбросить телефон на пол и разбить в пластмассовые щепки. Вздрогнул, когда новый звонок ввернулся в ухо, будто визгливое сверло.

От яркого белого света глаза потекли. Утирая невольные слезы и шмыгая носом, Майкл на руках выбрался из постели. Сел на холодный деревянный пол, зябко передернул плечами. Телефон оказался прямо перед ним, только протяни руку. Черный шнур издевательски змеился по полу. Майкл поймал его, дернул. Не помогло — телефонная розетка была слишком далеко. А ножниц под рукой (Майкл специально огляделся) не было. Пришлось торопливо снимать трубку, едва тот вновь подпрыгнул. И почему-то вместо того, чтобы просто оставить ее снятой, Майкл поднес ее к уху.

— Ал… Кха. Алло, — хрипло сказал он сухими губами. В горле был сплошной песок, в желудке — мертвая зыбь. Майкл лег на пол, чтобы не так мутило.

— Майки, мать твою, что ты творишь! — прямо в ухо ему начал Зак.

Голос, усиленный надежным динамиком, был оглушительным — будто Зак орал ему прямо в лицо. Майкл поморщился от боли, отодвинул трубку.

— Скажи мне!.. — потребовал Зак. — Скажи мне, мать твою, Рита, блядь, Хейворт, почему радость моего новогоднего утра начинается не с открытки <i>дорогуленькому папусичке</i> с ебаными розовыми стразиками — а с новости от Сазерленда, что он не будет с тобой работать?! Что ты ему сказал?! Что ты, мать твою, Майки, сказал ему, что теперь он говорит со мной таким тоном, будто я надругался над трупом его бабушки?!

— Привет, Зак, — хрипло сказал Майкл.

— Почему он не хочет с нами работать? Майки, ты же умеешь ладить с людьми! Что случилось — ты его цапнул за жопу? Он тебя?.. Дай мне все уладить, просто скажи, что случилось, я дам ему цапнуть свою жопу, если его это успокоит! Потому что если он уйдет из проекта, — Зак понизил голос, — ты знаешь, <i>кто </i>будет очень расстроен.

— Ларри, — сказал Майкл. — Я так и не понял, в чем его интерес. И при чем тут Сазерленд.

— Мы говорили об этом вчера! Если ты не запомнил — купи себе диктофон и включай его каждый раз, когда я с тобой разговариваю! А потом слушай его перед сном!

— Нет, я помню, что он написал книжку, — вяло сказал Майкл, с трудом припоминая события вчерашнего дня. — И она типа стала бестселлером и поэтому по ней ставят фильм. А Ларри весь в ожидании, что за этот фильм я принесу ему в зубах первый Оскар, чтобы он мог повесить на меня новый ценник. Я про другое. У нас свои сценаристы есть, нахуй этот мудак нужен Ларри? Сценарий готов, права у студии. Пусть катится нахер.

— Майки, — аккуратным голосом сказал Зак. — Открой уши.

Майкл зевнул и протер глаза кулаком. Под веко попала ресница и немилосердно жглась, вызывая слезный рефлекс.

— Ларри считает, что книга — огонь, — сказал Зак. — И очень не хочет, чтобы наши сценаристы запороли материал, потому что тут надо тонко, это тебе не летний блокбастер. Сазерленд до февраля сидит и правит сценарий. Все должно быть и-де-аль-но. Ты же знаешь, что у нас кризис, эти строчилы все считают себя Хэмингуэями и хотят гонорары, будто они тут самые главные. Книга взяла Букера, и если мы не сделаем этот сценарий сейчас, Сазерленд пойдет договариваться с «Фокс» или «Парамаунт». И я его понимаю, он тоже хочет кушать, желательно — золотой ложкой. Но если он уйдет и унесет сценарий, мы будем в жопе. Потому что твой Оскар возьмет какой-нибудь Том Харди и будет абсолютно прав.

Майкл поскреб ногтями колючую щеку, недовольно вздохнул. Лежать на голом полу было жестко и холодно. Он взял край одеяла, которое свешивалось с постели, стащил на себя. Синтетический наполнитель, нагретый за ночь его теплом, укрыл ноги и подмерзшие плечи. Майкл закутался, как мог, завернул ступни.

— Слушай, — вяло сказал он. — Если он так нужен в проекте — позвони ему, пусть возвращается и пишет, что там ему надо писать. Я тогда сам уйду. Пусть Ларри подыщет кого-нибудь на мое место. Ему-то какая разница, кто играет?

— Куда ты уйдешь, — жестко одернул Зак.

— Не знаю, — честно сказал Майкл. — Отдохнуть. Летом начинается вторая часть "Неверлэнда", а до него у меня график промотуров по дням расписан. Я два года света белого не видел, можно я просто поваляюсь и пожру пиццу?..

— Нельзя, — отрезал Зак.

— Сазерленд — мудак, — упрямо повторил Майкл. — Я не хочу с ним работать.

Зак замолчал. Майкл глубоко вздохнул, ощущая навалившуюся тишину, как пухлую белую подушку, которой кто-то хочет его задушить.

— У тебя что, отходняк? — деловым тоном спросил Зак. — Похмелье? Депрессия? Ты ширялся всю ночь?

— Ничем я не ширялся, — пробурчал Майкл. — Приехал домой и лег спать. Ты меня разбудил.

— Ты забыл, что твоя подпись уже стоит на контракте?

— Ну и отмени его, подумаешь, что там стоит.

— Майки, ты понимаешь, что если ты кинешь Ларри, он сделает тебе очень больно? Тебя история с Фабьен ничему не научила?

— У Ларри целая студия таких, как я. Найдет другого.

— На твоем месте, — зло начал Зак, — я бы молился каждый божий день, чтобы Ларри не нашел себе другого, потому что если он найдет, ты ему будешь больше не нужен, а если ты ему будешь больше не нужен, твоей карьерой можно будет только подтереться, ты понимаешь это?..

Майкл пренебрежительно фыркнул.

— Ларри не господь бог.

— Ларри!.. Ларри больше, чем господь бог, Майки. Знаешь, что с тобой будет, если ты кинешь его его? Спроси меня, давай, спроси, что с тобой будет, если ты кинешь его?

Майкл поднялся на ноги, оставив одеяло на полу. Подтянул спадающие штаны, босиком вышел из спальни, прихватив свободной рукой аппарат. Длинный провод змеился за ним. По гладкому холодному полу Майкл дошлепал до гостиной, взял оставленную на полке пачку сигарет, потряс: та оказалась пустой. Положил ее обратно, огляделся, вспоминая, где у него было еще. Через кухню дошел до прихожей, начал одной рукой шарить по карманам своих курток и пиджаков, придерживая старомодную трубку плечом.

— Да ничего мне не будет. "Неверлэнд" был успешным, он собрал в прокате семьсот миллионов. Второй принесет еще больше. Он позлится и успокоится. Я ему нужен. Я приношу деньги.

— Он успокоится, — согласился Зак. — Знаешь, когда он успокоится?.. Когда возьмет самую огромную камеру, — заорал он в трубку, — и засунет тебе в жопу по самый аппендикс! И единственный фильм, который ты будешь снимать! До конца своей жизни! Это документалку о своем охуенно богатом! Глубоком! Чувствительном внутреннем мире! Который никому! Нахрен! Не интересен!

Майкл нашарил пачку сигарет во внутреннем кармане пиджака, раскрыл, ухватил сигарету зубами и огляделся в поисках зажигалки. Не нашел. Вернулся на кухню, покрутил ручки плиты, отыскивая автоподжиг. Кажется, он пользовался ею пару раз — делал себе яичницу и поджаривал тосты — но слишком давно, чтобы вспомнить, что крутить и куда нажимать. Потом с треском проскочила искра, вспыхнул газ. Майкл прикурил, наклонившись к зубчикам голубого пламени, щурясь от горячего воздуха. Поставил телефон в пустую мойку, чтобы не мешал под рукой

— Ты не можешь уйти, — спокойно повторил Зак. — Когда студия заключала контракт на экранизацию, у Сазерленда было условие: главную роль будешь играть ты.

— Что?!

Майкл выронил зажженную сигарету себе на голую ногу, обжегся, коротко выматерился.

— Что! — снова завелся Зак. — Это я спрашиваю, что! И ты прямо сейчас мне расскажешь!

— Что расскажу? — разозлился Майкл.

— Все! Почему он не хочет работать с тобой! Почему ты не хочешь работать ним! Почему он выкатывает такие условия, а потом сливается, едва тебя видит! Я твой агент, блядь, я прикрываю твою жопу, если кто-то хочет в нее что-то сунуть, так что я слушаю, Майки, что! Нахрен! Здесь! Происходит!

Майкл упрямо вздохнул. Поднял сигарету с пола, опять подкурил от газа.

— Тебя не касается.

— Меня касается все! Вся твоя жизнь! Я должен знать, что ты ешь, что пьешь, какие трусы носишь, с кем трахаешься, какой соус берешь к крылышкам, сколько фрикций длится твой акт — все, что касается тебя, касается меня! Я тебе ближе, чем священник, мать, отец и любовница! Так что хватит увиливать, Майки, я хочу знать, что у тебя с ним не так!

Майкл недовольно вздохнул в трубку, затянулся. От первой сигареты голова слегка поплыла, он прислонился к столешнице, огляделся в поисках пепельницы.

— Перестань орать, — попросил он. — И так голова звенит.

— Ты что, с ним спал?.. — отчаянно спросил Зак.

Майкл сглотнул, глубоко затянулся дымом. Подцепил телефон, как каторжник — чугунное ядро, поплелся обратно в гостиную. Пепельница отыскалась на высокой ступеньке перед пустым камином. Майкл сел, вытянул ноги, чтобы не касаться ступнями холодного пола. Надо было включить подогрев, в квартире стало бы намного теплее, но он не хотел лишний раз двигаться.

— Майки, — позвал Зак. — Ты с ним спал?..

— Да, — глухо сказал тот.

— Блядь! Блядь, блядь, блядь!.. — Зак зарычал в трубку. Судя по звукам, он вцепился себе в волосы.

Майкл молчал и курил, сигарета быстро тлела от глубоких затяжек.

— Так. Хорошо. То есть, плохо, это пиздец, но постараемся выкрутиться, — Зак вошел в режим решателя проблем, его голос приобрел жесткие нотки человека, умеющего сворачивать горы. — Скажи мне, ты его просто трахнул или было что-то серьезнее?..

— Было, — сказал Майкл.

— Блядь! Нет-нет, милая, папочка не тебе, папочка говорит очень плохие слова очень плохому дяде, — вдруг заворковал он — видимо, одна из дочерей застала его в процессе разговора.

Майкл усмехнулся. В трубке послышался сонный девчачий голос.

— Иди завтракать, солнышко, иди… — нежно уговаривал Зак.

— Я хочу ва-афли, — канючило солнышко. — Паа-па…

Майкл слушал, прикрыв глаза. Фредди, когда была совсем мелкой, делала так же. В Лондоне сейчас разгар дня, Фредди, наверное, уже проснулась и умотала с подружками на каток или в парк. Надо позвонить ей. Узнать, понравились ли подарки. Майкл отправил ей огромный набор стойких мелков для волос (36 цветов, три с блестками, пять металликов) и розовую спортивную камеру для велосипеда. Фредди обожала пацанячьи штуки в девчачьей обертке: розовые камуфляжные штаны, скейтборд, расписанный феечками, граффити в пастельных тонах.

— Майки! — рявкнул Зак.

— Да?.. — тот вздрогнул, очнулся.

— Он будет болтать?..

— Нет. Это было давно. Если бы он хотел — он бы давно разболтал.

У Зака в трубке что-то зашелестело. Кажется, тот сам был еще в постели. Может, даже в пижаме. И Джеймс позвонил ему в такую рань, чтобы сообщить радостную новость о своем уходе?.. Ну не мудак ли. Майкл услышал, как клацнул дверной замок, зашумела вода, стукнулась в бачок деревянная крышка унитаза. Потом зажурчало.

— Ну ты еще передерни при мне, — ворчливо сказал он.

— Майки, — невнятно сказал Зак сквозь жужжание зубной щетки. — Я должен быть абсолютно уверен, что нам не придется готовить твой каминг-аут в ближайшее время. Ты должен… тьфу!.. должен помнить, кто твоя аудитория! Женщины, Майки, женщины, — он прополоскал рот и сплюнул остатки пасты, — которые видят тебя в своих влажных фантазиях и мечтают завести от тебя ребенка! И мужчины, которые мечтают быть тобой.

— Не еби мне мозг, — попросил Майкл. — Я тебя нанял, чтобы ты за меня думал про рейтинги и аудиторию. Вот ты и думай.

— Майки, — серьезно позвал Зак, судя по звукам, теперь снимавший пижаму и надевавший брюки. — Майки, максимум, что ты можешь позволить себе в наше время — это туманные и расплывчатые, как, блядь, глаза слепого близорукого алкоголика, слухи о твоей бисексуальности. И все! — рявкнул он.

— Я не гей, — устало сказал Майкл. — И не би.

— Всем плевать! Если это всплывет, — настойчиво повторил Зак, — если всплывет, что ты трахался с мужиком, твоей карьере — конец. Все. Финиш.

— Бред какой-то, — недовольно сказал Майкл. — Это было десять лет назад!..

— Да хоть сто! Ты не получишь больше ни одной вменяемой роли, будешь до конца жизни играть сайдкиков и манерных педиков!

Майкл молчал. Ему нечего было сказать, ему вообще не хотелось говорить. Он докурил до фильтра, огляделся, обо что затушить окурок. Пепельница куда-то делась, а он не заметил. Серые, гладкие стены дизайнерского камина были не тронуты копотью, Майкл поднес было к ним окурок — но подумал, что Эван огорчится, увидев уродливое черное пятно. Хотя камин был майклов, и квартира была майклова, он мог тут хоть ссать в раковину. Но Эван тоже тут жил, и Майкл убрал руку. Встал, добрел до кухни, загасил окурок под струйкой воды и выбросил в пустое ведро под раковиной.

— Ты меня слушаешь?.. — строго спросил Зак.

— Да.

— Майки, мы с этим проектом ходим по краю. Я верю Ларри, у него чуйка. Но это гей-драма. Это очень большой риск. Разговоров вокруг тебя будет много, и если пойдет слушок, что ты так достоверно сыграл ирландского педика, потому что сам педик — Майки, все мгновенно забудут все твои награды, роли и достижения. Мо-мен-таль-но! — по слогам повторил Зак. — Ты больше не будешь Майклом-плейбоем, бабником и хулиганом. Ты будешь педиком. А где у нас держат педиков?.. В жопе!.. И я тебя из этой жопы не вытащу, — серьезно сказал он. — Даже я.

— Это было давно, — повторил Майкл.

— Посмотри на Коди! Да он сейчас локти кусает, что не держал язык за зубами! Ты знаешь, как он был счастлив, что ему досталась нормальная роль?

— Зак, не перегибай, — сказал Майкл, возвращаясь в спальню. В одних штанах было холодно, но включать отопление ему было лень. Надо было искать пульт климат-контроля, разбираться с настройками… Легче залезть в шкаф и натянуть свитшот. — А Люк Эванс? Он в «Хоббите». Куинто — вообще в «Звездном пути». А они открытые геи, и ничего.

— Ничего? — язвительно спросил Зак. — Эванс снимается в сериалах, потому что его никуда больше не зовут! А Куинто просто повезло, что он подписал контракт на франшизу раньше, чем его аутнули! Кого ты еще из звезд вспомнишь? Давай, таких, покрупнее бери, не из сериалов! Ну? Никого?

— Ну, не знаю… Уишоу? — вспомнил Майкл. — Он в «Бонде» играл.

— Второстепенную роль! — отрезал Зак. — Нет, Майки, если ты решил угробить свою карьеру, если тебя устраивает получать по три сотни за фильм, а не по три миллиона, бегать из сериала в сериал и ловить по полчаса экранного времени — пожалуйста, кто же тебе запретит?..

— Нет, — сказал Майкл. — Не устраивает.

— Тогда слушай меня! — рявкнул Зак. — Ты сейчас вызваниваешь Викторию и ходишь за ней, как слепой, глухой и безногий утенок за мамочкой. Куда она — туда ты. Куда она — туда ты. Я скажу твоей стерве Кармен, чтобы быстренько собрала для вас фотосессию.

— Какую?.. — равнодушно спросил Майкл.

— Любую! — бросил Зак. — Я не твой пресс-атташе, пусть она решает! Поухаживай за Викки, своди в ресторан. Сходите, блядь, на каток, подержитесь за ручки, поцелуйтесь! Пусть все сдохнут от вашей романтики. Потом, недельки через две, Кармен выкинет в сеть видосик, как ты лапаешь какую-нибудь бабу. Пусть обсуждают, что ты изменяешь своей девушке — меньше будет интереса к тому, что ты трахаешься с мужиками.

Майкл слушал его с кислой физиономией и угукал. Скинул штаны, в которых спал, натянул джинсы. Зак перевел дыхание, заговорил спокойнее:

— Ты должен выглядеть таким эталонным натуралом, чтоб рядом с тобой я с моими пятнадцатью годами брака и тремя дочерьми чувствовал себя голубоватым. Ты можешь позволить себе сняться в гей-драме, только если твоя ориентация незыблема, как Гималаи!

— Херовое сравнение, их же трясет постоянно, — пробурчал Майкл.

— Плевать на твои познания в географии, умник! Ты знаешь, о чем я говорю. Нам надо так раскорячиться, чтобы угодить этим долбожопым истеричкам с радужными флагами, но чтобы на тебя даже тень не упала, иначе все остальные порвут тебя на куски. Они решат, что ты их обманывал. Притворялся натуралом, чтобы влезть к ним в сладкие грезы, дать возможность помечтать о тебе, подрочить на тебя — а потом все разрушил! Оказался не тем, за кого себя выдавал!.. Украл у них иллюзию возможности перепихнуться с тобой! Люди ненавидят, когда их иллюзии рушатся. Они впадают в ярость. Они могут убивать за свои иллюзии.

— Я все понял, — мирно сказал Майкл.

— Нам на руку, чтобы они обсуждали на своих форумах, с кем ты спал, — вкрадчиво сказал Зак. — Но только пока это все область теории. Пусть гадают, кто и когда тебе отсосал и как бы ты смотрелся в постели с Лейни. Пусть фантазируют. Но им и в голову не должно прийти, как они близки к правде. Если твоя связь с Сазерлендом всплывет — еще до Ларри к тебе приду я. И положу на твою могильную плиту два толстых черных резиновых хуя, крест-накрест. Понял меня?..

— Угу, — мрачно сказал Майкл.

— Тогда жди звонка, а я полетел вытаскивать тебя из очередной жопы.

Майкл положил трубку на рычаг, повел шеей. Старинная тяжелая трубка — не то что современный смартфон, просто так не удержишь.

Он оставил телефон на неубранной кровати, вернулся на кухню. Открыл обе дверцы холодильника и задумчиво посмотрел внутрь. Обвел взглядом белые пластиковые бутыли с молоком и соком, контейнеры с готовой едой, которые оставила ему домработница. Майкл так и не приучился готовить — полагался то на Эвана, то на Май Ким, то на службу доставки пиццы.

Он наугад вытащил контейнер, вскрыл с тихим щелчком. Выдвинул ящик, чтобы взять чистую вилку. Сел за письменный стол.

Обеденный у них тоже был, но за него Майкл садился, только когда были гости — или когда Эван прилетал с гастролей. Хотя Эван вырос в том же самом нищем районе, что и Майкл, он куда раньше узнал о существовании столового этикета, разных вилок для разных блюд и всей этой ерунды. Он искренне фанател от правильной сервировки. Его, впрочем, положение обязывало — он крутился в мире классической музыки, куда более консервативном и чопорном, а Майкл до сих пор не отличал бокал для белого вина от бокала для красного, заставляя Эвана страдальчески морщить нос, когда тот видел, как Майкл их путает. В общем, когда Эван был в отъезде, Майкл по-простому ел прямо из пластикового контейнера, за письменным столом, придвинутым к окну, и глазел с высоты на ближайшие небоскребы. Как сейчас.

За окном было хмурое белое утро, по стеклам ползли капли дождя, размывая нью-йоркские крыши. Майкл жевал рисовую лапшу с грибами и бездумно пялился в стекло.

Он купил эту квартиру четыре года назад по совету своего финансового аналитика. Они познакомились, когда у Майкла еще не было ни денег, ни репутации, а у Джерри не было его стеклянного офиса в Вашингтоне — только пачка визиток, сделанных на домашнем принтере, и неиссякаемый оптимизм. Но Джерри уже тогда чувствовал себя в мире больших денег, как рыба в воде — и чуйка у него была отменной. Он сунул Майклу свою визитку в карман и пообещал: «Позвонишь мне, когда заработаешь первый миллион — я сделаю из него два».

Прошлое у него было темным и скрывалось в середине семидесятых. Тогда в Штаты хлынула волна кокаина, который выращивали в Андах, производили в Колумбии и везли через золотые ворота — Мексику. Джерри когда-то занимался этим, но потом отбился от семьи, сменил имя Густаво Перейра на Джерри Перл, остепенился. Но тонкого нюха на деньги не потерял. Так что когда Майкл в очередной раз позвонил ему (миллионов к тому времени у него было уже пять, а у Джерри было собственное агентство) и спросил, как лучше вложить новый гонорар, тот посоветовал взять квартиру на Манхэттене. Цены на недвижимость тогда слегка просели, это было выгодно. Майкл подумал и согласился.

Он выбирал через агентство, почти не глядя. Ему прислали пачку вариантов, он пощелкал по картинкам, выбрал лофт в СоХо. Когда его спросили, в каком стиле он хочет видеть свою квартиру, он, не раздумывая, сказал: «гараж».

И ему сделали гараж. Модный, стильный, с бетонными стенами, блестящей напольной плиткой и громадными окнами на три стороны света. Майкл подумал, что здорово проебался, едва переступил порог. Квартира оказалась издевательским напоминанием о прошлой жизни. Об отцовской автомастерской, которая была его вторым домом: он в ней работал, ел, спал… Любил. Она была крошечной, запыленной, промасленной, она была пропитана резким запахом лаков, свежей резины, краски, железной гарью, электрической вонью сварки. Воссоздать ее было нельзя. Он сам не понял, почему вообще попытался. Мастерскую давно продали, продали и тесный дом на Скипворт роуд, и каменную развалюху в Чидеоке.

Первое время квартира стояла пустой. Майкл жил в Лос-Анджелесе, поближе к студии. Он останавливался здесь, только когда приходилось приезжать в Нью-Йорк — на съемки, на встречи, на обязательные вечеринки. Три раза в неделю сюда приходила Май Ким, тоненькая вьетнамка неопределенного возраста. Она готовила еду, намывала блестящие полы, протирала пыль на грубых деревянных полках, переставляла с места на место дизайнерские статуэтки из стекла и металла, обмахивала метелкой абстрактные пятна краски на холстах, которые считались современной живописью, полоскала в воде проволочные вазочки, в которых никогда не бывало цветов.

Майкл не держал здесь личных вещей, как-то не сложилось. Разве что десяток виниловых пластинок, купленных по случаю только ради обложек и ни разу не вынутых из конверта. И одежду, пару полок в шкафу. За несколько лет он не купил сюда ни одной новой вещи.

Зато здесь было полно вещей Эвана. На полках стопками лежали его ноты, его книги. Гардероб был забит черными костюмами с ослепительно-белыми рубашками, будто Эван был не пианистом, а киллером. В стойке хранились его диски, в шкафчиках пылилась купленная им посуда, в отдельном углу царил его безумно дорогой рояль, поднять который в квартиру было отдельным приключением: его же нельзя было привезти в разобранном виде и собрать на месте, как кровать из Икеи. В ванной стоял его набор японских шампуней, в гостиной валялись его блокноты, над кухонным островком висели купленные им бокалы десяти видов, а на холодильнике торчали сувенирные магнитики. Хоть что-то сюда привозили они оба.

Эван не сразу обосновался здесь. Сначала просто остановился, пока был в Нью-Йорке на гастролях. Остановился раз, другой. Потом зачастил. А потом Майкл просто отдал ему дубликат ключа. Эван был в полном восторге, он-то сразу влюбился в эту холодную, мрачную строгость. Майкл не понимал, что тут любить, но ему было неважно. Любит — и ладно. Лишь бы продолжал возвращаться.

Смартфон на столе вздрогнул от входящего сообщения. Майкл отвлекся от бездумного созерцания мутного города, подернутого дождем, глянул в мессенджер.

«Сэр! С Бобби проблема. Я нашелся сейчас кровь у него на морде».

Майкл мгновенно забыл про еду. У него чуть вилка из рук не выпала. Бобби, его обожаемая кудлатая лошадь, его радость, его друг, его память!.. Он всегда был здоровым псом, во многом благодаря тому, что Майкл относился к нему, как к хрустальному: в трудные времена мог сэкономить на себе, но никогда не экономил на Бобби. У Бобби теперь был личный ветеринар, личный тренер, личный диетолог, а когда Майкл был в отлучке, с ним сидел его личный компаньеро. У Бобби было все, о чем только можно было мечтать, но Бобби было уже одиннадцать лет, а крупные собаки долго не живут.

Майкл в панике отыскал на смартфоне Скайп. Вызов приняли через пару секунд, на экране телефона возникло лицо, искаженное фронтальной камерой. Молодой пуэрто-риканец по имени Иберо трижды в день навещал Бобби: выгуливал, развлекал, нянчился с ним, как с капризным ребенком. С Бобби вообще нянчились все, начиная с Майкла, поэтому здоровенный косматый пес привык к тому, что ему все прощается, и вел себя, как примадонна с мелодраматическими припадками.

— Ты позвонил доктору Петерсон? — требовательно спросил Майкл. — Что у него с мордой? Он поранился? Его рвет кровью?.. Покажи, что там!..

Иберо взволнованно поднял брови так высоко, что весь смуглый лоб у него сложился гармошкой.

— Сэр, я не знаюсь, он не дает смотреть, — заговорил он с густым мягким акцентом. — Он веселый, бегается. Но я же не врач. Я не скажу.

— Бегает? — переспросил Майкл, холодея. — Где бегает? Он убежал на улицу? Его кто-то сбил?

— Нет, он здесь в доме бегает, — сказал тот, разворачивась вокруг себя. — Бобби!.. А, уже во дворе возле бассейна, — уточнил он. — Я сейчас покажусь.

Он прошел через дом, держа телефон в руке и позволяя созерцать блестящий каменный пол первого этажа и смуглые ноги в сандалиях. Майкл нервно обгрызал пальцы, пока тот шел. Потом все залил белый свет. Когда камера подстроилась к яркому калифорнийскому солнцу, Майкл увидел ровный газон на собственном заднем дворе, край голубого бассейна, обложенного светлой плиткой, кипарисы, пальмы, агавы — и гонявшую между всем этим длинноногую серую лошадь, которая по какому-то недоразумению называлась собакой.

Бобби был ирландским волкодавом такого размера, что когда он вставал на задние лапы и клал передние Майклу на плечи, то оказывался на голову выше. Если он сидел на жопе, подняв морду, Майкл мог поцеловать его в нос, лишь слегка наклонившись. Он как-то чисто из интереса сравнил, у кого окажутся ноги длиннее — у него или Бобби. Выиграл, конечно, но только за счет того, что человеческие ноги оказались ровнее собачьих.

При всей своей жутковатой внешности Бобби был существом исключительно умным, дружелюбным, ласковым и игривым. Недостаток у него был только один.

Безбрежная, хроническая, истерическая избалованность. Он умел страдальчески вздыхать, смотреть глазами, полными печали всего ирландского рода, кататься по полу, выть, скулить, обижаться, дуться, пакостить и ускользать от наказания. Он был мастером эмоционального шантажа и грандмастером закатывания сцен. Сейчас этот косматый конь рывками бегал по заднему двору, подскакивал к бассейну, будто собирался броситься в него и утопиться, отскакивал и и взлаивал так, будто прощался с жестоким миром и сообщал ему свою последнюю волю. У Майкла тоскливо занудело в груди, он невольно свел брови.

— Он не любит, когда вы уезжаетесь, — сказал Иберо из-за камеры. — У него каждый раз потоп и убийство.

— Что сказала доктор Петерсон? Когда приедет?.. — Майкл пожирал глазами пересвеченную картинку, пытаясь по дерганому изображению понять, что не так с Бобби. — Он не хромает?.. Тебе не кажется, что он хромает? Ты смотрел ему лапы?

— Может, прихрамывается, — неуверенно протянул Иберо. — Вчера не было. Секретарь доктора сделала запись на шесть января.

— Что?.. Почему так долго?..

— Доктор Петерсон в Китае, она поехалась на конференцию по шарпеям.

Майкл сдавленно зарычал, взявшись за голову, потянул себя за волосы. Потом коротко бросил:

— Ладно. Не отходи от него. Что-нибудь придумаю.

Скайп схлопнулся с характерным бульком. Майкл сунул в рот новую сигарету, чтобы успокоить нервы. Сплюнул табак, перевернул. Смахнул пальцем список контактов, нашел иконку с героем кого-то из «Симпсонов», подписанную «Бранвен Левенворт, СЕО Хулиган Роботикс». Барабаня пальцами по столу, дождался, пока тот ответит на звонок.

На экране качнулся белый потолок с гроздью жизнерадостных воздушных шариков подозрительно вытянутой формы, отчетливо напоминающих надутые гелием презервативы. Черным маркером на них были нарисованы снежинки, снеговики и звезды.

— Первое января, мудила, восемь утра, — сказал за кадром сиплый голос Брана и сочно зевнул. — Че те надо в такую сраную рань?..

— Бран, проснись, есть серьезное дело! — позвал Майкл.

— Твою мать, — глухо пробормотал тот. Потом экран затемнила лапища Брана, послышался громкий шелест ткани, и в окошке Скайпа появилось лицо с заплывшими от недосыпа глазами.

Бран, как и десять лет назад, брился налысо. Говорил — привык. Говорил — его ссать как прет заявляться на деловые встречи в таком виде, отыгрываясь за все те разы, что он тусил на них в костюмчиках и при галстуке. У него был густой калифорнийский загар, короткая темная щетина на морде и татуировка от плеча до уха со стилизованным валлийским драконом.

— Че стряслось?.. — спросил Бран, держа телефон над собой, будто собирался делать утреннее селфи, как типичная звезда Инстаграма. На его татуированном плече сонно заворочалась чья-то макушка с голубыми и бирюзовыми завитушками. Судя по неоновому цвету и съехавшей на нос челке, это был парик.

— С Бобби что-то случилось, а его врач улетела в Китай, — сказал Майкл. — Можешь съездить туда?

Бран бросил протирать глаза — от изумления они у него и так раскрылись.

— В Китай?! — громко переспросил он. Неоновая голова у него на плече застонала и послала его нахуй хриплым девичьим голосом.

— К Бобби! Ко мне домой, в Лос-Анджелес.

— Ты ебанулся, мужик?.. — с непередаваемым сочувствием спросил Бран. — Где я, а где Лос-Анджелес? Да я буду часов пять ехать!

— Возьми билет на самолет! — мгновенно предложил Майкл.

Бран громко зевнул и почесал грудь.

— Слуш. Я тя канешн люблю, но ты пизданулся. Я не поеду за триста пятьдесят миль нянчиться с твоей псиной.

— Бран!.. Я тебе оплачу билеты туда и обратно! Первым классом! Чартер закажу, хочешь?!

— Дай я те сам оплачу чартер по направлению в нахуй, — дружелюбно предложил Бран. — Ты над своим Бобби дрожишь так, что у меня щас тут все аж завибрирует. Эта конина вечно выкаблучивается, когда ты уезжаешь. Знаешь, как это называется? Эмоциональный шантаж. Тебя шантажирует твоя собака, а ты ведешься, как малолетка на мороженку.

— Бран, с ним что-то случилось, — взволнованно повторил Майкл. — Иберо говорит, у него кровь на морде. А у него слабый желудок, ты знаешь.

— А у тя слабые мозги, эт я тоже знаю, — недовольно сказал Бран и пошевелил плечом, чтобы голова девицы с бирюзовым париком сползла за границы кадра.

— А если у него язва?.. Если он съел что-то? Стекло?.. Проволоку?

Бран недовольно вздохнул, заворочался, откидывая тонкое одеяло и спихивая с себя чужие руки и ноги. Сел на краю постели.

— Знаешь че. Он может вертеть тобой, скока хочет. Тока не мной. Я не куплюсь, лети к нему сам.

— Я не могу, — взмолился Майкл. — У меня работа!.. Ларри меня еще дня три не выпустит. Если с Бобби что-то случится, пока меня нет, если он правда заболел, а я не вырвусь — он же будет там один, без всех!.. Тебе он хотя бы доверяет! Просто побудь с ним, три дня всего, потом проси у меня, что хочешь!..

Бран со стоном закрыл глаза рукой.

— Сволочь ты голливудская, еще лицо пожалостливее сделай!.. — сердито бросил он. — Знаешь же, что я те не могу отказать, и пользуешься.

— Просто съезди, проверь, как он там, — попросил Майкл. — Он тебя любит, ему будет спокойнее. Иберо он не слушается.

— Он никого не слушается, потому что ты ему мозги набекрень сдвинул, — проворчал Бран. — Я те скока раз говорил: нельзя так баловать собаку, он же всякий стыд потеряет. И че? Он и потерял. Спать мы, видите ли, только в постели можем, жрать только рагу из единорога с трюфелями. Ты ему еще корону купи и к башке привяжи, чтоб было понятно, кто у тя в доме главный.

Бран поднялся, положил телефон на тумбочку у кровати, и Майкл снова увидел потолок с летающими презервативами. От движения воздуха они тихонько покачивались, натыкаясь друг на друга.

— Он просто… с потребностями, — вывернулся Майкл.

— С какими? — язвительно спросил Бран.

— Эмоциональными. Он нуждается в общении.

— В тапке по жопе он нуждается! — отрезал Бран. — И в дрессировке. Короче, — Майкл услышал, как затрешали клавиши ноутбука под быстрыми пальцами, — я смотрю ближайшие рейсы. Могу вылететь… сегодня в одиннадцать. А ты за это познакомишь меня с клевой девицей.

— Да хоть с тремя! — с облегчением сказал Майкл.

— Ну, с тремя не надо, — сумрачно сказал Бран. — Я уже это… Не мальчик. Одну давай. Как дела-то? Как Новый год?

Майкл выдохнул, потер лоб рукой, вспоминая о своих проблемах — о Джеймсе, о разговоре с Заком.

— Да, так… — уклончиво протянул он. — По-разному. Нормально. Как обычно.

— Я читал, тя на Оскар за что-то там номинировали?.. — судя по звукам, Бран натягивал узкие джинсы, подпрыгивая, чтобы втиснуться в них. Потом бряцнула пряжка ремня, вжикнул зиппер. — Тя поздравлять или ты суеверный?

— Не надо пока, — равнодушно сказал Майкл. — Первая номинация ничего не значит. Это просто знак, что заметили. Если получу, то только через год.

— Да ладно, а как же твоя, эта?.. Не помню, как ее. Ей сходу дали, а она начала позже тебя.

— Виктории дали, потому что Ларри договорился. Из-за ее награждения скандал был.

— Не слышал, — сказал Бран. Судя по внезапно поплывшему потолку, он подхватил телефон и пошел куда-то. — Давай вкратце, пока я кофе пью.

Он закрепил телефон на гибкой «лапе», подправил угол, чтобы Майкл мог видеть всю кухню — стильную, серебряно-льдистую, с рабочим островком, выгнутым, как пульт управления звездолетом. У Брана в доме Майкла никогда не покидало ощущение, что он на летающей тарелке. Что Бран сейчас нажмет кнопку — и окна затянутся силовыми полями, дом качнется, отрываясь от земли — и они рванут куда-нибудь к Альдебарану.

— В общем, ей дали Оскара за лучшую роль второго плана, — сказал Майкл. — А она играла главную.

— И че? — спросил Бран. — Не вижу интриги.

— Ну, это поперек правил, — пояснил Майкл, повысив голос, чтобы перекрыть шум кофемолки. — Совать актрису с первого плана в номинацию по вторым — все равно что ставить Шумахера против младшей лиги. Понятно, Шумахер их сделает. Про это все говорили. Но Ларри хотел, чтоб ей дали.

— И че, подкупил судей?.. — спросил Бран. Босиком, в одних джинсах с тяжелой пряжкой и с голым торсом, он лениво шарил по шкафчикам кухонного гарнитура, доставая разобранный блендер, посуду, разделочную доску и овощи из холодильника.

Майкл фыркнул.

— Все подкупают судей. Просто не напрямую. Взятки никто не дает, но всегда можно найти способ договориться. Членов жюри целый год облизывают, насколько бюджет позволяет — вечеринки, уступки, услуги, подарки семье… Кто сумел угодить лучше всех, тот и выиграл. Ларри просто перешиб всех деньгами, поэтому ей и дали награду вне очереди.

— Вот же гадюшник у вас там, — с отвращением сказал Бран и хрустнул палкой сельдерея, прежде чем разломать и бросить ее в стакан блендера.

Он всегда хорошо выглядел, а сейчас был практически на пике формы. Широкоплечий, мощный, согнавший с себя весь лишний жирок, он смотрелся едва ли не выигрышнее Майкла. Особенно сейчас, со своими раскачанными грудными мышцами идеальной формы. Майкл вечно был жилистым и с большим трудом набирал вес. Зато он мог есть пиццу, бургеры, тако и прочий фастфуд, а Брану приходилось строго учитывать все, что он брал в рот.

— А ты как? — спросил Майкл.

— О!.. — с энтузиазмом начал Бран, сдирая шкурку с моркови какой-то футуристической херью. — Знаешь, кого я себе отхватил? Томаса Мюллера!

— Ммм, — сказал Майкл. — Это кто?

— Мужик, ты в своем Голливуде пропускаешь всю жизнь мимо себя, — с укором сказал Бран и ткнул в его сторону очищеной морковкой. — Это руководитель отдела разработки двигателей в SpaceX. Ты хоть слышал, что такое SpaceX?

— Ну… они ракеты запускают?.. — вспомнил Майкл. — Я слышал, слышал, многоразовые ракеты, Фальконы. И че с ним?..

— Им сейчас светит огромный контракт с NASA, а за NASA толкается ВВС США. Задешево летать на МКС и выводить спутники, знаешь, всем хочется.

— Ты же роботами занимаешься, а не двигателями.

— Угу, — таинственно ответил Бран и дернул бровями. — В общем, я пока не хвастаюсь, но если он сведет меня с Илоном Маском — вот тогда и посмотрим.

— Удачи, — искренне пожелал Майкл.

— С тебя баба, — строго напомнил Бран, закрывая крышку блендера, в который накидал овощей для своего утреннего смузи.

— Блондинка или брюнетка?.. — спросил Майкл.

— Брюнетка, — сказал Бран. — Все, вали. Ты трепло, а мне скоро выезжать и крутить хвост твоему Бобби. Еще собраться надо.

Они попрощались. Майкл словно вынырнул из солнечной Калифорнии, окунулся обратно в январь и Нью-Йорк. Крыши, дождь. Рисовая лапша с грибами. Она и так была холодной, а сейчас, кажется, остыла еще сильнее. Майкл ткнул в нее вилкой, покрутил, наматывая лапшу на зубцы. Есть не хотелось.

Он вернул ее в холодильник, устроился на диване. Включил телевизор. Позвонил Иберо, сказал ему, после обеда прилетит Бран. Спросил, как там Бобби. Посмотрел, как тот ныкает морду под диванные подушки и закрывает ее лапами, не давая себя осмотреть. Утешил себя разговором с Иберо, что если Бобби ведет себя, как обычно — наверное, он прямо сейчас не умирает. Поужасался на отчетливые следы крови, оставшиеся на диване. Велел Иберо не спускать с Бобби глаз.

Потом второй раз позвонил Зак.

— Значит, так, я поговорил с Боннаром, — энергично заговорил Зак. — Он повлияет на Сазерленда, тот не бросит проект. С тобой я тоже поговорил, ты тоже никуда не уходишь. Боннар — деловой мужик, умеет работать с творческими натурами. Мы сделали свою часть работы, теперь вы покажите, что не трехлетние дети и тоже умеете работать. Ты сегодня обедаешь с Сазерлендом в три часа. Я заказал тебе столик в «Даниэль».

— Ладно, — с неприязнью сказал Майкл. — Только я не понял, этот… этот его хер тут при чем?

— Кроме того, что этот хер с ним спит? Боннар — издатель Сазерленда, все права на книгу у него.

Майкл поморщился, но промолчал.

— Мы договорились? — напористо спросил Зак.

— Да. Мы договорились.

— Отлично! А теперь скажи, Майки, что ты вчера сделал с Кинман?..

— С кем?..

— Кинман, Кимберли Эл Кинман, — Зак явно зачитал имя с бумажки или с экрана, судя по его выразительной интонации. — Ведет блог на ПерецХилтон. Она накатала про вчерашнюю вечеринку «Киприани» такую статью, что у меня волосы на яйцах поседели. Что ты ей вчера сделал?

— Я даже не знаю, кто это.

— А она пишет, будто что знаешь. Она пишет, что вчера на вечеринке ты был пьян, как цирковой медведь. Оскорбил ее, напал на нее и назвал жирной шлюхой.

— Не помню. Я вроде ни с кем не дрался, — с сомнением сказал Майкл. — Статья уже вышла?

— Майки, ты думаешь, на тебя работает агентство лохов? Конечно, нет, блядь! Не вышла! Но выйдет, если ты не дашь ей эксклюзив, не извинишься и не снимешься в рекламном ролике парфюмерной линии ее сестры.

— Так, ну с роликом она оборзела!

— Оборзела, — согласился Зак. — Молодец. Не давай себя нагибать. Эксклюзив и извинения, с нее хватит. Позвони Кармен, пусть подберет вам время и вообще проследит, чтобы эта шлюха не зарывалась. И будь паинькой.

— Хорошо, — сказал Майкл.

— Не пей, высыпайся и держи себя в тонусе. На фотосессии ты должен излучать счастье и позитив.

— Буду, — сказал Майкл.

— Сазерленд, сегодня, в три, «Даниэль». Я буду следить за тобой, Майки. Будь с ним милым, или тебе пизда, — на прощание пригрозил Зак и повесил трубку.

Глава 4

— Добрый день, сэр. У вас забронирован столик? — спросила хостесс, шагнув Майклу навстречу, едва он прошел сквозь тяжелые стеклянные двери. Майкл снял солнечные очки, мельком оценил ее винтажную светлую стрижку и тоненькую фигурку в форменном костюме-двойке. Симпатичная.

— Да. Винтерхальтер.

В ее глазах не мелькнуло никакой радости узнавания, но она радушно улыбнулась:

— Конечно. Я вас провожу.

Даже сверяться ни с чем не стала. Знала фамилии гостей наизусть, что ли? Для таких заведений, наверное, хорошая память — пункт, который указывают в вакансии. Какой-нибудь сенатор или мэр не будет ждать, пока ты копаешься в блокноте или в компьютере, переспрашивая фамилию. Какая-нибудь капризная звезда — тоже.

Майкл шел за ней, бегло оглядываясь по сторонам. Дорогие интерьеры его больше не впечатляли. Это раньше он украдкой вертел головой, разглядывая потолки и люстры. Сейчас — попривык, пообвыкся. Ну, люстры. Ну, потолки. Ну, зеркала.

Кстати.

Он задержался у зеркала, оценивающе глянул на себя.

Одеться для встречи — это была целая, блядь, проблема. Что надеть? Принарядиться?.. Мол, смотри, мудак, и любуйся. Только это уже не твое. Упустил. Смотри-смотри. Теперь только смотреть и можешь. Мечтай теперь обо мне, как все остальные. Ты теперь среди них, ты никто. Помнишь, как я, дурак, расписывал тебе, что стану звездой? Так я стал. Без тебя, без твоей помощи, без подачек. Ты говорил — будешь смотреть мои фильмы и вспоминать тот разговор. Ну, как? Вспоминается, когда сидишь в кинозале и смотришь на огромном экране, как я лапаю очередную бабу? Или трахаю, как когда-то трахал тебя. Вспоминается?..

Или нет. Не наряжаться. Одеться просто. Небрежно. Сунуть руку в шкаф, не глядя взять первое, что попадется. Чтобы виднее было: ты для меня никто, я ради тебя даже стараться не стану. Мне на тебя хер положить. Я забыл тебя, мне все равно, видишь? Понял? Дошло? Мне плевать!

Майкл метался от одного варианта к другому. Перебрал все, что было — и хорошо, что было не много, иначе он потратил бы на сборы вдвое больше времени, чем Виктория — на свои платья.

Так и не определился. Время уже поджимало, и Майкл, махнув рукой на попытки выебнуться, остался, в чем получилось: темные джинсы, черная рубашка хенли с длинным рукавом. Поверх накинул бушлат. Посмотрел в зеркало, остался недоволен, но времени на переодевания уже не осталось. Поехал так.

В зеркале ресторана ситуация не улучшилась, хотя Майкл наивно надеялся, что другое освещение и другой интерьер все исправят. Ничего подобного. Он выглядел нормально, но так «нормально» мог выглядеть кто угодно, да хоть преуспевающий офисный планктон, да хоть фрилансер, который собирает у себя в мастерской какую-нибудь еботню вроде фанерных часов и продает на E-bay. Ни одного признака, что тут молодая голливудская звезда стоит.

Майкл недовольно скривился. Встреча и так должна была не задаться, но он надеялся, что хотя бы не с самого начала.

Блажен, кто верует.

Хостесс провела его через первый зал с аккуратными столиками и полутемный бар, наполненный негромкими голосами. Майклу рефлекторно захотелось задержаться у стойки, попросить шот, потом выскочить через заднюю дверь покурить. Он сдержался. Нашарил в кармане мятную жвачку, сунул в рот две пластинки. Хостесс остановилась в широком светлом проеме, дожидаясь его, чтобы провести дальше. Майкл глянул на разноцветные бутылки, выстроенные на зеркальной стене за барной стойкой. Желудок запротестовал при мысли об алкоголе, но Майкл встретил эту тошноту с каким-то внутренним удовлетворением. Она была лучше, чем страх переступить черту, выйти в светлый зал, к скатертям и живым цветам на столиках, и за одним из них увидеть Джеймса. Подойти к нему, заговорить с ним. У него было очень плохое предчувствие.

И почему, блядь, нельзя было решить все по телефону, зачем Заку понадобилось сталкивать их лбами?.. Он же согласился не уходить, и Джеймс согласился — зачем цирк-то устраивать?..

Майкл нервно провел рукой по волосам и кивнул хостесс, которая терпеливо ждала: иду.

В дальнем зале, отведенном для особых гостей, было занято всего несколько столиков. Майкл метнулся взглядом по лицам, отыскивая знакомое — и нашел. Но не то, которое ждал.

— Зак, а ты тут что… — начал он, но спохватился. — Миссис Айзенберг. Добрый день. Отлично выглядите.

— Что я… — с шипением начал Зак, но Голда положила ему руку на запястье, останавливая поток слов:

— Дорогой.

— Милая, — настороженно отозвался Зак.

— Привет, Майкл, как поживаешь? — она улыбнулась ему, не вставая.

Майкл неопределенно повел головой, мол, все в порядке. Голда перевела взгляд на мужа.

— Это вот так ты отвлекаешься от работы?

— Я всем сердцем хочу отвлечься! — отчаянно сказал тот, накрыв ее руку с тонким браслетом. — Никаких деловых встреч, никакой работы, только ты и я.

— И Майкл.

— Не, у меня другой столик, — Майкл кивнул на хостесс, которая ждала его возле столика на двоих. — Зак, можно два слова?

— Если это не слова «я гей» — да, можно.

— Слушай, зачем это все? Я в деле, он в деле. У тебя есть моя подпись, давай я просто уйду. Я заранее со всем согласен, все нормально.

— Я поверю, что все нормально, только когда сам увижу! — прошипел тот, качнувшись к Майклу.

— Я вижу, ты занят — думаю, мне пора, — Голда потянулась за клатчем, лежащим на столе, но Зак успел перехватить его и спрятать у себя на коленях.

— Прости, дорогая, я весь твой, я только краем глаза за ним присмотрю. Самым краешком.

Голда, улыбнувшись каким-то своим мыслям, взяла бокал вина.

— Хорошо. Десять дней на Карибах в качестве компенсации меня устроят.

— Десять дней?! — возмутился Зак. — Милая, речь шла о неделе!

— Двенадцать, — с улыбкой сказала Голда.

— Простите, миссис Айзенберг, — сказал Майкл. — Я уже ухожу, не хочу вам мешать.

— Стоять!.. — сквозь зубы приказал Зак. — Иди сядь! Мы же договорились! Ну!

— Нет, подожди, Майкл, — попросила Голда. — Мы сейчас доведем счет до месяца, а потом иди, куда хочешь.

— Две недели, — взмолился Зак, прижимая ее руку к губам. — Две недели, клянусь, я выкину телефон в море, мы будем одни, только дай мне убедиться, что Майки сейчас ничего не выкинет.

— Три недели, — улыбаясь, сказала Голда.

— Милая!.. — отчаянно воскликнул Зак. — За три недели меня все забудут, я вернусь на пепелище, вместо моего офиса будет кратер! Пятнадцать дней, — решительно предложил он.

Майкл отошел.

Сел за столик, раскрыл меню. Пробежал глазами по незнакомым названиям супов и закусок, полистал страницы. Ах, да. Французская кухня. Зак решил угодить Джеймсу, зная, что Майкл не привередлив: ему хоть французская кухня, хоть эскимосская — все равно спросит гамбургер и картошку. Правда, тут гамбургеров в меню не оказалось. Майкл полистал страницы туда-сюда, не нашел привычных списков блюд вообще — только полноценные обеды из четырех-семи блюд и сезонные предложения с фиксированной ценой. Как бизнес-ланч в заведениях попроще, только по цене в десять раз дороже и с выебонами в квадрате. «Консоме из фазана с осенними корнеплодами. Кабачки, тушеные в красном вине».

Майкл с отвращением закрыл меню, попросил бутылку вина наугад.

Фабьен пыталась привить ему вкус, но тот так и не привился. Томми пытался — и Томми не справился. Даже Бран в своей неповторимой манере пробовал объяснить, в чем разница между овечьим и козьим сыром или зачем к ним подают джем, виноград и орехи. Дело кончилось тем, что Майкл просто попросил не ебать ему мозг и оставить его наедине с пиццей, раз все такие блядь гурманы, что не могут смотреть, как он жрет фастфуд. Бран тогда даже обиделся.

Официант принес вино, предложил попробовать. Майкл махнул рукой — лей, мол, чего тут пробовать. Вино и вино.

Он отпил глоток, покрутил ножку бокала в пальцах. Пошло легко, тошнотная муть не возвращалась. Майкл подумал, не заказать ли что-то существеннее, но желудок протестующе сжался.

А может, он сжался, потому что Майкл услышал шаги. Тихие, легкие шаги по красному ковру с золотыми кругами. У Майкла волосы на загривке встали дыбом, по рукам пробежала дрожь. Он сам не понял, как именно он узнал. Но узнал. Почувствовал, похолодел. Пришлось хлебнуть еще, чтобы успокоиться.

Джеймс вышел у него из-за спины, после секундной заминки сел напротив, повесил на спинку стула сумку-планшет.

— Привет, — сказал он, явно стараясь быть нейтральным и непринужденным. Ни то, ни другое у него не выходило. Голос был напряженным.

Майкл смотрел на него, покачивая в пальцах буклет меню.

— Привет.

У него это прозвучало куда спокойнее. Типа, они тут взрослые люди, у них деловой разговор.

Рядом материализовался официант, безмолвно налил Джеймсу вина, выждал пару мгновений и исчез, не получив заказ. Майклу такая обходительность до сих пор казалась дикой. Он привык к деньгам, но к хорошей жизни — так и не сумел. Почему-то рядом с Джеймсом он отчетливо чувствовал себя выскочкой. Будто вся его жизнь, роли, контракты, гонорары — все было чужим, на время одолженным. Было пылью в глаза. Вот в эти, голубые, напротив.

Майкл разглядывал Джеймса в упор. Никаких тяжелых кудрей возле лица — короткие волосы, модная стрижка. Лицо повзрослело, вылепилось. Исчезла юношеская мягкость, нежный пушок на щеках превратился в щетину. Майкл некстати вспомнил, что сам за сборами совершенно забыл побриться. А вот Джеймс не забыл. Господи, он что теперь, бреется?.. Каждое утро? И если потрогать за щеку — ничего прежнего не найдешь? Раньше лицо было таким мягким, свежим. Картинка, а не мальчик, такой хорошенький, что челюсть сводило. А теперь повзрослел. Заимел тень под глазами. Только губы остались прежними. Чуть поблекли, но это их даже не портило.

Вот бы понять, каким он теперь стал. Совсем другой или тот же? Вчера все так резко случилось, что Майкл опомниться не успел. Сидел и смотрел теперь. Все волнение, вся нервозность схлынули, оставив после себя… да ничего не оставив. Пустоту. Ни сожалений, ни злости. Усталость какую-то. Будто долго-долго бежал, опаздывал, добирался куда-то так долго, что забыл, куда хотел попасть. И когда наконец обнаружил себя у цели — не сумел вспомнить, почему ее так хотел. Чувствовал сожаление из-за потраченных сил и времени. И все.

— Как твои дела? — спросил Джеймс.

— Нормально, — сказал Майкл, недоумевая, зачем вообще у него это спрашивать. По нему что, не видно, как у него дела? Роскошно у него дела. Всем бы так. — А у тебя? — ради приличия спросил он. Потом подумал, что на самом деле ему плевать — но было уже поздно.

— Хорошо, — сказал Джеймс. — Недавно вернулся из Токио. Провел там три месяца, ставил свою пьесу.

— Ты еще и драматург?

— Я в основном драматург, — Джеймс слегка улыбнулся. — Немного путешественник, немного писатель.

— Я был в Токио этой осенью, — сказал Майкл, чтобы Джеймс не думал, что он тут один такой успешный. — С промо-туром «Нэверленда».

— И как тебе? — спросил Джеймс с таким облегчением в голосе, будто радовался, что они нашли нейтральную общую тему, а не начали с выяснения отношений.

Майкл пренебрежительно пожал плечами. Честно говоря, он ничего особенно не разглядел. Несколько месяцев, пока они огибали земной шар, прошли, как в тумане. Встречи, конвенты, отели, дорожки, кинотеатры, фотосессии, интервью, самолеты… На последних неделях он просто перестал различать, где они, в каком городе, в какой хотя бы стране. Спасала только Виктория и ее волшебная пудреница. Про то, что они были в Токио, Майкл узнал постфактум: он был уверен, что последним городом был Шанхай.

— Не понравился, — сказал он.

— Мне тоже там было сложно, — признался Джеймс, будто Майкла вообще ебало, что там ему было сложно. — Но интересно. Я снимал квартиру в десяти минутах от театра. Мне нравилось выходить из дома и иногда сворачивать наугад, чтобы потеряться. Однажды я нашел потрясающую маленькую улочку, я думал, там таких уже нет — узкая, пара человек едва разойдется. По обеим сторонам лавки с фруктами, тут же блошиный рынок, а наверху — бумажные фонарики на нитках, кленовые листья…

— Почему ты не позвонил? — перебил Майкл. Ему было плевать на фонарики, на улочки, на Токио, на всю эту дрянь.

Джеймс осекся, уронил едва загоревшийся взгляд. Потом поднял — уже серьезный. Спросил, глядя в глаза:

— А ты?..

— Я?.. — искренне изумился Майкл. — Я обещал твоему отцу, что не полезу первым!

У Джеймса изменилось лицо, во взгляде мелькнул испуг.

— Ты что, не знал? — Майкл подался вперед, устроив локти на стол, вглядываясь, стараясь найти хоть каплю притворства. — Он сказал, я испорчу тебе жизнь. Чтоб я не рыпался, пока ты сам мне не позвонишь. А не позвонишь — значит, и не судьба.

— Я не знал, — потерянно сказал Джеймс. — Я не знал про это. Я думал, ты мог…

— Не мог, — отрезал Майкл. — А ты что, ждал? Так ждал, что аж постоянного дружка завел, чтобы ждать веселее было?

— Ты ничего не знаешь об этом! — вспылил Джеймс.

— И знать не хочу! — рявкнул Майкл.

С соседних столиков к ним повернулись головы. Майкл повел шеей, разминая напряженные плечи. Постарался взять себя в руки. Не хватало еще привлекать внимание к их встрече, тем более к их ссоре. Потом обернулся на Зака. Тот сидел, застывший, как изваяние, с поднятой десертной ложечкой. Майкл кивнул ему, мол, прости, сам понял. Буду потише.

Джеймс пальцами нервно потирал лоб, глядя в стол.

— Господи… — повторял он. — Я не знал.

Майкл нахмурился. Пнул его под столом в ботинок.

— Закажи что-нибудь. Отыграюсь за все твои долбаные салаты.

— Что?.. — Джеймс непонимающе поднял взгляд.

— Пожрать возьми себе что-нибудь, — велел Майкл.

— Я не знаю, я не хочу… — рассеянно сказал Джеймс.

Майкл обернулся, кивком подозвал официанта, дежурившего возле стены.

— Два этих ваших… — начал он и осекся. Кашлянул, поправился: — Охотничье меню. С вином. И сыр.

Джеймс покорно положил на стол буклет, посмотрел на Майкла. Бледный, только прикушенные губы алели.

— А знаешь, — сказал Майкл. — Знаешь, я однажды чуть не послал нахер обещание твоему отцу. Хотел отыскать тебя. Так соскучился, что мне казалось — все, или увижу тебя, или сдохну.

— И что?.. — тихо спросил Джеймс.

В горле закрутился какой-то водоворот слов, они распирали его, грозились хлынуть прямо на скатерть бессвязным мутным потоком. Майкл судорожно дышал, сглатывал их, чтобы не рванули все сразу.

— Я тогда подписал первый контракт на полмиллиона. Как раз когда ты себе этого шарль-де-голя завел. Думал — да что, блядь, этого не хватит, чтобы тебя выкупить? Оплатил бы тебе обучение, еще бы сверху добавил, если б отец тебя кинул. Ну, пришлось бы помаяться, пока я тут, а ты там, но даже это решилось бы, перевелся бы поближе ко мне, я даже универы подбирать начал. Калифорнийский, еще какие-то были, их же полно. Ну, сколько там — тридцать, сорок тысяч в год?.. Я не смотрел даже. Да хоть пятьдесят! У меня полмиллиона на руках было. Я б тебе все их отдал!

— И что, — Джеймс сглотнул, спросил сухим голосом, — что тебе помешало?..

— Ты и помешал, — зло сказал Майкл. — Сара сказала, ты кого-то нашел. Что вы встречаетесь. Живете вместе. Что ты не хочешь обо мне ничего слышать. И я отвалил.

Джеймс вдохнул, будто хотел возразить — но промолчал. Выпил глоток вина, покачал бокал.

— Я искал тебя, — сказал он. — Когда пять лет прошло. Ездил в Лондон. Но уже… уже поздно было. Видел, что мастерская закрыта. А дом вы продали, там была другая семья. И паб… тоже чужой. Я бы спросил у Сары, но мы поссорились из-за Винсента. Она считала, что я не имею права встречаться с кем-то другим. Я вспылил, она наговорила мне… И мы с ней больше не разговаривали.

Джеймс вздохнул. На щеках у него светился румянец.

— А где еще искать, я не знал.

— А че меня искать, — раздраженно сказал Майкл, подаваясь вперед. — Че меня искать, когда я на виду?.. Зашел в гугл, нашел моего агента. Я че, секретный шпион? Меня где угодно найти можно было! Не хочешь через агента — так фестивали, премьеры, конвенты, встречи с фанатами. У меня телохранителей нет, чтоб никого ко мне не пускали, любой подойти может.

Джеймс болезненно скривился, щуря глаза.

— Да… знаю. Любой. И любая.

— Ты что, поревновать решил?.. — издевательски спросил Майкл. — Серьезно? Хочешь сейчас моих баб посчитать? Да я сам всех не вспомню. У меня до тебя сотня была, а после тебя — все пять.

Джеймс выпрямился. С его лица исчезло мученическое сожаление.

— Я не спрашивал, сколько их было, — сказал он, на глазах обретая спокойствие. — Мне не интересно.

— А что тебе интересно?

Джеймс молча смотрел на него, вдруг став каким-то холодным, далеким. Майкл судорожно переворошил в памяти, что он ему такого сказал, чтобы Джеймс вдруг стал таким — но ничего не нашел, память будто вырубило, он ни слова не вспомнил.

— Очень жаль, — с расстановкой сказал Джеймс. — Кажется, я в тебе сильно ошибся.

— А я ошибся, когда думал, что тебе хватит сил собрать яйца в кулак и сказать, что у тебя все прошло, и ты не собираешься возвращаться! — вспылил Майкл.

— У тебя «все прошло» куда раньше! Я… — Джеймс задохнулся от возмущения, у него зажглись глаза, на мгновение блеснув прежним огнем. — Я ради тебя был готов на все!.. Я не позволил тебе сесть в тюрьму!.. Пожертвовал ради тебя всем, что у меня было!

— Ну и че молчал-то тогда стока лет?

— Я встретил хорошего человека, — твердо сказал Джеймс, глядя ему в глаза. — Надежного, умного и верного.

— А я, понятное дело, не такой, — усмехнулся Майкл. — Ни верности, ни хорошести ты от меня не видел. Что дурак, не спорю, — он мотнул головой. — Отец твой так же сказал. Я и с ним не спорил. А что? Это правда. Университеты я только издалека видел. Мне некогда было учиться, и не на что. Мне работать надо было. Семье помогать.

Джеймс устало покачал головой.

— Нет, Майкл. Дело не в этом. Ты и правда дурак.

Майкл пренебрежительно хмыкнул, сложил руки на груди.

— Ну так че, умник, — сказал он. — Че искал-то меня тогда? Аж в Лондон ездил.

— Теперь это уже неважно.

«Важно!» — хотел крикнуть Майкл, но не дал себе, сцепил зубы.

— Такой умный, а позвонить моему агенту не догадался.

— Догадался, — Джеймс сбавил тон, к нему в голос вернулось прежнее сожаление. — Но ты очень высоко взлетел, Майкл. Я хотел… но боялся, ты меня даже не вспомнишь.

— А перестать быть таким ссыклом ты не хотел?

Джеймсу в лицо бросилась краска, он плотно сжал губы.

— Насчет баб. Я обещал тебя ждать, — сказал Майкл. — Хранить тебе верность я не клялся. Пять лет — долгий срок, а мы оба не монахи. Но я ждал, — с нажимом сказал он. — Все это время.

У Джеймса невольно приподнялась бровь, в лице что-то мелькнуло.

— В смысле — все «то» время, — поправился Майкл, чувствуя, что сам краснеет. — Не «это». Не до сих пор.

— Когда я жил в Париже… — начал Джеймс, но Майкл прервал его:

— Да плевать! Мне плевать, как ты жил. Ты завел себе хорошего и надежного — поздравляю! Иди ебись с ним, раз плохие мальчики тебя больше не вставляют.

— Мне не нужно твое разрешение, — резко сказал Джеймс.

— А че тебе нужно? — грубо спросил Майкл. — Зачем ты приехал?

— Меня пригласили, — холодно сказал Джеймс. — Твой продюсер хочет, чтобы я доработал сценарий.

— Да че ты. А я слышал другую версию. Что ты аж в контракте прописал, чтобы роль дали мне.

Джеймс опять покраснел.

— Ты не должен был знать.

— Но знаю. И хочу, чтобы ты рассказал мне, что все это значит.

Джеймс взял бокал, глотнул вина. Облизал оставшийся на губах красный след. Бесшумный официант поставил перед ними по огромной тарелке, на которой была выложена дизайнерская композиция из мяса и овощей.

— Я написал книгу, — сказал Джеймс. — Когда она получила награду, со мной связалась ирландская киностудия и предложила сделать экранизацию. И я подумал, что это знак. Винсент… — начал он и вдруг заговорил четче. — Вообще это была идея Винсента, что нам стоит встретиться. Он знает про нас. Он убедил меня, что нам нужно поговорить. Я хотел увидеть тебя, чтобы поставить точку. Дать знать, что я… я не вернусь. Мы скоро поженимся, и я хочу, чтобы прошлое наконец стало прошлым.

Майкл хмыкнул, сложил руки на груди. Прошлое. Он никогда не думал о себе, как о чьем-то прошлом. Он всегда был — настоящим. Иногда — будущим, но недолго. И сейчас так странно было осознавать себя оставленным на обочине. Выброшенным. Будто перед лицом хлопнула дверца, взревел мотор, глаза обдало пылью — а он сидел на краю дороги, смотрел, как в облаке песчаной пыли скрывается чужая машина, откуда его только что выкинули. Он оказался лишним.

— Роль написана для тебя, — сказал Джеймс. — Если ты откажешься, фильма не будет.

— Я не могу, — спокойно сказал Майкл, стирая с лица фантомную дорожную пыль. — Не могу отказаться. Продюсер мне не простит, у него серьезные планы на этот проект. Если я уйду, он убьет мне карьеру.

Джеймс кивнул. Потом позвал:

— Майкл.

Имя прозвучало так тихо, и одновременно — так громко, что Майкл невольно сощурился, будто от свиста в динамиках заложило уши. В простреленной памяти этих «Майкл» было — сотни. Было. Больше не будет. Время прошло, все, ничего не вернуть. Строили планы — жить вместе, квартиру снять, забрать к себе Бобби… Все рухнуло. Любили друг друга?.. Он вдруг понял, что плохо помнит. Трахались, да. Любили?.. Тот год пролетел так стремительно, что в памяти остались не события, а недоверчивое удивление: да не может такого быть, чтобы все это — со мной.

Чтобы так страстно и искренне, чтобы так жарко, без оглядки, взаимно. Чтобы такие горячие поцелуи, когда он втискивал Джеймса в кирпичную стену где-нибудь в углу университетского корпуса, чтобы ветер казался сладким, когда они вдвоем летели по трассе. Тяжелый байк ревел, к спине прижималось гибкое тело, а тонкие руки цепко обхватывали поперек живота. Казалось, еще немного — и сам взлетишь.

Ничего не вернуть, не повернуть вспять. Было — кончилось. Больше не будет.

— Майкл, я не думал, что наша встреча будет такой, — тихо сказал Джеймс. — У тебя ведь тоже невеста.

— Какая она невеста, — машинально отозвался Майкл. — Ей кольцо даже не я покупал, а мой пиар-менеджер.

Джеймс качнул головой с таким видом, будто это имело для него какое-то значение. Какое?.. Что ему за дело до жизни Майкла?.. Теперь. Никакого не должно быть. Майкл и хотел бы чувствовать торжество, да хотя бы удовлетворение, что у него тоже завелся кое-кто, он тоже, может, скоро женится, может, даже детей заведет, почему нет? Но от этих мыслей было не радостно, а как-то гадко. Не хотел он от Виктории никаких детей, он и видеть-то ее рядом с собой не хотел. Просто привык к ней, играл свою роль — под камерами, без камер…

Джеймс потянулся к своей сумке, вытащил оттуда потрепаную пачку листов, скрепленную шпагатом — мятую, с лохматыми уголками, с разноцветными стикерами, торчащими из страниц.

— Я хочу, чтобы ты посмотрел кое-что, — сказал Джеймс. — Это сценарий.

Он небрежно скользнул пальцами за ухо, будто заправлял длинную прядь волос. Майкл вздрогнул.

— Я еще буду работать над ним, — Джеймс, кажется, ничего не заметил, — но здесь уже многое почти так, как я хочу видеть. Прочти.

Майкл нехотя взял протянутую толстую пачку листов, положил перед собой на край стола, сдвинув нетронутую тарелку.

— Отсюда, — Джеймс подался вперед, перелистал, ткнул пальцем.

У него были ухоженные руки, это вдруг так отчетливо бросилось в глаза. Ровный гладкий ноготь с аккуратным, еле заметным белым краем, длинные фаланги, красноватые костяшки. Майкл смотрел на его кисть, как заколдованный, следуя взглядом за рельефом еле заметных линий на коже, будто они составляли какую-то секретную карту.

— Хорошо, — заторможенно отозвался Майкл. С усилием перевел взгляд на текст.

НАТ. ПРИСТАНЬ В КОРКЕ, ДЕНЬ

Эрик держит под уздцы лошадь, пока мр. Мэттью руководит погрузкой багажа в коляску. Терренс подходит ближе, гладит лошадь по носу.

ТЕРРЕНС

(с интересом)

Это ваша?

ЭРИК

(недружелюбно)

Моя.

ТЕРРЕНС

(очень вежливо)

Вы не уступите ее мне? Боюсь, меня укачает в этом…

(Терренс оборачивается на коляску)

…экипаже. Мистер Мэттью займет мое место — мистер Мэттью, прошу вас.

ЭРИК

(неприязненно)

А мне вы предлагаете бежать рядом всю дорогу?

ТЕРРЕНС

(с искренним великодушием)

Вы можете ехать внутри вместе с мистером Мэттью. После парома я умираю без свежего воздуха.

(тянется за поводом)

ЭРИК

(уводя от протянутой руки морду лошади)

Когда мы прибудем в поместье, у вас будет сколько вам угодно свежего воздуха. Цапля не любит чужих рук, простите, мистер Эксфорд. Хотите подышать — садитесь к кучеру.

ТЕРРЕНС

(с вызовом)

Прекрасно! Так и поступим.

Эрик отворачивается с выражением неприязни.

Майкл пристроил сценарий на край стола, чтобы было удобнее. Зачитался. Текст пестрел пометками и комментариями: что-то зачеркнуто, что-то подчеркнуто или обведено кружком. Встречались вклееные рукописные страницы (в наше время кто-то еще пишет от руки?..), а иногда целые сцены были размашисто перечеркнуты крест-накрест красным маркером, так жирно, что тот проступал даже на обратной стороне листа. Это явно был черновой рабочий экземпляр, и Майкл читал, с невольным интересом разглядывая следы вмешательства Джеймса.

Он делал текст лучше, определенно. Четче, яснее. Смешнее. Жарче. Он словно выжимал воду там, где она была не нужна — и дорисовывал картинку там, где она была суховата. Он делал диалоги хлесткими, чеканными, как серебряный доллар. Чем бы ни были заняты герои — каялись ли они, злились ли, дрались — от них невозможно было отвести взгляд.

Был ли Джеймс в Ирландии, Майкл не знал, но писал он о ней так, будто прожил там всю свою жизнь. Она была горькой, как полынь, и смешной до икоты. Майкл листал все дальше, не замечая, как голос Эрика — его собственный голос — начинает слышаться в шелесте страниц. Он сам мог бы так говорить, он сам мог бы быть таким — в других обстоятельствах, в другом времени. В другой жизни. Он бы вырос таким. В глубине души, кажется, он всегда <i>хотел </i>быть таким. Родиться и жить на этой безумной земле, любить ее до отчаяния, до вырванного сердца.

Ларри считал, это было бы его лучшей работой?.. Нет, Эрик МакТир не мог быть его работой. Он мог быть только частью его сердца, и никак иначе.

Майкл перевернул последнюю страницу. Увидел ожидаемое слово «КОНЕЦ». Моргнул, ощущая себя вырванным из середины девятнадцатого века в начало двадцать первого. Закрыл сценарий, осторожно, будто тот был пергаментным.

— Это очень круто, — хрипло сказал он, не решаясь поднять глаз на Джеймса. — Правда. Очень сильная история.

Джеймс, кажется, облегченно выдохнул. Взялся за бокал вина.

— Хорошо, — сказал он голосом человека, который изо всех сил пытается не выдать волнение. — Я рад.

— Я понимаю, почему Ларри так вцепился в тебя, — сказал Майкл. — Это бомба.

— Спасибо, — отозвался Джеймс.

Майкл поднял голову, посмотрел на него прямо. В усталые глаза, на искусанные губы.

— Я хочу его сыграть. Не отдавай его никому.

Он помолчал, потом добавил почти через силу, продираясь через нехватку воздуха:

— Я буду гордиться этой ролью. Сделаю все, чтобы ты — тоже… гордился. Своей работой.

Джеймс качнул головой.

Они смотрели глаза в глаза.

Десять лет. Сколько всего уместилось в них? А кажется — пролетели, будто пара мгновений, и достаточно просто протянуть руку, накрыть чужую ладонь, сжать пальцы. Выбросить все, что мешает — карьеры, связи, возраст, женихов и невест, новые отношения, старые проблемы — выбросить все, как мусор, взяться за руки, сказать «я тебя люблю» — и все решится волшебным образом.

— Давай, — сипло сказал Майкл, — давай сделаем фильм вместе. На прощание. Все-таки у нас было много хорошего. Это будет красивая точка.

Джеймс молчал.

— Ларри прав, — сказал Майкл. — Без тебя не получится. Не уходи.

Джеймс опустил глаза.

— Десять лет прошло. У всех есть драмы юности. Че держаться-то. Жизнь не кончилась.

— Да, — согласился Джеймс. — Не кончилась.

— Ну, во. Значит, договорились.

Майкл сжал руку в кулак, чтобы не потянуться через стол. У Джеймса вдруг зазвонил телефон. Он вздрогнул, сунулся руками в карманы, зашарил в сумке, наконец нащупал мобильник.

— Oui, — ответил он. — Oui, mon cher.

Майкл изменился в лице. Винсент, кто же еще. «Мон шер». Ревность укусила его за сердце, он поднял плечи. Не мог решить, то ли рад, что не знает французского — то ли хотел полоснуть себя глубже, слушая, что они обсуждают. Нежности всякие? Бытовуху, типа, «купи молока на обратном пути и зубную пасту»? Или что там они могут обсуждать?

Его собственный телефон пиликнул сообщением, Майкл смахнул экран блокировки.

«Твоя лошадь сожрала белку» — писал Бран.

«Что не сожрала — закопала тебе в постель».

«Врача пришлось вызывать для горничной, которая это нашла».

Следом пришла фотография Брана и Бобби, которые одинаково широко лыбились в камеру. Майкл хмыкнул, непроизвольно улыбнувшись. Джеймс вдруг запнулся в своем монологе, но Майкл не заметил.

«Спасибо, что приехал к нему» — написал он.

«Я те говорил — он тя шантажирует».

Майкл отвечал, посмеиваясь. Не сразу услышал, что Джеймс замолчал и положил телефон на стол. Майкл поднял на него взгляд, по инерции еще улыбаясь. И осознание неотвратимости вдруг накрыло его с головой. Все эти десять лет надежда не умирала. Слабенькая, глупая, полумертвая, она была жива. Он ждал. Все еще ждал, даже не понимая, что ждет. Ждал, что случится чудо, и что-то изменится. Ждал, что Джеймс однажды объявится, объяснит, скажет… Неважно, что скажет, может даже ничего не говорить, пусть только придет и останется.

Так не будет. Он не придет. Никогда. Долгое никогда — до конца жизни. Джеймс будет с другим. Джеймс останется только в его памяти, там, в той жизни, в Чидеоке, Бирмингеме, в Хакни, в мастерской, которой больше нет. У них не будет совместного будущего. У них не будет общего дома. Джеймс не встретит его после сьемок, голодного, грязного и уставшего. Не поцелует в светлой прихожей возле лестницы, они не отразятся в зеркале — взрослые, вместе…

— Я пойду, — сказал Джеймс.

— Да.

У него вдруг как-то быстро покраснели глаза и нос, он встал, подхватил сумку. Майкл протянул ему сценарий, не вставая.

— Пока.

Джеймс кивнул, быстро шагнул в сторону. Майкл бездумно взял нетронутый бокал, сделал глоток вина. Тупо посмотрел на тарелку с остывающей дичью. От запаха мяса его затошнило. Он смотрел, сглатывая, на красиво разложенные по тарелке овощи, на виньетку из соуса. Лучше бы он тогда согласился на этот блядский «Цезарь» за семь с половиной фунтов.

Он сидел и пил вино, глядя поверх чужих голов.

Потом на плечо ему упала рука. Он повернул голову: Зак мялся рядом. Майкл дернул плечом, выпрямился.

— Вы сделали свою работу, — сказал Майкл. — Мы сделаем свою. Не волнуйся.

Глава 5

Дакота, как и Майкл, любила путешествовать налегке. Только если у него был простой городской рюкзак, в который умещалась вся нужная в дороге мелочь, то у Дакоты был веселый маленький Самсонайт в розовых векторных лилиях. Она появилась на пороге Майкла холодным январским утром, завернутая в короткую шубку и длинную шерстяную юбку. Без своего рабочего макияжа — ярких губ, густых стрелок и подклеенных ресниц — она выглядела непривычно скромно.

— Завтракать будешь? — спросил Майкл.

— Я перехватила кофе по дороге, — сказала Дакота, проходя мимо него вглубь квартиры.

Она припарковала чемоданчик у пустого камина, сбросила шубку на кресло. Поправила улитку тяжелых волос на затылке, перевоткнула шпильку.

— Там такой снегопад! Надеюсь, наш вылет не задержат.

— Я проверю, — сказал Майкл, отходя к раскрытому на письменном столе ноутбуку. — Задержат — посидишь с нами.

— С тобой и твоей зубочисткой? — пренебрежительно спросила Дакота.

— Виктории здесь не бывает, — отозвался Майкл, открывая сайт аэропорта и проверяя расписание рейсов. — Эван сегодня вернется.

Она взяла журнал со столика, пролистала и отложила, не найдя ничего интересного. Сбросила полусапожки, положила ноги на диван и пристроила голову на подлокотник.

— Расскажешь, что с тобой стряслось в "Киприани"? — спросила она.

Майкл молча скроллил список вылетов, делая вид, что ничего не услышал.

— Майкл? — позвала она. — Это был он?

— Давай не сейчас. Не хочу говорить об этом.

Она тихо хмыкнула, явно делая очевидные выводы. Майкл хмуро вдохнул и выдохнул, сосредоточился на поиске номера рейса.

Они были знакомы лет пять — не так долго, чтобы считать себя лучшими друзьями, не так мало, чтобы быть просто приятелями. Дакота осталась единственной подругой из того сумасшедшего времени, когда Майкл, почувствовав себя полностью свободным от любых обязательств перед Джеймсом, ударился во все тяжкие. Он плохо помнил, что было в том промежутке между осознанием, что Джеймс не вернется — и подписанием постоянного контракта с агентством «Айзенберг Фенимор Ли». Та пара лет слилась в памяти в одну сумбурную мигающую полосу, словно витрины, фонари и светофоры на проспекте, когда гонишь по нему под сотню миль в час, с хохотом сигналя тем, кто от тебя уворачивается.

Он тогда много пил. И много работал. У него вышло семь фильмов — четыре хороших, кассовых, три проходных. В каждом он выложился так, будто тот был последним. Со съемочной площадки он уезжал на чужие вечеринки, пил, танцевал, блевал в кусты, снова пил. Утром его будил звонок. Майкл продирал глаза, вылезал из-под очередной девицы, закидывался энергетиком, зажевывал пиццей и ехал работать. А вечером все повторялось. Он неделями не появлялся дома. Чтобы переодеться, достаточно было по телефону наорать на секретаря Зака, и один из курьеров агентства мчался к Майклу домой за свежей футболкой и джинсами, а потом летел через весь город ловить Майкла по чужим адресам и отелям.

Деньги не кружили ему голову — он так и не привык к ним. Даже обзаведясь домом на Хиллгров драйв, он толком не знал, куда их девать, и жил по привычке скромно. А вот свобода… свобода от Джеймса вышибла ему мозги. Он тогда оглянулся, оценил свою жизнь: гонорары, возможности, громкие имена приятелей. Свою молодость и внешний вид, свой успех. Он был на вершине. Он стал звездой — той самой, с личной гримеркой и табличкой на двери, он стал тем, кем не стать тысячам прочих, незаметных, второстепенных, безымянных. Он добился, он выгрыз себе место под солнцем, встал в полный рост, заставил смотреть на себя, — и ему вдруг показалось, что к этому месту под солнцем прилагался бесплатный бонус.

Безнаказанность.

Разве он не был чужой мечтой, кумиром, вожделенным предметом чужих грез? Разве его имя на афише не стояло крупными буквами? Разве интервью с ним не печаталось в глянце, разве его лицо не смотрело с обложек?

Разве он не мог позволить себе все, что хотел?..

Конечно, мог.

И он позволял. Позволял себе срываться на всех, кто делал его жизнь удобной, на десятках тех неудачников, которые даже возразить ему не могли, не рискуя потерять работу. Они кормились от его доходов и чаевых — и они улыбались, молчали, кивали — помощники, менеджеры, гримеры, водители, секретари, курьеры. Если уж режиссеры его терпели, то всякая мелочь не имела права даже рта раскрывать.

В те безумные годы Майкл редко появлялся на площадке трезвым или без похмелья. Он приезжал помятый, едва продравший глаза, не успевший протрезветь с вечера, а иногда еще и добавивший по дороге. Иногда он не помнил, как называется фильм и кого он играет. Но стоило ему пробежаться по страницам сценария, освежая память, стоило оказаться под камерами — он забывал и похмелье, и недостаток сна, головную боль, жажду, тошноту, свой мерзкий характер. Он оставлял за пределами площадки себя и свою невыносимую жизнь. Он делал все, чтобы вылезти напрочь из своей шкуры и влезть в чужую, чтобы на несколько часов забыть обо всем, перестать быть Майклом из Хакни, Майклом с Хиллгров драйв.

Его звали Джо Карлайл, он был циничным, озлобленным солдатом Конфедерации, который одинаково ненавидел Север и Юг. Он уходил в безнадежный бой за чужую свободу, за маленький тусклый городок, и умирал, глядя в мутное небо, глотая собственную горячую кровь.

Его звали Адам Дарлинг, он был утонченным, задумчивым психопатом, который пытался вернуть свое детство, похищая чужих детей и запирая их в своем доме. Он рассказывал им на ночь сказки, собирал каждое утро на завтрак за огромным столом, но привязанность к ним не исцеляла его, а калечила все сильнее.

Рейндер ван Алем был блестящим офицером гестапо, который медленно и страшно разочаровывался в величии своей страны.

Уильям Блай был храбрым и несчастливым капитаном, низложенным с «Баунти».

Он был Лаэртом. Он был Орсино.

Он работал со страстью религиозного фанатика, даже в самом непотребном состоянии не пропуская ни одного съемочного дня. Преданный делу, ответственный, серьезный — говорили о нем в интервью коллеги. "Майки, завязывай жрать текилу, если хочешь работать, а не мотаться по рехабам до конца жизни", говорил ему Зак — единственный, кого вообще волновал бешеный темп жизни Майкла и единственный, к кому Майкл в итоге прислушался.

Именно в то безумное время он и встретил Дакоту.

Ну, как — встретил… Он ее снял.

Он плохо помнил, как это вообще получилось, что под рукой не оказалось ни одной девчонки, как ему пришла в голову мысль позвонить в эскорт-агентство. Но он позвонил. К моменту появления Дакоты в его номере он был уже настолько пьян, что с первой же попытки стало ясно: не встанет, можно даже не стараться. Зря гонял девчонку туда-сюда.

Но время все равно было оплачено, так что он предложил ей остаться. Они проговорили пару часов, потом Майкл предложил ей продлить время до утра. Она согласилась. Он отрубился где-то в середине ночи головой у нее на коленях, выговорившись так, что в нем, кажется, не осталось больше ни одного слова. Утром они вместе спустились в бар выпить кофе.

— Спасибо за сеанс психотерапии, — хрипло сказал Майкл, оплачивая счет за их завтрак. — Может, я как-нибудь угощу тебя кофе нормально, а не так, на бегу?

Дакота посмотрела на него, склонив голову, немного подумала.

— А давай.

И они встретились за кофе. Потом — за ужином. Потом — за ланчем. Майкл чувствовал к ней какую-то необъяснимую симпатию. Наверное, дело было в том, что Дакота, как и он сам, пробилась в этот мир с самого дна. И она была куда честнее, чем большинство его коллег и знакомых. Ее настоящее имя было Дрогослава Марцинковская. Она приехала в Америку из Польши, когда ей было восемнадцать, и осталась, когда истек срок действия свадебной визы. В 2014 попала под амнистию Обамы для нелегалов, доказала, что имеет работу и платит налоги, и получила официальное разрешение остаться.

***

В двери повернулся ключ, Майкл вскинул голову. Эван вошел, румяный от январского мороза, с красным носом, с запахом снега и холода от огромного шарфа, укутавшего плечи.

— Майкл!.. — окликнул он с порога, сняв с плеча дорожную сумку. — Ты еще тут, я успел?..

— Я еще тут, — сказал тот, вставая с места.

— Хэй-хэй! — Дакота вскинула руку с дивана, но не пошевелилась и даже не открыла глаз.

— Вы еще не уехали!.. Привет, дорогая. Замечательно! Майкл, у нас есть чай?

Майкл, прислонившись плечом к книжным полкам и сложив руки на груди, наблюдал, как тот разматывает свой бесконечный шарф, снимает перчатки и вешает на крючок пальто.

— Есть, — отозвался он, сдержанно улыбаясь. — Я заварю. Как долетел?

— Очень устал, четырнадцать часов в самолете, — Эван взмахнул рукой, предлагая не расспрашивать его о подробностях: он не любил говорить о трудностях и неудачах. — Не удалось поспать, нас ужасно трясло над океаном. Я в душ и сразу в постель, только провожу вас.

Присев на табурет, он расшнуровал высокие ботинки, взъерошил волосы, стряхивая с золотистых кудрей подтаявший снег. Майкл дождался, пока он встанет, и раскрыл руки. Эван качнулся в его объятия, прижался к щеке холодной щекой. От него пахло улицей и автомобильным освежителем воздуха.

— Ты почему такой ледяной?.. — ворчливо спросил Майкл, трогая его за лицо.

— В такси не работал кондиционер, — Эван поднял брови, будто извинялся то ли за таксиста, то ли за свою замороженность.

Майкл недовольно вздохнул и отодвинул его от себя.

— Я сделаю чай.

— И мне! — подала голос Дакота с дивана. — И теперь я хочу сэндвич!

— У нас есть сэндвичи? — обрадовался Эван. — Я бы не отказался!..

— Иди переоденься, — велел Майкл, взмахом руки указывая на спальню.

Эван послушно подхватил свою дорожную сумку, проходя мимо, невольно толкнул Майкла плечом. Тот развернулся ему вслед, подождал, пока Эван скроется в спальне. Дверь осталась полуоткрытой. Майкл встряхнул головой и шагнул к кухонной стойке.

— Как дела у Виктории? — громко спросил Эван. — Я видел вчера ваши фото — вы чудесно смотритесь вместе! Когда ты нас познакомишь?..

— Никогда! — громко отозвался Майкл.

Эван, кажется, не расслышал.

— Ты кажешься с ней очень счастливым!

— Я был счастлив, что не грохнулся с коньков и не разбил морду об лед! — крикнул Майкл и открыл кран, чтобы налить воды в чайник. — Это была абсолютно тупая идея — делать романтическую фотосессию на катке!

— Зато это модно, — подсказала Дакота.

— Знаешь, где я вертел эту моду?..

Майкл сделал кислую мину, выключил воду и поставил чайник на подставку, щелкнул кнопкой.

— Однажды тебе придется ему все рассказать, — флегматично сказала Дакота.

— Ни за что.

— Даже когда твоя пиар-служба прикажет жениться на ней?

— Я хочу, чтобы он думал что у меня все хорошо! — резко ответил Майкл. — А не так!

— Что не так?.. — Эван вышел из спальни в шерстяных носках и теплых спортивных штанах, на ходу влезая в футболку поверх лонгслива. — Я что-то пропустил?..

Майкл пожал плечами, мол, ничего особенного. Занялся сэндвичами.

В присутствии Эвана ему всегда было неуютно разговаривать об изнанке своей красивой жизни. Даже думать о ней было неприятно. Казалось, у них двоих одинаково сложилась судьба, но если вглядеться, появлялись нюансы.

Эван исполнил свою мечту и был счастлив. Он ни о чем не жалел — ему и не о чем было жалеть. В мире классической музыки нельзя было сделать себе карьеру, отсосав кому-нибудь нужному. Там требовалось и вправду быть музыкантом, потому что фальшивые ноты и ленивые пальцы не спрячешь за монтажом, гримом, сюжетными поворотами и визуальными спецэффектами. Подробностей жизни Майкла Эван не знал. Ни того, что отношения с Викторией были вписаны в контракт Майкла с «Нью Ривер Фронтир», ни того, что все их «случайные» фото готовились по указке студии и выбрасывались в сеть по расписанию рекламной кампании "Неверлэнда". Эван даже не знал, чем занимается Дакота — Майкл попросил ее поберечь нежную музыкальную психику, так что Эван считал ее кем-то из коллег Майкла, актрисой или моделью.

— У вас будет общий проект? — спросил Эван, залезая в холодильник и доставая контейнер с готовой едой. — Майкл, прости, я еще не видел твой последний фильм. Но я посмотрю, я обещаю! Это фэнтези, да?.. Сказка?.. — спросил он, пытаясь подцепить ногтями плотно севшую крышку.

— Дай я, не порть руки, — Майкл отобрал у него контейнер и отжал крышку. — И кончай извиняться. Я тоже редко бываю на твоих концертах.

— Посмотреть твой фильм в кино проще, чем попасть на мой концерт, — без всякого хвастовства сказал Эван и лизнул покрасневшие кончики пальцев. — Вот если бы ты играл в гастрольном театре, мы были бы равны.

— Я не собираюсь играть в театре, — сказал Майкл. — И никогда не собирался. Крупные постановки — это каторга. Все нормальные театральные актеры ссутся в штаны от радости, когда им предлагают роль в фильме.

— Я же образно.

— Да я тоже, — Майкл дернул плечом, типа, нечего тут обсуждать.

Он нарезал готовые сэндвичи треугольничками, сунул в духовку и включил гриль. Переложил из контейнера в тарелку какое-то рагу с курицей и бамбуком, сунул в микроволновку, установил время. Эван привычно оттеснил его, перевел регулятор с пяти минут на три, сменил режим подогрева. Чайник, закипев, отключился. Майкл разлил кипяток по кружкам, отнес их на стол. Эван подорвался за ним, сунул подставки под горячее, чтобы не оставить кругов на столешнице.

— Не хочешь с нами на западное побережье? — спросила Дакота, садясь за стол.

— Нет, я немного отдохну — и в Лондон, — отозвался Эван. — У меня там семья, родители, а я с ними на Рождество даже не виделся. Очень хочу домой. О, я же совсем забыл!..

Он исчез в спальне, зашуршал там какой-то бумагой, вернулся с сувенирным магнитом и пристроил его на холодильник.

— Сядь уже, — ворчливо дернул его Майкл, доставая подрумянившиеся сэндвичи и рагу. — Поешь, выпей чаю и иди спать.

— Когда вы улетаете?.. — спросил Эван.

— Сейчас. Самолет часа через три. Я просто хотел тебя дождаться, — честно сказал Майкл. — Соскучился.

Эван посмотрел на него с благодарной улыбкой. Подошел, обнял, укладывая голову на плечо.

— И я. Я так рад тебя видеть.

Майкл смущенно хмыкнул. Шутливо растрепал ему волосы, отстранил от себя.

Он был всего год в ЛА, когда однажды увидел лицо на афише. Там был парень на фоне оркестра — улыбающийся, золотоволосый, высокий и тонкий. Ужасно похожий на Эвана потусторонним взглядом куда-то ввысь. Майкл тогда затормозил у тумбы, поглазел на него. Подумал — интересно, где Эван сейчас, как он там. Потом скользнул взглядом на имя. Моргнул, прочитал дважды. Трижды.

— Ты где застрял? — Коди вернулся за ним, пихнул плечом. Обернулся на афишу, чтобы понять, что так заняло Майкла. Оценивающе цыкнул: — О, ничего такой. Я бы вдул.

— Да пошел ты!.. — Майкл оттолкнул его, рванул куда-то — и сразу вернулся. Переписал себе на ладонь, чтоб не забыть: Эван Хантингтон, Ройс Холл, фортепианный концерт Брамса, двадцать пятое февраля.

Еле дождался. Сидел в третьем ряду, пожирал глазами точеную фигурку за роялем. Концерт не запомнил — так, урывками что-то упало в уши. Плевать ему было на музыку.

За кулисы его не пустили. Эван взлетел к музыкальному Олимпу, без аккредитации к нему было не подобраться. Майкл, не стесняясь, дождался у заднего входа вместе с маленькой группой фанатов. Эван выглянул к ним — усталый, с шампанским в руке. Майкл окликнул. Шампанское грохнулось, вспенилось на асфальте. Они обнялись. Стояли, покачиваясь, держась друг за друга, не в силах ни оторваться, ни сказать хоть что-то. Эван в детстве был сильно ниже Майкла, а вымахал с ним вровень. Даже всхлипнул разок-другой.

Они уехали к нему в отель, просидели всю ночь в баре. Эван все повторял, что не может поверить, как случайно они встретились. Рассказал, что из той манчестерской школы укатил прямиком в Венскую консерваторию. Выпустился, стал открытием года, отправился в первый тур… и взлетел. Теперь так и летал по миру. С Майклом они обычно пересекались в Нью-Йорке. Иногда на неделю, месяц, иногда — на пару часов, как сейчас.

— Моим передай привет, — попросил Майкл. — В феврале у меня съемки в Ирландии, выберусь к ним наконец.

— Все передам, — пообещал Эван и зевнул, прикрывшись ладонью.

***

— У меня собака, — предупредил Майкл, когда они подъехали к дому. — Дружелюбный придурок — страшный, но безобидный. Не бойся.

— Не волнуйся, я постоянно имею дело с придурками, — отозвалась Дакота. — Ты один из них, кстати.

Майкл фыркнул и улыбнулся.

Его дом стоял высоко в холмах Беверли Хиллз, окнами на юго-восток. По утрам солнце пробивалось даже сквозь плотные жалюзи, а по вечерам с террасы на втором этаже были видны безумные океанские закаты. Чтобы содержать его в порядке, требовалось человек пять. Дом был модный, с бетонными стенами, стеклянным камином в перегородке между гостиной и столовой зоной, с гроздьями круглых ламп, похожих на елочные украшения. На стенах висел современный авангард, который Майкл не выбирал, но к которому привык как к обязательному маркеру жизненного успеха. Ему нравилось это постоянное напоминание о своем положении.

Высунув голову из окна машины и приспустив на нос солнечные очки, Дакота беглым взглядом оценила серые стены и наружные декоративные панели.

— Коробка из-под холодильника, — сказала она. — Неуютно живешь.

— Зато просторно, — флегматично сказал Майкл. — Раньше я жил в коробке из-под печенья. Тут хотя бы повернуться можно.

— Так и вижу, как ты целыми днями ходишь и поворачиваешься.

Майкл засмеялся. Дакота даже не улыбнулась.

Широкая створка ворот с жужжанием поднялась, пропуская машину. В гараже было прохладно. Несколько парковочных мест были пустыми, одно занимал белый с черной отделкой Кенигсегг последней модели. Машина, которая в Нью-Йорке смотрелась бы неуместным выпендрежем, в Лос-Анджелесе была в самый раз — тут если споткнешься о модный низкорослый спорткар, так это обязательно будет Бугатти, Ламборгини или Феррари. Рядом с ним стоял сверкающий сталью и хромом Харлей.

— Катаешься? — с интересом спросила Дакота.

— Редко. Времени не хватает.

Майкл вышел из машины, негромко хлопнув дверцей. Достал из багажника свой рюкзак и чемоданчик Дакоты.

— Устала? — спросил он. — Хочешь выпить?..

— Хочу переодеться, — сказала она, подбирая тяжелую длинную юбку, чтобы подняться из гаража. Когда они улетали из Нью-Йорка, там была метель. Здесь палило январское солнце с безупречного неба. — А потом можно и выпить.

— Я дам тебе комнату. Идем, провожу, — сказал Майкл.

— Расслабься, мне не нужна твоя галантность, — отозвалась Дакота, перехватывая у него чемоданчик. — Не Лувр, гостевую спальню найду.

Он не стал спорить. Дакота терпеть не могла мужской помощи, а раз так, играть с ней в гостеприимного хозяина Майкл не стремился. Они поднялись из гаража на первый этаж, в коридор рядом с закутком для прачечной. Из гостиной доносился громкий мужской голос.

— …и мы этот тест запороли! Кто вообще заложил время только на один прогон? Я знаю, что у нас сроки! Значит, надо было нанять больше людей!..

Майкл удивленно поднял брови.

— У тебя завелся сквоттер-стартапер? — с интересом спросила Дакота.

— Нет, все нормально. Иди, я разберусь, — Майкл кивнул на запасную лестницу на второй этаж.

Дакота сложила ручку своего чемодана и перехватила его одной рукой:

— Не переживай, если вы начнете бить друг другу морды — я вмешиваться не стану.

В огромной гостиной мебель была сдвинута к стене, в центре стоял широкий обеденный стол, а на нем полукругом — три широкоформатных монитора с интерфейсами и кусками разноцветных кодов. Под столом громко жужжали системные блоки, по полу вилось переплетение силовых кабелей, уходя в распахнутые двери на задний двор. Бран, с гарнитурой в ухе и планшетом в руках, стоял над канатом кабеля, расставив ноги, как над задушенным питоном.

— …значит, его отдел будет работать без выходных, — жестко сказал Бран. — Каким еще индусам?.. Я его сам индусам на аутсорс отдам!.. Скажи Пачану, если до завтрашнего утра у меня не будет рабочего алгоритма дозаправки, пусть собирает свои гребаные кактусы и валит из офиса, пока я сам не приехал и не выкинул его вместе с его оправданиями. Посади к нему Джудит, Беверли, блядь, хоть Тони Старка!.. Я знаю, что она занята! Санчес, у нас две недели до конференции, пусть подвигает что-нибудь… Член свой пусть подвигает, если больше ничего не может!.. Санчес. Так, вот только не начинай ныть. Нет, мне плевать. Нет, перебьется. Какие сверхурочные? Это его косяк! Он будет разгребать его за свой счет! Это все? Хорошо. Перезвони, когда поговоришь с ним. Поставь задаче красный приоритет, чтоб светилась, как жопа бабуина. Все.

Он с рыком выдохнул во всю мощь своих легких, снял гарнитуру с уха, шваркнул в угол. На центральном мониторе в проектном менеджере вспыхнула красным самая верхняя строчка.

— Ты кто такой и что ты делаешь в моем доме? — спросил Майкл.

Бран развернулся.

— А ты кто такой нахрен и что ты делаешь в моем офисе? — сурово спросил он, складывая руки на груди.

— Я вызывал сиделку для собаки, а не тестовый образец человекообразного робота, — враждебно сказал Майкл.

— Ах, сиделку!.. — протянул Бран. — А мне послышалось, ты просил своему бегемоту перделку поправить, вот я и занимаюсь.

— Так, он не бегемот, — обиделся Майкл. — Это просто такая порода, он крупный.

— Продул, — флегматично заявил Бран. — Иди щелбан дам.

Майкл шагнул к нему, раскрывая руки, они обнялись.

— Нет, серьезно — я не думал, что ты еще здесь, — сказал Майкл, когда Бран отпустил его, от всей души врезав пару раз по спине.

— Да я бы задолбался кататься сюда каждый раз, как твоя псина пернет, — тот пожал плечами. — Мне все равно, откуда своим пиздюли раздавать.

— А где он? — Майкл огляделся. — Спит, что ли?..

— Твой латинос его поссать вывел.

— Так что, полицию можно не вызывать? — спросила Дакота с площадки главной лестницы. Она успела переодеться, сменив теплую юбку на рубашку и шорты. В руке у нее был тонкий Киндл в яркой обложке.

Задрав головы, Майкл и Бран посмотрели наверх. Бран приоткрыл рот, кажется, хотел что-то сказать, но поперхнулся и кашлянул. Коротко глянул на Майкла, то ли растерянно, то ли сердито, снова уставился на Дакоту.

— Привет, — хрипло сказал он.

— Это Бран — это Дакота, — сказал Майкл и хлопнул его по плечу, считая свою миссию по доставке отпадной девчонки законченной. — Знакомьтесь, я нам чего-нибудь налью.

Он ушел на кухню, снял с барной полки бутылку джина. Взял стаканы.

— Так вы, — хрипло начал Бран, кашлянул, продолжил смелее: — Вы типа коллеги?

— Типа нет, — сказала Дакота. Он не отрываясь смотрел, как она спускается с галереи. — Или типа да, это как посмотреть.

— Снимаетесь вместе? — спросил Бран после паузы, когда догадался, что Дакота не собирается продолжать.

— Нет.

Она встала в распахнутых дверях, уперев руки в бока, оглядела пространство заднего двора и бассейн, будто прикидывала, где именно и в какой позе она проведет ближайшую неделю. На лежаке у бассейна? В плетеном кресле на террасе под полотняным тентом? На траве?..

— А я занимаюсь роботами, — сказал Бран, встав рядом. Он небрежно оперся плечом на раздвижную створку — и она уехала в сторону, Бран едва устоял. Он прочистил горло, выпрямился, приосанился.

Дакота посмотрела на него непроницаемым равнодушным взглядом.

— Да ну.

— А ты?

— А я шлюха, — спокойно сказала она.

Бран опешил на миг, кинул возмущенный взгляд в сторону Майкла, но тот был слишком далеко, чтобы заметить.

— Понятно.

— Нисколько, — спокойно сказала Дакота.

— А?..

— После этого все всегда спрашивают, сколько я беру. Сразу: нисколько. Я в отпуске.

— Ясно, — сказал Бран. — А после отпуска?..

Дакота неопределенно подала плечом. Майкл вернулся с тремя стаканами джина и льда. Бран взял, не глядя, громко глотнул.

— Так вы с этим козлом… — начал он, качнув стаканом в его сторону.

— С этим козлом мы просто друзья.

— Эй! — возмутился Майкл. — Я же принес нам выпить!

Дакота позвенела кубиками льда, попробовала, протянула обратно Майклу:

— Будь другом, добавь столько же мартини.

— Может, за стойку пойдем, чтобы я не бегал? — ворчливо спросил тот, забирая стакан.

Дакота сняла с пояса солнечные очки, прищурилась сквозь них на калифорнийское солнце. Точным броском отправила Киндл на ближайшее кресло.

— Я пока буду здесь. Позовите, когда будете ужинать.

***

Лед в стакане почти растаял. Майкл подливал себе по глотку, стараясь не увлекаться. Утирая запястьем рот, он сидел возле бассейна, глядя на голубую воду и блики на дне. Бран сидел за своими тремя мониторами, созванивался, что-то координировал. Майкл даже пожалел, что ничего не понимает в его работе — расспросил бы, отвлекся. Но Бран был занят, Дакота, позагорав, ушла наверх смотреть какое-то шоу, и Майклу пришлось оставаться наедине с полчищем мыслей. Он выкурил уже треть пачки, но так и не успокоился.

В Нью-Йорке, в суете расписаний встреч, интервью, фотосессий он словно забыл о Джеймсе. Ему показалось, он оставил все позади и пошел дальше. Но нет. Он не мог ни понять, ни поверить, как это случилось. А главное — как ему теперь с этим жить. Как перестать думать, что Джеймс никогда не зайдет в этот дом.

Небо потемнело, во дворе включилась подсветка. Майкл, потеряв стакан где-то в траве, прихлебывал джин из бутылки. Бран вышел с зажженной сигаретой в зубах, потянулся. Хмуро глянул на Майкла, который не находил себе места.

— У тя случилось чего?..

— Нет, — машинально сказал Майкл. Подумал еще раз и сказал: — Да. Видел Джеймса.

Бран чуть не выронил сигарету, но вовремя спохватился, поймал.

— Иди ты!.. — по инерции сказал он. — И чего?..

Майкл постоял, глядя на подсвеченную лазурную воду, пожал плечами. Бран подошел ближе, взял за локоть и развернул к себе. Отобрал джин, вложил в пальцы вместо него свою сигарету.

— Ну так че?..

Майкл глубоко вдохнул и выдохнул. Слова застряли в горле слипшимся неприятным комком, который никак не сглатывался. Майкл вдохнул еще раз, подождал, надеясь, что сейчас все разрешится само собой. Выдохнул, когда оно не разрешилось.

— Ну… — сказал он. — Че. Так…

— Че он, — Бран взял быка за рога, видя, что Майклу требуется помощь с формулировкой. — Че, не это?..

И Бран мотнул головой в сторону, намекая на некие обстоятельства, не зависящие от действий Майкла.

— Ну, он, — еще раз начал Майкл, разглядывая траву у себя под ногами. — Он не хочет.

— А че он не хочет? — в полный голос возмутился Бран с явной обидой за Майкла. — Че он хочет тогда?..

— Ну, там… — сказал Майкл и сунул руки в карманы. — Там, короче. Все уже.

— Ну, охуеть теперь!.. — сердито заявил Бран. — И че он вообще тогда?..

— Да че он, — сказал Майкл. — Так получилось. По работе.

— По какой работе? Шли его нахрен! Пусть там работает!

— Не могу, — внятно сказал Майкл, обретя дар речи. — Ларри не даст. И съемки уже в феврале. И если сам уйду, то только нахер.

Он провел рукой по волосам, зажевал нижнюю губу. Глянул на Брана, который стоял, набычившись, будто его кто-то оскорбил, и он собирался кому-то как следует врезать.

Бран не поймет. Он всегда был на стороне Майкла, но он не поймет желания закончить все именно этим шагом. Совместным проектом. Работой.

Майкл оглянулся через плечо, будто мог увидеть там свое прошлое. Хотелось найти в нем что-то хорошее. Даже в этой последней встрече. Запомнить, как Джеймс выглядел. Хорошо ведь выглядел. Взрослым. Спокойным каким-то, мирным… Уверенным. И сценарий у него… Сильная вещь. Горькая, злая… тоскливая. Майкл даже не знал, что он пишет. Майкл о нем вообще ничего не знал. И что теперь?.. Найти, прочитать? Сколько у него книг вышло? Может, в них что-то сказано, почему он — так?..

— Мы решили, — сказал он, бросив под ноги дотлевшую сигарету, вдавив ее в землю всей тяжестью несбывшихся ожиданий, — пора прекращать. Никто никому не должен. Ошиблись. Бывает. Не надо было и… это все. Ждать. Зря только время тратил, — сказал он с досадой. — Понятно же было. Ничего не выйдет. Пять лет. Да кто вообще будет ждать пять лет!.. Женился бы уже давно, — буркнул он.

— На ком? — недружелюбно спросил Бран. Он хмуро слушал сбивчивые рассуждения, сложив руки на груди. — На ком бы ты женился — на этой своей доске для серфинга?..

— Может, на ней. Она не хуже других.

— Ты ж по Фабьен недавно иссохся весь. Все прошло уже?

— Фабьен — дура! — раздраженно сказал Майкл. — Я не знаю, чего она хочет. Год бегала от меня к бойфренду. Может, обратно еще прибежит. А я все равно ничего не могу, у меня контракт еще на один "Неверлэнд". А это минимум года два.

— Короче, — решительно заявил Бран. — Забудь мудака. Забей и живи дальше. Глянь на себя — тебе только свистнуть, чтобы на шее гроздьями кто хочешь висел.

Майкл поморщился. Гроздья ему уже давно осточертели. Он устал от беспорядочных связей, доступного секса с кем попало. Он даже стал реже изменять (если это вообще называлось — «изменять») Виктории. Он ее не любил, она его — тоже. Увлечение, сблизившее их в момент знакомства, давно рассеялось. Сейчас они были просто коллегами. Партнерами по бизнесу. Лошадьми в упряжке, скованными парой.

Иногда она даже была ему симпатична, по-человечески. Она трахалась с ним, потому что могла и потому что хотела. Она трахалась с Ларри, потому что тот предлагал ей честную сделку: взлет к вершине в обмен на раздвинутые ноги. Вынырнув из ниоткуда, из какого-то белого гетто в ЮАР, Виктория покоряла Голливуд, как умела. Она считала, что ей повезло: она понравилась Ларри. Тысячи таких, как она, трахались со своими агентами, продюсерами, режиссерами, партнерами по съемкам в надежде, что кто-то из них окажется трамплином — ввысь, к афишам, к славе, к обложкам, контрактам и гонорарам.

Ей повезло. Но Майклу повезло еще больше: его разглядел Зак. Он вытащил Майкла из независимого кино, отряхнул, отполировал, обогрел — и дальше Майкл пошел пробиваться под его руководством. Он снимался, не отказываясь ни от каких ролей, не гадая, что выстрелит. Он просто работал. Как лошадь. И будет работать дальше, потому что другой жизни он не хотел.

— Ты прав, — сказал он, привычно скользнул рукой по карману, нащупывая сигареты. — Надо жить дальше.

— Нажраться хочешь?.. — по-деловому спросил Бран.

— Нет, — Майкл покачал головой. — Не хочу. Все равно это ничего не изменит.

— И молоток, — тот кивнул, на прощание хлопнул его по плечу. — Тогда я побежал.

Он вытащил из кармана телефон, снял его с беззвучного режима, ответил на вызов, широким шагом возвращаясь в гостиную:

— Да! Санчес! Ты поговорил с ним? И что он сказал?..

Майкл глубоко вздохнул, потер грудь костяшками пальцев. Там что-то жгло — наверное, выгорали иллюзии. Он сел возле бассейна, достал телефон, бездумно сунулся в него. Бездумно открыл сообщения.

«Привет», — написал он. — «Я скучаю. Что мне сделать, чтобы мы снова встретились? Я хочу тебя видеть. Я люблю тебя».

«Майкл, отвали» — сразу же ответила Фабьен.

За домом, на подъездной дороге, раздался взбудораженный лай.

Майкл так и не приучился считать себя хозяином Бобби. Он просто заботился о нем в отсутствие настоящего хозяина. Даже если тот исчез из их жизни на десять лет, Майкл был просто временной заменой. Так он думал.

Бобби вылетел из-за дома, с радостным лаем кинулся на Майкла. Ткнулся мордой в лицо, облизал ему щеки, чуть не опрокинул в траву. Майкл обнял его за шею, прижался лбом к серой жесткой шерсти. Вот и все, что ему осталось на память. Бобби. И часы, которые он давным-давно не носил. Они просто переезжали за ним из дома в дом, из страны в страну, лежа, как в гробу, в закрытой шкатулке. Когда-то он считал их своим талисманом. Потом спрятал, чтобы не напоминали. Но Бобби — не часы, его не запрешь в сейф подальше от взгляда.

— Знаешь, друг, — сказал Майкл, ухватив пса за уши и повернув его мордой к себе, — он нас бросил.

Бобби тоненько тявкнул и боднул Майкла в скулу лобастой башкой, пристроил ему голову на плечо.

— Он нас бросил, — повторил Майкл, уверенный в своей правоте. — Больше его не жди.

Глава 6

— Зак, есть минутка? — спросил Майкл, прижимая телефон к уху. Разложив на коленях сценарий, он размечал свои реплики ярко-голубым текстовыделителем. Слов было много, страницы пестрели пометками.

— Для тебя я найду пять, — довольным тоном отозвался Зак. — Ты получил последнюю правку сценария?

— Ага, — сказал Майкл, сунув колпачок в зубы и отчеркнув свой минутный монолог. — Как раз работаю с ним. Найди мне кое-что.

— Надеюсь, это будет законно.

— Мне нужен тренер по верховой езде. Будет много сцен с лошадьми, хочу подготовиться.

— Не сходи с ума, у тебя будет дублер, — отмахнулся Зак.

— Люди пойдут в кино смотреть на меня, а не на моего дублера. И еще мне нужно разучить пару танцев.

— Люди не отличат, где ты, а где он, — твердо ответил Зак. — Майки, не начинай. Насчет танцев я ничего не имею против, но твоя шея слишком дорого стоит, чтобы ею рисковать!

— Не дашь мне тренера — сам найду, — отозвался Майкл. — И еще мне нужен палочный бой.

— Майки!.. Тебе никто не даст драться в кадре!

— Мой герой это умеет — значит, и я должен уметь. Это важно, прекрати со мной спорить.

Зак яростно засопел в трубку.

— Ладно, верховую езду я поддержу. Но палками махать будешь только для вида! Не хватало еще, чтобы тебе башку разбили.

— Зак, я спрашивал у тебя совета? Нет, не спрашивал. Вот и не суй мне свое мнение. Я сам буду делать трюки и сам буду драться.

— Страховая компания спустит с нас три шкуры!

— Пусть спускает, шкуры не мои.

— Ладно, тут ты прав, — смягчился Зак. — Но Ларри этого не одобрит.

— Ларри на это плевать, — отозвался Майкл. — И ты это знаешь.

— Зато мне не плевать! Не смей ничего делать, у тебя Сандэнс на носу!

— Опять тащиться в эту дыру, — недовольно пробурчал Майкл. — Ты же знаешь, я не люблю фестивали. Можно кто-нибудь без меня скатается?..

— На премьеру твоего фильма? Ну, не знаю, могу послать вместо тебя свою секретаршу.

— Вот и отлично, пусть она едет.

— Нет, не отлично! Майки! Не строй из себя Аву Гарднер, ты едешь и это не обсуждается! И я очень надеюсь, что ты поедешь туда не с разбитой рожей.

— Разбитая рожа придаст мне очарование мужественности.

— Не лопни от очарования, — недовольно бросил Зак и сменил тон: — Ладно. Прошел слушок, что на фестивале твой «Сон» в фаворитах. Можешь отхватить приз. Передать Кармен, чтобы подготовила для тебя речь?

— Не надо, — после короткого раздумья отозвался Майкл. — Свяжу как-нибудь пару слов. Напишу, напишу, — поспешно добавил он, когда Зак в трубке начал возмущенно задыхаться. — Я сам напишу и покажу Кармен.

— Сам напишу! — передразнил Зак. — Дублер тебе не нужен, публицист не нужен — может, тебе еще и агент не нужен, сам будешь студии зад лизать?

— Нет, в этом ты профи, — хмыкнул Майкл.

— Майки, ты меня совершенно не ценишь. Тебе вообще в этой жизни сказочно повезло, а ты не ценишь.

— В чем это мне повезло?.

— Ты не красивая баба, — сказал Зак. — Потому что тогда ты бы сосал у Ларри вместо Виктории — или до сих пор получал бы гроши в своем независимом кино, никому не нужный, не известный и не интересный. Сидел бы в этом болоте, где все громко рассуждают, как они делают искусство, а втихаря мечтают подцепить по-настоящему крупную рыбу.

Майкл фыркнул.

Но Зак был прав. У Майкла перед глазами было два прекрасных примера его правоты: Фабьен и Виктория. Случись что, ему наверняка не хватило бы гордости повторить путь Фабьен, и он это знал. Ему же не хватило гордости отказаться от шоуманса с Викторией по указке Ларри. И тут уже было неважно, что он не был красивой бабой и ни у кого не сосал, чтобы получить роль. Ларри имел их всех. Просто потому, что мог. Они были его мясом, его муравьиной фермой. Сегодня он велел Майклу встречаться с Викторией, а если завтра Виктория ему надоест, он заменит ее на кого-то другого, и Майкл будет трахать его новую пассию, изображая влюбленность перед нанятыми фотографами. Потому что Майкл не хочет ссориться с Ларри, он хочет остаться в Голливуде, летать бизнес-классом, жить в доме с пятью спальнями и бассейном, каждый год менять тачку. Потому что Майкл готов пожертвовать чем угодно ради своей работы, а еще потому что Майкл ни ради какой нахрен гордости не хочет снова быть нищим автомехаником.

— Втройне тебе повезло, что я не пидор, — добавил Зак. — Иначе ты сосал бы у меня. Я просто жадный, — сказал он почти задумчиво. — Я просто жадный еврей, который хочет на тебе заработать. Цени мою доброту.

— Ценю, — равнодушно сказал Майкл.

— Так ты едешь на Сандэнс?

— А ты дашь мне тренера?

— Кто тебя научил торговаться? — возмутился Зак. — Кто испортил моего послушного мальчика?

— Ты и испортил, — отозвался Майкл. — Так мы договорились?

— Да, — хмуро сказал Зак.

До начала съемок оставалось меньше месяца. Майкл выкинул переживания из головы и занялся делом. Для роли нужно было скинуть вес, чтобы не выглядеть слишком цветущим в голодной Ирландии. Эрик МакТир вряд ли обладал здоровым цветом лица или красивым загаром. Майкл позвонил своему тренеру, обозначил сроки начала съемок и желаемый результат. Сел на диету, распланировал тренировки.

Просыпаясь утром, Майкл спихивал с себя собачью тушу и отправлялся на пробежку в холмы. Бобби снисходительно, даже не напрягаясь, трусил рядом с таким видом, будто это он выводил Майкла бегать, а не наоборот. Они добирались до вершины холма, делали передышку — и бежали обратно. По дороге Майкл слушал аудиокнигу. «Дикие волки из Баллингари» — первоисточник, из которого выцеплял детали о жизни Эрика. Кем тот был, каков он был, чем жил, о чем думал?.. Деталей там было не много, но он запоминал каждую, сводил их в одну картину, чтобы воссоздать героя именно так, как он был задуман. Достраивал их, додумывал, дорисовывал полотно, намеченное Джеймсом. Он придумывал Эрику детские происшествия, шалости, сердечные раны. Он думал над его любовью к Богу — была ли это любовь, был ли это страх?.. Как он вел себя, как смотрел на себя в зеркало, как ходил, говорил, улыбался?..

Майкл постепенно влезал в его шкуру, осторожно поводил плечами, устраиваясь в ней. Заметил, что стал много молчать — Эрик тоже был не разговорчив. Придумал ему вкус к еде — и ел то, что ел Эрик. Спал так, как спал Эрик, ходил, как он, думал, как он.

Делал сотни заметок о том, что из этого получалось. Чтобы потом можно было надевать роль и снимать ее, как костюм.

Он не успел бы, конечно, отрастить волосы нужной длины — но он купил подходящий парик и привыкал к нему, придумывал, что Эрик делает с этим хвостом волос, каково ему с ними.

После пробежки он часами пропадал в конюшне, привыкая к седлу. Он должен был знать все — как управлять лошадью, как ее чувствовать, как выстраивать с ней отношения. Как сливаться с ней в одно, как сидеть, как ее держать.

После верховой езды, доползая до дома, Майкл брал перерыв, чтобы вечером заняться ирландскими танцами. Эрик умел танцевать, и делал это хорошо. Значит, Майкл должен был уметь так же. И он прыгал, тянул носок и выворачивал колени, пока ноги не начинали отваливаться после таких издевательств. И тогда вечером Майкл заваливался на диван в гостиной и учил текст. Иногда повторя его шепотом или про себя, иногда громко декламируя каждую сцену. Он искал. Он готовился.

Единственное, что ему предстояло осваивать уже на съемках — это палочный бой, да и то не сами драки, а только хореографию.

Иногда посреди рутины, дел, тренировок и разговоров на него вдруг накатывала тоска. Острая, будто нож под ребра. Приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. У этой тоски было имя. Фабьен.

Они должны были встретиться на Сандэнс. Их совместный фильм, «Сон в летнюю ночь», закрывал фестиваль. Она должна была прилететь из Парижа. Майклу казалось, он уже ненавидит Париж. Проклятый «город любви» пожирал одну его любовь за другой.

Перед поездкой на фестиваль Майкл не выдержал. Позвонил. Долго слушал гудки. Когда они оборвались, и механический голос по-французски сообщил ему какую-то белиберду, он набрал номер снова. Кто-то снял трубку, резкий мужской голос ответил:

— Oui. Qui est-ce?

Майкл на мгновение оторвал телефон от уха, взглянул на экран — нет, он не ошибся, это был ее номер.

— Я хочу услышать Фабьен, — сказал он.

— По какому делу? Кто ее спрашивает? — потребовал голос, переходя на английский.

— Я могу услышать Фабьен? — раздраженно спросил Майкл.

— Кто ты такой? Что нужно? Ты ее бойфренд? Звонишь позвать ее трахаться? Она не пойдет!

— Гийом, прекрати! — раздался голос Фабьен на заднем плане. — Отдай мне трубку! Не сходи с ума, у меня нет никакого бойфренда.

Майкл с досадой выдохнул. Гийомом звали того самого парня, с которым она так долго и скандально расставалась, от которого уходила к Майклу — но так и не дошла. Дура!..

— Кто тебе звонит? — раздраженно спросил Гийом. — Чей это номер? А? Что за мужик? Ты встречаешься у меня за спиной?

— Отдай трубку! — потребовала та.

Что-то грохнуло — кажется, Гийом швырнул телефон в стену. Но связь не прервалась. Майкл ждал, беспокойно пытаясь понять, как вызвать полицию куда-то в Париж, если он не говорит по-французски, и по какому номеру.

— Алло, — наконец раздался спокойный голос Фабьен. — Говорите.

Майкл почти увидел мысленным взором, как она стоит с трубкой у уха, покусывает яркие губы, поправляет домашнюю футболку, которая широким воротом сползает с плеча, обнажая тонкую бретельку нижнего белья. Накручивает на палец прядь темных волос или телефонный провод, переминается босыми ногами на желтом паркете в елочку.

— Привет, — выдохнул он. — Это я.

— Привет, — равнодушно сказала она. — Что ты хотел?..

— Я хотел узнать, — сказал Майкл, почему-то теряясь от неловкости, как школьник, хотя он никогда не тушевался перед девчонками. — Я еду на Сандэнс. На нашу премьеру.

Фабьен промычала что-то равнодушное.

— Ты приедешь? — спросил Майкл.

— Зачем? — спросила она.

— Как зачем? — удивился он. — У нас премьера. Все захотят тебя видеть.

— Всем плевать, Майкл, — сказала она. — Ты тоже можешь не ехать. Этот фильм никто не увидит, он не выйдет в прокат.

— Что значит — не выйдет? — переспросил Майкл. — Его пустят на три тысячи кинотеатров на пять недель!

— А ты не хочешь пять дней и три кинотеатра? — спросила Фабьен.

— Что?

— Спасибо твоему Ларри. Это его прощальный подарок в честь моего изгнания.

— Подожди, ты точно ничего не путаешь?..

— Ты считаешь меня идиоткой?.. — вспылила Фабьен.

— Господи, — Майкл потер лоб.

Провал этого фильма в прокате для него был не особенно ощутим, свой гонорар он уже получил. Но если Ларри взялся за дело всерьез, то критики обязательно сожрут картину с дерьмом. А то и хуже — проигнорируют. А значит, вся работа — его работа — весь их труд был впустую. Фильм никто не увидит. Его покажут в трех кинотеатрах, наверняка — в самое неудачное время. В два часа ночи, например. По одному сеансу в день. Сколько людей увидит его работу?.. Три киномеханика в пустых залах?..

Это был подарок не только для Фабьен. Это была угроза и для него. Чтобы не забывал, с кем имеет дело, и что на кону.

— Вот ублюдок.

— У тебя все? — нетерпеливо спросила Фабьен.

— Почему ты снова с этим уродом? — быстро спросил Майкл. — Ты в порядке? Тебе нужна помощь?..

— Все нормально. Он просто заботится обо мне.

— Он псих, ты не слышишь, как он с тобой разговаривает?

— Я его люблю, — отозвалась она.

— Ты же пыталась уйти от него столько раз!..

— Мы помолвлены.

— Что?..

— Я беременна.

— От него?.. — наивно переспросил Майкл.

Фабьен рассмеялась, как будто он задал невероятно глупый вопрос.

— С тобой я всегда предохранялась, — насмешливо бросила она. — Я не вернусь, Майкл. Ни к тебе, ни в Америку. И перестань мне писать, Гийом не любит, когда вокруг меня есть другие мужчины.

— Потому что он закомплексованный ревнивый урод?.. — с досадой спросил Майкл. — Почему он так с тобой обращается?..

— Потому что он может себе это позволить, — сказала Фабьен, и Майкл с неприятным удивлением расслышал в ее голосе нотки гордости. — Потому что он мужчина, который не боится быть неудобным.

— А я боюсь?.. — с вызовом спросил Майкл.

— А ты — красивая подстилка для Ларри, — спокойно сказала Фабьен. — Ты, твоя Виктория… вы все.

Майкл начал возражать, но Фабьен повесила трубку, не дослушав.

Фестиваль независимого кино Сандэнс проходил в Парк-Сити, штат Юта. Майкл приехал в самом конце января, на закрытие. Их фильм, «Сон в летнюю ночь», поначалу претендовал на приз как лучший драматический, но Майкл не надеялся, что в нынешних обстоятельствах они хоть что-то получат. Он был уверен, что жюри побоится перебегать дорогу Ларри. Если тот решил похоронить фильм, его ничто не могло бы спасти. Три кинотеатра… это было садистское издевательство. Студия, снявшая фильм, не отбила бы на этом даже стоимость пленки. Майкл чувствовал себя как на похоронах. Теперь уже неважно было, плох фильм окажется или хорош — его никто не увидит, никто о нем не заговорит.

Парк-Сити был крошечным одноэтажным городом, в котором жили смешные семь тысяч человек. Остальное население составляли туристы, стремящиеся на горнолыжные курорты вокруг города, и гости фестиваля. Склоны предгорий, покрытые снегом и острыми елями, окружали город со всех сторон. Куда ни глянь, взгляд утыкался или в сугроб, или в елку. Город был переполнен, отели — забиты под завязку. Майклу пришлось поселиться в коттедже — старомодном бревенчатом доме с тканевыми ковриками, оленьими рогами и дутыми кожаными диванами.

Его редко заносило в такую глушь.

Все здесь было каким-то маленьким, однообразным, предсказуемым, настолько типичным, что весь этот город казался одним сплошным пошлым штампом — и его закусочные, и его домики, и его люди. Майклу постоянно хотелось взмахнуть руками и крикнуть: да кто так снимает, нельзя же ляпать столько клише в каждом кадре!..

Главная улица незатейливо называлась Мэйн стрит. В кинотеатре, где шел показ фильмов, было чуть больше двухсот пятидесяти мест, а во время фестиваля основным украшением города были рекламные флажки и афиши, и больше про Парк-Сити сказать было нечего.

Фабьен смотрела с афиши темным печальным взглядом. Охваченная струящимися шелками, как темным водоворотом, она была удивительно хороша. Майкл редко видел ее настолько красивой — разве что по утрам, когда она, в полосатой тельняшке на голое тело (и почему француженок так манит к полоскам?..), сидела на кухонном столе, болтая босыми ногами, растрепанная, с колтуном вместо волос после горячей ночи — и смеялась, и ела что-то прямо из сковородки, держа ее на коленях. И что-то рассказывала, размахивая вилкой, и роняла себе на колени куски омлета или бекона, если жестикулировала слишком быстро. Она была такая смешная. Она была такая живая. Иногда Майклу казалось, что он любил ее всю свою жизнь, что он искал только ее, и лишь она одна была настоящей среди всех, кто его окружал. Иногда он смотрел на ее вьющиеся волосы и синие глаза и испытывал странную смесь беспомощного отчаяния и нежности. Ему хотелось ее просто выкрасть, но дальше почему-то мысли не шли. Выкрасть — и все.

Он надеялся, что она передумает. Но она так и не появилась. Из всей команды приехал только он. Режиссер не отвечал на звонки — по слухам, он укатил с горя куда-то в Анды, медитировать и жрать текилу.

Майкл сидел за столиком Синема Кафе, пока рядом проверяли свет и звук для интервью и пресс-конференций. На маленьком подиуме перед книжными полками стояли гладкие кожаные кресла, на столике лежали буклеты, флаеры и программы фестиваля. Майкл проверил сообщения — пусто, — положил телефон на столик рядом с чашкой кофе, которую ему принесли полчаса назад. Кофе уже остыл, сахар осел и растворился на дне.

Это было даже смешно. Фабьен выходит замуж. Джеймс женится. Может, и ему стоит? Виктория была бы вне себя от радости.

Фабьен встречалась с Гийомом задолго до Майкла. И задолго до Майкла тот был психом. Он фанатично ревновал Фабьен ко всем ее партнерам, пока наконец не достал настолько, что она его бросила. Майкл оказался в нужное время и в нужном месте, чтобы занять опустевшую сторону ее постели, а теперь он и здесь оказался «бывшим». И почему?..

Ладно, он сам не был ангелом даже когда они с Фабьен съехались и жили вместе. Но и с Фабьен было сложно. Он был влюблен. Он хотел постоянства, он хотел, чтобы она определилась, с кем остается — с одним или с другим. Он позволил ей жить в своем доме, он возвращался к ней — и никогда не знал, какой застанет ее. Будет она веселой и игривой?.. Будет она мрачной и подавленной после бутылки вина?.. Будет рыдать, завернувшись в занавеску от душа, будет висеть на телефоне с Гийомом, бесконечно выясняя с ним отношения?.. А может, ее вообще не будет в доме, потому что она, оставив записку, улетела в Париж, чтобы появиться через пару дней со слезами и истерикой, что Майкл лучше всех в мире, что она никогда больше не вернется к Гийому?..

Он прощал. Он думал, что любит ее. Он думал, что ей нужно время. Хотел спасти. Уже решился сделать ей предложение, уже начал думать, какое кольцо купить.

Но грянула эта история с Ларри, и Майкл опять оказался один.

Пробегавшая мимо девушка с бейджиком волонтера остановилась рядом, вспыхнула от невольной улыбки. Майкл поднял голову, машинально улыбнулся в ответ. Девчонка была не в его вкусе: круглолицая, с волосами, забранными в конский хвост. Она, похоже, только первый год участвовала в Сандэнс, так что еще не насмотрелась на лица знаменитостей и с трудом удерживалась от желания попросить автограф.

— Привет, — сказал Майкл, когда пауза чуть-чуть затянулась. — Как дела?

— Хорошо, — отозвалась она и спохватилась: — Простите, у вас, — она сунулась в свой планшет, чтобы свериться с расписанием: — у вас фотосет через полчаса, интервью через сорок минут.

— Конечно. Спасибо, что напомнили.

Она нерешительно шагнула в сторону, не спуская с него глаз. Волонтеров, наверное, жестко инструктировали не лезть со своими восторгами и обожанием к звездам. У нее на лице было написано сожаление. Когда еще столкнешься с кумиром вот так, лицом к лицу, даже не на бегу?..

— У вас есть ручка? — спросил Майкл.

— Что?.. Да, есть, конечно, есть, — она с готовностью шагнула назад.

Майкл взял со столика рекламную открытку, перевернул белой стороной вверх.

— Как вас зовут?

— Меган, — выдохнула та, сияя от счастья.

«Хорошего дня, Меган!» — написал он поперек открытки и расписался.

Миссис Кеннет из школы при церкви святого Иоанна всегда говорила, что такой рукой Майклу лучше писать на стенах маркером неприличные лозунги, а не письменные работы. Вот бы она удивилась, узнав, сколько людей теперь жаждет получить образец его кривого почерка.

— Спасибо, — шепотом сказала Меган, пряча открытку в страницах планшета.

Майкл кивнул на прощание.

Надо было как-то убить полчаса, он взял полистать журнал фестиваля.

— Я присяду? — спросил кто-то рядом, и, не дожидаясь разрешения, отодвинул себе кресло.

Майкл поднял глаза — лицо парня было знакомым, он где-то его видел.

— Привет, — сказал он.

Обежал глазами плотную фигуру, молодое лицо. У парня покраснел нос, он характерно шмыгал и оживленно стрелял глазами по сторонам. Они точно где-то недавно виделись… А, точно. «Киприани». Гарри — Майкл только напрочь забыл фамилию. Гарри пытливо смотрел на него, будто что-то хотел прочесть по глазам.

— Как тебе фестиваль? — спросил Гарри.

Майкл пожал плечами.

— Не знаю. Я все пропустил. Говорят, много хороших фильмов.

— Хотел бы глянуть на твой. Шекспир, да?.. Сложная тема. Такие нюансы. Рискованно выходить на экраны с темой сексуального насилия.

— Что? — переспросил Майкл, удивленный таким напором.

— Я про пьесу, — сказал Гарри, впиваясь в него взглядом. — Ты же читал? «Сон в летнюю ночь», Оберон принуждает Титанию…

— Конечно, читал, — перебил Майкл.

Ему показалось неприятным, что этот абсолютно левый парень считает его чуть ли не идиотом, который сам не понимает, в чем работает.

— Мы делали фильм не об этом. Это драма о кризисе отношений.

— Феминистки порвут вас на тряпки, — уверенно сказал Гарри. — За притеснение женщин и все намеки сам знаешь на что.

— На что?.. — по инерции спросил Майкл. Потом встряхнулся, встал: — Извини, мне нужно сделать звонок.

— Конечно, — снисходительно отозвался тот, будто выиграл в каком-то споре.

Осадок от разговора был неприятным. Майкл постарался отвлечься, взял еще кофе, послонялся по залам. Когда позвали — улыбаясь, постоял перед камерами. Они устращающе щелкали, как стая богомолов. Потом его окликнули, усадили, девушка-гример осторожно обмахнула ему лицо кистью, будто оно было антикварным черепком с раскопок. Майкл включился, только когда рядом на раскладной стул уселся журналист с блокнотом в руках. Тот напряженно перелистал свои заготовки, потом улыбнулся, будто его воткнули в розетку, уточнил у Майкла, готов ли тот. Майкл кивнул.

— Добрый вечер, меня зовут Рой Джефферсон, и сегодня — последний день фестиваля Сандэнс. Рядом со мной Майкл Винтерхальтер, и мы будем говорить о независимом кино.

Майкл взмахнул рукой в ближайшую камеру, направленную на него. Один оператор был приклеен к нему, второй — к Джефферсону.

— Майкл, вы часто снимались у молодых режиссеров, работали с маленькими студиями, — сказал тот. — Расскажите, как вы пришли в независимое кино?

Майкл качнул головой в сторону, будто ему нужно было припомнить.

— Однажды я получил приглашение на вечеринку от одной девушки… — издалека начал он и сделал короткую паузу. — У меня был с собой букет. Роскошный, ужасно дорогой. Семь роз.

— Это были какие-то особенные розы? — ведущий поддержал шутку, заулыбавшись.

— Нет, это были обыкновенные розы, просто на них ушло сорок пять фунтов — тогда это были для меня большие деньги, — пояснил Майкл. — У меня в карманах редко водилось больше десяти.

— Значит, это была особенная девушка, — сказал Рой.

— Это была особенная вечеринка, — сказал Майкл. — День рождения. Моя подруга, она была горячей фанаткой серии «Форсаж», так что все устроили на подземной парковке. Лазерный свет, дым, спорткары, R'n'B, красивые девушки. У них даже был муляж головы Вин Дизеля. Потом я узнал, что это был не муляж, — признался Майкл, будто поделился неловким секретом.

Ведущий негромко засмеялся — скорее из вежливости, чем из настоящего интереса. Но Майкл сейчас работал не для него — а для зрителей. Будь веселым — и ты будешь нравиться людям. Покажи себя немного нелепым, притворись простачком — и из чувства собственного превосходства у них мгновенно родится симпатия. Завоюй доверие. Заинтригуй. Потом восхити. Покажи свои чувства (притворись, что они настоящие). Покажи свои слабости (притворись, что они твои). Толпа полюбит тебя.

— …с замечательным режиссером Эдвардом Даной, который привел меня в независимое кино, — продолжал Майкл, — а Сара стала моим первым агентом.

— Сколько раз вы работали с Даной?

— Четыре, — с сомнением сказал Майкл. — Да, четыре. Мне нравится с ним работать. Он всегда прямо говорит о том, что считает важным. Его фильмы нельзя назвать развлекательными, они скорее полу-документальные. Он документирует жизнь. Говорит о том, на что сейчас считается неполиткорректным даже намекать.

— Говоря о политкорректности, — подхватил Рой, — нельзя не затронуть ваш следующий проект. Он будет посвящен Ирландии, как я слышал. А у вас ирландские корни, это правда?

— Да, моя мать родом из Дублина, — сказал Майкл, едва не поморщившись.

Он не хотел бы говорить о новом фильме на публику — он вообще не хотел бы о нем говорить, пусть говорят другие. Он хотел всего лишь сделать свою работу. Но его работа была в том, чтобы сидеть и отвечать на вопросы, болтать на заданную тему.

— Я родился и вырос в Лондоне, но всегда считал себя ирландцем, — сказал он.

И все-таки наверняка Джеймс неспроста выбрал эту тему для своего прощального подарка. Какая же все-таки сволочь. Он влез ему в самое нутро, взял за то, что еще оставалось живо, что никогда и не умирало, не угасало. Как будто реверанс через года, ответ на свидание в руинах аббатства. Майкл моргнул, чувствуя, что к лицу приливает кровь.

— О чем будет ваш фильм? — спросил Рой.

— Об этом лучше спросить у его сценариста, — не задумываясь, ляпнул Майкл. И тут же поправился: — Или у режиссера. Я никогда не умел рассказать историю в двух словах, если я начну, я перескажу все события, — отшутился он.

— Что будет его главной темой? — подсказал Рой.

— Противостояние, — сказал Майкл после короткой задумчивости. — Мне кажется, в этой истории каждое слово и каждое действие героев порождает конфликт, и они множатся, как трещины по стеклу. Герои противостоят друг другу, обстоятельствам, самим себе, своим семьям, Богу, правительствам, законам. Англия и Ирландия противостоят друг другу. Одно общество — другому. Это будет история о самом тяжелом времени в жизни Ирландии. Об этом редко говорят вслух, но мне кажется, это нельзя замалчивать.

— Ваш фильм — это экранизация?

— Да, это экранизация романа. «Дикие волки из Баллингари».

— Противостояние, о котором вы говорите, показывается через двух ярких героев: англичанина Терренса Эксфорта и ирландца Эрика МакТира. Вы играете Эрика.

— Да, все верно.

— В книге их ненависть и влечение друг к другу становятся причиной очень печальных событий, — сказал Рой. — Личная драма развивается на фоне общей трагедии. Вы не опасаетесь, что одно затмит другое?

— Я думаю, будет наоборот. Ведь это история не только о ненависти. Это история о любви. О любви к семье, о любви к своей земле, о любви к людям, которые рядом. Это история о неугасимой надежде.

— Вы читали книгу?..

Майкл помедлил, прежде чем ответить.

— Да, — сказал он. — Она произвела на меня впечатление.

— Вы известны как человек, который всегда основательно подходит к своей работе. Для роли Адама Дарлинга вы даже изучали материалы судебных процессов.

— Да.

— А что войдет в подготовку к роли МакТира?

— Уроки танцев, — улыбнулся Майкл, и его вдруг снова кольнуло. Не потому ли Эрик оказался таким хорошим танцором, что десять лет назад в Бирмингеме Майкл похвастался Джеймсу своими умениями?.. Он моргнул, перевел дыхание.

— …голосование среди зрителей нашего канала, — продолжал Рой в свою камеру, — и вопрос, который от вашего имени я должен задать моему гостю, это…

Он вытащил из своих заметок небольшой конверт и протянул Майклу, жестом предложив открыть.

Майкл вытащил квадратный листок бумаги и прочитал вслух:

— «Что означает ваша татуировка J. S.?»

Он помедлил, складывая листок и убирая его обратно в конверт. Потом посмотрел в камеру и небрежно улыбнулся.

— Это инициалы моего любимого писателя, — сказал Майкл, не подумав — и почувствовал, как предательский румянец охватывает лицо. Инициалы любимого писателя!.. Какой идиот!..

— Как его зовут?

— Джон Стейнбек.

— В одном из интервью вы говорили, что это инициалы Джека Скеллинтона из мультфильма «Кошмар перед Рождеством», — сказал Рой, сверяясь с записями, — еще вы называли Джона Смита, знаменитого по истории с Покахонтас, а также упоминали Джона Сильвера.

— И Джессику Симпсон, — добавил Майкл.

— Так какой же ответ — настоящий?..

— Определенно, это Джессика Симпсон, — сказал Майкл.

«Сон в летнюю ночь» Майкл смотреть не стал. Не из-за Фабьен — он вообще не любил смотреть свои фильмы, ему было неуютно видеть себя на экране. Люди вокруг восхищались, отмечали прекрасную игру, многоплановость, выразительность — а он смотрел на экран и видел там не героя, а самого себя. На площадке, под камерами, он бы не смог отличить себя от своей роли. Но когда фильм выходил в прокат, волшебство рассеивалось. Он как будто становился слепым, когда видел себя в тщательно выставленном свете, приукрашенного обработкой, произносящего чужие слова. Виктория обожала себя на экране — а он переключал каналы, если случайно попадал на свой фильм.

Никакой награды "Сон", разумеется, не получил.

Глава 7

Майкл вышел из такси на подъездной дорожке, закинул на плечо дорожный рюкзак. Постоял, выдыхая облачка табачного дыма в морозный воздух. Он редко бывал здесь — реже, чем в нью-йоркской квартире, реже, чем в лондонской. Но один вид этого дома заставлял его улыбаться.

Здесь жили счастливые люди. На белой двери до сих пор висел рождественский венок с ярким бантом, в окнах второго этажа светилась гирлянда. К перилам крыльца был пристегнут детский велосипед, створчатые окна с белым переплетом закрывали аккуратно подвязанные занавески. Майкл стоял, приканчивая сигарету, смотрел в окна и улыбался.

Он помог родителям купить этот дом перед тем, как Уиннифред пошла в школу. Долго не думая, посоветовался с Эваном, который уже давно обосновался в предместьях Лондона — и тот отвез Эмму и Кристофера в свой тихий зеленый квартал рядом с Ричмонд парком. Они прогулялись по тихим улицам, где жили врачи, адвокаты и банковские служащие, посмотрели на местные школы, подумали день-другой — и решились. Кажется, сама судьба вновь селила их с Эваном на соседних улицах, как и двадцать лет назад. Вдохновившись ностальгией, Майкл попытался зазвать в Ричмонд и Томми, но тот ответил, что имел в виду по часу с лишним добираться оттуда в Шордич, чтобы открыть ресторан, а потом пыхтеть вечером в пробке, чтобы попасть домой. Да и Сара была против жизни в пригороде.

Кристофер нашел подходящий дом на углу Дикенс клоуз и Садбрук лейн: просторный двухэтажный коттедж из красного кирпича, окруженный кустами рододендронов и молоденькими вишнями. Немного смущаясь, он сказал Майклу о цене: полтора миллиона фунтов. «Берите и не раздумывайте», — сказал Майкл, выныривая из пьяного рабочего угара. — «Мне столько не нужно, сколько у меня есть».

И они взяли.

Теперь Уиннифред рассекала на скейте по гостиной и коридорам, гоняла по дорожкам парка, пугая белок. Эмма, так и не вернувшись к преподаванию после ее рождения, занималась домом, семьей и садом. Кристофер обзавелся новой автомастерской и по-прежнему работал один, только не быстро и дешево, как прежде, а долго и дорого. Он нашел свою истинную любовь — реставрировал винтажные автомобили.

Белая входная дверь с зеленым венком распахнулась настежь от грубого пинка.

— Майкл! — во всю мощь тренированных легких завизжала рыжеволосая девчонка и кинулась через заснеженный газон. Дверь так и осталась настежь. Майкл едва успел сбросить рюкзак на землю, как рыжий вихрь подлетел и напрыгнул на него с разбега. Майкл подхватил сестру обеими руками под задницу, подкинул повыше. Она вцепилась ему в шею и прильнула лицом к лицу, прижалась щекой к уху, восторженно дрыгая ногами.

— Тебя вся улица слышала, — довольно проворчал Майкл. — Ты гребаная сирена, как от тебя стекла не вылетают?

— Папарацци боишься? — торжествующе воскликнула та, отрываясь от объятий и пялясь Майклу в лицо горящим злорадным взглядом. — Да? Скажи, что боишься!..

Уиннифред было уже девять с половиной — солидный возраст. Она родилась огненно-рыжей и кучерявой, как лесной пожар, и норов у нее тоже был пламенным. Упрямая, вспыльчивая, непоседливая, она и минуты не могла просидеть спокойно — ей нужно было куда-то нестись, что-то делать, болтать, яростно спорить. Она хваталась за двадцать дел одновременно, с трудом доводя до конца хотя бы одно. Она была щедрой и прямолинейной, но совершенно не умела быть нежной и ласковой.

Майкл иногда думал, что ее гиперактивность и невнимательность — это его вина. Если бы он тем летом не попал за решетку, заставив мать сходить с ума от тревоги — Фредди родилась бы обычной спокойной девочкой. Но он попал, и ему грозило семь лет тюрьмы, и Эмма, донашивая дочь, не спала ночами из-за него — и Фредди получилась такой, какой получилась.

Майкл часто жалел об этом. И о том, что она не родилась лет на пятнадцать-семнадцать раньше. Он хотел бы быть рядом с ней в ее девчоночьей жизни, быть священной фигурой старшего брата, защищать и оберегать от разочарований и невзгод детской жизни. Может, он и сам не вырос бы таким долбоебом, если бы ему было о ком заботиться?..

— Привет, холера, — ласково сказал он, потеревшись о ее нос.

— Ты один?.. — строго спросила она. — А почему один?.. Где Виктория?..

Майкл перехватил ее одной рукой, второй поднял рюкзак и пошел к дому напрямик, через снег. Фредди цепко держалась за его шею и внимательно изучала лицо, сдвинув изящные рыжие брови.

— Она не смогла.

На самом деле он понятия не имел, где проводила время Виктория. Ларри проталкивал ее в девушки Бонда, так что она не горела желанием ехать в Ирландию ради фильма, который никогда не станет блокбастером.

— Ты обещал нас познакомить!.. Невесту пред свадьбой всегда приводят в дом к родителям. Мы должны ее одобрить, — сурово сказала Фредди.

— Особенно ты, — кивнул Майкл, заходя в дом и носком ботинка аккуратно закрывая дверь.

— Особенно я, — подтвердила Фредди, не собираясь слезать с него. — Но я ее одобряю, — смягчилась она. — Она очень красивая.

— Когда соберусь жениться — обязательно привезу ее и познакомлю с тобой, — пообещал Майкл.

Он поднялся по широкой светлой лестнице на второй этаж, прошел по коридору и остановился перед дверью маленькой спальни. Фредди, одной рукой цепляясь за его шею, второй дотянулась до ручки и открыла перед ним дверь.

— Когда вы поженитесь, вы всегда будете сниматься вместе?.. — не отставала она.

— Иногда будем, иногда не будем, — уклончиво сказал Майкл. Не то чтобы он был против самой идеи, просто не видел смысла застревать в проектах с одной и той же партнершей. Фредди, впрочем, вряд ли сейчас поняла бы это.

— Жалко! Вы ужасно красивые! Я собираю все ваши фотки, у меня есть целый альбом. Я даже распечатала те, которые с катка! Тяжело, когда в кустах всегда сидят папарацци?.. Даже не можешь погулять выйти!..

— Здесь у меня только один папарацци — это ты, — сказал он и поцеловал ее в нос, прежде чем поставить на пол. — Где все?

— Мама в саду, папа в гараже, — быстро ответила она. — А ты надолго?..

— На неделю.

Фредди обиженно надула губы и запрыгнула на кровать.

— Почему так мало?..

— Потому что я до самого лета буду жить по соседству, — улыбаясь, сказал Майкл. — Я снимаюсь в Ирландии. Буду выбираться к вам на выходные.

— Ура-а! — она взвилась на ноги. — Побежали расскажем!..

Она подлетела к окну спальни, которое выходило в сад, отщелкнула задвижку и высунулась наружу, едва не рискуя вывалиться.

— Мам!.. — завопила она. Голос у Фредди, по-детски звонкий, был громче автомобильной сигнализации. — Майкл приехал!

Майкл высунулся в окно рядом с сестрой, обхватил ее поперек пояса, чтобы ненароком не вывалилась, прижал к себе. Фредди, впрочем, была той еще мартышкой и вряд ли рисковала свалиться, так что это было скорее для его спокойствия, чем для ее безопасности.

Эмма, в садовых перчатках и с секатором в руках, выпрямилась, взглянула в их сторону. Махнула рукой:

— Я сейчас подойду! Ставьте чайник!..

Прошедшие годы ее только украсили. Майкл не помнил, чтобы она когда-то выглядела так хорошо, как сейчас. Она не помолодела, у нее прибавилось морщин возле глаз и у рта, но она стала как будто ярче, засветилась изнутри.

Первые несколько лет после рождения Фредди для всех были тяжелыми. Они перебрались из Хакни в район получше, продав старый дом, гараж и хибару в Чидеоке. Майкл работал автомехаником, совмещая работу со съемками, ушел из салона только через год, когда начались приглашения в полнометражные фильмы. Кристофер работал в чужой мастерской, возвращался домой только к ночи — его не взяли в салон вместе с Майклом, хотя они убеждали менеджера, что вдвоем справятся лучше. Но потом дела пошли в гору, денег стало побольше, а когда Сара свела Майкла с американским агентством и он перебрался в Лос-Анджелес, про финансовые проблемы можно было забыть.

— Как твои дела? — спросил Майкл, спускаясь вслед за Фредди на первый этаж и проходя через светлый коридор на кухню. — Мальчишки в школе тебя не обижают?

— Нет, — самоуверенно заявила она, — я их сама обижаю. Вот так, — и она врезала Майклу острым кулачком в бедро, заставив наигранно ойкнуть.

— Будешь драться в школе — тебя отстранят от учебы.

— Я что, дура? — возмущенно спросила Фредди. — Я дерусь после школы!..

Майкл засмеялся, потом спохватился, что это непедагогично, и нахмурился.

Отношения Фредди с противоположным полом вызывали у него ревнивое беспокойство, будто она была ему не сестрой, а дочерью. Кристофер, в отличие от Майкла, считал, что Фредди сама как-нибудь разберется. Воспитывать дочь ему вообще было нелегко — перед ее слезами и капризами он терялся, не мог шлепнуть ее, даже если она этого заслуживала. С Майклом у него с детства было полное взаимопонимание, основанное на нерушимой иерархии, а Фредди на эту иерархию клала… ммм, розовый зонтик с единорогами, и Кристофер потакал ей просто потому, что не мог с ней спорить. В итоге она росла, каждый день убеждаясь в том, что мужчинами можно крутить, как угодно, если найти к каждому свой подход. К отцу — не такой, как к брату, к брату — не такой, как к мальчишкам в школе. С Кристофером она могла побуянить, с Майклом такой номер не проходил — тот просто закидывал Фредди на плечо, как мешок капусты, и оттуда она могла сколько угодно орать и молотить его по спине кулаками. Он вставал вместе с ней под прохладный душ и стоял там, пока она не успокаивалась и не переставала визжать. Тогда он спускал ее на пол, вытирал полотенцем, переодевал в сухое и вел пить чай. Трех раз ей хватило, чтобы понять, что агрессия против старшего брата бесполезна просто потому, что он сильнее. Зато Майкл велся на большие умоляющие глаза, бровки домиком и пулеметное «пажаласта-пажаласта-пажаласта!», а еще — на обиженно надутые губы и почти не притворные слезы.

Только Эмма, закаленная годами работы в начальной школе, была бастионом, который не брали ни капризы, ни истерики, ни обиды. Она всегда оставалась спокойной, строгой и ласковой. Она любила дочь без трепетного обожания старших мужчин, и при ней Фредди старалась не выкидывать никаких фортелей.

Вприпрыжку вбежав на кухню, Фредди схватила чайник и сунула его в раковину под струю воды.

— Напомни, где лежит чай, — сказал Майкл, притормозив на пороге.

— Ты ничего не помнишь? — Фредди возмущенно обернулась к нему. — Тебе нужно чаще приезжать!

Майкл шутливо хлопнул ее по заднице и открыл ближайший верхний шкафчик. Там оказалась полка со специями.

— Не попал!.. — торжествующе заявила Фредди, и, подтянувшись на руках, запрыгнула на столешницу возле мойки. Майкл щелкнул ее по носу и открыл шкафчик над ее головой. Там стояла банка с печеньем, пакет муки, баночки с эссенциями, тертые орехи, колотый шоколад и разноцветные добавки для теста.

— В прошлый раз чай был здесь, — сказал Майкл. — Я помню.

Фредди болтала ногами и мотала головой.

— Не найдешь, не найдешь!

— Ладно, — Майкл подхватил ее на руки и подсадил себе на плечо. — Показывай.

— Там! — Фредди ткнула пальцем в самый дальний шкафчик возле двойных дверей, ведущих в сад.

Майкл пересек кухню. Фредди распахнула дверцы, едва не врезав ему острыми уголками по голове, и схватила широкую стеклянную банку с плотно притертой крышкой.

— А ты не хочешь спросить меня, какой чай я буду? — поинтересовался Майкл.

— Самый вкусный! — отрезала Фредди. — Неси назад!

Майкл спустил ее на ноги, снял с держателей три разноцветные чашки. Одну для себя — белую снаружи, синюю внутри, с каемкой из голубых волн, в которых плескался веселый кит. Вторую для Фредди — огромную, на полпинты, с футбольным мячом. Третью — для матери, широкую и низкую, с принтом Кинкейда.

Эмма вошла через стеклянные двери, оставив на улице резиновые сапоги. Земля в саду была мокрой от стаявшего снега, на плитках дорожки остались влажные следы. Эмма сняла перчатки, положила их на край раковины. Майкл обнял ее, чуть наклонившись. Она взяла его за голову, поцеловала холодными губами в щеку.

— Ты надолго?..

— На неделю! — воскликнула Фредди, выбросив руки вверх и растопырив пальцы. Майкл перехватил ее за одно запястье, загнул на руке три пальца:

— Вот так будет — на неделю.

— На неделю! — упрямо повторила Фредди, растопыривая пальцы обратно.

Майкл молча закатил глаза, за что получил от сестры тычок кулаком.

— Фредди, — мягко сказала Эмма, пристально посмотрев на нее. — Накрой на стол, пожалуйста.

— Можно я нарежу кекс?.. — та умоляюще подняла брови. — Я осторожно, не как в прошлый раз!..

— Что было в прошлый раз?.. — Майкл почувствовал, как против воли у него что-то похолодело внутри. — Ты поранилась?..

— Я сломала доску, — виновато сказала Фредди.

Майкл фыркнул от смеха и от неожиданности.

— Как? Руками?..

— Она раздобыла где-то у отца ручное сверло, — пояснила Эмма, привлекая Фредди к себе. Та обхватила ее за пояс и прижалась к ней головой. — И наделала в доске дырок.

— Я хотела проверить, — пробубнила Фредди. — Можно будет порвать ее пополам, как туалетную бумагу, если сделать по ней перфорацию?..

— И как, проверила?.. — спросил Майкл, с трудом сдерживая смех. Ему даже пришлось прикрыть рот кулаком, чтобы не выдать своего умиления.

— Я же говорю — она сломалась, — пробурчала Фредди. Майкл, не выдержав, запустил пятерню ей в волосы и потрепал по ним, разлохматив небрежно заплетенную косу.

— Ну, ты балбеска, — нежно сказал он.

— Сам дурак, — ворчливо отозвалась та, улыбаясь.

— Майкл, — позвала Эмма. — Не подначивай ее.

— Хорошо, хорошо, — он поднял руки и огляделся. — Я помогу накрыть на стол, ладно?.. И посмотрю, чтобы она ничего больше не просверлила.

Фредди попыталась пнуть его, но не дотянулась.

— Я только переоденусь, — сказала Эмма и отстранила от себя дочь. Обняла Майкла еще раз, погладила по затылку.

— На неделю — это очень хорошо, — сказала она. — Я позвоню отцу, скажу, что ты уже здесь. Ты голодный?

— В самолете поел, — отмахнулся тот. — Выпью чаю и лягу спать. Встану к ужину.

— Зачем так рано? — с любопытством спросила Фредди.

— Затем, что я живу в другом часовом поясе, и мне нужно привыкнуть в местному времени. — сказал Майкл. — У меня дома сейчас восемь утра.

— У тебя здесь дом! — оскорбленно заявила Фредди. — У тебя дома сейчас четыре часа дня!

Майкл улыбнулся и не стал спорить.

Они накрыли на стол в маленькой старомодной комнате, которая громко называлась столовой, хотя там помещался только лакированный стол на восемь человек и комплект стульев с пасторальной обивкой в голубую звездочку. Всю жизнь проведя в крошечных тесных домах, родители Майкла наконец были счастливы ощущать себя обеспеченным средним классом, а не ломовыми лошадьми. Их дом был простым, консервативным, но очень уютным. Никакого современного искусства, никаких претенциозных скульптур и хай-тека. Вместо них — настольные лампы с тканевыми абажурами, акварели в тонких золотистых рамках, ковры, гобеленовые диванные подушки, занавески на окнах, живые цветы. Покой и очаровательная повседневность.

— Отец скоро приедет, — сказала Эмма, заходя в столовую в домашнем платье. Она сняла рабочий комбинезон и заколола волосы на затылке. — Фредди тут нам разболтала, что ты скоро женишься?..

Майкл с упреком посмотрел на сестру.

— А что, об этом все говорят!.. — заявила та, болтая ногами.

— Так это правда?.. — спросила Эмма, стараясь не показывать, что расстроена. — Я думала, ты нам скажешь.

— Это пока ничего не значит, — уклончиво сказал Майкл.

— Ты же сделал ей предложение — как это может ничего не значить?..

— Еще ничего не решено, — Майкл упрямо покачал головой. — Все не так, как кажется со стороны, мам. Мы встречаемся, и это пока все.

— А я видела ролик, где ты рассказывал, как ты в нее влюбился! — обвинительным тоном сказала Фредди. — Было такое? Скажи, что было!..

— Было, — сознался Майкл, разламывая на тарелке кусок кекса с изюмом. — Но для свадьбы этого мало. У нас не совпадают графики работы. Я до начала лета буду в Ирландии, а она — в Америке. Потом у нас новый проект — нам просто некогда, понимаешь? Свадьба — это серьезное событие, нельзя делать все на бегу. А еще она хочет свадебное путешествие, — выкрутился он. — Но никто же не будет нас ждать, пока мы напутешествуемся. Поэтому мы никуда не торопимся. Как только будет решено что-то определенное — вы узнаете первыми, — пообещал он.

Эмма кивнула, успокоенная таким объяснением. Они с Кристофером были в курсе его жизни лишь в тех деталях, что он рассказывал, созваниваясь с ними по Скайпу. Разве что иногда Фредди приносила на хвосте свежие сплетни: она была завсегдатаем нескольких самых крупных пабликов, посвященных Майклу, и упоенно собачилась там с каждым, кто осмеливался оставить критический комментарий о его работе или внешнем виде. Она была так активна, что Кармен, его пресс-атташе, едва не предложила Фредди сотрудничество. Майклу пришлось признаться, что «~*FireStorm*~» — это его сестра, ей девять лет, и ни о каком сотрудничестве даже речи идти не может.

— Я не читаю молодежные журналы, а в «Садоводстве» интервью с тобой не печатают, — сказала Эмма, подливая всем чай. — Хотя отец недавно похвастался — был целый разворот в «Топ Гир».

— Точно, помню, — Майкл заулыбался при воспоминании. — В октябре нас с Браном позвали сделать тест-драйв новому Астон Мартину. Ну, позвали меня, но он бы не простил, если бы я не выбил ему место. В материал он не попал, но счастлив был… — Майкл поймал молчаливую предупредительную улыбку матери и на лету поправился: — как енот в мусорном баке.

Фредди расхохоталась так, что начала икать.

Кристофер вернулся, когда Майкл после бессонной ночи и длинного перелета уже чувствовал себя осоловевшим. Они обнялись, а когда разжали руки, Кристофер сразу кивнул Майклу на лестницу:

— Иди, спи. Потом все расскажешь.

— Успею выспаться, — отозвался Майкл. — Как вы тут? Все в порядке?

— Все у меня в порядке, — шутливо отпихнул его Кристофер.

— Знаю я твой «порядок»!

Майкл не поверил, оглянулся на мать. Та кивнула, подтверждая, что никто ничего не скрывает.

Кристофер, при всей своей безмерной любви к семье, старался ограждать их от волнений, умалчивая о своих неприятностях. Чтобы не беспокоились, понятное дело. И однажды он домолчался до инфаркта. Слава богу, Майкл к тому времени уже перебрался в Америку — оплатить отцу операцию в частной клинике, без очередей, ему было по силам.

Он с ужасом думал о том, что было бы, если бы он не смог. Если бы не выбился, если бы остался там же, где был — механиком в автосалоне, сорок тысяч в год плюс страховка.

И каждый раз, переживая заново этот ужас и чувствуя, как он отступает, он понимал: вот ради чего это все.

Ларри. Виктория. Бесконечная потогонка, съемки, Зак, нервы.

Ради того, чтобы Фредди ходила в прекрасную школу и жила в безопасном районе, где по соседству у нее не будет ни наркоманов, ни воров, ни банд. Ради того, чтобы Фредди дружила с девчонками совершенно иного круга, чтобы она никогда даже представить себе не могла, что такое — сидеть с подружками в кафе над единственной чашкой кофе, пока те лопают десерты и запивают их каппучино.

Ради того, чтобы мать занималась домом, дочерью, мужем — и была счастлива. Ради того, чтобы она могла заниматься любым хобби, сколько бы оно ни стоило.

Ради того, чтобы Кристофер мог возиться с винтажными автомобилями в свое удовольствие, никуда не торопясь. Ради того, чтобы он был жив и здоров.

— Она тебе еще не рассказала?.. — Кристофер кивнул на жену, та покраснела и махнула на него рукой.

— Что?.. — с веселой тревогой переспросил Майкл, наученный сюрпризом с Фредди, что от родителей можно ждать всякого.

— Месяц назад, — начал Кристофер, присаживаясь за стол, пока Эмма под предлогом поиска четвертой кружки убежала на кухню, — она зовет меня на выставку, отвези да отвези. Возникла нужда в каких-то кустах. Герань это была или лютики — не знаю.

— Альпийские примулы!.. — крикнула Эмма из кухни.

— В общем, какая-то трава, — сказал Кристофер, будто ничего не услышал. — И мы поехали. Сначала она — ни шагу в сторону, только под локоток, от одной лавки к другой. Там мох, тут папоротник, сбоку розы — я думал, в джунгли попал, сейчас обезьяны начнут выскакивать. А она посмотрела туда, посмотрела туда, нацапала себе буклетов — и иди, говорит, погуляй, я дальше сама. Можешь себе представить?..

— И ты отпустил?.. — заинтригованно сказал Майкл.

— Еще чего, — ревниво отозвался Кристофер и строго глянул на Эмму, которая поставила перед ним чашку и села обратно. — Ходил рядом и приглядывал. Пока она щебетала, разговорился с одним парнем, показал фотографии нашего сада от нечего делать. Он ужасно хвалил, потом дал мне свою визитку — я даже не взглянул. А через неделю нам звонят, как ты думаешь, откуда?..

— Откуда? — спросил Майкл.

— Из офиса главы городского Совета — и предлагают принять участие в оформлении Майского бала в старом Оленьем парке. Оказывается, мужик, с которым я говорил, был Гарет Ричардс, глава совета.

— Это же здорово! — сказал Майкл. — И вы согласились?..

— Ну, решение не мое, я всего-то похвастался женой, — сказал Кристофер с такой наивной улыбкой, что Майкл сразу усомнился в ней.

— Я согласилась, — сказала Эмма, стараясь улыбаться немного сдержаннее.

— И пошла на курсы ландшафтного дизайна, — громким шепотом сообщил Кристофер.

— Здорово, — повторил Майкл, рассеянно улыбаясь от усталости. — Я так вас люблю.

Приезжая сюда погостить, Майкл занимал маленькую комнату на втором этаже. По размеру она была почти такой же, как и его прежняя комната в Хакни, только в этой были чистые светлые стены, не утыканные ни постерами, ни фотографиями, а на полу лежал блестящий лаком паркет. И кровать тут была — нормальной широкой кроватью, а не антикварным диваном, чудом пережившим начало прошлого века.

Майкл бросил рюкзак возле комода, решив разобрать вещи позже. Лег на покрывало, не раздеваясь. Уставился в потолок.

Здесь было тихо. Иногда по улице проезжали машины, и Майклу до сих пор было странно слышать, что шорох колес по асфальту не сопровождается гремящей из опущенных окон музыкой, как всегда было в старом доме. Громкий звук тут был только один: голос Фредди, доносящийся через неплотно закрытую дверь.

Майкл отстраненно подумал, не рассказать ли родителям про появление Джеймса. Но зачем им знать?.. Зачем ворошить прошлое?.. Они наверняка давно забыли про его юношеское увлечение. Только огорчатся, если напомнить. Да и какая разница?.. Джеймс как объявился, так и пропал. Решили же попрощаться. Ну и думать тут нечего.

Майкл закрыл глаза, положил руки под голову, вытягиваясь во весь рост. Тихо скрипнула дверь, в комнату на цыпочках пробралась Уиннифред.

— Майкл!.. — шепотом позвала она.

— Что, мартышка?..

Фредди на четвереньках забралась на кровать, устроилась у него под боком. Майкл обхватил ее одной рукой, прижимая к себе.

— Когда ты будешь жениться, ты же позовешь нас на свадьбу?.. — пытливо спросила она.

— Конечно, позову, — шепотом ответил он.

— Только чтоб летом!.. — Фредди требовательно ткнула его острым пальцем под ребра, заставив фыркнуть от щекотки. — У меня летом будут каникулы.

— Я не знаю, мартышка, — сказал Майкл. — У нас пока нет времени. Может, появится еще очень нескоро.

А может, и никогда, — подумал он.

Фредди завозилась у него под боком, устраиваясь поудобнее, накинула на себя край покрывала.

— А ты сразу понял, что она тебе нравится?..

— Конечно. Ты же видела, какая она красивая? Я тоже сразу увидел.

Фредди тихо сопела у него под рукой. Потом пригрелась, задремала. Майкл лежал, закрыв глаза. Несмотря на усталось, сон не шел. Казалось, все навалилось на него сразу, и не хотелось никуда двигаться, хотелось просто лежать и не двигаться. Разговоры о свадьбах раздражали его до такой степени, что ему уже хотелось написать Вик и согласиться на все, лишь бы от него отстали.

Но усталость не давала даже открыть глаза, не то что пошевелить пальцем или поднять телефон.

Встретив Викторию, сразу он увидел одно: даст.

Он определял с первого взгляда, даст сразу или поломается для вида — и не тратил время на тех, кто набивал себе цену. Вокруг было слишком много других, доступных, покладистых. Виктория ломаться не собиралась. Их первый секс был быстрым и жарким, Виктория оказалась умелой, и он увлекся. С ней было просто. Она ему нравилась, она отлично смотрелась в узких платьях, с ней было о чем поговорить. Никаких обязательств, Майкл смотрел на нее трезво. Они просто коллеги, которые разбегутся по своим домам, едва закончатся съемки.

Но вдруг Виктория начала вешать в Инстаграмм их совместные фото и смущенно хихикать на интервью: ах, как романтично они познакомились, как чудесно ладят, как им прекрасно работается вдвоем. Майкл был в ярости. Выкидывать такое, не посоветовавшись с ним и его пресс-атташе, было гнусно. Он потребовал все опровергнуть, но было уже поздно. Слухи дошли до Фабьен, отрицать было бессмысленно. И однажды, вернувшись домой, Майкл нашел только записку. Фабьен вернулась в Париж.

Майкл взял билет, чтобы рвануть за ней, но когда он уже собирал чемодан, позвонил Зак. Сказал, что с ним хочет встретиться Ларри Блуменсдейл. Сегодня. Сейчас.

Кто такой Ларри, Майкл знал прекрасно. О личной встрече с ним мечтали тысячи, удостаивались ее единицы. Если он обратил на Майкла благожелательный взор — значит, он уже мысленно подсчитал, сколько денег Майкл принесет его студии. Постоянный контракт с «Нью Ривер» означал быструю и прямую дорогу в компанию самых высокооплачиваемых актеров. В сияющую жизнь настоящей звезды.

Майкл никогда не волновался ни перед школьными экзаменами, ни перед пробами. Но перед встречей с Ларри он с трудом находил себе место. Думал — что сказать, как себя вести. Так, чтобы с уважением, но не заискивать. Показать, что ценит выпавший шанс, но с достоинством, без подобострастия. Он ведь тоже кое-что из себя представляет, раз Ларри решил посмотреть на него живьем, да?..

Они встретились в ресторане, в маленьком зале, отгороженном от чужих глаз и ушей. Они с Заком появились минута в минуту. Ларри уже был на месте. Снисходительно кивнул им, но руки не протянул. Раньше Майкл видел его только на фото. Ларри было за шестьдесят, но он хорошо выглядел. Это был спокойный, крупный мужчина с рыхлой шеей, розовой кожей и холодным взглядом. Ровно выбритый, без галстука, в темной рубашке. У него были гладкие светлые волосы, платиновые от седины, и расплывчатые рыжие брови.

— Майкл. Привет, Зак. Садитесь, — разрешил он.

Стол был накрыт на троих. Аппетит у Майкла отшибло напрочь, и когда официант уточнил, что они будут заказывать, он наугад попросил блюдо от шеф-повара: он не мог прочитать в меню ни строчки. Судьба вела-вела его за руку, и наконец привела к последнему рубежу. Дальше — только небо и звезды.

— Я видел твои последние ленты, — сказал Ларри и поднял стакан с виски. — Ты хорошо работаешь.

— Спасибо, — отозвался Майкл.

— Спасибо, что пригласили, — энергично начал Зак, но Ларри оборвал его жестом:

— Помолчи, я хочу поговорить с ним. Майкл. У тебя есть амбиции?

— Думаю, да, — кивнул Майкл.

— «Думаешь» или «да»? — переспросил Ларри, будто ему не понравился этот ответ.

— Да, — твердо сказал Майкл. — Да, есть.

Микроскопическая пауза. Ларри смотрел на него, подняв стакан.

— Хочу сыграть Бонда, — мгновенно сказал Майкл, сообразив, что Ларри не будет переспрашивать и уточнять каждый раз.

— Хорошо, — тот кивнул. — Это хорошая цель. И сколько бы ты хотел за такую роль?

— Пятнадцать миллионов, — наобум сказал Майкл. Это было в несколько раз больше гонорара за его последний фильм, но ведь и речь шла не о рекламном ролике.

— Тебе нравится Виктория Фергюсон? — спросил Ларри.

Майкл вопросительно глянул на Зака, но тот только настороженно подвигал бровями, мол, это тебя спрашивают — ты и отвечай.

— Мы работали вместе, — осторожно сказал Майкл. — Она хорошо справляется.

— Значит, она тебе нравится? — уточнил Ларри, глянув на него поверх стакана.

Майкл помедлил. Он не понимал ни смысла, ни цели этих вопросов, ни того, каких ответов ждет Ларри. Что он должен ответить, да или нет? И какая ему разница, что там с Викторией? Она актриса средних достоинств, играет плоско, как по учебнику, разве что трахается хорошо.

— Она хорошая девочка, — сказал Ларри. — Очень умная.

Зак под столом что есть силы пнул Майкла в лодыжку — и тот вдруг все понял. И что это были за расспросы, и зачем был весь этот разговор. Ларри положил глаз на Викторию. И перебегать ему дорогу было не просто опасно — это было самоубийственно. Майкл буквально почувствовал, как уже вылетает из Голливуда прямым рейсом в забвение — туда же, откуда он взялся, в автомобильную мастерскую, в забытый богом район, в нищету.

— Я не знал, — сказал он, стараясь сохранять непринужденность. Как будто что-то меняло, знал он или не знал!.. — Я все понял. Понял и отвалил.

— Нет, — Ларри отмахнулся от обещания, как от мухи. — Все нормально.

— У меня есть девушка, — настойчиво сказал Майкл. — Фабьен Сорель, я на днях собирался сделать ей предложение.

— Забудь про нее, — спокойно перебил Ларри. — Виктория тебя одобрила. Ты будешь встречаться с ней, и это будет официально.

— Нет, я… — Майкл осекся, когда Зак ткнул его кулаком под ребра, непонимающе посмотрел на агента. — Я не собираюсь с ней встречаться!.. Зачем?

— Ты собираешься, — спокойно сказал Ларри. — Зак введет тебя в курс дела. У меня есть проект для тебя. Контракт на три фильма, для начала.

— Но я… — начал Майкл, и Зак наступил ему на ногу.

— Майки хочет сказать спасибо, — сказал Зак. — С ним не будет проблем, просто ошеломлен. Мы все обсудим, и я вам перезвоню.

— Хорошо, — кивнул Ларри. — Вечером жду новостей.

Майкл пытался переварить предложение, но оно не укладывалась в голове. Ладно, он не был наивным, он видел, как делаются дела. Но его всегда будто берегло что-то. Он добивался успеха честным трудом, он работал, он делал себе имя своими ролями. А что теперь?!

Он молчал, когда они с Заком покинули ресторан. Молчал, когда они сели в машину. Зак долго молчать не умел.

— Майки, ты же все понимаешь, — сказал он таким тоном, будто разговаривал с упрямым ребенком. — Он даст тебе семь миллионов за первый фильм. Не отказывайся.

— Что он мне предлагает? — возмутился Майкл, будто очнулся. — Семь миллионов?.. За то, что я буду трахать его бабу?! Да не пошел бы он!..

— Он предлагает тебе карьеру! — резко бросил Зак. — Скоростной лифт на Эверест, Майки, а ты ломаешься, как школьница!

— Я не хочу! — повторил Майкл. — Ладно, я трахал ее, ну и что?.. Это ничего не значит! У меня и так проблемы с Фабьен, этого она мне не простит! Да вообще, я не хочу контракт — такой ценой!

— А какой ценой ты его хочешь? — разозлился Зак. — Проснись уже, Майки!

— Я не продаюсь, — твердо сказал тот.

— Ты как ребенок, — раздраженно сказал Зак. — Столько лет в Голливуде, а все делаешь вид, будто вчера приехал из своей провинции и веришь, будто контракты растут на деревьях, как лимоны.

— Разве это не твоя работа — добывать мне контракты?.. — спросил Майкл. — Это же ты даешь мне сценарии.

— А как ты думаешь, откуда я их достаю? — участливо спросил Зак, глядя на Майкла, как на конченого дебила. — Из своей жопы? Или, может, я их сам пишу в свободное время?.. Или, может, моя дочь их пишет?..

— Ну, есть сценаристы, — неуверенно сказал Майкл.

— Сценаристы счастливы до усрачки, когда студия «Говно и елки» покупает их писульки за пять кусков и кладет на полку, чтобы снять приблизительно никогда, — отрезал Зак. — Майки, ты вообще понимаешь, о чем идет речь? Ларри — это «Нью Ривер Фронтир», это средний бюджет в двести миллионов на фильм, это франшизы, блокбастеры, это А-лист, Майки. Я что, зря в тебя вкладывался?.. Зря работал с тобой?.. Я работал с тобой ради этого дня! А ты теперь гордо насрешь на меня и мою работу? Если хочешь так сделать — выметайся прямо сейчас.

Машина с визгом вильнула к тротуару, остановилась.

— Выметайся, — сказал Зак. — Я больше не потрачу на тебя ни минуты, меня ждут те, кто умеет работать нормально.

— Слушай, не думай, что я тебе не благодарен, — примирительно заговорил Майкл. — Я знаю, сколько ты для меня сделал. Но у нас же и без Ларри прекрасно все получалось. Давай и дальше так работать.

— Как — «так»? — проникновенно спросил Зак. — Открой глаза, оглянись. Ты достиг своего потолка. Если сейчас ты откажешься, через месяц про тебя все забудут, потому что твое место займет кто-то менее гордый. И все, — Зак развел руками. — Тебя больше нет. Ты никому не интересен. Чтобы остаться здесь, — Зак ткнул пальцем себе в колено, — нужно бежать в два раза быстрее, Алиса.

Майкл упрямо вздохнул, скрестил руки на груди.

— Просто делай вид, что встречаешься с его бабой, — сказал Зак. — Всего-то. Это что, так сложно?.. Какая тебе вообще разница — тебе всегда было на это плевать!

— Я хочу сам выбирать, с кем встречаться, — с досадой сказал Майкл.

— Выбирай вон там, — Зак кивнул на улицу. — Сколько хочешь. Катись и выбирай.

— Да подожди ты! — Майкл отбросил его руку, когда Зак потянулся открыть ему дверцу машины. С силой провел ладонью по лицу. — Ладно, но ему-то это зачем? Какой в этом смысл?..

— Майки, ты его алиби, — снисходительно сказал Зак. — Ты думаешь, все так горят желанием с ним переспать?.. Они делают это ради карьеры. Ради того, чтобы получить еще одну роль, еще один фильм. А такие, как ты — гарантия, что никто из этих баб не раскроет рот и не обвинит его в домогательствах. Потому что для публики они самозабвенно встречаются с кобелями вроде тебя. Теперь ясно?..

— Ясно, — отозвался Майкл.

— В этом мире все решают такие, как Ларри. Он сделал тебе хорошее предложение. Ты же кругом в выигрыше! Получаешь контракт, бабу и гонорар. Что тебе тут не так, Майки?.. — со злостью спросил Зак. — Тебе мало семь миллионов за фильм?.. Хочешь десять?.. А ты никогда не задумывался, почему ты вообще за пару месяцев работы получаешь такие деньги? С чего это ты такой ценный кадр? Почему все нормальные люди вкалывают за несколько сотен в год, а ты, повиляв мордой на камеру, загребаешь несколько миллионов?..

— И почему?.. — мрачно спросил Майкл.

— Потому что ты продаешь себя с потрохами, Майки, — сказал Зак. — Ты продаешь себя в рабство, добровольно и пританцовывая. Ты — мясо. Таких, как ты, в этом городе сотни тысяч. Тебя заменят в любую минуту, если с тобой будет сложно договориться. Ты пока еще не звезда того уровня, чтобы диктовать студиям свои условия. Вот когда станешь настоящей звездой, тогда и будешь кочевряжиться. Но без такого, как Ларри, звездой тебе никогда не стать.

Майкл хмуро молчал, глядя на улицу за стеклом машины. Солнце палило по брусчатке, мелькали голые ноги, шорты, футболки.

— Покажи, что с тобой можно работать, — сказал Зак. По-дружески, не повышая голос. — Покажи, что ты принимаешь правила. Сделай то, что хочет Ларри — и он даст тебе то, что хочешь ты.

— Мне нужно поговорить с Фабьен, — заторможенно сказал Майкл. — Она же скоро вернется, она всегда возвращается.

Он уже знал, что она ответит. Предложит ему катиться к черту. С ней можно было даже не говорить. Она сама его кинула. Она сама улетела от него. Был ли он ей вообще что-то должен? Она сделала свой выбор. Так почему он не может сделать свой?..

— Ему нужно поговорить с Фабьен, — издевательски сказал Зак. — Майки, твоя Фабьен никогда сюда не вернется.

— Что? Почему?

— Потому что у нее был шанс занять место Виктории, а она отказалась. Сам понимаешь, теперь ее карьера окончена.

Майкл чуть не задохнулся:

— Он что, предложил ей… Он предложил ей!.. Да пошел он! И я с ним должен работать?.. Ты о чем говоришь!.. Нет. Нет, — Майкл помотал головой. — Я просто поеду в аэропорт и улечу за ней.

Зак посмотрел на него, как на идиота.

— Куда ты улетишь? — спросил он с олимпийским спокойствием.

— За ней! — твердо сказал Майкл.

— А ее бойфренд что на это скажет?

— Вообще-то я ее бойфренд, — поправил Майкл.

— Вообще-то нет, — с сочувствием сказал Зак. — Она уже года четыре встречается с Гийомом ДеЛукой. А он режиссер. И он будет снимать ее у себя в фильмах и в фильмах своих друзей до конца жизни. А тебя, как ты думаешь, будет?

Майкл насупленно промолчал.

— Знаешь, как во Франции ценят актрис, сделавших Голливудскую карьеру? Их там носят на руках. Она будет сниматься до глубокой старости, Майки, потому что Франция — это другой мир, это другой кинематограф. А ты там кому-то нужен? Нет, — жестко сказал Зак. — Но если ты хочешь красивым жестом убить всю свою карьеру ради женщины, которая от тебя ушла, — то лучше просто застрелись, мне будет приятнее.

И Майкл остался. Согласился. Подписал контракт на три фильма: заводные молодежные приключения, городское фэнтези по мотивам Питера Пэна. Какой-то пацан в интернете нарисовал комикс: магический катаклизм разрушил Неверленд, и все его жители, пираты, русалки, индейцы и феи, погибли вместе с островом. Выжили только четверо. Капитан Крюк очнулся в Нью-Йорке тридцатых годов, в мире стимпанка. Питер Пэн, потеряв свою вечную юность, повзрослел, стал бродягой и вором. Венди Дарлинг нанялась на воздушный корабль матросом, пытаясь вернуться в Лондон, а Тинкербелл искала Питера и мечтала отомстить Крюку, считая его виновным в уничтожении Неверлэнда. Комикс стал популярным, из-за него перегрызлись несколько издательских домов, но права перекупила студия Ларри, чтобы собрать все сливки. История была отличной, отказать Ларри в чуйке на такие вещи было нельзя.

Первый же фильм стал хитом. Про «Потерянный Неверлэнд» говорили, что это новая «Нарния». Майкл считал, что они даже лучше, чем «Нарния» — обошлись без морализаторства, присыпали историю юмором, сделали динамичный аттракцион, не потеряв основной идеи.

Стоило ли все это отношений с Фабьен?.. Стоила ли спокойная жизнь его семьи всех его мытарств?

Он говорил себе, что — да. Оно того стоило.

Глава 8

Весь полет Фредди провела, прилипнув к иллюминатору и жадно разглядывая облака. Ей было непросто высидеть на одном месте час с небольшим, пока они летели до Дублина, но новизна впечатлений была такой яркой, что она даже не слишком сильно вертелась, захваченная полетом.

Решение взять Фредди с собой на съемки было спонтанным. Они с родителями сидели в гостиной, Майкл говорил, что иногда будет вырываться на выходные, а Фредди заявила, что ужасно хотела бы увидеть, как делают кино. Кристофер с Эммой переглянулись — и сказали, что будут не против, если она слетает в Ирландию и посмотрит, как работает брат. Фредди чуть не завизжала от восторга, а Майкл подумал — почему, собственно, нет? Она же не младенец, она взрослая девчонка. Конечно, он не сможет приглядывать за ней ежесекундно, но наверняка кто-то из команды согласится его подменить на час-другой. Тем более что Фредди останется на площадке всего на несколько дней.

Выходя из самолета, он нес на плече оба рюкзака: свой дорожный — и ее голубой, с блестками и принцессой Эльзой. Фредди скакала вприпрыжку рядом, вертела головой по сторонам.

— Ты знаешь, что нужно делать, если вдруг потеряешься?.. — спросил Майкл.

— Орать! — энергично сказала Уиннифред.

— Точно, — усмехнулся Майкл. — А потом звонить мне.

— Сколько мне лет, по-твоему? — высокомерно спросила она. — Если я потеряюсь, я найду интернет, — она повертела зажатым в руке телефоном, — и напишу тебе вовезде.

— Вовсюда.

— Вовезде, — упрямо и весело повторила Фредди. — А если я потеряю телефон или он разрядится, я найду интернет-кафе, или попрошу телефон у любой девушки, женщины или бабушки, найду полицейского или почтальона, или…

— Хватит, хватит, — смеясь, попросил Майкл. — Я уже вижу, что папа тебя проинструктировал. Ты ко всему готова.

— …или зайду в любой магазин или кафе и скажу, что я потерялась, и назову твой номер и попрошу позвонить по нему и сообщить, где я…

Майкл, смеясь, закрыл ей рот ладонью, она отпихнула его руку и глянула вверх, улыбаясь во все зубы.

— Все, все, я верю, что ты самостоятельная и изобретательная, — сказал он. — Просто мы никогда не выбирались никуда только вдвоем. Я волнуюсь, что потеряю тебя.

— Ладно, возьми меня за руку, — милостиво разрешила она и протянула ему ладошку. Майкл взялся за нее, замедлил шаг, чтобы Фредди не приходилось бежать за ним.

Она вертела головой, разглядывая здание аэропорта, сходящиеся вверху конструкции перекрытий, стеклянные стены с видом на взлетное поле, людей с чемоданами, которые шли с ними в общем потоке. Ей все было интересно, и она нетерпеливо жевала губы, широко раскрывая глаза.

Они вышли в зал прилета, Майкл огляделся.

— Кого ты ищешь? — немедленно спросила Фредди.

— Нас должен встретить водитель, — пояснил Майкл, оглядываясь, вытянув шею. — Нам же нужно добраться до места.

— Далеко?

— Порядочно, — сказал Майкл.

Водителя нигде не было видно. Майкл глянул на табло с часами, проверяя время, будто оно каким-то мистическим образом могло оказаться неверным. Но нет, рейс не переносили, и он заранее сказал, когда прилетает — и ему пообещали подобрать его по прилету с кем-то из съемочной группы.

— А если никто не придет? — спросила Фредди.

— Сейчас выясню, — сказал Майкл, вытаскивая телефон. И обнаружил пришедшее во время полета сообщение: на полдороге к аэропорту заказанная для трансфера машина сломалась, так что они могут или подождать пару часов, пока найдут новую — или добираться самостоятельно.

— Вот бл… блин, — вовремя поправился Майкл. — Ну что, мартышка, ждем или едем сами?

Он оглянулся еще раз в импульсивной надежде увидеть табличку с подписью «Баллингари» в руках у встречающего водителя — но увидел в толпе только смутно знакомую макушку с торчащим вихром, а когда ее обладатель повернулся, Майкл узнал Джеймса. Сердце екнуло, и лишь спустя пару мгновений Майкл удивленно разозлился — этот-то что тут делает? Зачем приперся? Его работа окончена!

Он сказал сам себе, что наверняка это просто совпадение — мало ли какие дела могли случайно привести Джеймса в этот же аэропорт. Джеймс тоже заметил его, махнул рукой, улыбнулся. Майкл сцепил зубы так, что заныла челюсть.

— Привет, — дружелюбно, будто старому приятелю, сказал Джеймс, подойдя, и заметил Фредди. — О, ты не один. Познакомишь нас?

— Я Фредди, — та первая протянула ладошку, крепко пожала и для верности еще и потрясла.

— А я Джеймс, — сказал тот, будто был искренне рад знакомству. — Ого, сильная рука.

— Нога еще сильнее, — без стеснения заявила она. — Я играю в футбол!

Майкл молчал — не хотел устраивать разбирательства при сестре, буравил Джеймса подозрительным взглядом.

— Ты получил сообщение? — нейтрально спросил Джеймс, будто совершенно не замечал его взглядов. — Нас не смогут подобрать, придется ехать самим.

— А ты едешь с нами? Ты тоже актер? — Фредди жадно просканировала его лицо. — А где ты снимался?

— Ты едешь с нами? — неприязненно повторил Майкл. — Зачем?

— Меня попросили быть консультантом по эпохе, — сказал Джеймс, не без интереса глядя на Майкла. — Я буду присутствовать на съемках.

Майкл шумно выдохнул и отвернулся, чтобы не смотреть на Джеймса и не устраивать при Фредди выяснение отношений. Значит, он будет торчать перед глазами все эти несколько месяцев. А предупредить было, конечно, нельзя, чтобы Майкл не сталкивался с ним вот так, нос к носу.

— Ладно, я… — он схватился за телефон, как за спасение, сунулся в Гугл карты. — Я найду машину. Здесь должен быть прокат. Где-нибудь.

Джеймс тронул его за рукав, Майкл дернулся, чуть не отшатнулся. Вскинул голову.

— Вон там, — Джеймс показал на стойку проката автомобилей.

— Фред, идем, — Майкл потянул сестру за собой, слишком резко — и она ойкнула, выдернула руку.

— Больно! — возмущенно воскликнула она, больше сердито, чем обиженно.

На них обернулись, окинули взглядом: двое взрослых мужчин и девочка, все ли в порядке?.. Майкл мысленно выругался, бросил злобный взгляд на Джеймса. Это он был во всем виноват, конечно же, но Фредди этого было не объяснить.

— Прости, — Майкл присел рядом с ней на корточки. Она сердито терла плечо и дула губы. Майкл потянулся погладить по больному месту. — Извини, Фред. Не сердись.

— Ладно, — буркнула она и обняла его за шею. Майкл похлопал ее по спине.

— Я могу присмотреть за ней, пока ты берешь машину, — предложил Джеймс. И тоже присел рядом. — Фредди, останешься со мной, пока твой папа…

— Кто?.. — изумленно спросила Фредди, повернув к нему голову.

Майкл закатил глаза, а Фредди расхохоталась так, что на них обернулись еще раз. Она несколько раз пыталась взять дыхание, чтобы сказать, что Майкл ей никакой не папа, но не смогла ни разу — смотрела на Джеймса и заливалась во весь голос, держась за живот и сгибаясь пополам.

— Я подумал… — чуть удивленно, но улыбаясь, попытался пояснить Джеймс, глядя на них. — Вы просто так похожи. Значит, нет?..

— Нет, — сказал Майкл.

Господи, неужели Джеймс подумал, что у него может быть дочь?..

А почему бы ему не подумать? По возрасту он вполне тянет на молодого отца. У них такая разница в возрасте и такое сходство, что это первое, что любому придет в голову.

— Она моя сестра, — сказал он и похлопал Фредди по спине, чтобы та успокоилась. — Фред. Я отойду и возьму машину, — он ткнул пальцем на стойку. — Подождешь меня вместе с…

Он запнулся на имени, заставил себя вытолкнуть:

— С Джеймсом. Ладно?

Фредди испытующе посмотрела на Джеймса, потом грозно — на Майкла.

— Ты хочешь оставить меня с первым встречным?

— Я давно его знаю, — успокаивающим тоном сказал Майкл. — Он не первый встречный.

— Ну ладно, — с подозрением протянула та и тут же забыла про обиду: — Возьми только красную машину, ладно? Самую красненькую!

Майкл поднялся на ноги, хмуро посмотрел на Джеймса. Ему не нравилась вся эта ситуация, но он старался держать себя в руках — никаких сцен при сестре, вообще никаких сцен, ему плевать, ясно? Пле-вать.

— Майкл! — окликнул Джеймс, когда он шагнул в сторону. Майкл обернулся. — Рюкзак, — тот качнул головой на рюкзачок с Эльзой, и Майкл передал его, изо всех сил стараясь не думать, как они сейчас выглядят.

Как женатая пара с ребенком. Господи!..

Заполняя бумаги у стойки проката, он несколько раз оборачивался: Джеймс и Фредди, отойдя в сторону, о чем-то вполне мирно разговаривали. Фредди даже схватила его за руку и рывком потянула к лавке с сувенирами, но Джеймс не поддался, остался стоять. Что бы он ей там ни говорил, Фредди угомонилась. Она, конечно, нарезала круги мимо него, прыгая на одной ноге, но это было ее обычной активностью. Женщина за стойкой, глянув, куда он все время оборачивается, задержала взгляд на Джеймсе и молча улыбнулась. Майкл подавил желание заорать «это не то, что вы думаете!» и только сильнее сцепил зубы, повторяя себе, что если услышит хоть один комментарий насчет «вы такая милая пара» — швырнет все эти бумаги ей обратно в лицо и пойдет до съемочной площадки пешком. Поедет на электричке!..

Обошлось.

Он вернулся с ключами от красной Мицубиси, ничего не говоря, кивнул на выход. Фредди нацепила рюкзак и схватила его за руку.

— Ты взял красную? — пытливо спросила Фредди. — Мы будем долго ехать? Чур, я сзади!

— Конечно, красную, — сказал Майкл, стараясь не обращать внимание на Джеймса, который шел рядом. Он не позволит ему испортить для Фредди эту поездку. — Как ты и заказывала. Нам ехать часа три.

— Джеймс рассказал, что он пишет книги! — поделилась Фредди.

— Я знаю, — сквозь зубы сказал Майкл.

— Я один раз нарисовала комикс, — сказала Фредди, повернувшись к Джеймсу, и протянула ему вторую руку. Очевидно, чтобы было удобнее говорить. Джеймс, конечно (вот говнюк!..), руку принял. Майкл молча шагал, пока Фредди рассказывала про свой комикс, и думал, что они на сто процентов выглядят сейчас как гей-пара и что если какой-то фанат узнает его и сделает фото, Зак просто убьет его, прилетит и собственноручно застрелит Майкла из дробовика, прямо в голову, раз уж там и так не осталось никаких мозгов.

Лицо у него пылало.

За стеклянными дверями аэропорта лил дождь.

— Нам туда, — Майкл мотнул головой, указывая направление. — На парковку.

Машины стояли ровными рядами, на асфальте блестели длинные широкие лужи. Майкл такую мог легко перешагнуть, Фредди пришлось бы прыгать. И она прыгала, пока дорогу прямо перед ними не пересек мутный ручей. Майкл и Джеймс, не сговариваясь, оба потянули девчонку вверх, Фредди поджала ноги и с восторженным визгом перелетела через препятствие. Джеймс весело засмеялся вместе с ней. Майкл покраснел от ярости и необходимости молчать.

Они погрузили чемоданы и рюкзаки в багажник, Фредди запрыгнула на заднее сиденье и развалилась там.

— Ты поведешь? — мирно спросил Джеймс. Майкла безумно бесило его спокойствие и доброжелательность.

— Просто сядь в машину, — процедил он не глядя.

Он забил в навигатор название ближайшего к съемочной площадке городка, решив, что на месте уже определится, как добраться до нужного места. Положил руки на руль, вдохнул, выдохнул. Вести машину в таком состоянии — гарантированно вляпаться в неприятности, и он постарался успокоиться. Протер лицо ладонями, взъерошил волосы, будто это помогло бы ему сконцентрироваться. Джеймс с шелестом вытянул ремень безопасности, пристегнулся. Обернулся назад:

— Фредди, а как твое полное имя? Фредерика?

— Не угадал, — жизнерадостно отозвалась та.

— Фердинанда?

Та засмеялась и сунулась между креслами головой.

— Не угадал!

— Фредилайла?

— Нету такого имени! — уверенно заявила Фредди.

Майкл невольно улыбнулся, глянув на нее в зеркало заднего вида, подправил его. Спохватившись, перестал улыбаться, нахмурился. Завел машину и вырулил с парковки.

Дорога была длинной. Они ехали в тишине. Джеймс позвонил кому-то из команды, кто отвечал за организацию, сообщил, что едет вместе с Майклом и что встречающая машина им не нужна. Фредди валялась на заднем сиденье, уперевшись ногами в стекло и слушая музыку — через наушники доносились обрывки бита и высокий пацанячий голос. Дорога поначалу была оживленной, шла мимо рекламных щитов и зеленых заграждений. Потом они свернули с объездной, шоссе потянулось мимо каких-то складов, ангаров и ферм, а потом начались поля под светлым голубым небом, затянутым туманной дымкой. Майкл смотрел на дорогу, Джеймс тоже не рвался разговаривать, так что Майкл был ему за это почти благодарен. И старался не замечать, опуская руку на рычаг переключения передач, колено в модной светло-синей джинсе, небрежно смотрящее в его сторону.

Примерно на половине дороги Фредди сообщила, что проголодалась, и потребовала отвезти ее в МакДональдс. Майкл раскритиковал идею, и Джеймс поддержал его, предложив заехать в приличное кафе в каком-нибудь городке по пути, соблазнив Фредди обещанием домашних пирогов. Торопиться действительно было некуда, и они свернули с трассы, чтобы заехать в ближайшую микроскопическую деревню и зайти в старый паб в каменном доме, выкрашенном в солнечно-желтый цвет. Они взяли большой пастуший пирог на троих и тосты с говядиной на черном хлебе. Сидя за грубым деревянным столом, отполированном сотнями локтей, Майкл ловил себя на мысли, что это была бы прекрасная поездка — вот так, втроем на одной машине, по незнакомым местам и неизвестным дорогам — если бы не сопутствующие обстоятельства. Но Фредди точно считала эту поездку прекрасной — все было такое новое, интересное, необычное, что она впитывала в себя каждую мелочь и то и дело восторженно смотрела на Майкла, предлагая разделить с ней радость. Майкл бы хотел, но в присутствии Джеймса — не мог, и только кисло улыбался ей в ответ.

Рядом со съемочной площадкой стоял опустевший поселок, где жило около сотни человек. Многие дома остались без хозяев. Для съемочной группы, которая должна была провести здесь несколько месяцев, не хватило бы отелей в окрестностях, и они разместились в пустых домах. Там было тесно, но тепло и довольно уютно. Майклу тоже предлагали, но он отказался, выбрав трейлерную стоянку.

— А почему ты не хочешь жить в настоящем доме? — спросила Фредди, запрыгнув на узкую кровать и барабаня по ней ногами, пока Майкл проверял свой заранее отправленный багаж и распаковывал самое необходимое.

— Я привык жить на съемках не так, как в обычной жизни, — отозвался Майкл. — Для меня это символ. Я приехал сюда не развлекаться, а работать.

— Работать можно с комфортом, — со знанием дела заявила Уиннифред.

— Можно, — согласился Майкл, раскладывая по полкам тесного шкафчика простые и свободные футболки, штаны и теплые худи. — Но мне нравится жить в трейлере. Ничто не отвлекает.

Он положил на кровать свой экземпляр сценария, зачитанный и размеченный разными цветами, и Фредди мгновенно сцапала его.

— Как тебя тут зовут? — спросила она, играясь с перелистыванием страниц.

— Эрик МакТир, — сказал он.

— МакТир — это же волк? — оживилась Фредди. — Ты оборотень, как в «Сумерках»?

— Нет, это просто фамилия.

— А-а, — разочарованно протянула она и перелистнула дальше.

Она разглядывала оставленные Майклом заметки, расспрашивая, что это значит, а тот рассказывал, как готовится к роли, и цитировал свои реплики, когда она въедливо проверяла, хорошо ли он знает текст.

Она удивительно уместно смотрелась здесь, валяясь на кровати и засыпая его вопросами. Майкл с сожалением думал, что они слишком редко видятся. Он не замечает, как она растет. Его нет рядом с ней, когда у нее проблемы. Они поддерживают связь на расстоянии, но он не может просто сесть рядом, обнять и спросить, что случилось, если видит, что она приуныла.

И он не может ничего изменить, а время бежит и она взрослеет.

Он твердо решил, что по крайней мере эти несколько дней Джеймс им не испортит. Они разругаются потом, сколько угодно — но не тогда, когда здесь Фредди, и он хочет показать ей часть своей жизни. Самую важную часть.

Он закрыл дверцы шкафчика, присел рядом с ней и обхватил за плечи, привлекая к себе. Прижался губами к рыжей макушке, которая пахла персиковым шампунем. Фредди, отзывчивая на ласку, тут же бросила сценарий и прильнула в ответ, обхватила руками за пояс, не спрашивая, что на него нашло. Она всегда принимала внимание к себе как нечто естественное, возникающее само собой и не требующее особых причин для проявления.

— Ну что, морковка, — сказал Майкл, — пойдем?.. Покажу тебе, как я работаю.

— Ура! — вполголоса воскликнула Фредди и спрыгнула на пол.

День выдался мокрым. Мелкий дождик сеял водяную пыль, порывы ветра горстями бросали ее в лицо. Фредди, запакованная поверх одежды в прозрачный дождевик с яркой неоновой каймой, прыгала по каждой попадавшейся на пути луже, восторженно глядя, как разлетаются брызги из-под ее резиновых сапожек. От трейлерного парка к основной площадке вела асфальтовая дорога. Они шагали по ней. Майкл курил, Фредди скакала по лужам, радуясь, что ее никто не одергивает.

— Ты знаешь, что на самом деле ты появилась здесь? — спросил Майкл.

— Где здесь? — Фредди мгновенно развернулась к нему. — Вот прям тут?

— Нет. Здесь, в Ирландии.

— А мама говорила, я родилась в Лондоне, — с подозрением сказала Фредди. Она не любила, когда два одинаково важных авторитета сталкивались мнениями, от чужого спора могла начать горько рыдать, думая, что люди спорят, когда ненавидят друг друга.

— Ты же знаешь, что до того, как родиться, ты какое-то время живешь внутри мамы, — сказал Майкл.

— Ну да, — недоверчиво сказала Фредди.

— Вот. Я об этом. Ты появилась здесь — а потом уже родилась в Лондоне, когда подросла.

— Ух ты, — протянула Фредди, оглядываясь вокруг с новым взглядом. — Значит, я прям отсюда?

— Прям отсюда, — подтвердил Майкл.

Фредди присела на корточки и приложила обе ладони к мокрой земле, будто хотела почувствовать свое родство с ней. У Майкла защипало в глазах, он отвернулся.

— Значит, меня могу похитить фейри? — с энтузиазмом спросила Фредди, шлепая руками по земле.

— Пусть только попробуют, — отозвался Майкл. — Я приду и надеру им зад.

Фредди рассмеялась, пружинисто вскочила на ноги. Они свернули на раскисшую от влажности дорогу, раскатанную в две колеи грузовиками с техникой и автобусами. Фредди ополоснула ладони в относительно чистой луже, схватила Майкла за руку, потянула:

— Смотри!..

За поворотом открылись серокаменные дома с почерневшими крышами, вросшие в землю, покрытые мхом и лишайниками. Они были настолько живописными и возникли перед глазами так неожиданно, что Майкл остановился. По спине пробежал легкий холодок — так всегда бывало, когда он чувствовал, что шагает прямо в историю, как в портал. В другой мир.

Фредди тоже замерла ненадолго. А потом фонтан ее вопросов забил с удвоенной мощью. А ты будешь играть хорошего или плохого? А у вас будут фейри? А какой у тебя будет костюм? А как ты понимаешь, что тебе делать, злиться или радоваться, ведь в сценарии не написано? А сложно притворяться другим человеком, когда на тебя все смотрят?

Майкл рассказывал, она слушала, перебивала, переспрашивала. Потом замолкла. Дождь шуршал по ее дождевику, капал с капюшона, который накинул Майкл. Они шли молча, улыбаясь каждый своему.

Потом Фредди отбросила задумчивость и увлеклась дорогой. Она чвякала по влажной земле резиновыми сапогами, забегала вперед, возвращалась. Дорога тянулась мимо низких каменных оград, мимо низеньких домов, в которых кое-где горел свет. Из одного такого вышел Питер, взялся за прислоненный к стене велосипед, но заметил Майкла и остановился, удерживая велосипед за руль.

— Привет, — заулыбался он. — А я как раз думал найти тебя.

Майкл свернул с дороги, чтобы пожать ему руку. Фредди вдруг сделала вид, что ее что-то ужасно заинтересовало на другой стороне дороги, и убежала к мокрым кустам.

— Считай, ты меня нашел, — сказал Майкл.

Питер облизал губы, глянул по сторонам.

— Ты получил расписание?.. Завтра читка сценария. Я хотел поговорить с тобой. Может, как-нибудь вечером? Если у тебя будет время. Тут есть паб, — он махнул рукой дальше по улице. — Может, выпьем?

— Придумаем что-нибудь, — кивнул Майкл. — У тебя есть мой номер? Хорошо. Позвони.

Питер взлохматил себе волосы, улыбнулся, прикусив губу.

— Я все время об этом думаю, — сказал он. — Мне кажется, это будет что-то значительное.

Майкл пожал плечами, не зная, что сказать.

— Все будет зависеть от нас.

— Да, — Питер посмотрел ему в глаза. — От нас. В тебе я не сомневаюсь, и в себе никогда раньше не сомневался, но это что-то… как перед экзаменом, когда не можешь уснуть, даже если все знаешь.

— Все будет нормально, — Майкл взял его за плечо, качнул на месте. — Ты тут не один, не взваливай себе на плечи весь проект. Думай о своей работе, и все получится.

Питер махнул рукой, кивнул, нервно постучал по велосипедному рулю ладонью. Фредди вернулась, дернула Майкла за рукав. Он глянул на сестру, наклонился, когда она поманила его к себе согнутым пальцем.

— Спроси у него, можно попросить у него автограф? — шепотом спросила она, приставив обе ладони ко рту, чтобы ни один звук не выскользнул и не достиг лишних ушей.

Майкл посмотрел на сестру, обернулся на Питера.

— У тебя есть ручка? — спросил он.

Тот машинально хлопнул себя по карманам, помотал головой:

— Нет, с собой нет… а надо?

— Моя сестра хочет твой автограф, — пояснил он, и Фредди тут же юркнула его за спину, когда Питер посмотрел на нее.

— В доме есть, — сказал он, растроганно улыбнувшись. — Я сейчас принесу. Подержишь?.. — он наклонил к Майклу велосипед, и тот взялся за мокрый руль.

— Зачем ты ему сказал!.. — с негодованием зашипела Фредди, продолжая прятаться.

Майкл завел руку за спину, чтобы дружески стукнуть ее в плечо.

— Не благодари, мартышка. Зато у тебя будет его автограф.

— Дурак!.. — сердито и смущенно отозвалась та.

Питер вышел из дома с блокнотом и фломастером. Фредди выглянула из-за Майкла, потом шагнула из-за его спины и встала рядом. Майкл смотрел на нее, улыбаясь — кажется, у них было сходство не только во внешности, но и в любви к хорошеньким темноволосым мальчикам.

Поймав себя на этой мысли, Майкл едва не поперхнулся. Питер чем-то напоминал Джеймса. Отдаленно, но типаж был тот же. Среднего роста, тонкий, острые черты лица, темные волосы. Неудивительно, что Питер прошел кастинг, если прототипом его героя и был сам Джеймс.

— Держи.

— Спасибо, — Фредди взяла листок, на котором Питер написал пару фраз, и тут же сунула его Майклу: — Положи!.. Спрячь ко мне, а то он размокнет!..

— Если размокнет, я напишу тебе другой, — пообещал Питер, пока Майкл, сложив листок несколько раз, пристраивал его Фредди в карман курточки под дождевик.

— Спасибо, — застенчиво буркнула та, глядя на него исподлобья.

Когда Питер укатил в серую морось и поднимающийся туман, Фредди, посмотрев ему вслед, подняла голову к Майклу:

— Почему ты мне не сказал, что тут будет Питер Лейни?!

— Потому что я не знал, что он тебе нравится, — тот развел руками.

— Вообще он нравится Джейн, — независимо сказала та. — Но мне тоже немного. А можно будет сфотографироваться? — спохватилась она и дернулась в сторону, куда уехал Питер.

— Я уверен, что он тебе не откажет, — сказал Майкл.

Они двинулись дальше. Когда улица с каменными домами кончилась, за ними открылся вид на голую рощицу, за которой стоял каменный двухэтажный дом. Рядом с ним, в распадке между холмами, виднелись поднятые тенты, автобусы и фургоны, трейлеры гримеров и костюмеров, забранные в леса строящиеся декорации, штабели досок и стальных труб. Фредди радостно ахнула, вытянула шею, разглядывая вид.

— Нам туда, — Майкл махнул рукой.

— А кого будет Питер Лейни играть с тобой? — спросила Фредди, шагая вперед.

— Он будет играть англичанина, в которого я влюбился, — сказал Майкл, для простоты смешивая себя с персонажем, потому что сказать «я» было быстрее, чем «герой, которого я играю».

Фредди резко развернулась, уставилась на Майкла.

— Прям как дядя Леннерт?

— Да, как дядя Леннерт, — согласился Майкл.

— И вы потом поженитесь в самом конце?..

— Нет, — сказал Майкл.

— А почему? — удивилась Фредди. — Он что, не согласится?

— Там будут другие проблемы, морковка, — уклончиво сказал Майкл. — Нам будет не до свадьбы.

— Но вы же поцелуетесь, да? — грозно спросила она.

— Обязательно, — пообещал Майкл, и она вздохнула:

— Ну, тогда ладно. Тогда хорошо.

Майкл, сунув руки в карманы, шел за ней и невольно завидовал. Он бы хотел, чтобы в жизни было так просто. Если влюбляешься — то всегда взаимно, если женишься — то только по любви, и никогда ни с кем не расстаешься. И никто не встает у вас на пути, а даже если вы встречаете препятствие — то преодолеваете его, взявшись за руки. И никто не может вам помешать. И ничто.

— А ты знаешь, зачем так бывает? — спросила Фредди, сосредоточенно шлепая по грязи. — Гораздо проще, когда мальчик влюбляется в девочку, тогда все знают, что делать — ходить на свидания, держаться за руки, разговаривать о всяком красивом, например, про звезды или про цветы. А если в мальчика, то что тогда делать?..

— Да то же самое, — спокойно сказал Майкл. — Ходить на свидания, держаться за руки.

Фредди промычала что-то с сомнением.

— А еще у двух мальчиков не будет детей, — сказала она. — Зачем тогда влюбляться вообще, если вы все время будете только вдвоем и у вас никто не родится?

— Люди влюбляются безо всяких правил, — сказал Майкл. — Когда это происходит, ты не думаешь, зачем. Просто чувствуешь, что тебя тянет к этому человеку, тебе с ним лучше, чем без него. Хочется с ним разговаривать, хочется его обнимать. А детей, в конце концов, можно и усыновить.

— Или удочерить, — сказала Фредди.

— Или удочерить.

— А если мне нравится Джейн, это значит, что я влюбилась? — серьезно спросила Фредди.

— Я думаю, она тебе нравится, потому что вы подруги, — сказал Майкл.

— Точно! — согласилась Фредди. — Я бы не хотела с ней обниматься. И целоваться тоже.

— Может, просто ты еще слишком маленькая, чтобы влюбиться в кого-то, — дипломатично предположил Майкл и притянул ее к себе за плечо. — Это нормально. Но если что — мне по секрету можешь рассказывать про все, что угодно. Я буду молчать, как могила.

— Ладно, — задумчиво сказала та.

Они свернули к поместью, на тропинку мимо овечьих пастбищ. Издалека донеслось ржание, Фредди навострила уши.

— Там конюшня?.. Пошли туда! Их можно кормить? А чем можно? Травой? Только у меня ничего нет! Им можно конфеты?..

— Идем, — согласился Майкл. — Кормить можно, только не конфетами. Но мы наверняка что-то придумаем.

На территории поместья была расположена действующая конюшня, в которой разместили около десятка лошадей. Конюхами руководила Элис Кеннер, приглашенная из Ольстера владелица лошадиной фермы. Она часто сотрудничала с киностудиями, так что ее лошади были привычны и к толпе, и к крикам, и к любым неожиданностям съемочного процесса.

— Можно нам кого-нибудь смирного и покладистого? — спросил Майкл.

Элис, уперев руку в бок, оглянулась на конюшню, которую приводили в нужное состояние, маскируя бетонный пол, провода, снимая электрические лампы и все признаки современной цивилизации. Потом оглядела Майкла.

— Когда-нибудь сидели верхом?

— Я брал уроки, — Майкл кивнул. — Мы просто прокатимся вокруг дома.

— Хорошо, — кивнула Элис. — Я записала на вас Джинджер. Она послушная и не пугливая. Попробуйте, как вы сработаетесь.

Джинджер была веселой рыжей кобылой с лукавым взглядом. Фредди пришла в восторг, когда Майкл взял ее под уздцы, пока Джинджер седлали. Она скормила ей яблоко, разрезанное на дольки — Элис держала большой запас лошадиных лакомств, чтобы поощрять своих подопечных. Потом наобнималась с ней, нагладила ее нос и нафырчалась от души, передразнивая.

Дождь перестал, Фредди сняла дождевик и оставила его на гвозде внутри конюшни. Майкл подсадил ее, пока Элис держала кобылу, и Фредди тут же вцепилась в седло перед собой.

— Тут высоко!.. — сказала она с ужасом и восторгом. — А за что держаться?.. А пристегиваться нельзя?..

Майкл сунул ногу в стремя, подтянулся одним рывком и сел за сестрой.

— Я тебя буду держать, — сказал он, собирая в руки повод. — А ты держись за седло.

Фредди откинулась головой ему на грудь, озираясь с нового ракурса. Майкл послал Джинджер вперед, и она с ленцой тронулась шагом.

Они медленно пересекли двор, обогнули главный дом, возле которого шла такая же рабочая суета, как и в конюшне. Миновали ворота, выехали на дорогу. Копыта мерно цокали по камешкам, потом Майкл повернул Джинджер в поле, они поднялись на холм по пологому склону. С вершины прекрасно просматривалась и съемочная площадка, и поселок с каменными домами, и трейлерный парк. Майкл смотрел на открывшийся вид, предвкушая, как окунется в эту жизнь, в этот процесс. Как почувствует, что волшебство уже началось.

— А какая еще скорость у нее есть?.. — спросила Фредди, поглаживая кобылу по шее.

— Есть рысь, есть галоп, — сказал Майкл.

— Тогда давай обратно через поле галопом!..

— Нет, — сказал Майкл. — Мы вернемся по дороге. В поле могут быть ямы, это опасно и для лошади, и для нас. Держись крепче.

Спустившись с холма, он направил Джинджер на дорогу в обход поместья, хлопнул ее по бокам. Та перешла на рысь, и, повинуясь поводу, сорвалась в галоп. Майкл почувствовал, как Фредди задержала дыхание и вцепилась ему в руку. Джинджер летела над дорогой легко и плавно, Майкл, наклонившись вперед, коленями и локтями придерживал сестру, чтобы та не свалилась. Но она и не собиралась сваливаться, она удивительно хорошо держалась в седле для своей первой верховой поездки.

Копыта выбивали дробь из земли, встречный ветер трепал волосы. Они пронеслись мимо поля, влетели в ворота поместья, заставив отпрянуть в сторону кого-то из рабочих, и Майкл, красуясь, поднял Джинджер на дыбы, одной рукой прижав к себе сестру, чтобы та не свалилась.

— Иииииии! — завопила Фредди, когда Джинджер грянула копытами в землю и переступила на месте. — Майкл-как-это-круто-было-просто-офигительно!.. И ты такая крутая!.. — она прильнула к шее лошади, зарылась лицом в гриву.

Майкл подъехал к конюшне, довольно ухмыляясь, похлопал сестру по плечу:

— Слезаем. Хорошего понемножку, а то задницу отобьешь.

— Я уже отбила! — сказала Фредди, не отлепляясь от шеи Джинджер. — У меня больше нет задницы! А лошадь дорого стоит?.. — спросила она, резко выпрямляясь.

— Довольно дорого, — сказала Элис, беря повод Джинджер и ведя ее за собой на конюшню. — Но еще дороже стоит ее содержание. Ее ведь нужно где-то держать, кормить и постоянно с ней заниматься.

Фредди разочарованно нахмурилась, потом спросила:

— А пони?.. Пони дорого стоит?..

— Даже не думай, — сказал Майкл. — Лучше попроси у мамы собаку. Лошадь — не игрушка.

— Собака тоже не игрушка! — отозвалась та.

Подхватив Фредди подмышки, Майкл снял ее с седла и передал одному из конюхов. Оказавшись на земле, Фредди, обхватив руками колени, согнулась пополам:

— Ооо… у меня точно нет задницы!..

— Еще как есть, — Майкл, спешившись, легонько шлепнул ее пониже спины, и Фредди, мгновенно разогнувшись, показала ему кулак:

— А вот как врежу!..

Майкл рассмеялся, подхватил ее поперек туловища и взвалил на плечо. Фредди брыкалась и визжала от смеха, колотя его по спине.

— Я обещал тебе экскурсию! — сказал Майкл, ухмыляясь. — Вот твоя экскурсия.

— Отпусти!.. — громко завопила та. — Я же ничего не вижу!..

Майкл выждал еще полминуты, прежде чем поставить Фредди на землю.

Они сидели на ступеньках трейлера, за спиной Майкла была дверь со звездой и его именем. Сидеть было тесно, но тепло: Фредди прижималась к его боку и что-то строчила в телефон, а Майкл курил, выдыхая дым в сторону.

— А когда ты влюбляешься, ты сразу понимаешь, что влюбляешься?.. — вдруг спросила она, отрываясь от переписки.

Майкл глянул на нее искоса, хмыкнул.

— Не знаю. Может, кто-то сразу понимает. До меня всегда долго доходит.

— Жалко, — протянула Фредди. — Представь, было бы здорово, если бы ты встречал человека и сразу точно знал, что это твоя судьба.

— Было бы здорово, — кисло сказал Майкл. — Но так не бывает. Иногда своего человека ищешь всю жизнь.

А иногда находишь его и упускаешь, — подумал он и вздохнул.

— А как ты будешь играть, что влюбился в Питера Лейни, если ты никогда не влюблялся в мальчиков?.. — опять спросила Фредди.

— Ну, почему, — отозвался Майкл. — Однажды влюбился.

Фредди посмотрела на него крайне недоверчиво.

— Когда? — сурово спросила она.

— Очень давно, — уклончиво сказал Майкл.

— В кого?

— В одного очень красивого мальчика.

— В красивых все влюбляются, — снисходительно сказала Фредди.

— Да, — согласился Майкл. — Вот и я тоже.

— И что вы делали вместе?.. — не отставала та.

— Ну, как — что… — Майкл затянулся, выдохнул дым. — То же, что и все. Гуляли, держались за руки, разговаривали.

— Целовались?.. — еще строже спросила она.

— Сто раз, — сказал Майкл.

Фредди разочарованно фыркнула:

— Это не интересно, так все делают! Я думала, там что-то такое особенное…

— Нет в этом ничего особенного, — спокойно сказал Майкл. — Нет никакой разницы, в кого ты влюбляешься. Важно только, взаимно это или нет.

— А почему тогда говорят, что это плохо, если на самом деле это как у всех?.. — Фредди заглянула ему в лицо.

— Кто говорит, что это плохо?.. — спросил Майкл.

— Ну, вот Джейсон из моего класса говорит, что это ненормально.

— Меньше слушай всяких дураков, которые думают, что знают, как для других должно быть «нормально».

— Вот было бы здорово, — сказала Фредди, — если бы на человеке сразу было написано, дурак он или нет.

— Если люди говорят, что можно влюбляться правильно, а можно — неправильно, то они дураки и без всяких надписей. Любовь рождается здесь, — он постучал Фредди в грудь костяшкой пальца. — А что у человека здесь?..

— Сердце, — мгновенно ответила Фредди. — Нет, душа!.. И Бог, — уверенно закончила она.

— Вот, — наставительно сказал Майкл. — Бог есть везде. И любовь рождается, когда тот Бог, который в тебе, видит себя в другом человеке. Поэтому никакая любовь не может быть неправильной, а те, кто говорят иначе — идиоты.

— Классно, — задумчиво сказала Фредди, и спохватилась: — А что было потом?..

— Что потом?..

— С тем красивым мальчиком, в которого ты влюбился.

— Он уехал учиться, — сказал Майкл. — И мы расстались.

— Жалко было?.. — Фредди сочувственно подняла брови, обхватила колени и качнулась вперед, чтобы удобнее было смотреть Майклу в лицо.

— Ужасно жалко, — ответил он.

— Ты даже плакал?.. — с подозрением спросила она.

— Немного, — признался Майкл.

Фредди снова уткнулась в телефон. Майкл смотрел, как опускается вечер, как на площадке зажигаются огни. Людская суета была похожа на муравейник. Где-то там в той толпе наверняка был и Джеймс, но Майкл не мог разглядеть его.

Им придется работать бок о бок, и единственное, на что Майкл надеялся — что они будут сталкиваться друг с другом как можно реже.

Глава 9

Майкл, протирая глаза, запивал чаем теплый сэндвич с ветчиной и сыром. Фредди растолкала его сегодня чуть ли не в шесть утра: ей не терпелось бежать, смотреть, пробовать, трогать все, что можно трогать и глазеть на все, что трогать нельзя. Майкл сказал, что она офигела, и что раньше семи он не поднимется. Поднялся в итоге без четверти семь, но только потому, что спать все равно было нельзя: Фредди, даже стараясь быть тихой, сопела, топала, вздыхала, скрипела стулом, шуршала бумагой, так что Майкл не выдержал и встал раньше срока. Фредди первым делом попросилась в конюшню, но Майкл сказал, что первым делом будет завтрак, а потом он подумает и решит, как провести день.

На съемках работала кейтеринговая компания, поскольку паб не справился бы с наплывом желающих перекусить — он едва справлялся с наплывом желающих пропустить стаканчик. В полотняных шатрах размещался буфет и столы с закусками. Фредди нагребла себе целую тарелку салатов, Майкл посмотрел на это и взял себе только пару горячих сэндвичей. Фредди точно сама все не осилит, и ему явно придется ей помогать, так что он не соблазнился ни омлетом, ни беконом, ни картофельным пюре с сосисками.

Они присели за свободный столик под тепловой пушкой. Майкл выдал Фредди пластиковую вилку, которую та в спешке забыла, взял вторую, чтобы разорять гору овощей и зелени, которую она себе собрала. Фредди вылавливала огурцы и кукурузу из салата и болтала ногами.

— Откуда в тебе столько жадности, — сказал Майкл. — Ты же все это не съешь.

— У меня было голодное детство! — выпалила она.

— Не придумывай, у тебя было нормальное детство.

Он ткнул вилкой в салат, но Фредди молниеносно отобрала у него кусок помидорки и сунула себе в рот.

— Голодное!.. — смеясь, пробубнила она с полным ртом.

— Или жуй — или хохочи, — предостерег Майкл. — Но не все сразу.

В шатер заглянул Джеймс. Он налил себе кофе из термоса, взял кусок шоколадного торта. Майкл встретился с ним глазами, сдержанно кивнул и тут же отвел взгляд, надеясь, что Джеймсу не придет в голову светлая мысль подсесть к ним.

Впрочем, даже если бы она и пришла — его спас Коди. Не спрашивая разрешения, он упал на стул рядом с Майклом и радостно растрепал Фредди макушку:

— Привет, красотка! Вот это ты подросла! Дай пять! — он подставил ладонь, и Фредди врезала по ней со всего маху.

Они были знакомы — заочно — еще с тех времен, когда Майкл каждую неделю звонил семье по Скайпу, а Коди маячил у него за плечом и передавал всем привет, особенно вон той, рыжей, на которой он обязательно женится, как только она подрастет.

Если бы Майкла спросили, то он бы сказал, что Коди совершенно не подходит на роль его трагически погибшего друга Дэвина. Коди был высоченной каланчой с плечами атлета — бывший баскетболист, стриптизер, серфер. Громкий, веселый, как пьяный медведь. Дэвин — по крайней мере, в книге — был мечтателем и идеалистом, который верил в человеческую гуманность, разум и просвещение. Трудно было представить, что Коди способен это сыграть — у него была абсолютно не та фактура.

— Ну, как дела? — спросил Майкл. — Где сейчас работаешь?

— Да то там, то сям, — отмахнулся Коди, потом спохватился: — Работы полно! Везде зовут! У меня агент — просто зверь, такие роли мне достает!.. Я сейчас хочу сериалами заняться. Зовут кое-куда. Я серьезно думаю, знаешь, — он покачал в воздухе вилкой, — сериалы — это же будущее! Платят прилично, работа стабильная, один не взлетел — идешь в следующий. И очень прибыльно, понимаешь?

— Да, здорово, — Майкл покачал головой, поддерживая на лице улыбку. — Поздравляю.

Судя по всему, дела у Коди шли хуже некуда. Ему давно не доставалось приличных ролей, даже второстепенные становились все больше похожи на камео. А сериалы — это была кабала, как бы Коди ни расписывал их преимущества. Ты связываешь себе руки и не можешь никуда рыпнуться. В конечном итоге за год работы в сериале ты получаешь меньше, чем за несколько месяцев съемок блокбастера. А если сериал оказывается успешным — то из тебя выжимают все соки, вырывают твоему герою руки, ноги, чувство здравого смысла — что угодно, лишь бы удержать зрителя. В итоге ты вообще не понимаешь, кого ты играешь и зачем.

И ради чего?..

Коди жизнерадостно пел, как у него все прекрасно, сколько у него предложений, как он не знает, что выбрать, а Майкл сидел, слушал, и понимал, что Коди впихнули сюда лишь потому, что его агент, а может, они оба троекратно отсосали всему руководству студии.

Фредди, болтая ногами, внезапно пнула Майкла под коленку.

— Эй, коза, — он сморщился, улыбаясь, потер ногу, — следи за конечностями.

— Ой, — весело отозвалась она. — Извини!

Майкл машинально отыскал глазами Джеймса. Тот пил кофе с кем-то из съемочной группы, они тоже что-то обсуждали. Майкл поспешно отвернулся, чтобы Джеймс не успел перехватить его взгляд. Коди перемигивался с Фредди — она моргала ему двумя глазами сразу, дурачась, а он — попеременно, то одним, то другим. Майкл заулыбался: эти двое всегда прекрасно ладили.

— Ты лохматая, как мамонт, — сказал он и протянул руку, чтобы поправить сестре челку. — Чего косу не заплела?

— О! У меня есть расческа! — подхватился Коди. — Помочь?..

— Помочь! — приказала та.

Коди подтянул Фредди к себе вместе со стулом, распустил толстую косу, небрежно заплетенную и кое-как перехваченную резинкой. Прошелся по ней маленькой расческой. Но та была слишком мелкой, путалась в густых вьющихся волосах.

— Начинай с хвостов, — снисходительно посоветовал Майкл, который в вопросах расчесывания этой копны был почти экспертом. — Одной рукой держишь под затылком, второй чешешь. Начинаешь снизу, двигаешься выше.

Коди взялся, как было сказано — и дело пошло быстрее.

— Откуда ты умеешь плести косы? — спросила Фредди, ерзая задницей на стуле.

— А это все умеют, — небрежно отозвался тот. — Это же просто.

— А Майкл вчера чуть не подрался из-за меня! — жизнерадостно сообщила она.

— Кто тебя обидел? — грозно спросил Коди, аккуратно переплетая пряди и приглаживая пушащиеся волосы.

— Никто меня не обижал, наоборот, один человек сказал, что у меня потрясающий цвет волос, и хочу ли я стать актрисой.

— А ты что?

— А я сказала, что не хочу!

— А Майкл?

— А Майкл позвал его отойти, но я все слышала, потому что они никуда не отошли, и он сказал, что у меня будет нормальное детство и чтобы мне больше не предлагали это дерьмо.

— Фредди, — укоризненно сказал Майкл. — Что за выражения.

— Нормальные жизненные выражения! — поддержал ее Коди.

— А я все равно не хочу в актрисы, я хочу быть пиратом, циркачкой или авиаконструктором. А еще укротительницей лошадей, — добавила она спустя мгновение.

— Пиратом быть в сто раз интереснее, чем актрисой! — согласился Коди.

— Майкл обещал научить меня фехтовать! — воскликнула Фредди и взмахнула вилкой в воздухе. — Мы пойдем сразу, как поедим! Хочешь посмотреть?

— Я сам научу тебя фехтовать! — подхватил тот. — Я знаешь, как фехтую? Меня все боятся, вот как.

Он закрепил косу резинкой и опустил руки. Фредди тут же перекинула ее через плечо, придирчиво оглядела и забросила на спину.

— Я побью вас обоих, — заносчиво заявила она.

— Ирландцы сражались вот такими палками, — Майкл продемонстрировал Фредди бутафорскую трость, прокрутил ее в пальцах. — Им было запрещено носить оружие, так что они нашли другой выход.

Фредди смотрела на него во все глаза, задерживая дыхание от восторга.

— А мне можно?.. — она протянула обе руки, и Майкл передал ей трость.

— Только не размахивай во все стороны, это все-таки оружие, хоть и ненастоящее, — предупредил он. — Смотри, вставай вот так… Ноги шире, разверни носки. Колени чуть согни — нет, не так сильно.

Он поставил ее в боевую стойку, показал пару самых простых приемов, которые выучил еще на съемках «Неверлэнда». Фредди с энтузиазмом принялась их репетировать, прыгая по тренировочной площадке и вопя, что она — королева пиратов.

— Иди сюда, королева пиратов, — позвал Коди, взяв вторую трость. Они были легкими, тренировочными — с ними ставили хореографию боев, отрабатывали движения.

Фредди с кровожадным криком бросилась в атаку. Коди, смеясь, отбивался, легко парируя удары, она наседала, гоняя его по всей площадке, хохотала, радуясь каждой маленькой победе. Майкл не выдержал — включился в игру. Рыжий вихрь окружал их со всех сторон, только успевай поворачиваться. Фредди хохотала звонко, задиристо. Когда безудержная инерция унесла ее к краю площадки, Майкл и Коди переглянулись, выпрямились.

— Задала жару, да? — сказал Коди, локтем вытирая лоб. — Вот же счастливый ребенок. Хотел бы я быть таким в ее возрасте.

— Хотел бы я, чтобы она всегда была такой, — сказал Майкл.

— Сзади!

Трость врезалась ему под колени, ноги рефлекторно подогнулись, он упал на колени. Фредди, ахнув, бросила палку, прижала обе ладошки ко рту, с ужасом глядя на него.

— Ты в порядке?.. — Коди тут же оказался рядом, навис. Майкл кое-как сел, согнулся, растирая ушибленное место. Болело адски, отдаваясь аж в щиколотке, колени ныли — кажется, Фредди случайно попала в очень неудачное место. Майкл закатал штанину, ощупал место ушиба. Фредди всхлипывала от ужаса, глядя на него.

— Что ж ты делаешь, — морщась, сказал он.

— На вид ничего страшного, — уверенно сказал Коди. — Просто синяк будет. Я принесу лед.

— Прости, прости меня пожалуйста!.. — Фредди, отмерев, кинулась Майклу на шею, прижалась к шее мокрым лицом.

— Да ладно, ничего, — тот погладил ее по спине. — Все в порядке.

Ушиб пульсировал и горел, Майкл растирал его, пока Коди не принес холодный компресс.

— Очень больно?.. — жалобно спросила Фредди.

— Не очень, — сказал Майкл. — Никогда так больше не делай, ладно? Ты же видела, что я не смотрю на тебя. Что на тебя нашло?

— Я не знаю, — Фредди испуганно надула губы. — Оно само…

— Ничего не «само», — сказал Майкл. — А если бы ты мне в лицо попала? В глаз?..

У Фредди дрожали губы, она всхлипывала и утирала нос. Майкл притянул ее к себе, обнял.

— Сейчас все обошлось, — негромко сказал он ей на ухо. — Но иногда одной секунды хватает, чтобы ничего уже нельзя было исправить. И всем становится плохо. И тебе, и тем, кто рядом с тобой. Так что думай, что творишь, ладно?.. И не реви, — Майкл отстранил от себя Фредди, вытер ей глаза. — Ты меня не убила. Но мы больше так не играем.

Та хлюпнула носом, кивнула.

Майкл попытался подняться на ноги, но с первой попытки не смог. Коди протянул ему руку, чтобы помочь, Майкл уцепился, подтянулся рывком. Прошелся, прихрамывая.

— Ладно, — сказал он. — Жить буду. Но теперь только мирные экскурсии.

Съемки должны были начаться лишь через пару дней, так что на мирные экскурсии времени у них было — вагон. И Майкл показал ей свою жизнь — ту ее часть, которая придавала смысл всему, что он делал. Он познакомил Фредди с гримерами, ей разрешили посидеть в кресле перед зеркалом и нарисовали пиратский знак на щеке.

Отвел в костюмерную, где Фредди дали влезть в подходящее платье, чтобы сделать пару фото. Показал реквизит, неотличимые от настоящих пистолеты, ножи, драгоценные ожерелья. Рассказал, как идет работа, как снимаются дубли. Фредди было интересно все: попрыгать на репетиции танцев рядом с группой из массовки, поваляться на матах, поглядеть на камеры и мониторы, пока операторская группа пристреливалась к местности и делала планы, влезть в каждое занимательное место старинного дома, от подвала до чердака. Майкл даже рассказал ей историю с призраком, от которой Фредди была в полном восторге.

Читку сценария делали в танцевальной зале поместья. Владельцы не жили здесь, сдавая старинный дом туристам, свадьбам и студиям. Его аккуратнейшим образом подготовили: уже перестелили полы, чтобы не повредить драгоценный столетний паркет, заменили антикварные шелковые ковры имитацией, проложили рельсы для камер, расставили световые пушки. Декораторы все еще работали в комнатах, художественно покрывая картинные рамы и полки пылью. Владельцев дома предупредили, чтобы примерно месяц в доме не делали уборку, чтобы он выглядел в нужной степени запущенным, но естественная запущенность, конечно, не шла ни в какое сравнение с художественной.

За окнами лил зимний дождь, внутри было тепло и уютно. Все сидели большим кругом — пока еще обычные люди, в скором времени — соперники, любовники, враги и союзники. Без грима и костюмов они казались будничным собранием вроде какой-нибудь группы поддержки. Майкл не знал, что выйдет в итоге. Что получится, когда они возьмутся за работу, включатся, вложат в свою роль часть души? Предвкушение волшебства будоражило его.

Фредди хотела посидеть с ними, но Майкл предложил ей остаться в трейлере и подождать его — или побыть на конюшне под присмотром Элис. Фредди выбрала конюшню, и Майкл убедительно попросил ее вести себя прилично и сказал, что он надеется, что она не вляпается в приключения и никуда не свалит оттуда, где он ее оставит. Фредди сказала — «без проблем».

К Майклу подсел Питер, они кивнули друг другу, не здороваясь. Каст был незнакомым — практически на все роли взяли актеров, о которых Майкл если и слышал, то краем уха. Несколько французов, большинство — ирландцы. Кто-то засветился в сериалах, кто-то регулярно мелькал на заднем плане, у кого-то были маленькие роли в маленьких фильмах. Среди них он был единственной серьезной знаменитостью, так что на него посматривали с любопытством и вежливым интересом. Майкл смотрел в ответ, машинально оценивая, кого можно будет подцепить. Там было трое симпатичных девчонок — рыженькая, блондинка и брюнетка. Каждая сдержанно улыбалась, сохраняя незаинтересованный вид. Рыжая Миллиган должна была играть его сестру. Блондинка Аланис — невесту. Брюнетка Коти — несостоявшуюся любовницу. Каждая была интересной и по-своему привлекательной, и они переглядывались, улыбаясь друг другу. Майкл гадал, которая из них клюнет первой.

Джеймса не было, и Майкл почти был ему благодарен за это. Видеть его лишний раз было бы слишком, тем более сейчас, когда они начали серьезную работу. Джеймс бы отвлекал его одним своим присутствием.

Каждый член каста, конечно, уже прочитал сценарий, но им, полутора десяткам людей, предстояло работать вместе, играть на камеру страсть, горе, радость и гнев. Предварительных репетиций не было, они все собрались вместе только сейчас, и, начиная с этого момента, им предстояло творить волшебство. Искать линии взаимодействия между героями, наполнять слова смыслом, напитывать их своей кровью и своим потом. Майкл раскрыл сценарий на первой странице, положил на колено. Питер сделал так же.

Режиссер поднялся с места, завел короткую речь. Он был французом, так что Майкл понятия не имел о его прежних работах — хорош тот был или плох, как он работал, чего требовал. Майкл прослушал его имя, уловил только «Шене», но было это имя или фамилия, он так и не понял. Режиссер был другом Боннара — одного этого факта Майклу хватало, чтобы смотреть на него предвзято и пропускать его речь мимо ушей. Это, конечно, было зря, но он не мог сфокусироваться ни на одной его фразе — он включился, когда все захлопали. Потом Шене дал знак начинать. Питер кашлянул, прочищая горло, глотнул воды.

— Мистер Эксфорт, — сказал Майкл, вкладывая в голос легкую неприязнь. — Я Эрик МакТир.

— Эрик, — отозвался тот, чуть более испуганно, чем стоило бы.

— Коляска ждет вас, — бросил Майкл.

Они читали долго — пока просто читали, не прерываясь и не останавливаясь. Майкл слушал разноголосый хор и мысленно уплывал в те времена, в ту холодную, истерзанную Ирландию. Это было особое чувство. Когда он ловил его — он знал, что его герой подчинится ему, позволит влезть в свою шкуру, вложит в голос все нужные чувства, поможет одними глазами на неподвижном лице передать смертную муку.

Он не сказал бы, что погружается в роль. Нет. Роль всасывала его без остатка, оставляя одну сухую истрепанную оболочку. А потом наполняла ее чужими мыслями, чувствами и словами. И когда это происходило, когда он позволял себе отступить и рассматривал новую, едва рожденную личность поближе, присваивал ее — чтобы потом с легкостью накидывать ее на себя, как рубашку.

Так и сейчас, проникаясь своим героем все глубже, он сам замечал, как голос становится сочнее, как в нем прорезается старый акцент, как на языке сама появляется сладкая горечь от едких слов. Он заражал других, он слышал, как они подтягиваются, как меняется дыхание у Питера, как священник говорит резко и холодно, а в голосе старшей сестры концентрируется яд.

Волшебство начиналась.

Они не останавливались и не делали пауз. Майкл следил за репликами Питера, но в сценарий почти не смотрел — он знал его наизусть, и поверхностно бегал глазами по строчками, перелистывая текст в голове, подмечая, что вносили от себя другие актеры — и как ему придется реагировать на это. Финал был их с Питером. Тот под конец начал говорить в нос, сипловато от сдержанных слез. Актеры, чьи персонажи к этому моменту были уже мертвы, живописно лежали на полу, наглядно напоминая о потерях.

Они обменялись последней парой реплик, и Шене зачитал финал сцены. Повисла недолгая тишина, а потом кто-то начал хлопать. Все влились в аплодисменты друг другу, «мертвецы» поднялись и вернулись на свои стулья, зашелестели страницы закрываемых сценариев.

Они справились.

Кажется, они справились. Питер рядом хлопал и шмыгал носом. Финал, впрочем, тронул многих — Майкл видел увлажнившиеся глаза. Хороший знак. Режиссер подытожил прочитанное, устроил короткий разбор, оценивая работу. Он прошелся по каждому, даже по Майклу, и тот, оценивая его реплики, мысленно одобрил то, что тот говорил. Наверное, работать с ним будет не очень дерьмово.

Фредди сидела в конюшне на увязанных в тюки соломенных брикетах, сложенных в лестницу. К неудовольствию Майкла, рядом с ней нашелся и Джеймс. Они сидели, как старые друзья, болтали — и Фредди даже выглядела вполне мирной и почти спокойной. Она не вертелась, как ужаленная, не подпрыгивала, не болтала ногами.

— Я никуда отсюда не уходила! — довольным тоном сообщила она, будто выполнение обещания с ее стороны было хорошо продуманной каверзой.

— Ты молодец, — сказал Майкл и подставил руки, чтобы Фредди спикировала в них с высоты своего насеста. Фредди без колебаний спрыгнула с высоты, он поймал ее, подкинул, перехватывая, чтобы удобнее устроить на руках, подхватив под задницу. Та обхватила его руками за шею, прижалась щекой к макушке, глядя на Джеймса. Тот смотрел в ответ и улыбался, каков говнюк.

— Как все прошло? — спросил он.

— Хорошо. Спасибо, что приглядел за ней, — сказал Майкл.

— Без проблем, — Джеймс пожал плечами. — Мы отлично провели время.

«Они отлично провели время!.. — с досадой подумал Майкл. — Скотина какая».

— Ладно, я — мне нужно идти. Уложить ее спать, — сказал Майкл.

— Я пройдусь с вами, мне по пути, — сказал Джеймс.

Над площадкой светились вереницы лампочек. Тропинка шла под ними — и дальше, в темноту, к трейлерному парку. Майкл нес сестру на руках. Фредди сначала вертелась, потом притихла, потом устроила голову ему на плечо, потом засопела, заметно потяжелев. Заснула. Майкл сбавил шаг, чтобы не разбудить. Зверски хотелось курить, аж зубы чесались. Он терпел. Шли молча. Джеймс следовал рядом, будто ему было в ту же сторону, хотя Майкл прекрасно знал, что тот разместился в одном из подновленных домов с полным комфортом. Обычному сценаристу вряд ли выделили бы целый дом, но он же был консультант, друг режиссера, без пяти минут муж продюсера, так что отношение к нему было особым. Майкл шагал, сжимал зубы.

Джеймс знакомым жестом сунул руку в карман куртки, достал пачку сигарет. Как будто угадал, как будто хотел дополнительно поиздеваться!.. Майкла мутило без сигареты, ему казалось, его уже подташнивает от никотинового голода. Он вытерпел еще несколько шагов, с десяток, кажется, потом остановился.

— Можно?.. — глухо спросил он. — Пожалуйста.

Джеймс глянул на него удивленно, потом спохватился:

— Да, конечно. Бери.

Протянул «Голуаз». Майкл профессиональным жестом выудил одну, перехватил Фредди одной рукой. Та крепко дрыхла у него на плече, беззвучно и тихо.

— Тебе не в эту сторону, — негромко сказал Майкл.

— Я хотел прогуляться.

Он щелкнул бензиновой зажигалкой, поднял, чтобы Майкл не наклонялся к огню. Красивая вещь. Стальной корпус, какой-то парусник на крышке. У Майкла когда-то тоже были такие: стильные, с первого взгляда видно — вещь. Он все растерял, и даже не помнил — где. А одноразовые, с потертыми принтами и исцарапанным боком, неоново-желтые, красные, розовые, служили ему годами.

Он прикурил, затянулся. Табак был крепким, с незнакомым вкусом. Блядские французские сигареты. Он вдохнул полной грудью, выдохнул в сторону. Зашагал дальше. Тянуло поговорить, но о чем?.. Они друг другу уже все сказали. Уже все выяснили. И Майкл молчал.

Джеймс теперь чужой. Чужой жених, чужой муж. Майклу он больше не принадлежал — он семь лет прожил с другим человеком. Любил его, наверное?.. Не любил бы — не согласился бы на свадьбу.

Майкл чувствовал внутренний ропот от одной только мысли, но сам останавливал себя. Джеймс не обещал ему сидеть и ждать, как принцесса в башне. Да Джеймс, так-то, вообще ничего ему не обещал. Говорил, что любит — но любовь, штука такая. Проходит. Кончается. Вот и у него кончилась, видать. Что теперь, так и бегать друг от друга?.. Делать вид, что незнакомы?.. Как дети, ей-богу.

— У тебя очень красивая сестра, — сказал Джеймс.

— Ага, — сказал Майкл.

— Она тебя очень любит.

— У нас в семье все всех любят.

Джеймс запнулся, огонек его сигареты мигнул в темноте. Майкл невовремя вспомнил, что не перед тем решил похвастаться. У Джеймса в семье, как он помнил, все было не радужно.

— Извини, — сказал он. — Я не подумал.

— Ничего, — ровным тоном сказал Джеймс. — Я знаю, ты иногда просто не думаешь.

— Я извинился! — вспылил Майкл, потом вспомнил про Фредди, спящую на плече, про то, что вообще-то сам виноват, и нечего тут… Насупленно повторил: — Извини. Я не хотел тебя задеть.

— Я помню, ты говорил как-то, что хотел бы сестру, — сказал Джеймс.

— Я много чего говорил, — буркнул Майкл.

Дым, подсвеченный фонарями, желтым облаком уносило в сторону от дороги. Ветер был сырой, игривый — то бросался порывом в спину, будто пытался всадить нож, то плевал моросью в лицо. Потом фонари кончились, началась темнота. Луна пряталась за облаками, очертания кустов у дороги еле различались глазом. Майкл пялился в темноту, чтобы не пропустить поворот к трейлерному парку.

— Значит, будешь здесь до конца съемок?.. — спросил он, просто чтобы не молчать.

— Да, — отозвался Джеймс. — Все четыре месяца.

— Четыре — это если график не сорвется. Природа, погода… катаклизмы. Человеческий фактор.

— Я останусь здесь, пока буду нужен, — спокойно сказал Джеймс.

Майкл почти не видел его в темноте, но слышал его голос. Голос был не мальчишеский. Но, привыкая, прислушиваясь к нему, Майкл начинал узнавать. Так бывает, когда встречаешь кого-то через много лет: сначала не понимаешь, что это тот же самый человек, он кажется совершенно чужим. Но сейчас Майкл вдруг начал узнавать. Наверное, темнота помогала. В темноте фигура Джеймса, если не глядеть на него прямо, казалась такой же, как раньше. И голос. Можно было прикрыть глаза и притвориться… Что он тот же самый. Иллюзия вдруг показалась такой четкой, что Майкла кольнуло в сердце. Он остановился, переводя дыхание.

— Потерялись? — спокойно, даже с любопытством спросил Джеймс.

— Нет, — хрипло отозвался Майкл. — Почти пришли. Просто рука занемела.

— Хочешь, я ее понесу? — предложил Джеймс.

— Справлюсь, — ворчливо отозвался Майкл. — В ней весу, как в курице.

В кустах возник просвет, в нем показалось свечение — дорога поворачивала к трейлерному парку. Майкл свернул, зашагал по хрусткому гравию.

— Знаешь, — сказал он. — Давай просто поработаем вместе. Мы сможем. Я люблю это, — он кивнул вперед, в сторону освещенной стоянки. — Хочу сделать все хорошо. Как можно лучше.

— Я тоже, — негромко сказал Джеймс.

— Я не хочу вместо работы выяснять, кто в чем виноват, — сказал Майкл, не глядя на него. — Давай просто не будем. Я уверен, тебе есть что мне сказать, я бы тоже, наверное, выговорился… Но это уже неважно, да? Поставим точку и разойдемся.

— Неважно, думаешь?

— Да.

Джеймс молчал как-то многозначительно. Насмешливо даже. Оскорбительно. Майкл насупился.

— Не судьба, — мрачно сказал он, предваряя возражения Джеймса. — Неважно, жаль, не жаль… Давай просто начинать даже не будем.

— А что?.. — спросил Джеймс. — Боишься?

— Чего я боюсь? — угрюмо спросил Майкл.

— Того, что можешь услышать.

— Ничего я не боюсь, — буркнул тот. А по спине прошел холодок, будто предчувствие страшного известия. Будто тебе сейчас скажут, что кто-то умер, и ты уже знаешь — кто, и заранее винишь себя, и тебе и беспомощно, и жутко, и горько. Майкл поднял взгляд, уставился на свою дверь. С именем. Со звездой. В носу защипало, он торопливо затянулся последний раз, бросил окурок в мокрую траву. — Я пойду уложу ее, — глухо сказал он, надеясь, что Джеймс уловит намек и свалит гулять дальше без него.

Ага, щас.

— Я подожду, — покладисто сказал тот, и Майкл не нашел слов, чтобы его отшить.

Он зашел внутрь, сгрузил Фредди на кровать. Та даже не проснулась. Он стянул с нее сапоги и куртку, завернул в одеяло. Фредди перевернулась на бок, уткнулась носом в стенку и засопела. Майкл подоткнул одеяло — тщательно, очень тщательно. Выпил воды, посмотрел на себя в зеркало, провел рукой по волосам. Отыскал новую пачку сигарет, сунул в карман. Огляделся, пытаясь найти какой-нибудь повод задержаться подольше и не выходить к Джеймсу, но не нашел. Пришлось вылезать наружу. Искать слова, чтобы поддержать разговор. Слов как-то не находилось.

— Я всегда был мудаком, — сказал Майкл, разрывая целлофановую обертку и нервно распаковывая сигареты.

— Нет, не был, — спокойно поправил Джеймс. — Ты был наивным.

— Наивным мудаком, — не уступил Майкл. Руки у него мелко дрожали — странно, вроде не пил?

— Из говна и палок?.. — хмыкнул Джеймс, и Майкл чуть не выронил сигареты.

Ничего не ответил. Торопливо сунул одну в рот, выудил из кармана пластиковую зажигалку.

— Хочешь знать, почему я не позвонил? — спросил Джеймс.

— Не хочу, — буркнул Майкл и как со стороны, услышал свой сорвавшийся голос.

— Я не хотел тебя видеть, — сказал Джеймс, и Майкл удивленно поднял на него глаза.

Джеймс стоял, сунув руки в карманы, отвернувшись, глядя куда-то вдоль рядов длинных трейлеров.

— Что, все это время не хотел? — попробовал пошутить Майкл, но шутка не удалась. Джеймс повернулся, посмотрел на него, как на придурка. Улыбнулся так, словно ему было неловко из-за откровенной дурости Майкла.

— Да. Все это время.

Майклу стало не по себе. Джеймс двинулся вперед медленным шагом, и Майкл пошел за ним, как привязанный.

— Представь себе человека, который выжил в пожаре, — сказал Джеймс. — Обгорел до углей, но выжил. Кровавый такой… уголек. Черное мясо спекается, трескается, и из него постоянно что-то сочится. Представь себе ощущение, когда…

Джеймс сделал паузу, и Майкл обнаружил, что не может дышать. Он торопливо затянулся, резко выдохнул.

— Это ощущение, когда тебе больно лежать, сидеть, стоять… Больно дышать. Хочется вырвать себе горло, чтобы хотя бы вдохнуть. Больно открывать глаза. Больно все. Больно жить. Вот это был я. В то лето. Я просыпался и ненавидел свою жизнь, — сказал Джеймс. — Тебя. Себя. Своего отца. Я ненавидел, что мне нужно вставать, отскребать себя от постели. Умываться. Завтракать. Выходить из квартиры. Ехать на учебу, сидеть там, смотреть на людей. Слушать лекции. Понимать, что мне говорят. Я постоянно думал о том, где мне найти силы, чтобы покончить с собой. И, знаешь… Тот мальчик, которого ты знал — он умер тогда. От горя. От разлуки с тобой.

Джеймс не смотрел на него. Вертел в пальцах незажженную сигарету, смотрел куда-то в черные поля и холмы. Майкл сглотнул, почувствовал, как ветер леденит щеки.

— Ну, — выдавил он. — Наверное, удобно было умирать от разлуки, когда у тебя есть деньги. У меня не было времени умирать. У меня была Фредди… родители. Две работы. А так бы я тоже, наверное, умер. От разлуки.

Джеймс повернулся, посмотрел на него. Они стояли посреди пустого пространства, где-то посреди дороги никуда ниоткуда, и ничего, кроме ветра и шелеста в кустах, было не слышно.

— Да, — сказал он. — Я не мог отказаться от его денег. Психотерапевты стоят дорого. Я оказался слабее тебя, — Джеймс развел руками, будто признавал свою вину. — Я не справился. Я сломался. Если ты хочешь осудить меня за это — пожалуйста. Осуждай.

Майкл молчал.

— Я ненавидел тебя за то, что тебя не было рядом, — сказал Джеймс. — И ненавидел себя за то, что продолжал любить тебя. Даже после всего, что ты сделал с нами.

— Это не я запретил нам общаться, — глухо сказал Майкл.

— Это твоя глупость, — сказал Джеймс. — Твоя гордость. Знаешь, за что я ненавидел тебя больше всего?.. За то, что цена наших отношений для тебя оказалась такой мизерной. За то, что ты не пришел ко мне, не попросил ни помощи, ни совета. Ты хотел доказать мне, что ты сам справляешься с трудностями? Что ты независимый, что сам обо всем позаботишься?.. Вот, — Джеймс повел рукой вокруг себя, — вот цена твоей независимости. Ты доказал. Ты доказал, что полторы тысячи фунтов ценнее, чем наши отношения. Ты рискнул всем. Ты рискнул нами. И проиграл.

— Я не… — начал Майкл, но не сразу смог продолжить. — Я не знал, что так будет. Что твой отец…

— Ты знал, — возразил Джеймс. — Ты все знал, Майкл. Ты знал, что рискуешь. Ты знал, что за легальную работу столько не платят. И ты предпочел взяться за нее, ничего не обсудив со мной. Я понимаю, — спокойно добавил он. — Гордость не дала прийти ко мне с просьбой о деньгах. Ты хотел выглядеть в моих глазах настоящим мужчиной, которому не нужна ничья помощь. И я ненавидел тебя за то, что ты заставил меня пройти через все это… за полторы тысячи фунтов.

Майкл не мог возражать. Чудовищное чувство вины придавило его. Он старался не думать об этом. Он старался утешать себя мыслями, что Джеймс там — учится, занимается чем-то, и как и он, считает дни до их встречи. Он не знал, что все было… так.

— Все эти годы я сшивал себя по лоскуткам, — сказал Джеймс. — Стежок за стежком. Кусочек за кусочком. Винсент стал моим анестетиком. Если бы не он, меня бы уже здесь не было. Я не хотел жить. Рано или поздно я бы сделал с собой что-нибудь. Все, кого я любил, всегда выбирали что угодно, кроме меня, — с задумчивым смирением сказал Джеймс. — Мать всегда думала о своей неудачной карьере. Отец сходил с ума из-за нее, из-за работы, из-за того, как он выглядит в чужих глазах. Сара переспала со мной чуть ли не на спор. Ты… ты тоже не думал, что будет со мной, когда делал выбор. А Винсент всегда выбирал меня. Только меня.

— Ангел прям, — буркнул Майкл, чувствуя, как от стыда горят щеки.

— Да, это смешно, — зачем-то согласился Джеймс. — Это смешно, что он меня спас. Знаешь, что еще смешно?.. Как я жил тем летом. Ты вряд ли поймешь, — он вдруг прервал себя. — Ты никогда не оказывался в полной пустоте. У тебя всегда были друзья, семья. У тебя всегда были рядом люди, которые любят тебя, поддержат, поймут.

— Может, ты просто не умеешь заводить друзей? — глухо сказал Майкл.

— Может, — опять согласился Джеймс, и Майклу захотелось врезать себе по роже. — Может, не умею. Я никогда не умел. А ты умеешь. И ты не знаешь, Майкл, на самом деле, что такое — одиночество. Пустота, в которой никого нет. У меня и сейчас никого нет. Кроме Винсента. Тебя нет у меня уже очень давно.

— Я бы был у тебя, — хрипло сказал Майкл.

— Если бы что?.. — спросил Джеймс. — Если бы я пришел к тебе?.. Знаешь, я думал об этом… но понял, что я боюсь. Я мог бы найти силы, собрать все, что у меня есть, отыскать тебя. Но я понял, что если есть один шанс из миллиона, что ты, встретив меня скажешь с вежливой улыбочкой что-то вроде «о, это ты, приятно повидаться» — я не переживу этого. Я не смогу, — Джеймс покачал головой. — Наверное, я должен был бы быть сильнее. Кинуться тебе на шею, все простить, но… я не хочу.

— А чего ты хочешь? — спросил Майкл. — Зачем это все… на самом деле?..

— Я хочу положить последний стежок, — сказал Джеймс. — Обрезать нитку. Отпустить тебя. Я хочу идти дальше.

— Я ждал тебя, — невпопад сказал Майкл. — Очень.

— Больше не надо, — тихо сказал Джеймс.

Глава 10

— Дядя Эван!.. — завопила Фредди, бросаясь вперед.

Эван, расставив руки, чуть пригнулся, чтобы ей удобнее было запрыгивать. Подхватил, закружил, поставил на землю. Майкл подошел к ним, улыбаясь.

Первую сцену снимали недалеко от Корка. Край площадки огородили зеленым экраном, чтобы скрыть современную часть порта, подбуксировали к причалу настоящий старинный пароход, с которого Терренс сходил на ирландскую землю: найти его было дешевле и проще, чем отрисовывать. Время веселья кончилось, началась работа, а значит, Фредди пора было отправляться домой. Майкл заранее договорился с Эваном, что тот сделает крюк из Дублина — он давал там пару концертов, и ему ничего не стоило подобрать Фредди, чтобы потом доставить ее домой. Эван прекрасно ладил с ней — он знал ее совсем крохой, так что если кому Майкл и мог доверить сестру, так это ему.

— Отец встретит вас в Хитроу, — сказал Майкл.

Он еще не успел переодеться после съемок, так что стоял в замызганных сапогах, парике и костюме.

— Да, да, я знаю, мы созвонились, — кивнул Эван и посмотрел на Фредди: — Ну что, ты готова? Попрощалась со всеми друзьями?

— Я только хочу тебя познакомить! — та схватила его за руку. — На минуточку!.. Это быстро-быстро!..

— А мы никуда не торопимся, юная мисс, — отозвался Эван. — Наш самолет только вечером.

Фредди потащила Эвана к лошадям — знакомить с Джинджер. Она так влюбилась в нее, что готова была ночевать на конюшне, даже чуть-чуть всплакнула, прощаясь с кобылой. Не то чтобы она обожала разную живность — не сильнее, чем любой современный ребенок — но лошади ее покорили, и Фредди твердо решила, вернувшись, заняться конным спортом. Майкл только вздыхал, представляя, как на эту новость отреагируют родители. Мало им было того, что сын увлекался мотогонками — теперь еще и дочь решила пойти тем же путем.

Рядом с запряженной коляской стояли Питер и Джеймс, обсуждая, как все прошло. Джеймс абсолютно очаровал парня, причем Майкл не заметил, что он прикладывал для этого какие-то усилия. Они прониклись друг к другу такой симпатией, что трудно было оторвать одного от другого. То они вместе шли в паб, то вместе завтракали, то сидели, уткнувшись в сценарий, голова к голове, и переговаривались, помогая себе жестикуляцией. Майкл ловил себя на странной ревности и не понимал, почему он вообще тут кого-то к кому-то ревнует.

Фредди, решив попрощаться со всеми своими друзьями, этих двоих тоже не могла упустить и потащила к ним Эвана.

Момент был так себе. Майкл не был уверен, что Джеймс увяжет одно с другим и вспомнит, как Майкл рассказывал ему про своего пропавшего друга. Может, где-то в глубине души ему бы хотелось, чтобы тот увязал. А может, нет. Он подхватил пучок соломы из-под ног, чтобы чем-нибудь занять руки. Пошел следом, делая вид, что ему абсолютно неинтересно посмотреть, что из этого выйдет.

Фредди подлетела к Джеймсу, затараторила:

— А это дядя Эван, самый потрясный вообще во всем мире, дядя Эван, это Джеймс, он писатель, это он все написал! А это Питер, мы с ним уже подружились, он дал мне автограф для Джейн и один для меня!

Эван, рассеянно улыбаясь, стянул перчатку с руки, чтобы поздороваться. Джеймс испытующе стрельнул глазами в Майкла. Тот сделал вид, что не понимает, в чем дело, но подошел ближе, встал плечом к плечу с Эваном.

— Когда у вас самолет? — спросил он самым нейтральным тоном, который только сумел изобразить.

— Мы летим вечером, — отозвался Эван. — Фредди хотела попасть в обсерваторию в Блэкрок.

— Ясно, — Майкл кивнул, — кто-то хочет стать космическим пиратом?

Он присел на корточки, за карман подтянул к себе сестру, чтобы обнять. Расставаться с ней всегда было грустно. И хотя сейчас он точно знал, что они увидятся в скором времени, легче от этого не становилось.

— Веди себя хорошо, — сказал он, заправляя ей за ухо рыжую прядь.

— Я всегда себя хорошо веду! — отозвалась Фредди. — Я вообще прекрасный ребенок! Вот дядя Эван никогда на меня не жалуется!

— Просто дядя Эван очень вежливый, — сказал Майкл.

Он обнял ее, легонько похлопал по спине. Он ненавидел расставания, всегда почему-то чувствовал себя идиотом, провожая кого-то.

— Не слушай его, ты прекрасный ребенок, — Джеймс тоже присел рядом, и Фредди, мгновенно отцепившись от Майкла, кинулась ему на шею. Майкл встал, ревниво насупился. За локоть развернул к себе Эвана, снял у него с пальто невидимую волосинку, поправил пуговицу.

— Напиши мне, когда будете дома.

— Конечно, да. Конечно, — машинально ответил тот, тряхнув головой, и вдруг как будто включился, успокаивающе погладил по руке: — Майкл, не переживай. Ты же к нам скоро выберешься, правда?..

— Конечно, он выберется, — сказал Джеймс, вставая. Фредди, схватив его за руку, уцепилась за Эвана и теперь прыгала между ними, пытаясь взлететь повыше. Потом вспомнила про Питера, покраснела и встала смирно.

Джеймс чему-то ухмыльнулся, но спрятал ухмылку. Протянул руку Эвану.

— Очень приятно было познакомиться. Майкл много о вас рассказывал.

— О, это мне нужно много о нем рассказывать, — радостно отозвался тот. — Майкл самый удивительный человек в моей жизни.

— Я бы с огромным удовольствием послушал, — сказал Джеймс.

Майкл не сомневался, что они еще долго обменивались бы улыбками и любезностями, но их окликнули: перерыв заканчивался, пора было возвращаться на площадку. Эван ушел, забрав Фредди, Питер убежал к пароходу, затерялся в массовке.

Майкл с подозрением покосился на Джеймса. По нему было не разобрать, что он понял, чего не понял. Спрашивать Майкл не хотел, хотя знать хотелось до ужаса.

— Ты был прав, — сказал Джеймс, негромко и как будто интимно.

— Насчет чего?

— Насчет Эвана. Между вами действительно только дружба. Я зря тогда волновался.

Майкл насупился, посмотрел на него в упор. Джеймс улыбнулся в ответ. Глаза у него были какие-то сучьи, хотя казались такими невинными, что только незабудки бывают невиннее.

— Чтоб ты знал, мы живем вместе! — сказал Майкл с досадой, что вызвать ревность не прокатило.

— Да хоть спите, — улыбка у Джеймса была сдержанно торжествующей. — Я знаю, как ты смотришь на тех, кого хочешь.

— Это как же?

Джеймс сунул руки в карманы, качнулся на каблуках. Отвел взгляд, будто хотел что-то скрыть. Улыбка никуда не исчезала.

— Вот в сцене с Питером у тебя почти получилось, — Джеймс снисходительно покивал. — Но ты можешь быть убедительнее.

Майкл разъяренно выдохнул. Убедительнее ему надо?! Будет ему убедительнее!..

Они сделали еще дубль, и Майкл вложил в сцену столько подавленной ярости, что Питер выглядел натурально опешившим от такого знакомства со своим управляющим, а Шене сиял и чуть в ладоши не хлопал.

Съемки шли хорошо. Он не бегал от Джеймса, а Джеймс не бегал от него. Они встречались на площадке, сталкивались взглядами, пожимали руки. Разговаривали, не пятясь друг от друга. Они сработались, и это радовало. Когда все закончится, они разъедутся в разные стороны, и, скорее всего, уже никогда не встретятся. Чтобы сохранить хорошие воспоминания об этом времени, проведенном вместе, Майкл держался.

Он говорил себе, что Джеймс — уже давно чужой, не близкий ему человек. Они теперь почти не знали друг друга. Они изменились, и он постоянно напоминал себе об этом — потому что иногда на него накатывало, и он переставал понимать, как это так могло получиться.

Джеймс — чужой?.. Во всех смыслах, чужой-незнакомый, чужой-принадлежащий другому. Джеймс, которого он подобрал однажды осенней ночью у памятника Виктории, озябший и потерянный. Джеймс, который талдычил ему про актерскую карьеру, Джеймс в килте и белых гольфах с кисточками, Джеймс, выскакивающий из дверей университета и шарящий взглядом по головам. Его Джеймс, которого он грозился отобрать у всего мира и увезти с собой… Как он мог больше не принадлежать ему?..

От приступов тоски хотелось срываться на всех, кто подвернется под руку. На Джеймсе, конечно, больше всего. Иногда Майклу хотелось вывести его из себя, чтобы тот психанул, как он умеет, швырнул сценарий в лицо режиссеру и уехал, свалил к чертям в свой сраный Париж и никогда больше не возвращался.

Но Майкл держался.

График съемок был плотный, они работали без перерывов. И странная вещь происходила с ними со всеми. Что-то неуловимое витало над съемочной площадкой. Здесь были люди, сохранившие влюбленное, серьезное отношение к своей работе. Майкл заставал членов каста за разговорами на самые разные темы, от политики до авангардного искусства. И изумлялся — никто не делился сплетнями, не устраивал друг другу подставы, не зубоскалил. Он попытался по традиции подкатить к актрисам первого плана, но его не поняли. Все намеки остались совершенно незамеченными. Это было так удивительно. Там, где он привык работать, все спали с кем-нибудь — от скуки, из желания развлечься, из желания получить выгоду. Здесь же люди как будто не знали всех этих правил, и он смотрел на них, удивляясь, как это возможно. Почему они — такие… нормальные? Простые? Они обсуждали детей, свои семьи — у них были семьи!..

Настоящие, не показушные. И дети, которые болели, ходили в школу. Все это было так буднично, что казалось ему почти примитивным. Он даже не верил, что они сумеют что-то сделать таким составом. Разве это актеры?.. Это обычные люди, без золотого сияния.

Но что-то происходило, когда они облачались в костюмы, и гримеры поправляли парики, чтобы идеально сидели. Невеста Эрика была тихой, упрямой и скромной. Сестра — гневной фурией. А из Питера получался совершенно очаровательный джентльмен с мягкими манерами и твердым взглядом. И они были настолько естественными, сыгранными не по учебнику, что иногда Майклу становилось не по себе от того, насколько реальным все выглядело.

В старинной столовой горел камин. Майкл сел за стол спиной к огню. Ему всегда было легко перевоплощаться, вот и сейчас он уже готов был поверить, что этот дом был для него родным, и его современные джинсы казались на самом себе чужеродными. Как и еда в одноразовом контейнере, как и пластиковые вилка и нож.

Питер сел напротив с точно таким же набором. Майкл старался проводить с ним больше времени, чем с остальными. Им предстояло тесно работать, от их контакта зависел весь проект, так что Майкл делал все, чтобы им друг с другом было легко, и утаскивал Питера вместе обедать и ужинать, не давая Джеймсу перехватить пацана. Джеймс мог и перебиться — не ему нужно было выстраивать с чужим человеком химию. А Майклу было нужно. Между ними не должно было быть никакой неловкости, когда дело дойдет до откровенных сцен.

— У тебя правда ирландские корни? — спросил Питер, устраивая локти на столе.

— Ага, — Майкл кивнул, выискивая из жаркого куски мяса. — По материнской линии.

Он держался максимально просто, не пытаясь ни произвести впечатление, ни очаровать.

— Расскажешь еще что-нибудь о себе?

Майкл задумчиво прожевал кусок говядины, раздумывая над ответом.

— Я всегда мечтал сниматься в кино, — сказал он. — Но не верил, что выгорит, пока подруга не привела на кастинг. Держу дома ирландского волкодава. Люблю слушать песни китов — здорово расслабляет. Любимый цвет — синий.

— А у меня мастерская степень Колумбийского университета по театральному искусству. Я хотел стать театральным критиком, — сказал Питер. — Модельный бизнес был вроде хобби. Я не знаю, как сложится дальше, но пока мне вроде нравится сниматься. Особенно в таком проекте, понимаешь? Делать что-то… осмысленное.

Майкл кивнул. Питер поерзал на стуле, начал болтать ногой. Спросил:

— Какую свою роль ты любишь больше всего?

— Эту, — сказал Майкл. — Пока мы работаем, я ничего другого тебе и не отвечу.

— А кроме этой?..

Майкл ненадолго задумался.

— Рейндер ван Алем, — сказал он. — Лучше всего я смотрелся в немецкой форме. На первой примерке не мог от зеркала отойти. Думал, меня от него только унесут.

Питер смущенно рассмеялся.

— А мне нравится твой Крюк. Он очень энергичный, страстный даже. И циничный, и с юмором.

— А сестра мне сказала, что он козел, — шутливо пожаловался Майкл. — Очарование плохишей на нее не действует.

Питеру не сиделось на месте. Он вздыхал, то скукоживался, то вдруг выпрямлялся. То избегал смотреть на Майкла, то намеренно удерживал на нем взгляд. Но когда Майкл спросил, как тот себя чувствует и все ли с ним хорошо, Питер густо покраснел и заверил его, что все в полном порядке.

Но успокоился, только оказавшись в кресле гримера. Работы с ними было не много, большая часть времени уходила на закрепление парика. Майкл смотрел на себя в зеркало и думал, что ему, как ни странно, идут длинные волосы, да и рыжевато-медный оттенок был удачным. Перевоплощаясь, он словно снимал с себя вместе с джинсами двадцать первый век, и в костюме из века восемнадцатого даже ходил иначе и по-другому смотрел на мир.

Сцена была простой, он был уверен, что они прогонят ее буквально пару раз и двинутся дальше. Всего-то нужно было снять короткий разговор на чужом балу.

Но, как ни странно, быстро не получилось.

— Я могу спросить, что связывает вас с мисс Барри? — томно спросил Питер, пристально глядя на Майкла. Он нервно крутил в пальцах бокал с подкрашенным чаем, изображавшим херес, и невольно клонил голову набок.

— Нет, — холодно бросил Майкл.

Прямо перед ними стояла операторская группа, кто-то держал огромный рефлектор, чтобы свет ровно падал на лица, кто-то тянул к ним на длинной удочке мохнатый микрофон. На заднем плане бродила массовка, переговариваясь, наклоняя друг к другу головы. Шел третий дубль.

— Почему? — с кокетливым придыханием спросил Питер. — Это тайна? Я заметил, что вы ей нравитесь.

— Она мой друг, — тем же ровным тоном сказал Майкл, щуря глаза и отводя взгляд.

— Она тоже вам нравится, — сказал Питер, игриво и обвиняюще.

— Стоп! — крикнул режиссер. Грохнула хлопушка, отмечая конец дубля.

Майкл расслабился, мгновенно выходя из роли, огляделся. Джеймс стоял в стороне, прикрывая глаза рукой. Питер хлопнул себя по лбу, постучал в него кулаком. Задрал голову к потолку, будто на нем было ему персонально что-то написано. Массовка вернулась на позиции.

— Питер, ты чем занимаешься? — спросил Шене, подходя ближе. — Ты его клеишь, как портовая девка. Давай мягче, без этих взглядов. И перестань кусать губы.

Питер, быстро краснея, кивал, стараясь бодриться.

— Да, да, я все понял. Все понял! Я буду мягче.

Перед камерой грохнула хлопушка.

— Я могу спросить, что связывает вас с мисс Барри? — спросил Питер все тем же призывным тоном. Массовка задвигалась, повторяя свои проходы, смешки, покачивания головой, улыбки.

— Нет, — жестко сказал Майкл.

— Нет, еще раз, еще раз… — попросил Питер, отступил на шаг назад, вдохнул, выдохнул. Подступил обратно, встал вполоборота к Майклу. — Я могу спросить, что связывает вас с мисс Барри? — с подъебом сказал он.

— Хорошо! — крикнул Шене.

— Нет, — сказал Майкл, щуря глаза и отворачивая голову от Питера.

— Почему? — кокетливо спросил Питер. Ему в пальцах сейчас очень не хватало веера, чтобы волновать его, обмахиваясь и закатывая глаза. — Это тайна?.. Я заметил, что вы ей нравитесь.

— Она мой друг.

Питер прикусил губу и тут же выпустил.

— Она тоже вам нравится, — ревниво сказал он.

— Стоп! — крикнул Шене.

— Господи, — Питер закрыл лицо руками, судорожно вздохнул. — Можно еще раз?.. — жалобно спросил он.

— Лейни, что с тобой происходит? — спросил Шене. — Ты джентльмен, не строй ему глазки! Вчера все было в порядке, что сегодня с тобой не так?

Питер стоял, красный, как помидор, нервно кусал губы.

— Слушай, дай нам минутку, — попросил Майкл. — Полчаса.

— Сделай что-нибудь, — Шене махнул рукой, — только давайте сегодня закончим эту гребаную сцену! Тут действия на полторы минуты, а мы копаемся уже полдня!

Питер закрыл рот рукой, часто заморгал, явно стараясь не прослезиться.

— Так, иди сюда, — Майкл взял его за локоть, отвел в сторону — от операторов, звуковиков, гримеров и всех остальных. — У тебя что-то случилось?..

Питер посмотрел на него затравленным взглядом, потупился.

— Слушай, я знаю все, что ты скажешь. Я лажаю. Это ужасно. Я просто все порчу.

— Так, тихо, тихо, — Майкл хлопнул его по плечу. — Ладно, давай прогуляемся.

Питер накинул свою аляску прямо на костюм, Майкл тоже влез в широкую куртку. В сочетании с сюртуком, париком, бриджами, чулками и туфлями это смотрелось странно, но ему было плевать.

На улице было свежо. Они вышли из особняка, Майкл остановился на крыльце, раздумывая, в какую сторону бы податься, потом потянул Питера за собой. Тот шел, повесив голову, как в воду опущенный.

— Слушай, мне так стыдно, что я подвожу тебя…

Майкл шикнул на него:

— Цыц. Помолчи. Просто помолчи, ничего не надо объяснять.

Питер взволнованно вздохнул.

— Я хотел эту роль, правда. Мне хотелось сделать что-то… значительное. Важное. Я хотел что-то совершить, понимаешь?..

Он тихо всхлипнул, вытер нос. Майкл взял его за плечо, привлек к себе. Они шли рядом.

— Я был так рад, что меня взяли, — гнусаво сказал Питер. — Мне так… стыдно, Господи, что я не справляюсь. Я прыгал до потолка, когда узнал, понимаешь? Это же мой шанс! Или я навсегда застряну в романтических комедиях для подростков. Я ничего не имею против жанра, но я хочу большего, понимаешь?..

— Конечно, — спокойно сказал Майкл.

— И я все время думаю — я не справлюсь. Я не могу, я не понимаю!.. У меня просто ступор какой-то. Нам нужна химия, уже нужна, прямо сейчас, а я не могу, я не знаю… Если бы на моем месте был гей, не было бы никаких проблем, — горестно сказал он. — Я думаю, может, это нетолерантность?.. Мы же живем в современном мире! Это же глупо! Я слышал, что все люди от природы бисексуальны, так что со мной не так?.. Почему я просто этого… не могу?.. Я же все понимаю, это роль, это сценарий, это история — и я хочу ее рассказать, правда, очень хочу!.. Но я просто… как только… я смотрю на тебя, и просто — я не могу. А у нас, у нас эта сцена на маяке через пять дней, и я как только думаю, что мы будем снимать — и мне хочется просто… Я не знаю, у меня нет никакого предубеждения, отвращения, понимаешь, это работа, я люблю эту работу!.. Но я просто, я не представляю, что я должен чувствовать, думать… изображать. Я все теряю.

— Я все понимаю, — спокойно сказал Майкл. — Расслабься.

— Если б я мог, — вздохнул Питер. — По сравнению с этим сценарием — в моих прошлых работах было нечего играть, просто будь милым, и… и все. А здесь…

— Чего ты больше всего боишься?.. С чем самая большая проблема?..

Они миновали деревенские домики, теперь брели по дороге, медленно тянущейся в холмы. Питер, сунув руки в карманы темно-синей аляски, хохлился, как птенец.

— Я не знаю, я… Я не понимаю, как, — беспомощно начал он. — С девчонками все было проще, они мне нравились, ну, и, это же девчонки, понимаешь!.. С ними все просто. А сейчас уже поздно что-то менять, искать на мое место другого. Я знаю — я знаю, были ребята, которым предлагали роль, они бы справились, у них бы не было этой проблемы с тобой, но они не хотели играть, а я думал, это же мой шанс!.. И я его так просираю, — он пнул камешек на дороге, посмотрел, как тот ускакал вперед. — Я тебя не хочу, — обреченно сказал он. — Никак. Я просто не могу, я не могу представить даже, как это… и я думаю, может, со мной что-то не так?.. Я же не осуждаю, никогда не осуждал, но вдруг это — гомофобия?.. То, что я не могу?..

— И это все? — спокойно уточнил Майкл. — Все, что тебя беспокоит? Не понимаешь, как сыграть влюбленность в мужчину?

— Ну, да, — отозвался тот. Потом тяжело вздохнул. — Можно начистоту, да? Без обид?

— Валяй.

— Я боюсь, что…

Питер покусал губы, тоскливо уставился на горизонт.

— Ты мне нравишься, понимаешь, в смысле, ты талантливый, я же вижу, и я давно тобой восхищаюсь, твоей работой. И я боюсь, что… я боюсь, что если я как следует попытаюсь, если что-то отыщу в себе, то меня это навсегда изменит, я уже буду другим. Типа, понимаешь… раскрою в себе новую сексуальность. А я не хочу меняться, понимаешь, мне нравятся девчонки, я хочу хотеть девчонок, я люблю их хотеть!.. У меня девушка есть, — признался он. — Мы со школы вместе. Я не могу себе представить, что у меня к ней что-то изменится.

— Ладно, — кивнул Майкл. — Я понял.

— Это же не плохо?.. — Питер посмотрел на него искоса.

— То, что у тебя не стоит на парней? — Майкл хмыкнул. — Господи, да не парься. Это называется «гетеросексуальность».

Питер нервно засмеялся. Потом вздохнул.

— Что с этим делать?..

Майкл взъерошил волосы, потянул себя за хвост, прикидывая, что сказать. У него никогда не было подобной проблемы. Он ни разу не сталкивался с тем, что он не мог найти где-то в себе необходимый для роли драйв. Он всегда находил.

— Слушай, вот, — начал Питер, — ты играл этого психа. Который похищал детей. Это было безумно страшно, я досмотрел его, наверное, с пятой попытки — я смотрел двадцать минут, потом выключал и шел гулять, общаться с людьми, смотреть на солнце — это просто было так сильно, я даже до финала не досмотрел, спойлеры только читал. Потому что это переворачивает все. И я видел, как ты общаешься с сестрой, как вы играете — и я представить себе не могу — как. Как ты это сыграл? Было трудно?..

Майкл почесал бровь, задумался.

— Знаешь, нет, — сказал он. — Отчасти, да, конечно. Но у меня не было такого, что я не понимаю, что делать, не знаю, что мне играть. Адам был интересной ролью. Я начинаю работать, когда до съемок еще несколько недель. Ищу, думаю. Пытаюсь понять его. Кто он такой? Когда я начинал, — он перешел на другой тон, — я играл в крошечных проектах, часами просто сидел и ждал, когда меня позовут. У меня было море времени, я смотрел, как другие работают, и от скуки сочинял истории про своих героев. Они все были у меня в голове. Я представлял, как они живут, где, с кем, как тут оказались, что с ними будет дальше, как будто каждый из них — главный герой, а остальные — это второстепенные персонажи из их истории. И я привык погружаться… В общем, про Адама. Он псих, конечно. Он больной на всю голову. Но я постоянно думал, почему он такой, что его таким сделало, как он начинал, что он ищет, чего он хочет. Самое важное — понять, чего он хочет. Внутри себя, в своей голове — он не был чудовищем. Он считал себя заботливым, любящим, щедрым. Я не могу сказать, что я доставал из себя какую-то жуть, воображал себя монстром. Нет. Адам искренне верил, что он помогает. Себе, им. И тебе надо понять Терренса. Чего он хочет? К чему стремится?.. Что у вас общего?..

Питер смотрел себе под ноги, шевеля губами.

— Он… Он хочет быть хорошим.

— Мелко, — отозвался Майкл. — Все хотят быть хорошими.

— Он хочет помочь Ирландии.

— Да плевать ему на Ирландию. Была бы вместо нее Шотландия — он бы поступал точно так же. Это Эрику принципиально, за кого он воюет, для него горсть ирландской земли — священна. Терренс не такой.

— Но хочет быть таким, — предположил Питер.

Поднял голову, посмотрел на Майкла с пониманием.

— Он хочет быть таким, он завидует. У Эрика есть цель, он верит в себя, в то, чем занимается. У Терренса этого нет.

— И он хочет это получить, — добавил Майкл. — Теперь смотри. Что такое влюбленность? Это острая жажда обладания. У Эрика есть что-то, что нужно Терренсу. Терренс хочет обладать этим. Чем?

— Силой, — сказал Питер. — Уверенностью. Способностью сметать препятствия с пути.

— Отлично, — Майкл кивнул. — А теперь оставь Терренса. Ты говорил, я тебе нравлюсь, ты восхищаешься. Чем?.. Что-то в тебе зажигается, когда ты это видишь.

— Талант, — после короткой паузы сказал Питер. — Тебе нельзя не верить. Каждый раз это новая личность, новый характер. Я хотел бы уметь так же.

Майкл остановился. Свернул с дороги, присел на низкую каменную изгородь, скрестил вытянутые ноги. Он искренне хотел помочь парню. Ему казалась какой-то по-детски нежной его проблема с игрой в гомосексуальность. Это было, блин, мило, что он так боялся. Его хотелось обнять и потрепать по кудрявым от влаги лохмам, как щенка.

— Смотри сюда, — сказал Майкл. — Представь, что талант — это такое качество, которое может перетекать из одного человека в другого. Ты хочешь не просто талант, ты хочешь именно мой талант. Делать, как я, чтобы на тебя смотрели, как на меня, говорили, как про меня. Мой талант где-то здесь, — Майкл взмахом руки описал себя.

— Где-то есть место, в котором он почти на поверхности, как магма в вулкане. Если ты найдешь, где — то сможешь к нему прикоснуться, и он начнет перетекать в тебя.

— А как найти?.. — в замешательстве спросил Питер, с легким недоверием глядя на него.

— Придумать, — Майкл пожал плечами. — Может, это руки. Или нос. Или грудь. Что угодно. Свяжи то, что ты хочешь получить, с физическим воплощением.

— Может, волосы?.. — спросил Питер, переминаясь с ноги на ногу. — Не волосы на теле, а просто, ну, на голове, — уточнил он.

— Пусть будут волосы. А теперь представь, — Майкл потянулся рукой, коснулся своего затылка, зарываясь пальцами в нестриженые пряди. — Это здесь. Как будто место, откуда струится тепло. Это как радиация, но не та, которая убивает, а та, которая меняет тебя. Чем дольше ты находишься рядом со мной — тем сильнее она действует на тебя. Но просто быть рядом — этого мало. Ты напитываешься ею, но слишком медленно. Но если ты прикоснешься, — со значением сказал Майкл, — если погрузишь в этот источник пальцы — ты сразу почувствуешь, как оно льется в тебя. Становится твоим.

Питер мялся на месте, нервно облизывая губы.

— И это… это правда работает?.. — неуверенно спросил он.

— Проверь, — предложил Майкл.

Питер облизал губы в последний раз, решительно шагнул к нему. Майкл спокойно смотрел на него, чуть склонив голову вперед.

— Я выгляжу, как идиот, — сказал Питер.

— Ты выглядишь, как актер, который работает над ролью, — спокойно сказал Майкл.

Питер протянул руку, двумя пальцами потрогал его за прядь волос надо лбом. Выдохнул, осмелел, сдвинулся дальше. Скользнул к затылку, на мгновение прижал пальцы к коже — и отдернул руку.

— По-моему, я… я правда что-то почувствовал. Такое, тепло, — взбудораженно сказал он. — И покалывание. Это какая-то мистика?..

— Если ты веришь в мистику — да, — подтвердил Майкл. — Если не веришь — это просто взвинченные нервы.

— Можно еще?..

— Пожалуйста.

Питер потянулся еще раз, теперь уже точно к затылку, прочесал пальцами волосы, погладил, выдохнул. Накрыл затылок ладонью. Майкл не двигался. Питер убрал руку, передернул плечами.

— Да, я… я чувствую. Я понимаю.

— Вот и играй это, — сказал Майкл. — Ты хочешь быть талантливым, ты можешь у меня это взять. Терренс хочет совершить в жизни что-то важное, чтобы считать себя человеком, а не канарейкой в золотой клетке. У вас много общего. Эрик нужен ему, чтобы перестать бояться.

— Это… это отдельная тема, — Питер засмеялся, покачал пальцем. — Не сейчас. Мне нужно переварить.

— Конечно, — Майкл кивнул.

Они пошли дальше. Питер молчал, явно устраивая внутри себя новые установки. И что-то изменилось, Майкл чувствовал. Питер больше не шарахался от него, держа дистанцию. Они могли сталкиваться локтями, плечами. Питер машинально, бездумно говорил «ой», не выныривая на поверхность из своих мыслей. В конце концов Майкл начал придерживать его за плечо, чтобы его не шатало на неровной дороге.

Они вернулись, сделав круг.

— Спасибо, — признательно сказал Питер, вскинув глаза, когда поднялись на крыльцо. Взгляд у него изменился. Ушло напряжение, он стал мягче, теплее.

— Вот так и держись, — сказал Майкл, ткнув его пальцем в грудь. Питер ойкнул и заулыбался.

— Слушай, давай сделаем еще пару дублей по-новому, ладно?.. Мне кажется, я теперь смогу.

— Давай, — кивнул Майкл. — Конечно.

Глава 11

— Пробежим пару сцен, пока едем?.. — спросил Питер, падая на сиденье рядом с Майклом. Он запихнул сценарий, свернутый трубочкой, в карман переднего сиденья, взъерошил волнистые волосы.

Для развлечения главного каста и для того, чтобы они прониклись духом Ирландии, Шене организовал поездку к ближайшим достопримечательностям и выделил на это отдельный день. Майкл не горел желанием тратить рабочее время на туристические экскурсии, но спорить не стал. Загрузился в автобус, сел у окна. Питер почти мгновенно нарисовался рядом в поисках очередного наставления.

— Я что-то упускаю, — сказал он. — Я стараюсь делать все по правилам, у меня тетрадь есть — я ее всю исписал.

— Чем? — спросил Майкл.

— Утренними страницами, — серьезно сказал Питер. — Знаешь, есть такая техника у Джулии Кэмерон, ты садишься и пишешь три страницы все, что приходит тебе в голову. И я пишу, ну, как бы Терренс вел дневник. И что-то не складывается.

Майкл угукнул, выхватил из кармана сиденья сценарий Питера и сунул себе под бок.

— Во-первых, перестань трястись над текстом. Ты же его знаешь.

Питер смотрел растерянно.

— А если я ошибусь?..

Мимо рядов прошел Джеймс, Майкл окликнул его:

— Вот скажи, тебе принципиально, чтобы мы шли по тексту без отступлений?

— О каких отступлениях речь? — тот остановился в проходе, облокотился на спинку сиденья.

Майкл смотрел, зависая, на его лицо и короткую стрижку. На глаза, которые снова казались яркими и живыми. Когда они встретились в новогоднюю ночь, Джеймс был притихший, будто его настроили на минимальную яркость. А сейчас он уже был другим. Повеселевшим, что ли. Так хотелось увидеть, как он улыбается, что Майкл не сдержался:

— Ну, если Питер скажет вместо «Мудак ты, Эрик» — «Ты такой говнюк, Эрик МакТир, что теперь наконец я понял, почему в Ирландии такая зеленая трава — ты как телега с навозом, прошел через поле — и удобрений больше не надо».

Джеймс звонко рассмеялся, потом сказал:

— Если ты про дух, а не про букву, то я не против импровизации. Попробуйте.

— По-моему, эта история, — сказал Майкл, глядя на него, — она просит чуток ослабить вожжи. Я чувствую, что ей не хватает свободы.

Джеймса вежливо спросили сзади, будет ли он двигаться дальше, и тот, извинившись, пошел в конец салона, не договорив.

Питер растерянно посмотрел на отобранный сценарий.

— Ты знаешь текст, — сказал Майкл. — Перестань держаться за бумагу, все должно быть у тебя в голове. Это же не театр, где если ты лажаешь, это всем сразу видно. Нужно будет десять дублей — сделаем десять.

— Ладно, смотри, — Питер развернулся к нему всем корпусом. — Терренс гуманист, он хочет помочь людям…

Майкл предупреждающе поднял палец.

— Притормози. Тебя все время заворачивает в платонику.

Майкл задумчиво постучал костяшками пальцев в окно автобуса, потом продолжил:

— Ты приходишь, такой благородный спаситель страждущих Терренс Эксфорд, снисходящий чуть ли не с облака, чтобы осенить каждого нищего своим сиянием.

— Но это же так и есть, — уверенно сказал Питер. — Если не утрировать.

— Прикрути пафос, — посоветовал Майкл. — Гуманизм гуманизмом, но у тебя получится плоско, если ты будешь играть только это. У Терренса должны быть слабости. Пороки, в конце концов. Не тот у него масштаб, чтобы вставать на место Иисуса Христа. Он человек, а ты его рисуешь плакатным идеалистом.

— Но как же тогда…

Майкл, в свою очередь, развернулся к Питеру, смерил его взглядом.

— Мудак ты, Терренс, — сказал он.

— Что это я мудак?.. — возмутился тот, приосаниваясь.

— Не-не-не, — Майкл покачал головой. — Это ты у себя в голове держи. А ртом ты такие слова не выговариваешь. Ты же джентльмен из хорошей семьи, что за выражения? Где твое воспитание? Тебе нужно на деле показать мне, что мудак тут — я, а не опуститься на мой уровень.

Питер помолчал, глядя в сторону.

— Ваше мнение безосновательно, — наконец сказал он. — Сэр.

— Ты что, сейчас оправдываться передо мной будешь, говнюк малолетний? — спросил Майкл. — А давай ты мне еще сапоги поцелуешь?

Питер вспыхнул, ответил после паузы:

— Я не удивляюсь, что низость вашего положения заставляет вас видеть в каждом человеке врага или дурака.

— Что за движняк, почему без меня? — Коди, навострив уши, пересел поближе. Узнав, что они отрабатывают вхождение в роль, он азартно включился в процесс, так что Питеру на помощь, чтобы он не оставался один против двоих, пришла исполнительница роли его сестры. За ней не усидела на месте сестра Эрика, потом отец Донован вставил пару слов, и вскоре весь каст увлеченно переругивался через ряды, и в явном выигрыше были те, кто умел орать громче. Они хохотали, осыпая друг друга витиеватыми оскорблениями. Питер, вскочив с места, с горящими глазами орал звонче всех — и матерился так изысканно и завуалированно, что казалось, автобус подпрыгивает не от выбоин на дороге, а от дружного хохота.

В какой-то момент Майкл отключился от общего веселья. Просто слушал, улыбаясь. Смотрел в окно, на подернутые моросью холмы. Что-то витало в воздухе, что-то волшебное, царапающее душу. Они все были такими разными, далекими друг от друга — но, удивительно, игралось им очень легко. Все шло гладко, каждый был на своем месте, каждый просто… работал. Буднично, без мерцания блесток, без позы, без желания оторвать себе личный, лишний кусок внимания. Когда они снимали грим и костюмы, их нельзя было отличить от массовки. Просто одетые, просто держащиеся, смеющиеся, какие-то… простые.

Иногда Майкл думал, что ему не хватает истеричной тусовочности на площадке. Взбудораженного оптимизма, сияния, блеска. Ведь кино нужно делать, выматывая из себя все жилы, накручивая нервы на медную проволоку, и только тогда это искусство, когда ты изошел потом и кровью вместе с такими же, как и ты, и в конце дня у тебя просто нет сил, ты хочешь лечь и умереть — а завтра утром ты открываешь глаза и ждешь, что принесет тебе новый день.

Когда автобус остановился, Майкл не ждал подлянки.

Вместе со всеми он вылез на свежий воздух — и прямо перед собой, на холме, увидел серые щербатые руины старинного аббатства со стрельчатыми арками и толстыми стенами.

— Приехали, блядь, — сказал он себе под нос.

Народ вокруг оживленно загомонил, разминаясь. Защелкали зажигалки, потянуло табачным дымом. Майкл передернул плечами, оглянулся, прикидывая, куда бы смыться. Вокруг были голые холмы — ни деревца, ни хибары. Хоть в землю закапывайся и прикрывайся дерном. Он закурил вслед за всеми, сунулся в оживленную толпу, изо всех сил стараясь не искать глазами Джеймса, чтобы не проверять, вспомнил ли тот одно такое похожее место под Лондоном. Майкл вот вспомнил.

— Я в автобусе посижу, — сказал он помощнице режиссера и натурально болезненно поморщился. — Укачало.

Та кивнула, спросила с беспокойством, не нужно ли ему чего. Майкл отказался.

Посмотрел, как пестрая компания топает вверх по холму. Наглядевшись, поблуждал вокруг автобуса, постоял на ветру, выкурил сигарету. Взгляд все время тянулся туда, вверх. И смотреть со стороны на развалины было еще хуже, чем вообще не смотреть на них — казалось, они издеваются, напоминая: все в прошлом, все кончилось, мы тут, а ты — там.

— Да пошло оно все, — Майкл бросил сигарету под ноги и затопал вверх. Никогда он ни от чего не бегал — и сейчас не будет.

В развалинах было тихо.

Под каменными колоннами, пестрыми от лишайника, стояли стебли сухой травы. В каменных галереях свистел ветер, пол вспучился, разбитый мощными корнями, выползшими из-под земли. Остатки мозаики лежали кусками, как разобранный пазл. По стенам тянулся плющ, на верхушке одной стены виднелось гнездо.

Майкл повертел головой, подумывая, куда бы так встать, чтобы и вроде побыть здесь, но чтоб не сдохнуть. Оказалось — некуда. Неподалеку слышался бубнеж экскурсовода. Стараясь не пересекаться с толпой, Майкл покрутился между серых колонн, пошнырял по разрушенным комнатам, разглядывая стены, сложенные из огромных каменных блоков. Шагнув в коридор, нос к носу столкнулся с Джеймсом. Каждый от неожиданности шатнулся назад. Им впору было надевать друг на друга анти-маячок, чтобы пищал, если подходишь друг к другу, и предупреждал о столкновении. Радар, как у тачки на заднем ходу.

— Что сбежал? Неинтересно слушать, что там вещают туристам? — спросил Майкл.

— Да, все время хочется отобрать микрофон и рассказать, как все было на самом деле, — улыбнулся Джеймс.

Майкл хмыкнул в ответ, повел плечом. Драпать было уже поздно, оставалось только болтать и делать вид, что все в порядке.

— Ну, и как же?.. — нейтрально спросил он.

— В Средние века, — охотно начал Джеймс, — Ирландия вся была в междоусобицах.

— Как собака в блохах?

Джеймс весело улыбнулся.

— Королевских бастардов было столько, что говорили — в Ирландии скоро не останется челяди, будут одни короли.

Майкл ухмыльнулся, качнул головой. Надо же. Может, и в его крови отметился какой-нибудь древний король, лет пятьсот назад?.. Оттуда и гонор?..

— В тринадцатом веке здесь, на границе ирландских и английских владений, доминиканцами был выстроен монастырь. Через триста лет Елизавета I конфисковала его в пользу короны, в следующем веке его отвоевали, потом продали англичанам, и так он еще долго переходил из рук в руки. А потом доминиканцы взяли его в аренду и через некоторое время объявили, что это всегда были их земли, что захват аббатства был незаконным, и что они никому его не собираются возвращать и про аренду ничего не знают. Спорить с ними не стали, со временем монастырь был заново восстановлен и освящен епископом.

— А теперь от него остались только воспоминания, — сказал Майкл, пытаясь представить себе, что люди жили здесь… семьсот лет назад. Семьсот!.. Охренеть можно. Ему трудно было представить, что уже тогда, в такой глухой древности, люди были способны строить соборы и замки, путешествовать месяцами, не имея карт, вручную писать книги…

— Голова кругом идет, — признался он, трогая пальцами серую кладку. — Думаю, но представить не могу. Как люди жили тогда?.. Что за люди были?..

Они прошлись по коридору. Это было странное чувство — ему больше не хотелось сбежать. Быть рядом с Джеймсом оказалось как-то просто. Легко. Они прогулялись вдвоем вдоль мощных стен, переговариваясь, как приятели, будто между ними никогда не было никакого напряжения, будто они всегда были друзьями и никогда не были любовниками.

И, странное дело, воспоминания не лезли в голову.

Да, он помнил, что случилось там, в других развалинах. Но он не сгорал от желания накинуться на Джеймса прямо сейчас и затащить в уголок потемнее. Перегорело?.. Остыл?.. А может, они оба уже просто были не мальчиками?..

Джеймс трепался увлекательно, как и всегда. Так же, как и раньше. И вот эти воспоминания, как ни крути, лезли в голову против воли. Не те, кто и как отсасывал друг другу — а те, о горящих глазах, с которыми Джеймс рассказывал о крестоносцах, о хоралах, о том, что у Медичи вправду был настоящий жираф, а Шекспир не был Шекспиром.

Майкл улыбался сквозь ностальгическое уныние. Что-то символическое было в этой встрече. Что бы ни было в прошлом — от их истории, от их чувств остались одни руины. И не надо пытаться выстраивать на них что-то новое. Это плохая идея. Все давно кончилось, и нечего бередить прошлое. Они могут стать приятелями, коллегами, если не станут друзьями.

Страшно хотелось влезть в рассказ Джеймса, перебить, сказать — «А ты помнишь…». Но Майкл держался. Хотя сейчас хотелось предаться воспоминаниям почти без боли, без гнева. Хотелось перебрать их, как старые фотографии, почувствовать близость друг друга. Ведь было же столько хорошего. И что, даже не поблагодарить на словах?..

Может быть, еще рано. Когда совсем отболит, вот тогда можно будет попытаться.

Они шли по галерее, мимо стрельчатых арок, смотрящих во внутренний сад. Под ногами хрустели камешки. Через щели в каменных плитах лезла трава. Пахло холодным камнем и прошлогодними листьями.

— Наверняка здесь водятся призраки, — сказал Майкл, разглядывая стены и невольно выискивая на них матерную латынь.

— Может быть, — задумчиво сказал Джеймс. — В таких местах что-то должно водиться.

— Да брось, — Майкл встряхнулся, сбрасывая наваждение, пожал плечами. — Детские сказки, у меня даже сестра в них не верит.

— А ты веришь?.. — спросил Джеймс, слегка улыбнувшись.

Майкл хмыкнул. Он не был суеверным, но мистика иногда вызывала у него довольно ощутимый холодок под кожей. А вдруг — не сказки?..

— Что бы ты сделал, если бы увидел призрака?.. — спросил Джеймс.

— Не знаю. Свалил бы куда подальше, — недовольно сказал Майкл. — Я как Эрик — не верю в эту херню.

Разговор начал его напрягать, он ускорил шаг, чтобы оторваться от Джеймса. Нет, не надо было с ним говорить, не надо было ничего вспоминать, и идти сюда было не надо. Остался бы в автобусе. Его кидало из одного в другое, из симпатии и ностальгии в раздражение и неприязнь.

Чего он хотел от Джеймса сейчас?.. Сам не знал. Вот они, двое, никого рядом нет. Даже чужих голосов. Они одни, будто день замер, время застыло, только ветер посвистывает между камней, между осколками аббатства. Почему не ушел от Джеймса, как только столкнулись?.. Нет ведь ни одного шанса, что что-то вернется. Ну так что ты ждешь тогда, Майки?.. Что ищешь?.. Хочется увидеть, что ему тоже больно? Так ему было, он же сам рассказал. Он тоже изнывал, не спал ночами, мучался. Майкл тяжело вздохнул.

— Как вы познакомились?.. — спросил он. Вопрос вырвался прежде, чем он успел себя остановить. Он с досадой сморщился, но решил не добавлять «не говори, если не хочешь». Если Джеймс не хочет — из него слова клещами не вытянешь.

— Случайно, — сказал Джеймс, будто без слов все понял. — Я пробовал писать стихи, выкладывал на поэтическом форуме. А он проглядывал такие темы в поисках молодых талантов. Вышел на меня, предложил включить стихи в сборник. Я согласился. Он стал моим редактором, потом литературным агентом. Так все и сложилось.

— Ясно, — протянул Майкл.

— А вы с Викторией?.. — спросил Джеймс.

— На съемках, — сказал Майкл, чувствуя, как пошло это звучит. — Просто снимались вместе. Ничего особенного. Работа.

— Работа… — со странной интонацией повторил Джеймс. — Ну, да.

— Ты тоже начал спать с коллегой, так что давай без этого тона, — резко сказал Майкл.

Джеймс глянул на него с некоторым удивлением, будто не ожидал такого ответа. Потом в его лице мелькнуло какое-то понимание, он сощурился, отвернулся.

— И почему я считал, что с тобой будет иначе?.. — с каким-то горьким безразличием сказал он. — Я же знал, что из себя представляет актерская среда. У меня перед глазами прекрасные примеры были. Мне казалось, что ты будешь выше этого.

— Выше чего? — резко спросил Майкл. — Мне казалось, мы это уже обсудили.

— Мы ничего не обсуждали, — так же резко сказал Джеймс. — И нечего обсуждать, я не хочу копаться во всем этом… твоем.

— Ну и не веди себя, как мудак, — грубо посоветовал Майкл. — На аукционе будешь антиквариат оценивать, а про свою жизнь я тебя не спрашивал. Ты сделал свой выбор, тебя это больше не касается.

Джеймс посмотрел на него, неприятно удивленный.

— Спасибо, — после паузы сказал он. — Каждый раз, как я думаю, что в тебе осталось что-то хорошее, ты разрушаешь эту иллюзию.

— А может, во мне и не было ничего хорошего?.. — едко спросил Майкл. — Может, ты себе все придумал? Накрутил романтики в памяти за десять лет, а на самом деле ничего и не было. Может, мне просто адреналина в жизни не хватало, вот я и полез к тебе.

Джеймс посмотрел ему в глаза, остановившись — долгим, изучающим взглядом. А потом размахнулся и врезал ладонью по лицу. Не кулаком, а ладонью — жгучую, звонкую пощечину.

Потом спрятал руки в карманы, развернулся и быстрым шагом отправился прочь.

Съемки шли дальше, и шли резво. Между Майклом и Питером наладилась неплохая динамика, особенно после того, как Питер перестал то шарахаться, то ударяться в чудовищный наигрыш. Ему было сложно. Первая серьезная роль после мальчиков-красавчиков, где Питеру практически не приходилось играть — он просто был собой. А здесь нужно было работать — и он работал. Но с химией между ними все было непросто, особенно после сцены с первым поцелуем.

Они сняли его за несколько дублей. Сцена была жесткая — никакой романтики. Майкл изображал грубость так, что Питер, хоть и прекрасно знал, чего ждать, в первый раз был настолько ошарашен, что забыл слова. И все наставления Майкла — тоже. Он выглядел почти напуганным. Потом взял себя в руки, они доиграли сцену, сняли ровно столько дублей, сколько потребовал режиссер — а потом Питер трясущимися губами попросил у Майкла сигарету и убежал с площадки курить. Зажигалку он, естественно, забыл, так что Майкл пошел за ним — проследить, что тот будет в порядке.

Питер в порядке не был. Его колотило, как от озноба. Хотя, может, и от холода — день был ветреный. Майкл накинул на него свой сюртук, чтобы тот не продрог, обхватил обеими руками и прижал к себе. Питер вяло попытался вырваться раз-другой, потом затих. Майкл забрал у него незажженную сигарету, прикурил. Затянулся, вернул. Потом снова забрал. Они прикончили одну на двоих, потом Майкл спросил:

— Успокоился?..

Питер кивнул, пробубнил «спасибо». Потом вскинулся, начал извиняться, оправдываться. Майкл отпустил его, отмахнулся от извинений.

— У меня был один проект, — сказал он, закуривая новую, — где мы с партнершей терпеть друг друга не могли. И я ее, и она меня. Она меня раздражала так, что задушить ее хотелось. А нам нужно было играть романтику. Я подходил к ней — и у меня зубы скрежетать начинали, я аж рот раскрыть не мог, чтобы свои реплики произнести.

Питер, кутаясь в его сюртук, нервно хихикнул.

— Нам целоваться нужно — а меня тошнит при одной мысли к ней вплотную встать. Правда, я серьезно вот тут чувствовал, — Майкл приложил руку к животу, — что меня мутит. Я перед сценами с ней только воду и пил, чтобы не вывернуло.

— Что с ней было не так? — спросил Питер.

Парень явно соображал, к чему Майкл завел этот разговор, но не сопротивлялся — слушал, блестя глазами.

— Да все с ней было так. Просто не сошлись. Я уже не помню — то ли я к ней грубовато подкатил, то ли она меня неудачно отшила. В общем, нас с ней все старались разводить так далеко, как могли. Чтобы мы нигде, кроме площадки, не пересекались. Нас под камеры запускали, как боевых петухов, а потом растаскивали.

— Что это за фильм был? — с проснувшимся любопытством спросил Питер.

— А ты попробуй угадать, — предложил Майкл.

— Известный?

— Известный.

Питер задумчиво почесал бровь. С его лица сошли красные пятна, он выпрямился, перестал сутулиться.

— Так что тебе помогало?.. — спросил он, так и не сделав ни одного предположения.

— То, что я приехал работать, — сказал Майкл. — То, что мои симпатии, антипатии, все это — неважно. Я хочу рассказать историю, которую кому-то важно увидеть. И рассказать ее могу только я, никто другой.

— Я хочу, — как-то жалобно сказал Питер. — Я хочу рассказать, правда. Очень! Просто… я не думал, что все так будет. Я готовился, конечно, настраивался, но это просто дух вышибает, я не понимаю, как ты… как ты это делаешь?.. Я просто не ожидал. Это не в тебе дело, не думай, это я, мне так трудно перешагнуть, — беспомощно закончил он. — Я же не гомофоб, понимаешь!.. Просто когда это… когда это происходит со мной, у меня такая паника, я просто задыхаюсь. Я же знаю, я знаю, что это роль, это работа, и я всех подвожу — тебя, команду… Это же глупо!.. Мне кажется, я не смогу, — обреченно сказал он. — Я не смогу, я… я не знаю, что делать.

Он резко вдохнул, будто его замутило, сглотнул, уставился на горизонт.

— Иди-ка сюда, — Майкл протянул к нему руку, поманил к себе. — Давай, иди. Все нормально.

Питер бросил на него мученический взгляд исподлобья, но шагнул в его сторону. Майкл обхватил его обеими руками, прижал его голову к своей груди.

— Все хорошо, — спокойно сказал он, успокаивающе ероша ему волосы. — Ты отлично поработал сегодня. Я видел. Очень хорошо получилось.

— Думаешь?.. — неуверенно пробубнил тот.

— Знаю. Постой так. Расслабься.

Питер прерывисто вздохнул. Он стоял, неловко привалившись к Майклу, опустив руки.

— Я понимаю, что происходит, — сказал Майкл ему в макушку. — Ты не разделяешь себя и героя. Когда дело доходит до физического контакта — ты при всем своем осознании, что это работа, воспринимаешь все, как насилие. Над тобой. Конкретно над тобой. И это пугает. Ужасает. То, что ты это чувствуешь — это нормально.

— Да?.. — глухо спросил Питер. — Но я же толерантный! Я же должен воспринимать все не так!..

— А ты не путай свою толерантность со своей сексуальностью, — сказал Майкл. — Нормально относиться к другим — это одно. Хотеть этого для себя — другое. Ты простой, обычный пацан, которого не вставляет, что его лапает какой-то мужик.

— Ну, ладно, ну ты — не какой-то, — пробубнил Питер. — Мы же коллеги.

— Это для твоих мозгов я коллега, — сказал Майкл. — А для твоего тела — какой-то чужой мужик, который делает то, что тебе не нравится.

— Если бы мне нравилось, было бы еще хуже, — всхлипнул Питер. Потом спросил: — А тебе… тебе что — нравится?..

— Мне? — хмыкнул Майкл. — Ты не в моем вкусе, не обольщайся.

Питер нервно рассмеялся, хлюпнул носом. Потом спросил, чуть отодвигаясь:

— Нет, я серьезно. Ты так уверенно действуешь, как будто — не знаю… тебя заводит.

— Нет, не меня, — серьезно сказал Майкл. — Эрика. Ну, у него, конечно, тоже смешанные чувства, но я сам — под его шкурой — нейтрален. Знаешь, как на палитре смешивают краски? Под ними она всегда белая. Тебе нужно найти свой белый цвет и держаться за него. На него уже навертишь все, что захочешь. Но ты сам остаешься ровным.

Питер вздохнул, прижался к нему теснее.

— Есть роли, — сказал Майкл, — которые заставляют тебя трансформироваться. Искать. Роли, которые даются трудно, потому что ты — не такой. Но тебе нужно это прожить, пропустить через себя. Так вот, когда пропускаешь… пропускай, а не задерживай в себе. Не зажимайся. Оно пришло — и ушло. Дай ему уйти. Ты — это ты. Терренс — это Терренс. Представь, что он одалживает твое тело, чтобы рассказать свою историю. Все, что происходит с ним — происходит не с тобой. Это он заводится, это он целуется, а не ты. Ты просто позволяешь ему наполнить себя, чтобы другие люди узнали его историю. Но когда камеры выключаются — он уходит. Остаешься ты. Заведи себе ритуал, — сказал Майкл. — Чтобы разделять себя и героя. Когда влезаешь в костюм — говори мысленно: «добро пожаловать, Терренс». И все, это уже не ты, это он. Когда съемка закончена — говори «спасибо, Терренс, дальше я сам». И возвращай себе себя.

— Спасибо, Терренс, дальше я сам, — пробормотал Питер, и Майклу пришлось его подхватить — тот едва не осел на землю, у него подкосились ноги. — Это… это правда работает, — изумленно пробормотал тот, цепляясь за Майкла. Его передернуло, он задышал глубже, свободнее.

— Хорошо… хорошо, — сказал Майкл. — Порядок?..

— Да… порядок, — прошептал Питер.

Майкл опустил руки, когда Питер восстановил равновесие. Критически оглядел его, убедился, что тот не хлопнется в обморок.

— Чтобы тебя не накрывало так сильно, будем больше времени проводить вместе, — сказал он. — Тебе надо привыкнуть ко мне, перестать бояться контакта.

— Думаешь, нам стоит… порепетировать?.. — храбрясь, спросил Питер. — У нас еще две сцены.

— Нет, — твердо сказал Майкл. — Обсудить — обсудим. Со всех сторон разберем. Целоваться будем только под камерами.

— Ладно, — с облегчением вздохнул Питер. — Хорошо. Спасибо тебе. Я не знаю, без тебя я бы не справился.

— Мне в свое время тоже приходилось мозги разворачивать туда, куда они не хотели, — сказал Майкл. — Теперь моя очередь. Если тебе помогло — значит, все в порядке. Я заинтересован в общем результате. Ты хороший актер, — сказал он. — Просто, чтобы стать крутым, нужно работать. Я на свой талант пахал девять лет, чтобы сейчас иметь то, что имею. Хочешь так же — учись тому, что трудно дается.

— Можно, я тебя обниму? — спросил Питер, шмыгнув носом.

— Нужно! — Майкл раскрыл руки.

С тех пор Питеру стало легче. Они проводили много времени вместе. Уже совсем скоро им предстояло играть безумную страсть, и Майкл хотел быть уверенным, что Питер готов к ней. Работы с ним хватало — ему нужно было то одно, то другое, и Майкл пускался в пространные и метафоричные объяснения и разъяснения. Питер впитывал. Он был способным.

Иногда Майкл ловил взгляд Джеймса, останавливающийся на них двоих, и чувствовал странное беспокойство. Ревновал ли тот?.. Черт его знает. Майкл вот ревновал, когда видел, как они с Питером завтракают вместе, что-то обсуждая и смеясь.

Они сработались. Хоть он и не верил, что это возможно — они сумели оставить прошлое за пределами съемочной площадки, и просто делали свое дело. У Майкла не было времени искать глазами, где там Джеймс, смотрит он на него, не смотрит — он не отвлекался, тем более что Джеймс постоянно сидел рядом с Шене, когда приходил на площадку. Иногда он давал крайне дельные советы о том, какой подтекст можно вложить в сцену, что происходящие события меняли в истории Ирландии. Это было полезно, и Майкл с удовольствием слушал, как тот рассказывает подоплеку событий, говорит об исторических параллелях. Он смотрел на него и видел, как у него зажигаются глаза, оживает мимика, и он превращается из серьезного тридцатилетнего мужчины в увлеченного мальчишку. В груди иногда тянуло, когда он видел его таким, но он уже почти привык и перестал обращать внимание.

Глава 12

Майкл набрал в пластиковый стаканчик ледяной воды из кулера, сделал пару жадных глотков. Остаток вылил себе на голову, растер по макушке. Встряхнулся.

Шел шестой час репетиций, в просторном танцевальном зале было душно, несмотря на открытые окна. Двадцать пять человек били каблуками в пол, хлопки ладоней отмеряли ритм. Майкл протер влажной холодной рукой шею, покрутил головой, разминаясь. От духоты клонило в сон.

Коди, серьезный и сосредоточенный, вел за собой ансамбль. Грохот от каблуков стоял такой, будто по залу катались танки. В зеркалах отражалась живая лента людей в черных трико. Майкл сел возле стены, переложив на соседний стул чью-то куртку, вытянул ноги и постучал друг о друга носками. Ноги отозвались тупой болью — как и вчера, как и позавчера, как и пять дней назад. Он страдальчески подумал о том, что вот на этих несчастных ногах ему еще предстоит переться до отеля, где разместилась съемочная группа, и приуныл.

Съемки переместились в Дублин — здесь предстояло делать несколько ключевых сцен из биографии Эрика: дружбу с Дэвином «мертвой галлюцинацией» О’Хартом, студенческое восстание, побоище на улицах, казнь зачинщиков. Пару сцен планировали снимать прямо в Тринити колледже. Пока техническая группа готовила площадку, Майкл впахивал на репетициях: им с Коди ставили хореографию. В основном, конечно, ему: Коди влет читал с ног и бил степ так, что Майклу оставалось только завидовать и гнаться за ним, не успевая даже пот со лба вытереть. В массовку взяли профессиональный ансамбль ирландского танца, и каждый день с ними шли многочасовые репетиции, после которых Майкл не чувствовал ног.

А Коди, неутомимый и жизнерадостный, как медведь на спидах, готовился к своему звездному часу: в стихийном восстании у него была ведущая роль.

— Закончили! — крикнул он, доведя номер до конца.

Майкл, облокотившись о спинку стула позади себя, смотрел на него, как через туман. Коди подошел, пышущий жаром, румяный, снял насквозь мокрую майку, вытер ею лицо.

— Ну что, по пиву? — спросил он.

— Дай мне умереть, — вяло сказал Майкл. У него даже язык едва шевелился.

— Мы не закончили с моим акцентом! — возмутился Коди.

— Иди в жопу со своим акцентом.

Коди влез в свежую футболку, которую извлек из рюкзака, сел рядом с Майклом, чтобы переобуться.

— Я пойду куда угодно, если там дают пиво, под которое мы догоним мою роль. Не виляй, Майк, ты сейчас встаешь и мы идем заниматься фонетикой.

— Сука ты, — вздохнул Майкл и нагнулся, чтобы стащить с себя танцевальную обувь.

Конечно, он все понимал. Коди выпал шанс сыграть что-то серьезное, драматическое, предъявить миру свой талант — и чтобы не упустить этот шанс, Коди готов был работать двадцать пять часов в сутки. У него было немного реплик, но он шлифовал каждую часами. Его экземпляр сценария был весь расписан фонетической транскрипцией — своих слов, чужих. Он перенимал у Майкла ирландский акцент и быструю, легкую манеру речи, но ему это дело давалось так же непросто, как Майклу — танцы. И они бились что с танцами, что с акцентом, плечом к плечу.

На улице резкий мартовский ветер едва не сбил их с ног. Они синхронно втянули головы в плечи, переглянулись. Начинался дождь.

— Кто последний, тот платит! — Коди пихнул Майкла локтем.

— Да пошел ты!..

Ответ, брошенный в спину, унес ветер. Майклу пришлось догонять.

Фонари светились в дождливой хмари, старинные вывески скрипели, полоскаясь по ветру, как бумажные флажки. Коди трусил по улице, перепрыгивая через блестящие лужи, вертел головой, подыскивая подходящее место по одному ему понятным приметам. Он свернул на крошечную улочку, где с одной стороны тянулась красная кирпичная стена фабрики, а с другой в ряд стояли гаражные ворота, расписанные граффити. Ветер сюда не задувал, и Майкл перестал сутулиться. Впереди светилась вывеска какого-то крохотного паба, Коди быстрым шагом направился к ней. Майкл чертыхнулся и перешел на бег, в дверь они ударились одновременно.

— Если ты хочешь играть ирландца, — сказал Майкл, вваливаясь внутрь, — то никаких «кто последний, тот и платит». Платят всегда по очереди за круг, понял?

По телевизору над стойкой шла трансляция какого-то матча. Они взяли по Гиннессу, заняли последний свободный столик возле коридорчика в туалет. Майкл с удовольствием вытянул ноги, привалился спиной к стене.

— Так, мы остановились на бытовых богохульствах, — Коди вынул диктофон из кармана, положил на стол.

— Дьявол верти твою душу, Дэвин О’Харт, — благодушно сказал Майкл, переходя на быструю мелодичную речь. — Не будь ты женихом моей Мойрин, я поколотил бы тебя за то, что ты лезешь с расспросами в лицо уставшему человеку.

— Сам Царь Небесный не смог бы меня поколотить, — начал Коди, старательно артикулируя и завышая тон, но Майкл помотал головой, прерывая его.

— Будь у тебя капелька ума, ты бы сам понял, что Господь никогда не спустится на землю, чтобы подраться. Ты что же, думаешь, он стал бы марать об тебя свои кулаки? Воистину, голова у тебя — как дырявое ведро: сколько не лей — все пусто.

— Мария, матерь Божья! Ты только и знаешь, что болтать, пока я с ног валюсь от голода и жажды! — воскликнул Коди, по интонации слегка перебирая с патетикой.

— Что-то я никогда не слыхал, чтобы эти две напасти приключились с человеком одновременно, — усмехнулся Майкл.

— Ох и злобы же в тебе! — бросил Коди. — Душа твоя грешная, прости, Господи, ты бы лучше сунул нос в свое пиво и не высовывал бы его до нового Рождества!

Майкл довольно ухмыльнулся, дернув бровью.

Импровизация давалась Коди со скрипом: он то повторялся, то запинался, то выдавал узнаваемые плоские шутки из ситкомов. Но не сдавался. Он уперся, что ему нужно выучиться говорить как ирландец, а не просто талдычить заученные слова, и он хватался за все, до чего мог дотянуться. Легче всего ему было дотянуться до Майкла, и Майкл натаскивал его на манеру речи, на этот особый цинично-поэтический слог.

Они засиделись в пабе до позднего вечера. От усталости и нескольких пинт эля на голодный желудок Майкла слегка повело. Он сидел, подперев голову ладонью, рассеянно слушал Коди. Тот, поймав волну, с горящими глазами убеждал его, что Ирландия будет свободной. Не имея никаких других корней, кроме австралийских, а из тех богатый разве что португальцами, Коди так по-ирландски страстно требовал нассать англичанам в глаза, что Майкл даже ощутил в себе некоторое желание пойти и сделать это прямо сейчас. Впрочем, может быть, это говорили в нем три пинты Гиннесса.

Когда они вышли, дождь уже кончился. Наслаждаясь легким головокружением, Майкл нашарил в карманах сигареты, затянулся как мог глубоко, передал зажигалку Коди.

— Слушай, а что у вас с Джимми? — спросил тот, щурясь, чтобы прикурить, и закрывая огонек ладонью.

— С кем? — переспросил Майкл.

— Ну, Джимми. Который, — Коди изобразил сложное движение пальцами, намекая то ли на щупальца осьминога, то ли на игру на рояле. — Писатель.

— А!.. Этот, — догадался Майкл. — Ничего.

Он для убедительности мотнул головой.

— Это кто ж тебя научил так херово врать, благослови Господь твою душу? — по инерции спросил Коди и сам поморщился: не сдобренная акцентом, эта фраза звучала абсолютно неестественно.

— Кто научил? — бездумно переспросил Майкл. Сунул руки в карманы, забыв, что держит сигарету. Обжегся, выматерился.

— Ты его ненавидишь, — с придыханием сказал Коди, будто открывал Майклу невесть какую тайну.

— Да говнюк он просто, — сказал Майкл. Сразу опомнился, встряхнул головой: расслабляться и выбалтывать свои старые секреты при Коди точно не стоило. Он всегда был треплом, узнает он — узнают все остальные.

— Что он тебе сделал? — предсказуемо спросил Коди.

— Да просто бесит, — отмахнулся Майкл. — Мало ли говнюков?.. Много. Вот и он из таких.

Он постоял, покачиваясь, потом неожиданно добавил:

— А может, это все я, а не он. Я главный говнюк.

— Хочешь знать, что я думаю?.. спросил Коди. Он оглянулся, явно пытаясь сориентироваться, в какую сторону возвращаться к отелю. Майкл взял его под локоть, развернул в нужном направлении.

— Да что ты можешь думать, у тебя же мозгов — щепотки нет, чтобы курице бросить, — отозвался он, отвлекая Коди от опасной темы. — Катись-ка ты к дьяволу, а я тебя провожу, чтобы не потерялся.

Коди тяжко вздохнул и двинулся в указанном направлении.

Столовую залу Тринити колледжа для съемок превратили в аудиторию — это было единственное помещение, подходящее по размеру. Поставили трибуны для студентов, преподавательскую кафедру, шкафы с книгами, меловую доску.

Сняли с рук крупные планы, лица, ноги. Майкл сидел на трибунах рядом с Коди, привычно отгораживая себя от камер, микрофонов и мельтешения на периферии. Рядом шелестела массовка. Вдоль камина прогуливался актер, игравший преподавателя. Майкл тихо и медленно взвинчивал себя. Рядом нервничал Коди — это помогало поддерживать градус раздражения, которое уже готово было перелиться в ярость. Преподаватель, вышагивая вдоль стены, зачитывал свой текст. Ирландцы в его лекции преподносились людьми низшего сорта, не способными к самоорганизации, не обладающими никакими заслуживающими внимания культурными обычаями, кроме бессмысленной и безобразной дикости.

— Отсутствие в Ирландии феодалов с многовековыми семейными традициями и ветвистыми генеалогическими древами… — нудным голосом зачитывал лектор.

Камера скользила по лицам. Майкл свирепел и молчал. Он был уверен, что многие лица в скованной тишине были угрюмыми.

— Ирландия является враждебным местом, — продолжал лектор, — по большей части непригодным для жизни, и, как следствие, отсутствие аристократии среди ирландцев вполне объяснимое и естественное явление…

Каблук врезался в пол. Все вздрогнули, обернулись на звук, прозвучавший в тишине, как выстрел. Майкл врезал каблуком в пол еще раз. На него смотрели. Головы поворачивались к нему, и он понимал, что сейчас, именно сейчас он обязан был что-то сделать. Это было невыносимо — сидеть, слушать, молчать. Рядом с Коди, который совсем недавно — еще вчера!.. — когда они шлялись по пабам, уверял его, что Ирландия будет свободной от англичан. Будет!.. Когда?!

Майкл ударил ногой еще раз. Услышал, как звук подхватили. Еще двое, трое… десятеро. Четко. Ритмично. Громко. Двадцать ног, двадцать каблуков. Как удары сердца, с одинаковыми паузами каблуки врезались в пол.

Лектор заволновался, что-то крикнул, пригрозил, кажется. Потребовал тишины. Майклу было плевать.

Он встал. Рядом с ним встал Коди. Кто-то хлопнул в ладони, поддерживая ритм. Майкла переполняла такая ярость, такой обжигающий гнев, что ему было жарко.

— Начали! — крикнул Шене.

Они начали вдвоем с Коди, не сходя с места. Руки вдоль тела, подбородок вперед. Ритм подстраивался под них, развивался, меняя темп. Они колотили сапогами в деревянный настил, и тот качался и прогибался от прыжков и ударов. Варварство? Дикость? Да чтоб вы все оглохли от этого топота!

Они распалялись, темп ускорялся. Майкл видел краем глаза, как с соседних рядов поднимались люди, включались, били носками в пол, ладонью в ладонь. Пять человек. Десять. Пятнадцать. Молчаливый и оглушительный протест громом стоял в аудитории. Лектор что-то кричал, но его было просто не слышно в грохоте десятков ног.

Коди скользнул в проход между рядами лавок, чтобы развернуться по-настоящему. Майкл остался на месте. Ничего не слыша, кроме грохота, ничего не чувствуя, кроме опаляющей боли и гнева. Кажется, у него невольно выступили слезы. Дышать стало тяжело. Он сморгнул влагу, не глядя в камеру, обплывающую его по дуге. И стиснул зубы так, что по впалым щекам прокатились желваки. Ноги сами повторяли заученный рисунок, он дышал через нос, смотрел прямо перед собой, чувствовал, как волосы падают на лоб и щекочут кожу.

Если б они только могли изменить этим что-то, если бы только это значило хоть что-то больше, чем крик отчаяния. Если бы они могли заставить Англию вздрогнуть, затрястись, как этот помост под ногами. Стряхнуть с острова англичан, как крошки со скатерти! Гнать их до самого края земли, загнать по горлышко в море! Пусть убираются, пусть плывут в свой поганый Лондон!

Тишина оглушила его, он вздрогнул от звука хлопушки. Очнулся. Выдохнул.

Переглянулся с Коди, кивнул ему. Шене объявил перерыв.

Майкл сбежал с трибун вниз, огляделся в поисках свободной бутылки воды. Рядом откуда-то возник Джеймс, протянул ему стаканчик с кофе.

— Здорово. Это было… впечатляюще, — хрипловато сказал он.

— Да? Спасибо, — бездумно сказал Майкл. В два глотка выпил едва теплый кофе, вернул Джеймсу стаканчик. Хлопнул его по плечу: — Извини, я к гримерам.

У него в ушах все еще стоял гром, звуки слышались заторможенно. Все тело, казалось, продолжало вибрировать, сердце колотилось, как ненормальное.

— Готовность три минуты, делаем еще дубль! — крикнул Шене.

Отсмотрев снятый материал, Майкл глубоко задумался. Смотрелось, слов нет, хорошо. Графично, ярко. Две дюжины студентов выдавали отменную хореографию, хотя и было-то там всего ничего этой хореографии: прыгай на месте да грохай каблуками-носками в пол. С помоста вздымалась пыль, Коди, как зачинщик, жарил ногами отчаянно, будто последний раз в жизни. Майкл сам, в общем, тоже неплохо смотрелся. Хорошо он смотрелся, что тут скажешь. Сексуально.

Коди от радости просто летал. У него оставалось всего пара сцен в Дублине, а потом он возвращался домой: его работа была закончена. Майкл, в принципе, разделял его радость. Да, снято было хорошо. Да, всех возьмет за душу, некоторые, может, даже слезу пустят.

Но что-то его смущало.

Он проносил в себе эти сомнения весь следующий день, потом молчать дальше просто не смог. Улучил момент, когда Джеймс отлепился от режиссера, отловил его возле кофейного автомата.

— Слушай, — начал он, прислоняясь плечом к стенке автомата и заранее складывая руки на груди, если Джеймс начнет спорить. — Можно спросить кое-что?.. По сценарию.

— Конечно, — Джеймс поднял на него глаза, размешивая сахар в стаканчике.

Майкл почесал в затылке, перебросил хвост парика на плечо.

— Вот эта сцена с протестом… с танцами. Ты ее видел? Тебе нравится?..

— Получилось неплохо, — уклончиво сказал Джеймс.

Майкл угукнул. Вежливо и издалека не получалось.

— Ладно, скажи так — почему вообще танцы? Серьезно, что это, блядь… — он прикрыл рот рукой на мгновение, будто хотел поймать вылетевшую брань, — что это за Риверданс? Это выглядит, как врезка из индийского фильма, спасибо, что там хоть не поет никто!

— Понимаешь, танцы были запрещены, — начал Джеймс, отходя от автомата. Майкл потянулся за ним. — Во время британского господства язык, культура, традиции, вера, музыка — все ирландское было запрещено. За танец или за песню можно было угодить в тюрьму, поэтому — это такая форма мирного протеста. Это заявление, что «мы не хотим отказываться от своих корней, мы хотим гордиться своей страной».

— Ладно, я это понимаю, — Майкл кивнул. — Не говори на своем языке, не верь в своего бога, не пой, не танцуй. Исчезни. Это ясно. Но почему, бл… почему нужно устраивать из этого такое шоу?.. Видно же, что хореография современная. С каких пор мы делаем мюзикл?

Джеймс опустил голову, Майкл обогнал его, преградил путь.

— В сценарии, который ты мне давал, этой сцены вообще не было! — заявил он. — И в книге не было! Танцы на деревенском празднике — были, а вот этого — нет! Зачем ты это туда вписал?..

— Это стихийный студенческий протест… — начал Джеймс, но Майкл перебил:

— Я не об этом спрашиваю!

— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

— Правду! — изумленно сказал Майкл. — А что я еще могу хотеть — чтобы прокукарекал?

Джеймс невольно прыснул от смеха, но тут же собрался и стал серьезным.

— Это важный эпизод, — снова завел он, пытаясь обойти Майкла, но тот шагнул в сторону, не пустил.

— Прекрати вилять, — приказал он. — Я хочу знать, что ты думаешь. Я вижу, что ты думаешь, что это херня, — обвиняющим тоном сказал он. — Иначе ты бы уже заливал мне про то, как все круто. Я хочу знать, насколько все плохо.

— Пиздец, — шепотом сказал Джеймс и поднял глаза. — Отвратительно. Пошло. Мерзко. Мне стыдно будет ставить под этим свое имя.

— Так, — радостно протянул Майкл, складывая руки на груди. — Ну и кто подбил тебя на этот позор?

— Шене, — сказал Джеймс. — Он сказал, что нужна зрелищная сцена, нарезка из которой пойдет в трейлер. Я сомневался, но он сказал, что роман — это одно, а фильм — совсем другое. Я подумал, что, может быть, я и правда чего-то не понимаю — и сделал, как он предложил.

Майкл провел языком по зубам, огляделся, будто искал кого-то.

— Ладно. Давай так. Помнишь, ты не хотел надевать килт? Потому что, там, у тебя национальная гордость, которая не для того, чтобы на нее подрочили.

Джеймс мимолетно улыбнулся.

— Помню.

— Вот это, — Майкл показал себе за плечо большим пальцем, намекая на снятую сцену, — это был килт. И спекуляция на теме. Ты сам разве не видишь, что эта сцена там торчит, как хуй во лбу?

— И что ты предлагаешь?.. — с интересом спросил Джеймс.

— Я не знаю, — Майкл слегка растерялся от вопроса. — Я у тебя хотел спросить. Можно с ней что-то сделать?

— Шене говорит…

— Да к черту твоего Шене! Кто тут автор? Ты!

— Я не режиссер, — мягко сказал Джеймс.

— Ты автор! — с нажимом повторил Майкл. — Это твой проект! Не делай вид, что ты тут ничего не решаешь.

— Я не могу пойти к нему и сказать, что надо выкинуть целую сцену.

— Я могу! Выкинуть. Вырезать. Поменять. Что-нибудь с ней сделать, потому что вот так, как сейчас, это пошлость. И ты это знаешь.

Джеймс вздохнул, поднес стаканчик к губам. По нему было видно, что он сам сомневается. Майкл знал это выражение губ — оно так и не поменялось. Джеймс всегда так складывал губы, когда с чем-то был несогласен.

— Если ты настаиваешь, давай поговорим с Шене, — предложил Джеймс. — Может, он к тебе прислушается, я же не знаю, как будет лучше для фильма, я не могу с ним спорить.

— Я могу, — сказал Майкл, машинально засучивая рукава.

Они встретились в отеле, за ужином, в тот же день. Майкл сидел с красиво разбитой губой, трогал ссадину языком — в сцене массовой драки, несмотря на то, что основные сцены боя отдали дублеру, он все-таки получил бутафорской тростью в лицо. Была бы настоящая — лишился бы пары зубов, а так он еще легко отделался.

— А я вообще не хотел с тобой работать, — сказал Шене, раскладывая на коленях салфетку. — Будь моя воля, тебя бы здесь не было. Это они настояли, — он кивнул на Джеймса. — Вынь да положь им звезду. Я хотел взять кого-то свежего, незатасканного. Молодое лицо. Я работал с голливудской школой, — он неодобрительно цокнул языком. — Не лучший опыт в моей жизни. Но мне сказали, нужно хотя бы одно громкое имя. Пришлось согласиться на тебя.

— Я начинал в независимом кино, — сказал Майкл, будто оправдывался. — У меня не только голливудская школа.

— Я видел, — кивнул Шене. — Хорошие работы были. Но я думал, ты уже все, встал в обойму — пойдешь клепать франшизы, сиквелы, приквелы, хрюквелы.

— Насчет сцены протеста, — сказал Майкл и положил локти на стол. Глянул на Джеймса, будто проверял, что тот все еще в деле. — С танцами. Она правда там так нужна?

— Конечно, нужна, — удивленно сказал Шене. Он взял вилку и нож, начал нарезать шницель на мелкие кусочки. — С нее начинается студенческий бунт, о чем ты говоришь?

Майкл решительно подался вперед, будто собирался загипнотизировать режиссера взглядом.

— Мне кажется, будет лучше убрать всю эту хореографию. Оставить протест. Но пусть просто топают и хлопают, а не танцуют.

— Зрелищность пропадет, — с какой-то странной интонацией сказал Шене, будто повторял не свои слова.

— Сохранится правдоподобность, — сказал Джеймс тоном «а я тебе говорил».

Шене взялся за подбородок, поскреб ногтями седоватый пух.

— У нас ограниченная аудитория из-за высокого рейтинга. Такая сцена привлекла бы больше зрителей. Ваша сторона, — он показал глазами на Майкла, — очень хотела что-то «зрелищное» и «ирландское».

— Я в этом ничего не понимаю, так что можно прямо — насколько больше? — спросил Майкл. — Костюмная драма про Ирландию, да еще и про связь английского джентльмена с ирландцем? На нее в последнюю очередь пойдут за пропагандой ирландской культуры. А вот критики скажут, что надо было сразу ставить мюзикл, если хочется повыделываться.

— Я согласен, — сказал Джеймс. — И как автор оригинала, и как консультант по эпохе. Этот вставной номер здесь лишний. Хореография современная, смотрится чужеродно — я говорил.

— «Нью Ривер» не согласится, — сказал Шене. — Что вы предлагаете — разжечь костер в аудитории и устроить пляску через костер? Или что? У них тоже есть требования к фильму, они считают, что сцена отлично выглядит.

— Она бы отлично выглядела в любом другом фильме, — упрямо сказал Майкл. — Но не здесь. На нее смотришь — и кажется, что не хватает только, чтобы кто-то флейты и скрипки из штанов вытащил. Для полного эффекта.

Шене с сомнением посмотрел на Джеймса.

— И ты с ним согласен?..

— Я с ним согласен, — твердо сказал тот. — Я доверяю его чутью.

Шене высоко поднял брови, посмотрел на удивленное лицо Майкла.

— Вот так, да?.. Ладно, — он кивнул. — Давайте попробуем. На наш страх и риск. Переснимем и посмотрим, что выйдет.

Он сделал паузу, азартно улыбнулся. Глянул на Майкла:

— Не жалко, что столько подготовки впустую?

Тот пожал плечами, мол, такая моя работа. Добавил для верности:

— Если бы я оплакивал каждый выброшенный дубль, я бы свихнулся.

Шене довольно усмехнулся.

— А я думал, ты один из этих, из кукольного театра — что тебе в рот положили, то ты и говоришь. Встал, как велено, повернулся, как написано. Но раз ты такой бодрый — давай, — он взмахнул ладонью, — работай. Мы не блокбастер делаем, в конце концов. А будут еще идеи — приходи. Поговорим.

Насколько легко оказалось договориться с Шене, настолько же трудно оказалось убедить Коди в том, что сцену нужно менять. Когда он узнал, что их номер вырежут и переснимут, он орал на Майкла так, что можно было оглохнуть.

— Зачем ты это сделал?! Зачем!.. Это же был мой шанс! Ты же знаешь, как мне было важно!

— Вся твоя роль — это твой шанс, — говорил Майкл. — И ты с ней справляешься. Офигенно справляешься, тебе нечего волноваться.

Коди отбросил браваду, больше не прикрывался тем, что у него все в шоколаде, что у него нет отбоя от предложений. И Майкл не стал ему это вспоминать — он все понимал. Он знал, когда решался на разговор с Шене, что Коди будет на него зол. Столько времени и усилий потрачено зря!.. И все потому, что Майклу его интуиция подсказывала то, что он даже толком объяснить не мог, просто чувствовал!

Джеймс его понял без объяснений. Удивительно, что они до сих пор так хорошо понимали друг друга. От этого, кажется, было еще хуже. Ведь съемки однажды закончатся, и тогда они разбегутся уже навсегда.

— Тебе что, было жалко?! — не унимался Коди. — У тебя и так главная роль!.. Тебе жалко было мне времени?! Ты что, завидуешь?! Хочешь подвинуть меня?!

— Да не хочу я тебя подвинуть, — Майкл поморщился. — Слушай, мне очень жаль. Прости. Но для фильма…

— Плевать мне на фильм!.. На твой сраный фильм!.. Никто бы не умер, если бы ты оставил мне эти полторы минуты!.. Никто! Зато меня бы заметили!..

— Ты и так будешь заметен! — крикнул Майкл. Истерика Коди начала его утомлять. — У тебя важная роль!

— Знаешь, что, — Коди ткнул в него пальцем. — Я больше не разговариваю с тобой. Я не хочу тебя знать. Я думал, ты мне друг, а ты просто жадный завистливый говнюк. И все.

Джеймс переписал сцену протеста за ночь, и они сняли ее по-новому. В ней никто больше не танцевал — студенты топали ногами, били в ладони, заглушая речь лектора узнаваемым ритмом застольной песни. Режиссер был доволен, Джеймс тоже считал, что в таком виде сцена не выглядит странной врезкой из какой-то другой истории.

Коди с Майклом больше не разговаривал. Майкл опасался, что тот психанет и откажется сниматься дальше, и за ним будут бегать и уговаривать его не уходить из проекта, чтобы не искать ему срочную замену и не переснимать все сцены с ним — но обошлось. Тот продолжал работать, просто вне площадки делал вид, что Майкла не существует. Майкл чувствовал себя виноватым, но отказаться от своего решения, предоставься ему такая возможность, он бы и не смог, и не захотел.

А чтобы шляться по пабам, он нашел Коди замену.

Для всех сцен, связанных с риском получить травму, ему полагался дублер. Нужного нашли среди кадров ирландской киностудии. Он приехал в Дублин, когда начались съемки массовых драк, и Майкл почти мгновенно проникся к нему симпатией. Парня звали Шеймус О’Брайен, он был примерно комплекции Майкла, разве что выше на пару сантиметров. Простой, улыбчивый, с серьезным подходом к работе. Он подменял Майкла, когда нужно было с риском для здоровья откуда-то прыгать, на что-нибудь падать и ломать спиной мебель. Майкл оставался на площадке, глядя на трюки, и завидовал, а после вел парня шляться по пабам.

Он хотел бы быть на его месте, хотел бы чувствовать этот азарт и этот адреналин. Он давно их не пробовал, его жизнь была безопасна — если не брать в расчет гонки с Браном по пустынному бездорожью, когда они шпарили, поднимая пыль и распугивая сусликов ревом двигателей.

Он смотрел на Шеймуса, завидовал ему, но понимал: Джеймс был прав. Тогда, много лет назад, Джеймс был прав. Профессии каскадера ему быстро оказалось бы мало. Он бы начал рваться к настоящим ролям. И, конечно, дорвался бы.

На исходе марта в Дублин приехал Питер. У него был небольшой перерыв в съемках, пока они занимались той частью сценария, где речь шла о прошлом Эрика. Но когда действие переместилось в настоящее, он вернулся — с новыми размышлениями по поводу их с Майклом партнерства. Романтика давалась ему тяжело, хотя его больше не накрывала паника от тесного физического контакта. У них легко выходила вражда и неприязнь, уважение и интерес шли влет, но страсть так и не загоралась. Это было не особенно редким явлением, даже у опытных актеров бывало такое, что они никак не могли сработаться, войти в нужный ритм. А Питера опытным назвать было нельзя. И Майкл бился с ним дальше — он видел, что Питер искренне старается, и так же искренне хотел ему помочь. И они продолжали один и тот же разговор.

— Я все понимаю — почему Терренс так привязался к Эрику, что он чувствует. Но это в теории. Я не понимаю, как это выразить. У себя в голове я все слышу — интонации, жесты, даже мимику. Но повторить не могу, — признался Питер.

Они сидели под каменной тюремной стеной. Рабочие разбирали помост и виселицу, где только что отсняли сцену казни. Майкл, еще не переодевшись, в распахнутой рубахе и грязных штанах, босиком, сидел на раскладном стуле, вытянув скрещенные ноги, и вынимал из волос соломинки. Питер маялся рядом, прикладываясь к баночке колы. Неверное мартовское солнце светило ему в глаза, и он щурился, отворачиваясь.

— А что тебе мешает? — спросил Майкл. — Смущает что-нибудь?

— Мне все время кажется, что Терренс должен быть мягче, — сказал Питер. — Как-то иначе вести себя. Быть понимающим. Он ведь образованный человек, он гуманист. Он хочет помогать людям. Куда это исчезает, когда он сталкивается с Эриком?.. Если ему нравится Эрик, он увлечен им, что мешает ему действовать терпеливо, вызвать симпатию?.. Почему его так швыряет? Он мог бы завоевать его доверие, если бы проявил больше такта и понимания.

— Пошли от обратного, — предложил Майкл и сунул соломинку в зубы. — Он действует нетерпеливо. Почему? Что мешает ему быть спокойным?

— Я не знаю! — огорченно воскликнул Питер. — Он ведь видит, в каком положении живут эти люди, он должен быть гуманнее!..

Майкл покачал головой. Должен!.. Какое там «должен», если ты влюблен до дрожи и подгибающихся коленок?.. Какая там гуманность, если ты не знаешь — то ли ты хочешь зарядить в рожу этому козлу, то ли прижать к себе и расцеловать?.. И то и то мучает тебя одинаково, и тебя разрывает напополам, как бумажную куклу.

Рядом с Шене, как обычно, тусил Джеймс. Они отсматривали съемку, тыкали руками в мониторы, явно бурно соглашаясь друг с другом. На Джеймсе постоянно останавливался взгляд. С ним рядом вообще было… хорошо. Особенно когда после долгого дня группа собиралась в баре отеля, и Джеймс с одного конца стойки что-то оживленно рассказывал, жестикулируя и вскидывая брови, а Майкл смотрел на него с другого края, подперев голову рукой — смотрел, как шевелятся его губы, как оживает мимика. Он специально садился подальше, чтобы ничего не слышать, выставлял между ними плотный заслон из людей, а в голове крутилось — ты знал, ты знал, что у Медичи был жираф?..

— Джаймс! — крикнул он, и тот вздрогнул, обернулся. Майкл махнул рукой, мол, подойди, вопрос есть.

Джеймс кивнул режиссеру, извиняясь, и подошел ближе. У него в глазах еще не угас рабочий энтузиазм, он оглядел Питера, схватил его за плечи и на мгновение прижал к себе.

— Что вы тут обсуждаете?.. — спросил он.

— Вот скажи нам, как автор, — сказал Майкл, потирая пальцы босых ног друг о друга, — Терренс Эксфорт должен быть способен на сильные чувства, да? Но как это сочетается с тем, что он такой мягкий?

— Он не мягкий, — с улыбкой заметил Джеймс. — Он вежливый. Просто некоторые ирландцы путают вежливость и сдержанность с бесхребетностью.

Майкл, который только что, наклонившись, достал сигарету из лежащей на земле пачки, с возмущенным непониманием уставился на Джеймса.

— А я бы так не сказал. Может, бесхребетность — сильное слово, но он точно не… — Майкл взмахнул в воздухе сигаретой, подыскивая нужное слово, — не бунтарь. По натуре. Ты же помнишь, почему его выслали из Лондона?.. — он глянул на Питера.

— Про него пошли слухи, — кивнул тот. — Про его сомнительные связи.

— Точно, — Майкл ткнул сигаретой в его сторону. — И чтобы уберечь наследника от позора, отец отправил его куда подальше. В Ирландию. Еще и повод подвернулся с продажей поместья, так что Терренс даже спорить не стал — собрал вещи и смотался, куда сказали.

Майкл остановился, чтобы прикурить. Что-то начало жечь ему щеки — наверное, солнце припекало сильнее обычного. Питер с сомнением переводил взгляд с одного на другого. Майкл яростно щелкал колесиком зажигалки, но повлажневший палец только прокручивал его, не высекая искру.

— А может такое быть, что Терренс воспринимал Эрика, как временное увлечение? — с надеждой спросил Питер. — Он же знает свои склонности, может быть, он думал, что это просто флирт, средство развеять скуку?..

— Нет, что ты, — живо ответил Джеймс. — Сначала Терренс даже не представлял, что у них может быть что-то общее. Ведь Эрик ирландец, он с первой же встречи вел себя непозволительно грубо. А Терренс всегда предпочитал мужчин своего круга, таких же, как он сам. С первого взгляда Эрик ему совершенно не понравился! И лишь когда Терренс узнал его лучше, он начал тянуться к нему. Он был изумлен и заворожен его видением порядка вещей, ходом мыслей, его манерой держаться. Под этой грубостью он начал замечать нечто другое. Он словно увидел другую сторону монеты. Цельность, прямоту… искренность, — добавил Джеймс тихим тоном.

Майкл сдержал желание фыркнуть. Ему немедленно захотелось поспорить, но он даже не мог найти, на что именно он хочет возразить. Джеймс говорил все верно, но в его словах словно крылось что-то другое, какой-то намек, и этот намек Майклу совершенно не нравился.

Питер нервным жестом убрал волосы от лица, засмеялся негромко, скрывая смущение.

— На самом деле — я знаю, — сказал он. — Есть одна деталь, которая мне все портит. Майкл, он — столько сделал для меня, мне ужасно неловко, что ему приходится тратить на меня столько времени…

— Эй, — окликнул Майкл. — Мы же говорили об этом. Это трудная роль. Не трать время на все эти церемонии. Мы работаем вместе — и будем работать, пока все не получится идеально.

— Знаете, что, — весело сказал Питер, переводя взгляд с одного на другого. — Вот что. На месте Терренса я бежал бы от такого человека, не оглядываясь, до самого Лондона. Потому что он до чертиков меня пугает!

— Верно, — кивнул Джеймс. — Но именно то, что тебя пугает в Эрике — тебя же к нему и влечет. Вся эта сила, дикость, прямолинейность. Это умение ломиться напролом, эта страсть. В Эрике очень много страсти, он контрастный, почти черно-белый. Его мир — черно-белый.

Майкл наконец справился с зажигалкой, она выбросила длинный язычок пламени, Майкл инстинктивно шатнулся назад. Потом прикурил.

— Я бы никому не пожелал оказаться на его пути, — сказал Питер. — Это же атомный ледокол какой-то. С ракетной установкой. Он просто уничтожает все, что его не устраивает — и идет дальше. Я отлично понимаю, почему отец Донован выбрал именно Эрика. Это масштабно.

— Правильно, — сказал Джеймс, коротко глянув на Майкла. — Но представь, если этот человек так пугает тебя — как он пугает других?.. Каково это — когда он, летя вперед, раскалывает мир пополам, а ты находишься в единственном тихом и безопасном месте — у него за спиной?.. Потому что он защищает тебя, верит тебе. Ради своей цели он рискнет чем угодно, как бы оно ни было ему дорого… И в первую очередь он рискнет собой. Потому что он не умеет иначе, — тихо сказал Джеймс. — Он умеет лететь вперед, но управлять полетом, тормозить — нет.

Майкл, заслушавшись, приоткрыл рот. Ему казалось, Джеймс говорит сейчас не о книге и не о фильме, а о чем-то совершенно другом — и он очень не хотел догадываться, о чем именно.

— Но ты, — тихо продолжил Джеймс, — ты, кого он пустил себе за спину — ты можешь помочь ему. Направить его. Он несовершенен по сравнению с тобой, но он прекрасен, как дикий штормовой шквал.

— И прекрасно может ебнуть тебя головой о скалы, — пробурчал Майкл себе под нос, сам не зная, зачем.

— Ты должен найти слова, которые его укротят, — продолжал Джеймс, будто не слышал. — Ты — заклинатель шторма, но ты должен быть в самом его сердце, чтобы справиться с ним. Не бояться, когда он подхватит тебя и унесет. Главное — верить, что он не причинит тебе зла. Намеренно — не причинит, — добавил он.

Питер смотрел на Джеймса, не отводя глаз.

— Несовершенен?.. — повторил он. — Но так же нельзя говорить, это… это неправильно. Терренс не может думать, что Эрик несовершенен по сравнению с ним!

— Мы говорим о людях середины девятнадцатого века, — напомнил Джеймс. — Здесь неприменима современная политкорректность. Англичанин не мог воспринимать ирландца равным себе. Между ними — пропасть. И именно ее они и стараются преодолеть. Их стремление друг к другу — это «прыжок веры».

— Да, я… я об этом не думал, — признался Питер. Он выглядел слегка оглушенным.

— Вся эта история, — сказал Джеймс, — с момента их первой встречи движется к одной-единственной сцене. Там, где Терренс, зная, что его ждет, зная, каковы будут последствия — жертвует всем, что у него есть…

— Ради спасения Эрика, — вдохновенно закончил за него Питер, но Джеймс покачал головой.

— Нет. Не ради него. Совсем нет. Терренс гуманист, он в чем-то наивен и идеалистичен, он жаждет видеть мир лучше, чем он есть. Но в тот момент, когда он делает свой последний выбор — он думает не о себе, не об Эрике, не о том, что он к нему чувствует — об этом он будет думать потом. Он знает, что своим решением рушит всю свою жизнь. Он думает о той единственной цели, к которой Эрик стремится. Он делает это ради того, во что Эрик верит.

Майклу захотелось спрятать лицо в руках. Он сдержался лишь потому, что опустил глаза в землю. Ему показалось, это уже не солнце грело ему лицо, а направленный на него софит обжигал кожу до мяса. Ссутулившись, он поднял голову, посмотрел на Джеймса снизу вверх. Питер, явно слегка оглушенный, рассеянно смотрел по сторонам. Джеймс нервным жестом засучил до локтей рукава свитшота. Руки были в татуировках — обе, от запястий и выше, сплошь забиты узорами. Майкл зацепился взглядом за рисунок на левой — там, на тыльной стороне, были темные волны, пузырьки воздуха и длинная, хорошо узнаваемая морда кита.

Почему кита?.. — удивился Майкл, цепляясь за эту мысль, лишь бы не возвращаться к вороху других, горьких, полных раскаяния и сожалений. — Зачем — кита?..

Джеймс заметил его взгляд, опустил рукава обратно, скрывая рисунки.

— Подумай об этом, — сказал он, тряхнул Питера за плечо.

— Я подумаю, — ответил тот, заторможенный, словно лунатик.

Майкл встал, бросил сигарету в траву.

— Мне нужно переодеться, — сказал он.

И позорно сбежал. Находиться рядом с Джеймсом вдруг стало просто невыносимо.

Глава 13

Майкл впервые работал с дублером настолько плотно. Прежние фильмы не требовали столько трюков, но тут был весь букет, будто его собирали нарочно: и драки, и лошади, и рискованные прыжки и падения. Майкл рвался делать все сам, но режиссер упирался, и самые опасные дубли делал Шеймус.

Майкл по этому поводу был в крайне смешанных чувствах. Он не мог не ставить себя на его место и понимал, что каждая отобранная у Шеймуса сцена была не просто отнятым рабочим днем, но чем-то большим. Будь он сам на месте Шеймуса, он бы себя за такое просто возненавидел. Но тот, кажется, вообще не думал о славе — он думал лишь о том, чтобы как следует сделать свою работу, и если Майкл продавливал режиссера и сам участвовал в драке — Шеймус всегда был рядом, подсказывал, что и как лучше сделать, подбадривал, увлеченно помогал отрепетировать сценографию. Его словно не волновало, сколько раз он появится на экране. Майкл чувствовал благодарность — и вину. Поэтому старался провести с ним побольше времени просто по-человечески.

Они все решили с Питером, тот больше не приставал к нему с разговорами, предпочитая валандаться вместе с Джеймсом. Они блуждали по площадке туда-сюда чуть ли не под ручку. Джеймс что-то рассказывал, Питер слушал, даже можно было сказать — внимал.

Майкл смотрел на них, отмечая, как они одновременно и похожи, и нет. Невольно искал в Питере отстраненным взглядом черты того Джеймса, которого помнил, лелеял в памяти. Видел, находил, но картинка рябила, двоилась. Он щурил глаза, глядя сквозь ресницы на Питера, чтобы нечеткий силуэт легче было подогнать под образ из воспоминаний, но ничего не выходило. Тот, прежний Джеймс, с романтическими локонами у лица и мягкой улыбкой, теперь был призраком. Его нельзя было встретить еще раз. Его не было в Питере. Его и в нынешнем Джеймсе-то не было.

Тот мальчик умер от горя.

Из-за него.

А нового Джеймса Майкл не знал. И, наверное, это была единственно верная идея — отпустить все и не начинать заново. Джеймс, как всегда, был мудрее. Всегда был.

Майкл смотрел на этих двоих, курил, выдувая дым в сторону от Шеймуса. Тот сидел рядом, смотрел на суету на площадке перед подготовкой очередной сцены. Они оба были уже готовы к съемкам — в одинаковых костюмах, в одинаковых париках. Ждали начала.

— А тебе нравится фильм? — спросил Майкл, пальцем сняв с языка крошку табака.

Шеймус, скрестив руки на груди, пожал плечами.

— Я считаю, Англия опять легко отделалась, — он кивнул на Питера. — но я другого и не ждал. А вообще — да. Да, нравится. Хоть на экране увижу, как ирландец нагнет брита и выдерет в жопу, чтоб тот пищал.

Майкл с улыбкой покосился на него, решив, что это обыкновенная непристойная шутка, но Шеймус не улыбался. И, кажется, не шутил.

— Но не все англичане тогда были уродами, — возразил Майкл. — Что тогда, что сейчас. Тут нет черного и белого…

Шеймус посмотрел на него краем глаза, снова уставился на Питера.

— И кому от этого было легче? — спросил Шеймус.

— Спасенным людям. Тем, кому они помогали.

— Теория малых дел не работает, если воюешь с правительством, — сказал Шеймус. — Вместо того, чтобы окапываться в поместье и спасать сто человек, ему нужно было вернуться в Лондон и кричать там на улицах о том, что происходит. Если уж он вообще хотел кого-то спасти, не надо было размениваться на сотни жизней, пока умирали сотни тысяч.

— Так ты считаешь, что отец Донован был прав? — спросил Майкл, с интересом глядя на Шеймуса. Ему самому патриотизм Эрика казался слегка умозрительным — и он уцепился за возможность поговорить с тем, кто искренне верил в идеи главного антагониста.

— Конечно, прав, — убежденно сказал Шеймус. — И если бы этот, — он взмахом руки указал на Питера, — не задурил МакТиру голову, у них бы все получилось.

— Но какой ценой? — почти автоматически спросил Майкл.

Шеймус повернулся, посмотрел на него.

— Какой ценой? — повторил он. — А какая цена должна быть у свободы? Какая, по-твоему — не слишком высокая?

Майкл не сразу нашел, что ответить. Нахмурился. Он должен был знать этот ответ, но не знал. И Эрик не знал. Его цена была — собственная жизнь, но что, если этого мало?

Шеймус покачал головой, отвернулся, снова глядя на Джеймса.

— Это наивная история. Такую и Дисней бы снял. Добренький брит приходит и спасает Ирландию, только самый краешек шелковой туфельки замарав в дерьмеце.

Майкл уже хотел начать возражать — но остановился. В голосе Шеймуса было что-то такое, что ему расхотелось спорить.

— Мирные протесты никогда не работали, только тянули время, — сказал Шеймус. — Мой отец был в ИРА. Я горжусь им, всегда буду гордиться. Он умер в тюрьме, и мы праздновали его смерть, потому что он был героем. Он был одним из тех, кто заставил Англию нас услышать. Теперь все говорят, что это был терроризм… А вот это, — Шеймус опять кивнул на Джеймса и Питера, — эта история, тот Голод — это был не терроризм? Вывозить зерно и мясо из страны, которая умирала? Держать корабли с присланной помощью на рейде и не впускать в порт, потому что если сама королева Виктория пожертвовала голодающим две тысячи фунтов, никто не имеет права жертвовать десять тысяч — и пусть они гниют, пусть их выбросят в море!.. Лишь бы не дать кому-то превзойти королевскую помощь. Если бы тогда у Англии были бомбы, я тебе клянусь, они сбросили бы их на остров. А Белфаст — это был не терроризм? Я вырос там, мы играли на улицах среди сожженных автобусов. Полицейские врывались в дома среди ночи, и это было повсюду — Терф-лодж, Фоллз-роуд, Ардойн, Баллимерфи. Обыски, массовые аресты. Мужчин в нижнем белье выволакивали из постелей, швыряли лицом к стене, раздвигая ноги пошире дулом автомата. Потом увозили, и семья могла только месяцы спустя узнать, что с ними случилось. Это было в моей семье, я это видел.

Майкл молчал, слушая его. Он знал о волнениях в Северной Ирландии, в Белфасте — они толком не прекращались с тех пор, как туда были введены войска. С семидесятых. Его родня была в Дублине — бедном, но хотя бы спокойном. Их мало это касалось. Он жил с мыслью о том, что боевики ИРА — какие-то жестокие психи, которые подкладывают бомбы в метро и взрывают автомобили, потому что им не живется в составе Англии.

И он никогда не думал о том, а как, собственно, им живется. Почему не живется. Против чего они восстают. Ведь это тоже была Ирландия. Захваченная сотни лет назад — и до сих пор несвободная.

— После облавы женщины выходили на улицы — матери, жены, сестры. У них в руках были крышки от мусорных баков, сковородки, кастрюли — они гремели в них так, что звон стоял по всему району. Газеты говорили — военные ищут оружие и патроны, взрывчатку, террористов. А на деле все это было попыткой запугать нас, чтобы мы не подавали голос, чтобы жили в нищете, безработице, в бесправии — и молчали. Но мы не боялись, — с презрением сказал Шеймус. — Никто не боялся. Мы, голожопые пацаны, забрасывали солдат кирпичами. Пили молоко из бутылок, утирали рот, а потом наливали в бутылку горючий коктейль и забрасывали ими броневики. А они стреляли по нам, не разбирая, где женщины, а где дети.

Майкл молчал, теребил в пальцах потухший окурок. У него в голове свербела неприятная мысль. Называя себя ирландцем, считая эту землю своей родиной, он не смотрел в ту часть страны, которая продолжала корчиться в агонии, как змея, которой наступили на голову. Его любовь была… ярмарочной. Любовью к открытке. Северной Ирландии и ее проблем не существовало в его голове, так мог ли он на самом деле понимать Эрика и его боль?..

— Твой дом там, где твое сердце, — сказал Шеймус. — Когда у тебя вырывают сердце, ты будешь сражаться — или умрешь.

— Почему ты уехал из Белфаста? — спросил Майкл.

Шеймус вздохнул.

— У отца была ферма, он разводил лошадей. Встречал лодки с оружием из Бостона и Чикаго, переправлял в Белфаст. Я помогал ему. Когда нас взяли, мне было четырнадцать. Вышел из тюрьмы уже совершеннолетним. Матери пришлось продать ферму, но она осталась на ней работать, уговорила Элис взять меня конюхом. У Элис есть хватка. Так я сюда и попал.

— Подожди — Элис? — переспросил Майкл. — Элис Кеннер, которая с нами работает?

— Она, — кивнул тот. — Теперь она там всем заправляет.

Майкл растерянно провел рукой по волосам, не зная, что сказать на это. Рассказ Шеймуса был искренним. Готовясь к роли, Майкл думал, что противостояние Англии и Ирландии осталось давно в прошлом. Что сейчас мир, что пора забыть старые обиды. Как коротка человеческая память! Он сам носился с обидой на Джеймса столько лет — а ведь Джеймс всего лишь разбил ему сердце, а не пригнал в его район войска, не отобрал мастерскую у Кристофера, не вынудил жить в грязи и нищете.

— Я принесу нам кофе, — сказал Майкл, чтобы хоть что-то сделать. — Будешь?..

Шеймус кивнул.

Майкл заметил краем глаза, как у него за спиной появилась девушка, обвила руками за шею и чмокнула в щеку:

— А вот и сюрприз!..

Шеймус удивленно повернул голову, и руки разжались:

— Что за черт!..

— Привет, Вик, — сказал Майкл, вставая. Если появление Виктории и было сюрпризом, то крайне неприятным.

Она издала удивленное «оу!..», выпрямилась. Потом догадалась:

— А, так ты тут не один? Привет, Майкл, — и шагнула к нему, чтобы поцеловать в щеку, обняла, притерлась бедром.

— Меня тоже можно поцеловать, — улыбнулся Шеймус, поднимаясь на ноги.

Майкл автоматически извинился, взял ее за запястье и оттащил в сторону, подальше от чужих ушей.

— Какого хера ты сюда приперлась?.. — раздраженно спросил он, отпустив ее руку.

— Если ты не забыл, у нас летом второй «Неверлэнд». Нас давно не видели вместе, это нужно исправить, — сказала она, проигнорировав его грубость.

— А меня ты не забыла предупредить, что приедешь? — издевательски спросил Майкл. — Чья это была идея? Зака? Твоя? Ларри?

— Какая разница, — та пожала плечами, поправила на плече тонкий ремешок сумочки. — Это ничего не меняет.

Майкл поймал короткий взгляд Джеймса. Заметив, что Майкл смотрит в его сторону, Джеймс отвернулся, взял Питера под руку и куда-то повел его, явно продолжая что-то вещать, слегка наклоняясь в его сторону. Майкл раздраженно стиснул зубы.

— Люблю, когда ты такой, — Виктория потянулась рукой к его лицу, он отдернул голову.

Ее появление было так некстати! Если бы она предупредила, что приедет — у Майкла был бы шанс отвертеться, уговорить ее не появляться на съемках или вообще разругаться с ней по телефону, чтобы сама его видеть не захотела. Скандалить Майкл научился отлично — он за словом и так никогда в карман не лез, а теперь вообще стал профи. Но скандалить было уже поздно. Она уже была тут.

Он посмотрел в сторону, куда ушел Джеймс. Что это были за взгляды?.. Какого черта! Сам завел себе этого два-в-одном, издателя и любовника, собрался жениться — и что теперь, будет ходить и осуждать, что у Майкла есть постоянная баба?.. С какого хрена!..

— Ладно — зачем ты приехала? — спросил Майкл, сбавляя тон. — Я же тебя знаю, ты из Лос-Анджелеса носа не высунешь.

Виктория ласково обняла его за шею, боднула лбом в висок, дернула за хвост парика.

Майкл поморщился — прикосновения были неприятны. Виктория выдернула его из рабочего процесса, напомнила о том, о чем он хотел бы не вспоминать — что у них осталась всего пара месяцев, а потом Джеймс окончательно исчезнет из его жизни. Что они с Викторией были в одной лодке, привязаны к одному и тому же колышку, как два барашка. И что, как ни крути, она была ему ближе — намного ближе, чем Джеймс из той далекой, простой жизни.

— Майкл, ну что ты дуешься?.. — мирно спросила Виктория. — Просто никто не хочет, чтобы твоя репутация подпортилась. А ты сам не хочешь перестраховаться?..

— От чего? — недовольно спросил Майкл. — Я работаю, а не трахаю весь каст по очереди, успокойся.

— А говорят, ты тут кое на кого положил глаз, — игривым шепотом сказала Виктория. — На одного симпатичного мальчика — тебя только с ним и видят.

— Что?..

Майкл невольно покраснел, отодвинулся. То, что про них с Питером будут ходить разговоры, было очевидно — но чтобы так быстро?..

— Мы с ним просто работаем, ясно?

— Слушай, мне плевать, на кого у тебя стоит. Правда, — искренне сказала она. — Хочешь с ним трахаться — трахайся, только не светись так.

— Да я его пальцем не тронул! — возмущенно сказал Майкл. — С чего ты вообще взяла!..

— Коди рассказал, — она пожала плечами. — И не только мне. Он говорит, у вас такая химия, такое взаимопонимание…

— Ах, Коди рассказал, — протянул Майкл. — Вот говнюк. Он просто хочет подгадить, так и скажи Заку — или Ларри, кто там тебя прислал.

— Я-то скажу, но ты все-таки будь осторожнее.

— Майкл! Начинаем через пять минут! — окликнули его с площадки.

— Хорошо! — крикнул он.

Оглядел загороженную зелеными экранами улицу: каменные дома, баррикады из перевернутых телег и какого-то хлама, стульев, старинных буфетов, якобы выброшенных из окна. Джеймса не нашел. И черт с ним.

— Встретимся позже, — он торопливо поцеловал Викторию в щеку. Незачем было усложнять жизнь ни себе, ни ей. — Ты надолго?

— Ой, я не знаю, на пару дней, может, останусь на уикэнд.

— Ладно, увидимся в отеле, — он, прощаясь, тронул ее за локоть и побежал к площадке.

Съемочный день был долгим. Они закончили уже в полной темноте. Техники тушили пылающие баррикады, Майкл смывал с лица бутафорскую кровь, отклеивал грим. Он предпочитал не напрягать такими мелочами девчонок-гримеров, которые тоже валились с ног. Только взял у одной, Марти, кажется, пачку влажных салфеток и зеркальце, перебросился с ней парой фраз, пока оттирал руки.

Виктория ждала его в баре отеля. Она сидела за стойкой, с недовольным видом крутила перед собой какой-то коктейль. Стоило Майклу сесть рядом, развернулась к нему, оглядела его помятый вид, поманила к себе рукой, взяв телефон со стойки:

— Двигайся ближе, надо щелкнуться для инстача.

Майкл послушно сунулся к ней, равнодушно оскалился в камеру, потом отстранился.

— Шоппинг тут — какое-то говно, — пожаловалась Виктория, набирая сообщение для Инстаграма. — Не понимаю, что тут тебе нравится. Сплошная деревня.

— Заткнись, а, — устало попросил Майкл.

Она не ответила, не отрываясь от телефона. Майкл заказал себе пинту, бармен поставил перед ним стакан густого черного Гиннесса с мягкой шапкой пены. Мимо прошел Джеймс, подсел к режиссеру за дальним столиком. Майкл почти физически почувствовал, как вскинулся и застрял в нем взгляд Джеймса. Зачем он теперь смотрит, чего хочет? Ревнует? Сожалеет? Находиться рядом, под его взглядом, вдруг стало невыносимо.

— Давай уйдем, — сказал он, когда Виктория отложила телефон. Та будто ничего не услышала.

— Майкл, покажи мне Ирландию, — попросила она, приваливаясь к его плечу. — Только красивую, с овечками на лугах. Что тут еще красивое?.. Стоунхедж?

Майкл старался не смотреть на Джеймса, но все равно замечал краем глаза, как тот нет-нет да поднимет голову на него.

— Туманы, — бездумно сказал он. — Выходишь утром из дома — а вокруг ничего нет, белая мгла. И тихо. Вода оседает на крыше, капает в землю. И больше ничего. Только собственное дыхание слышишь.

— Ебануться можно со страху, — Виктория зябко повела плечами. — Сайлент Хилл какой-то.

Виктория была суеверной. Искренне боялась призраков, ведьм, цыган, верила в нечисть и удачу. Майкл всегда подшучивал над ней, но сейчас вышло ненарочно.

— Так вот эта ерунда «поцелуй меня, я ирландец» — она работает?.. — нервно спросила Виктория. — Правда отгоняет несчастье?

Майкл покосился на Джеймса.

— Не знаю. По-моему, просто слухи.

Виктория обхватила его голову руками, повернула к себе быстро поцеловала в губы. Потом поморщилась и промокнула губы салфеткой — она терпеть не могла вкус пивной пены.

— Работает или нет — не помешает, — сказала она. — Не пугай меня больше так, у меня аж мурашки по всей спине. Не страна, а кошмар какой-то.

Майкл наконец обратил внимание, что она и впрямь выглядела слегка заведенной. Может, даже напуганной. Но с чего — Майкл не мог понять. Ну не туман же ее так встревожил?

— У тебя что-то случилось?..

— Какая тебе нахрен разница?.. — раздраженно спросила Виктория. — Что ты доебываешься?.. Женись на мне, а потом доебывайся.

Последняя фраза прозвучала плаксиво. Виктория шмыгнула носом, полезла в сумочку за бумажным платком. Майкл молча смотрел, как она копается. Такие выкрутасы всегда ставили его в тупик. Он мог противостоять слезам Фредди, у которой — он точно знал — не было в жизни никаких трагедий. Но с Викторией все было иначе. Она то раздражала его, то вызывала сочувствие. Обреченность их отношений была какой-то глубинной и основательной. Майклу иногда мерещилось, что они сидят в одной лодке посреди океана, у них нет ни еды, ни воды, на горизонте нет парусов — и они оба знают, что паруса не появятся. Они вяло переругиваются, чья очередь грести, но все это лишь до тех пор, пока солнце или жажда не убьет их.

Он обнял ее за плечи, она беспомощно привалилась к нему, комкая платок возле носа. Судорожно вздохнула.

— Ну, Вик, — позвал он, прижимаясь губами к ее виску.

Надо было бы продолжить какой-нибудь ложью из тех, что все говорят друг другу, мол, все наладится, все пройдет, ты справишься, ты сильнее. Но Майкл прекрасно знал, что ничего не наладится. Ничего не пройдет. Они не сильнее. Им просто повезло. Рано или поздно их карьера покатится под откос, и тогда останется лишь держаться за славу, собранную в урожайные годы. А потом кончится и она. Майкл продержится дольше — мужчинам легче, и если он постареет красиво, ему будут давать роли импозантных антагонистов или злодеев в игровом кино. На них он протянет еще лет двадцать. Но карьера Виктории кончится куда раньше — и то, если только она не сведет себя в могилу кокаином и чем-нибудь потяжелее. У нее один путь — поторопиться и выскочить замуж, пока она еще достаточно молода, чтобы охмурить кого-то удачливее себя.

Его самого, например.

— Хочешь, уйдем?.. — шепотом спросил он.

— Хочу, — сипло сказала она.

Как бы он ни стремился к Фабьен, не она была его судьбой. А Виктория. И это было трезвое понимание. Фабьен была для него слишком хороша. Он ее не заслуживал. Может быть, в самом деле — жениться, не рыпаться, не бежать от своей судьбы. Не гоняться за журавлями, которые летают там, куда ему не допрыгнуть.

Он увел ее из бара. Они устроились на шезлонгах у крытого бассейна. Виктория легла, сцепила руки под грудью. Майкл сел на соседний. У бассейна горели фонари, кто-то плескался у противоположного края.

— Иногда я тебя так ненавижу, — прошептала она. — Знал бы ты, как. Иногда просто думаю, как было бы здорово, если бы ты просто исчез. А потом понимаю, что если не ты — будет другой… Третий. Четвертый. Как бы я хотела быть — просто — собой, — с нажимом сказала она. — Чтобы не приходилось ни с кем трахаться ради работы. Ни с тобой, ни с ним, ни с кем. Вообще больше ни с кем не трахаться. Никогда. Думаешь, мне нравится, что без ходячего члена рядом я никто?.. Пара сисек, и все. Да и тех у меня нет. Даже лица никто не помнит. Имени…

Майкл молча сидел рядом, не зная, что можно сказать. Виктория глубоко вздохнула, вытерла щеки.

— Я ненавижу мужчин, — негромко сказала она. — Всех вас… всех. Раньше любила, а теперь ненавижу. За то, что вы со мной сделали. За то, что я вас теперь ненавижу. За то, кем я себя чувствую… за все, — севшим голосом сказала она. — Ты хоть понимаешь, что я никогда не узнаю цену своему таланту? Всем плевать, есть он у меня или нет. Потому что есть Ларри, — она издевательски взмахнула рукой. — Гарри, Барри… Всем плевать. Даже если я не умею играть — меня подопрут вторым планом, вытянут… Думаешь, я хотела этот чертов Оскар?.. — внезапно спросила она. — Меня никто не спрашивал! Ларри сам все решил! Но это меня поливают дерьмом из-за него — а не Ларри! Как будто я просила!.. Надо было стать шлюхой, — Виктория глубоко вздохнула. — Я бы хоть точно знала, кто я.

— Хватит, — негромко сказал Майкл, пока она не накрутила себя еще сильнее. — Хватит ныть. Ты знала, на что соглашаешься. Не нравится быть под ним — уходи.

Виктория фыркнула, одновременно горько и зло. Посмотрела на Майкла красными, припухшими от слез глазами.

— Под тебя кто-то копает, — вдруг сказала она.

— Кто?.. — удивился Майкл.

— Ходят слухи, что кому-то стало интересно твое прошлое.

— Зак мне ничего не говорил.

— Он и не скажет. Он пока не знает. Мне Ларри сказал. Так что будь, твою мать, осторожнее, потому что от тебя зависит слишком многое в моей жизни!

— У меня в прошлом ничего интересного, — без особенной уверенности сказал Майкл.

История с кокаином сейчас уже не казалась ему по-настоящему драматической. Даже если она и всплывет… ну, молодость, глупость. Ларри отмажет.

Он потер шею, остался сидеть, глядя на Викторию. Вот же она, его синица в руках. Они такие одинаковые. Оба из белого гетто, оба пробивались без связей, без денег, без богатых семей. Им стоит держаться вместе. В конце концов, они в самом деле неплохо сработались. Могли и поорать друг на друга, и послать друг друга нахрен — но как вспыхивали, так и гасли, и работали дальше, не держа ни зла, ни обиды.

Майкл вдруг понял, что, пожалуй, ни на кого так не рассчитывает в этом мире, как на нее. Ни в ком не уверен. Ларри, Зак, вся эта тусовка акул будет всегда, потому что акулы кормятся вот с таких, как они. Они просто планктон, их миллионы, и каждый кричит — съешь меня, съешь меня! Ни Ларри, ни Заку нечего терять. Они короли этой жизни.

А вот Виктории есть что терять. И ему — тоже. Карьеру. Деньги. Место под солнцем. Жизнь. Вылететь отсюда они оба могут лишь в одном направлении — назад в трущобы, к тесному холодильнику, липкому линолеуму в кухне, грязным окнам, полицейским сиренам, к нищете, которую не вытравить из себя. Ларри свел их, как чувствовал — две одинаковые души точно поймут друг друга. Может, он и был прав…

— Малыш, что случилось?.. — спросил Майкл. Потянулся, взял Викторию за руку.

Та нашарила в сумочке сигареты, затянулась дрожащими пальцами.

— У Ларри… — тихо сказала она. — У него есть кто-то еще. Если он меня выкинет… я не знаю, что со мной будет.

— У тебя же контракт, — напомнил Майкл. — У нас еще два «Неверлэнда».

— Не смеши! Если он захочет, он заменит меня вот так, — она щелкнула пальцами. — Разорвет контракт или просто его не продлит. Как будто ты сам не знаешь.

— Студий много, имя ты себе заработала. У тебя Оскар, в конце концов, — напомнил Майкл. — Не утонешь.

— Придурок, — злым шепотом бросила она. — Ты не понимаешь?.. Мой рейтинг сейчас держится на тебе. Это ты тащишь меня за собой, как прицеп, до тебя еще не дошло? Кого-то интересует, что я делаю — хоть что-то, кроме того, с кем я трахаюсь?.. Всем плевать! А ты усвистишь от меня, как только Ларри позволит, и если у меня не будет никого на замену — меня просто забудут.

Майкл держал ее руку в своей, гладил по пальцам. Он знал, что она права. Даже не собирался разубеждать.

— Останься, — предложил он. — Отвлекись.

И она осталась.

Съемки в Дублине длились еще несколько дней, и она изображала из себя примерную девочку — такую примерную, что Майкла перестало бесить ее присутствие. Она сидела у края площадки и держала под рукой бутылку воды для него, улыбалась, подбадривала, отпускала несложные комплименты для поднятия духа. Не ныла, не капризничала, не устраивала скандалы. Она была простой и даже милой. Игривой.

И Майкл не гнал ее, когда она валилась к нему на колени с коротким, совершенно девчачьим писком, и хихикала между короткими поцелуями. Приобнимая ее за талию и придерживая, чтобы не свалилась, он отвечал на ее шутки и комплименты, целовал, шептал на ухо непристойные нежности.

Джеймс общался с Викторией вежливо и прохладно. Не бегал от них, не отворачивался, но Майкл видел — иногда он едва сохранял лицо в их присутствии. А иногда уходил под самым безобидным предлогом, например, за кофе — и не возвращался. Майкл крепче прижимал Викторию к себе, глядя ему вслед, и думал — а ведь и правда, надо на ней жениться. Хорошая пара получится.

Конечно, хорошей ее делало то, что Виктория была от него зависима, но Майкл считал, что в сложившейся ситуации он вообще ведет себя безупречно. Они стали бы типичной голливудской семьей. Они были бы командой. Работа — отдельно, секс — отдельно.

Он начал ловить себя на том, что сам засматривается на витрины, если взгляд случайно падает на кружево, перья и стразы белого цвета в окне свадебного салона. Фредди была бы счастлива побывать на шикарной свадьбе. Да и родители будут рады, что он наконец остепенился… Он не решался подумать об этом всерьез, оставлял эти мысли просто бесхозно валяться. Но допускал уже, что может быть… может быть.

Глава 14

Роль маяка играл старый сарай, который декораторы достроили и переоборудовали. Маяк из него вышел отличный, место было живописное — обрыв, скалы. Майкл начал слоняться рядом с ним, когда они вернулись на съемки в поместье. Съемки шли не каждый день: иногда приходилось ждать подходящей погоды. Майкл использовал выпавшее время, чтобы сильнее вживаться в роль.

Его обычная работа не позволяла такого погружения в пространство роли. Но сейчас все было иначе. И режиссер был не против, и Джеймс, кажется, только приветствовал его идеи. А значит, у него была возможность сделать что-то масштабнее.

Разговор с Шеймусом заставил его задуматься о том, что он, по сути, не знал Эрика. Он плавал по поверхности, придумывая ему биографию, но не погружаясь на дно. Детство, дружба с Дэвином, даже религия — все это было пустяками. Он не понимал его сути. Его патриотизма. И он искал.

Он уходил к маяку, сидел там, смотрел на море — часами. Пытался понять, чего ему не хватает. Курил. Приходил туда в разное время, пытаясь поймать что-то, чего сам не понимал. Иногда — на закате, иногда — ночью.

Ночью море казалось черным. Лунный свет дробился в волнах на белые лоскутки, будто кто-то высыпал на воду корзину яблоневых лепестков. Майкл смотрел. Потирал пальцами друг о друга. Искал и не находил.

Однажды там же появился Джеймс. Была уже поздняя ночь. Майкл сидел в густой черной тени, Джеймс не видел его. Он подошел ближе к обрыву, сунув руки в карманы. Постоял. Майкл негромко окликнул:

— Эй.

Джеймс вздрогнул, развернулся. Майкл взмахнул сигаретой.

— Привет.

— Привет.

Джеймс подошел к нему ближе, качнул головой на ступеньку, молчаливо спрашивая разрешения присесть. Майкл чуть подвинулся, приглашая. Подобрал камешек из-под ног, бросил в сторону обрыва.

— Не спится? — спросил он.

Джеймс покачал головой.

— Луна слишком яркая.

Майкл покосился на него, улыбнулся. Ну, надо же. Луна!.. Он посмотрел вверх. Луна висела высоко над горизонтом — не полная, на три четверти. Невидимый черный серп можно было угадать, если прищуриться. Над ней, мигая зеленым огоньком, пролетел самолет. Майкл проводил его взглядом. Эрик, наверное, тоже часто сидел здесь вот так. Смотрел на луну, курил… Или он не курит? Только самолетов тогда не было, и он просто смотрел на звезды.

Майкл сжал руку в кулак. Ему отчетливо чего-то не хватало в ней. Он растер эту нехватку между пальцами, пытаясь понять ее.

— Я думаю, Эрик любил сюда приходить, — сказал он, хмурясь, будто пытаясь вспомнить своего далекого предка, забывая, что Эрика никогда не существовало. Придумывая его, как живого, реального человека. — Это место для него много значило. Он думал… о разном. В основном — о несбывшихся надеждах. Маяк ведь так ни разу и не зажгли, и гавань в Баллингари не построили. Я думаю, Эрик приходил сюда и пытался понять, чего же здесь больше — наивных иллюзий, которые никогда и не могли бы стать реальностью — или надежды?.. Мне кажется, он боялся надеяться.

— Почему? — с любопытством спросил Джеймс, склоняя голову, чтобы видеть его лицо.

— Потому что слишком больно надеяться на что-то, а потом утратить надежду, — сказал Майкл, глядя на невидимый горизонт. Там, на рейде, медленно тянулись огни грузовых кораблей и туристических лайнеров, идущих в Норвегию. — Он надеялся, когда был мальчишкой. Прибегал сюда, смотрел на море. Вряд ли он тогда многое понимал. Но он должен был чувствовать. Для него не было в море никакой романтики: то же самое поле, только с него снимают рыбу, а не зерно. Я думаю, он часто пропадал на берегу, помогал рыбакам… выходил с ними в океан. Ловил рыбу, крабов, бил тюленей. Возвращался со своей долей мяса или рыбы, весь покрытый кровью с головы до ног. Мойрин просто ненавидела его за это — ей же приходилось отстирывать его одежду. А Эрик был горд собой. Он не боялся моря, оно всех кормило — и его семью, и многие другие даже в самые тяжелые времена. И он прекрасно плавал. И если на скалах разбивался корабль, и из него вымывало груз, он вместе со всеми плыл собирать его — доски, бочонки… Иногда он бродил по берегу и выглядывал, что принесет.

Майкл обратил внимание на то, что Джеймс слушает его, чуть приоткрыв рот — и смутился.

— Я знаю, в книге этого нет… — начал он, но Джеймс остановил его:

— Нет, нет, продолжай, пожалуйста!.. Он настолько же твой, насколько и мой. Мне очень интересно, что ты о нем думаешь!

Майкл задумчиво покусал и облизал губы.

— Ладно, слушай. Мне кажется, ему чего-то не хватает. У него должна быть привычка вертеть в руках… я не знаю что, — признался он. — Я думал, это трубка, но он не курит трубку. И не часы, не платок. Какой-то предмет, я всю голову сломал.

— Может, молитвенник? — спросил Джеймс.

— Нет, не книга, что-то проще, что он может всегда носить с собой.

— Лента?..

Майкл помотал головой.

— Монета?

Майкл задумался, представив себе Эрика, который постоянно крутит в пальцах монету.

— Шиллинг? — спросил он. — Или соверен.

— Соверен — это большие деньги, это фунт стерлингов, — возразил Джеймс.

— Фальшивый соверен?.. — предположил Майкл и запустил пальцы в волосы, помогая себе думать. — Но откуда у него фальшивый соверен, что это значит?.. Презрение к британской власти? Слишком заумно.

— Может, розарий? — предложил Джеймс. — Он же католик.

Майкл резко выпрямился, развернулся к нему с горящим взглядом.

— Розарий! Точно! Он должен носить его на руке, на запястье, под одеждой, он же не может открыто демонстрировать всем свою веру.

— Да! — подхватил Джеймс. — Ведь протестанты не читают розарий, а Эрик выбрал католичество. И он наверняка достался ему от матери…

— Нет, — горячо перебил Майкл. — Нет! От Дэвина, не от матери. От матери у него должен остаться портрет в его комнате, фотографию тогда еще не изобрели, а они были достаточно богаты, чтобы заказать портрет у местного художника…

Майкл сунул в рот ноготь, прикусил зубами. Он почти видел перед глазами этот портрет. Небольшой, овальный, в простой бронзовой раме.

— Здесь поблизости наверняка должны быть блошиные рынки, — сказал он. — Магазины антиквариата и всякой херни. Надо съездить! Я просто думаю, Эрик — он аскетично живет. В его комнате мало вещей, значит, это должны быть значимые вещи. Какие-то книги, которые он привез с собой из Дублина. Надо понять, какие, что он читает. Может, у него где-то даже валяется та бечевка, которой он их перевязывал. Какая-то мелочь, которую подарила ему невеста, должна стоять на окне… Еще другой подсвечник. Проще, не вычурный. Наедине с собой он стремится жить скупо, не тратить лишнего.

— Мы можем съездить в Корк, — с энтузиазмом предложил Джеймс. — Я знаю там несколько рынков.

— Да… Да! — подхватил Майкл, едва глянув на него. — Точно. Погода не позволит нам снимать еще дня три, у нас есть время. Надо поездить по округе.

Он хотел добавить что-то еще — но передумал. Посмотрел на Джеймса, почти сквозь него. Он зря думал, что это будет обычная роль. Та, которую ты просто играешь, держа в голове, что все это — понарошку, прилагая усилие, чтобы абстрагироваться от камер, режиссера, других людей на площадке. Нет. Нет! Чтобы все получилось по-настоящему, нужно делать все настоящим. Ему нужно было не прикинуться Эриком, а стать им. Быть им. Жить так, как он живет. Думать, как он. Молчать, как он. Дышать. Стоять. Ненавидеть и любить Терренса, как и он.

Майкл ощутил, насколько поверхностным было все то, что он делал раньше. Но сейчас он мог уйти в глубину, погрузиться в персонажа и в его жизнь настолько полно, чтобы их было не отличить. Он знал, что мог это. Наверное, просто… боялся. Эрик был куда честнее и резче. Он не гнулся ни перед кем. Даже с Богом он разговаривал стоя. Даже с петлей на шее он стоял и смотрел в небеса, будто спрашивал: «А ты готов ко встрече со мной, Господи?»

Майкл поднялся на ноги. Джеймс проводил его одновременно испуганным и воодушевленным взглядом.

— Доброй ночи, — сказал Майкл. Голос со стороны показался ему строже и спокойнее. Ему показалось, он услышал в ответ шепотом «хороших снов, Эрик» — но, может быть, ему показалось.

Он не вернулся в трейлер — он ушел в дом управляющего, в темноте, не зажигая света, нашел комнату Эрика. Встал на пороге, оглядывая ее. Он не сказал бы, что здесь все было не так… Не все. Но кое-чего не хватало. А что-то было совсем лишним. Ваза для цветов, например. И красивый подсвечник.

Майкл вынес их в коридор, оставил у двери. Вернулся.

Луна светила в окно, ложилась четкими квадратами на покрывало. Он сел на постель в пятно лунного света. Подставил ему сложенные ладони, будто хотел зачерпнуть его, как воду, и напиться им. Отсутствие в руках шнурка с узелками и бусинами ощущалось им, как болезненная утрата чего-то ценного. Он потер друг о друга ладони. В одно движение перетек на пол, коленями перед кроватью. Поставил локти перед собой и сцепил руки, опустил на них лоб. «Отче наш», по крайней мере, он помнил еще с детства.

Питер не мог не заметить, что Майкл начал творить что-то странное, что их совместная работа изменилась. И, конечно, попросил совета, как сделать так же.

Майкл покачал головой. В последнее время он ощущал Эрика, как свою тень. Тот постоянно был рядом, и стоило Майклу забыться, как реальность начинала слегка размываться, он словно проваливался в прошлое и с непониманием смотрел на людей, операторов и машины, наблюдая за ними, как за диковинами. Питер-Терренс вызывал у него теперь смешанные чувства.

— Я не думаю, что тебе стоит учиться такому, — сказал он. — Может, это единственный проект за всю твою жизнь, когда ты можешь работать с ролью на этом уровне. Никто так больше не делает. В Голливуде — никто. Для твоих романтических мальчиков все это не нужно. Просто учи слова, не смотри в камеру… и вся работа. Это — другое.

Он теперь говорил медленнее, отмеряя слова, как товар на весах — чтобы не вышло ни длинно, ни коротко, а ровно столько, сколько требуется.

— Когда у тебя в работе три фильма в год — ты не можешь тратить на роль столько времени, — сказал Майкл, а воображаемый Эрик за его плечом согласно кивнул и посмотрел в сторону. Майкл посмотрел туда же, чуть щуря глаза на солнце, белым сиянием зажигавшее плотные облака.

— Но сейчас есть время, — настойчиво сказал Питер. — Если это единственный шанс в жизни, я хочу попробовать!

Майкл опустил на него взгляд. Будь он сейчас только собой, он бы пустился в долгие объяснения этого метода, он бы постарался донести до Питера, как это работает. Но Эрик не любил долгих объяснений.

— Просто будь им, а не играй его, — сказал Майкл. — Живи.

Питер непонимающе смотрел в ответ.

— Найди его, — добавил Майкл. — Он не в костюме. Не в башмаках. Он в тебе.

— Но ты говорил, — начал Питер, — что я — не он. Раньше.

— Да, — сказал Майкл, начиная стремительно уставать от объяснений. — Раньше. Хочешь быть Терренсом — имей смелость им быть.

Питер искал в себе смелость несколько дней. Майкл видел. По его примеру Питер не снимал костюм, не растрепывал убранные на старинный манер волосы. Листал старые книги, иногда надолго задумывался над одной страницей. Подолгу не брал телефон в руки — забывал про него, оставлял его где попало. И это работало. Он начал погружаться — это было видно по взгляду, по манере ходить — не той, что он выработал специально для роли, а той, что возникла сама, органично. Он начал задиристо вздергивать подбородок, перебивать самого себя в диалогах. Импровизировать. Он сам подошел к Шене, чтобы уговорить его переснять несколько сцен — и они пересняли их, в том числе ту самую, на маяке. Хватая его за грудки для грубого поцелуя, Майкл уже не помнил, что это его коллега — это был Терренс, которого искренне ненавидел Эрик за то, что тот англичанин — той самой ненавистью, которую Майкл питал к Питеру за то, что тот не был Джеймсом. За то, что это не Джеймса он прижимал к стене, хватая за горло и с трудом сдерживаясь, чтобы не сжать пальцы. За то, что не Джеймс отвечал ему на поцелуи. За то, что Джеймс появился именно сейчас, именно так, и был недоступен, как скользящая высоко по небу луна.

Какую бы причину для ненависти и страсти ни искал в себе Питер — он тоже нашел. Его пощечины были не наигранно звонкими, лицо вспыхивало от них абсолютно естественным румянцем, и кровь на рассеченной кольцом скуле у Майкла тоже была — настоящей.

Шене был в восторге. В полном, детском восторге. Майкл хмуро смотрел на него, когда последний раз звучала команда «Стоп!», и уходил подальше от людей — курить. Эрик терпеть не мог бумажный сигаретный дым, так что пришлось ради этого привереды обзавестись тонкими сигарами. А иногда Майкл не уходил, а уезжал — седлал Джинджер под приглядкой Шеймуса и отправлялся кататься. Курил в седле. Дорога вилась вверх и вниз по сочным зеленым холмам. Когда ему на пути попадалось стадо овец, превращая узкую дорогу в живую ленту желтовато-белых кудрявых спин, он спокойно плелся у них в хвосте до ближайшей развилки, где овцы шли в одну строну, а он ехал в другую. Местные жители совершенно не удивлялись, видя странного всадника в костюме двухсотлетней давности. Они здоровались, приподнимая кепку или шляпу, Майкл кивал в ответ — точно так же Эрик кивал в ответ знакомцам и незнакомцам, встречавшимся ему на дороге.

В этом странном полумистическом перевоплощении Майкл пробыл бы до самой последней сцены, если бы ничего не случилось.

Но случилось.

Неподалеку от места съемок, между холмами, на крошечной полосе ровной земли был устроен аэропорт — маленький, полудохлый, в трещинах, как в морщинах. Его огораживала проржавевшая ячеистая сеть, в паре мест отогнутая от столбиков. Единственная взлетная полоса зарастала травой под вечными ирландскими дождями. У края бетонной полосы стоял ангар и офисный домик с жилой пристройкой и деревянным навесом, чтобы пассажиры могли скоротать время в ожидании полета. Для этого под навесом стоял стол для пикника, выкрашенный в жизнерадостный голубой цвет. Этот стол был настоящим символом ирландского оптимизма: предполагалось, что пассажиры будут проводить за ним не больше пары часов. На деле же из-за погоды рейса можно было ждать и три, и пять дней. Ни один стол для пикника, даже самый яркий и самый жизнерадостный, не сумел бы дать приют пассажирам на пять дней.

Рейсы отсюда случались примерно раз в неделю. Именно случались, потому что хозяин аэродрома, Кормак О’Деррик, летал только на острова у западного побережья, и только когда был не слишком пьян — а пьян он был почти всегда. «Не слишком пьян» в отношении Кормака О’Деррика означало «способен с первого взгляда отличить овцу от коровы». В ангаре у него стояла крошечная Цессна и древний Фиат, своим размером и цветом похожий на баклажан с колесиками.

— В округе на десять миль только один паб — наш, — сказал как-то Шеймус тоном заговорщика. — Кормак столько не пьет, насколько он пьян. Богом клянусь, он что-то гонит у себя в ангаре.

Майкл хмыкнул и сложил руки на груди. Они с Шеймусом встретились возле конюшни. Был редкий солнечный день, в расписании Майкла стоял выходной, и он пока еще размышлял, чем его занять.

— Наверное, не вредно будет зайти и посмотреть своими глазами, — предположил Майкл.

— А может, и угоститься капелькой, — добавил Шеймус.

Майкл улыбнулся. Не то чтобы он горел желанием хлебнуть самогона, но сама по себе затея пойти и разузнать, что к чему, казалась ему привлекательной, так что он был абсолютно не против наведаться в ангар к О’Деррику.

Неподалеку громко хлопнула дверца автомобиля, Майкл машинально повернулся — не заинтересованный, просто привлеченный громким звуком.

И застыл, выбитый из всего сразу — из солнечного дня, из Ирландии, из своей роли и шутливого настроения. У машины стоял Винсент. Майкл едва не открыл рот, пялясь на него. Что он тут делает? Зачем он приехал?.. Винсент огляделся, поправил на плече дорожную сумку. Заметив Майкла, махнул ему рукой и широко улыбнулся.

Что?..

Майкл смотрел на него, пока тот стоял и оглядывался. А потом появился Джеймс — выскочил из одного из коттеджей, окликнул Винсента. Тот развернулся на зов всем телом, быстрым шагом направился к Джеймсу. Будто они соскучились друг по другу за пару месяцев с небольшим, что не виделись, пока шли съемки.

Майкл с изумленным раздражением наблюдал, как они встретились. Винсент бросил сумку на траву, раскрыл руки — и Джеймс скользнул в них, прижался к его груди. Винсент обнял его обеими руками, качнул, склонил голову, целуя Джеймса в волосы. И Джеймс остался в его руках, остался так, будто ему было там… хорошо. Спокойно. Уютно. Майкл смотрел на них, не мог оторваться. В груди пекло и жгло, будто там включили гриль и поджаривали его сердце, переворачивая, чтобы как следует пропеклось. Он смотрел, не в силах отвести глаза, и ни секунды не верил, что Джеймс может искренне вот так прижиматься к кому-то, что он вообще нашел себе кого-то… такого.

Вопрос, откуда Кормак О’Деррик брал выпивку, стал для Майкла просто спасением. Он не стал дожидаться, пока эти двое отлепятся друг от друга, а утянул Шеймуса выяснять, с какой такой божьей помощью Кормак не просыхает. Оказалось, тот гнал семидесятиградусный потин из картошки и свеклы — прямо у себя в ангаре. Отказаться и не попробовать было невозможно, и они с Шеймусом напробовались до такой степени, что кому-то из них пришла в голову гениальная идея проверить, кто окажется в гонках быстрее — Цессна или Фиат. Не откладывая проверку в долгий ящик, обе колымаги выкатили из ангара. О’Деррик стартовал на старушке Цессне, дав Майклу фору в три секунды. Впрочем, потом оказалось, что фора объяснялась не благородством, а тем, что О’Деррик не смог вовремя найти нужный тумблер.

Первый заезд Майкл выиграл, но позволил О’Деррику взять реванш. За одним реваншем последовал второй, за вторым — третий, потом Майкла за рулем сменил Шеймус. К этому времени на аэродроме уже собралась маленькая толпа, привлеченная их странными разъездами взад-вперед по взлетной полосе. Кто болел за Фиат, кто за Цессну, было неясно: орали все одинаково громко. Майклу показалось, что Джеймс там тоже где-то мелькнул, но всматриваться он не стал.

Развлечение закончилось неожиданно — Фиат наглухо встал. Последний раунд остался за О’Дерриком. Впрочем, сколько там до этого было раундов, Майкл не знал: счет все равно никто не вел. Тем не менее, О’Деррик заявил, что победа за ним, и увел желающих праздновать в ангар, к своему перегонному кубу.

Майкл остался. Он не мог бросить заглохшую машину посреди взлетной полосы, старые привычки взяли верх. Вместе с Шеймусом они дотолкали Фиат до ангара. О’Деррик, и без того подогретый, догонялся поверх, так что толку от него не было никакого — он даже не смог сказать, где лежат инструменты. Майклу пришлось искать самому. Среди залежей старых колес, пыльных, с ржавыми дисками, среди свертков тяжелого брезента и антикварных верстаков он нашел деревянный ящик с инструментами — и полез проверять, что случилось с Фиатом.

Начал с того, что по нетрезвости покалечил беднягу еще больше, оторвав ему рычаг переключения передач и доломав корзину сцепления. Оставить его в таком виде он, естественно, не мог, так что засучил рукава и полез исправлять.

Кузов крошился ржавчиной прямо у него в руках. Каким чудом машина вообще была на ходу — Майкл перестал понимать, заглянув под капот. Топливопровод был подвязан проволокой и обмотан изолентой, радиатор держался на пеньковой бечевке. Гайки откручивались, только если сначала врезать по ним гаечным ключом, а в каком состоянии была проводка, Майклу просто страшно было смотреть. Он уже начал жалеть, что вообще сунулся сюда — но, сунувшись, он не мог просто плюнуть, захлопнуть капот и сделать вид, что все так и было — несмотря на то, что О’Деррик никогда в жизни бы не вспомнил, что Майкл вообще там копался.

Шеймус вернулся к нему со стаканчиком потина.

— О! — сказал Майкл. — Спирт!

Глотнул для вдохновения — и велел Шеймусу принести молоток, изоленту, пару досок потоньше, пару тряпок, каких не жалко, нашатырный спирт, резиновый ластик и все отвертки, какие сможет найти. Вернуть Фиат в рабочее состояние было для него теперь делом чести.

И он увлекся. Качественный ремонт делать было и нечем, и некогда, но он сделал, что смог — подтянул крепления аккумулятора, зачистил от окиси все контакты, до которых добрался, подпаял мелочь: фары, датчики. Вернул на место все, что случайно выломал, с наслаждением запуская руки по локоть в эту антикварную рухлядь.

— Посвети, нихера не вижу, — велел он Шеймусу, вытаскивая из зубов фонарик, и протянул руку в сторону. Тот взял фонарик, спросил голосом Джеймса:

— Куда посветить?

Майкл в замешательстве поднял голову. Вместо Шеймуса у раззявленного капота и впрямь стоял Джеймс. Держал фонарик, неловко улыбался.

— А ну, иди отсюда, — грубо приказал Майкл. — Тут грязно. И вообще.

— Ничего, я не боюсь, — сказал Джеймс.

Глаза у него были тихие и опасные — кажется, он тоже напробовался как следует. Сердце подпрыгнуло. Майкл посмотрел на свои руки — перемазанные в саже, масле и черт знает в чем еще. Машинально взял ветошь, начал оттирать грязь.

— Иди отсюда, — тихо повторил он, глядя на Джеймса исподлобья. — Я тебя развлекать не буду.

— А я разве просил? — поинтересовался тот.

Майкл глянул ему за спину — там, под крылом Цессны, стояла дружная компания: режиссер, его помощники, Шеймус, даже Питер, который пить категорически не умел — его уносило с полпинты. А еще там был Винсент, и Майкл, едва позабывший о нем, возненавидел его с новой силой. И — заодно — Джеймса. За то, что тот не устоял, подошел. За то, что Майкл видел в его глазах тот самый, знакомый, манящий блеск.

Майкл бросил вытирать руки. Схватил Джеймса за рукав, утащил под прикрытие Фиата, прижал к дверце машины.

— Брось это, — прошипел он, нависая над ним, глядя в глаза. От Джеймса пахло всеми семьюдесятью градусами потина, и у Майкла закружилась голова.

— Бросить что? — шепотом спросил Джеймс, зачем-то радостно улыбаясь в ответ.

— Это.

— Что — это?

— Вот то, что ты делаешь.

— Что я делаю?.. — невинно спросил Джеймс, улыбаясь еще радостнее. У него в глазах как будто горело по синему газовому огоньку, так они светились. — Это ты меня держишь.

Майкл наконец обратил внимание, что всей грудью, всем весом прижимает Джеймса к машине — а тот, подняв руки — то ли сдается, то ли не решается оттолкнуть.

И у него стоит. У Майкла. Прямо сейчас.

Он отпрянул назад, с ненавистью глядя на Джеймса. Ничего больше не говоря, сунулся обратно в капот, закрутил и подтянул, что осталось. Грохнул им, закрывая, так, что чуть не оторвал. Быстрым шагом ворвался в компанию под крылом Цессны.

— Так, насчет понедельника, — сходу начал Майкл, принимая из рук Шеймуса пластиковый стаканчик, — насчет трюков. Я сам все сделаю.

— Нет, — отозвался Шене. — Нельзя.

— Мы репетировали! Скажи! — он кивнул Шеймусу. — Джинджер меня слушается. Проблем не будет.

— Майкл, это опасно, — повторил Шене. — Не глупи, выспись, потом поговорим.

— Хватит со мной разговаривать! — крикнул Майкл.

Остановился, не зная, кому это на самом деле было адресовано. Вряд ли — режиссеру. Но тот принял это на свой счет. Подогретые самогоном, они страстно, доходя до оскорблений, вдрызг разругались. Сцена была простая: падение с лошади. Майкл, переживший десятки падений с мотоцикла, настаивал, что справится — Шене отвечал, что не будет им рисковать. Майкл готов был вцепиться ему в горло, чтобы заставить к себе прислушаться.

Особенно сильно его подогревало то, как спокойно и безмятежно неподалеку стоял Винсент, придерживая Джеймса за талию. Он приехал на выходные — повидаться. Он был тут всего несколько часов, а Майклу казалось, он провел здесь уже вечность. Винсент вел себя спокойно и нежно, а Майкл, глядя на них, испытывал натуральное бешенство. Все его попытки смириться с тем, что у каждого из них теперь другая жизнь, не выдерживали такого испытания. Он не мог так работать, он не мог даже держать лицо. А впереди были выходные — два дня непрерывного ада, пережить который можно было, только напившись до беспамятства.

Была бы на площадке Виктория — он бы отвлекся, но та вернулась в Лос-Анджелес, и Майклу приходилось скрипеть зубами в полном одиночестве.

Или надеяться, что он сумеет напиться достаточно, чтобы проснуться утром в понедельник и не найти Винсента на площадке.

Глава 15

Весь съемочный процесс готов был пойти по пизде. Майкл не знал, куда себя деть от нежного родительского обаяния Винсента. Он не мог смотреть на него — и не мог не смотреть, испытывая омерзительно-сладкое отвращение то ли к нему и его спокойной мягкой улыбке, то ли к себе за то, что не находил сил отвернуться. Он не мог отвернуться. Он пожирал Винсента глазами, пытаясь понять — почему. Почему он. Что Джеймс нашел в нем? Хороший?.. Надежный?.. Да он же скучный, как библиотекарь! Как вчерашняя газета! Как фонарный столб!..

У Майкла руки чесались зарядить в эту постную рожу, взять его за грудки, встряхнуть как следует, вытрясти из него ответ — почему?! Почему ты, почему он с тобой, чем ты лучше?!

Он не мог, конечно, как бы кулаки не зудели. Приходилось отвлекаться. Когда алкоголь перестал помогать (он никогда, на самом деле, не помогал, только делал все хуже, и сейчас это было особенно остро — он, как увеличительное стекло, усилял тоску и отчаяние), Майкл перешел к отчаянным мерам — затащил к себе в трейлер девчонку из костюмерш, которая давно строила ему глазки, накинулся на нее так, что у самого в глазах темно было. Не помогло. Мало того — в затуманенном алкоголем мозгу где-то под черепом сидел голос Эрика, повторявший, мол, да, знаю, парень, знаю, у меня было то же самое: хочу одного — трахаю другого. Другую, то есть. Так все и было у меня с вдовушкой. Смотрю на нее — а вижу другое лицо. И хоть застрелись.

Майкл готов был на стену лезть. Даже Питер заволновался, заметив, что с ним что-то не так. Спросил, что случилось — и Майкл разругался с ним так, что оставил его чуть не в слезах. Сказал, что не собирается его нянчить, что хочет быть актером — пусть перестанет каждый день дергать, пусть почитает учебник по мастерству, на курсы сходит, своей головой подумает вместо того, чтобы бежать к нему за советом каждый раз, как споткнется.

Питер смотрел на него такими глазами, будто Майкл у него на глазах расчленил и сожрал котенка. Майкл сам понимал, что его несет, но остановиться не мог, пока все не выкричал. Уже на полдороге возненавидел себя, но заткнуться не смог. Питер извинился, прежде чем исчезнуть — судорожно, едва слышно. Майкл был уверен, что тот сейчас куда-то заныкается и будет реветь. Раскаиваясь, обошел вокруг главного дома, но не нашел и следа Питера. Дальше искать не стал, плюнул, ушел к себе. Закрылся в трейлере, кинулся на кровать и так и лежал там, сунувшись мордой в подушку, кусая угол наволочки от бессильной ярости.

Так и заснул.

Утром понедельника Майкл проснулся абсолютно разбитый, с поганью во рту и в голове. Так не могло больше продолжаться, он не мог больше этого выносить. Ему нужно было развеяться перед сьемочным днем. У него дрожали руки, сердце колотилось под горлом. Он почти задыхался. Ему нужно было прийти в себя — и он отправился седлать Джинджер, чтобы прокатиться в холмы и развеяться.

В конюшне пахло лошадьми и сеном. Джинджер, узнав его, потянулась за угощением. Майкл обхватил ее за морду, погладил, прижался к ней лбом. Лошадиная морда была теплой.

— Хорошая… — хорошая, — повторял он, чувствуя колючий ком в горле. — Хорошая девочка, моя девочка. Прокатимся с тобой, да?.. Покатаемся.

Он прижимался горячей шекой к ее носу, а она вскидывала голову, вырываясь из рук, и нетерпеливо стучала копытом в пол. Майкл вывел ее из стойла, оседлал, продолжая бездумно что-то говорить ей. Взял за повод, чтобы вывести ее из конюшни, потянул за собой, отступая спиной назад.

— Майкл.

Он чуть не вздрогнул. Голос у Винсента был спокойный, едва ли не дружелюбный. Майкл вертел на одном месте его дружелюбие. Он тут же раздумал разворачиваться, сделал вид, что ему нужно проверить, хорошо ли он затянул подпругу.

— Что нужно?

— Я собирался выпить кофе, — сказал Винсент. — Составишь компанию?..

— Нет, — отозвался Майкл, изо всех сил сдерживая в груди ярость. — Я занят.

Он ощупывал и дергал ремень, чтобы чем-то занять руки. Джинджер нетерпеливо вздыхала — ей не терпелось на волю.

— Я так и подумал, что ты будешь занят, — спокойно отозвался Винсент и подошел ближе. — Поэтому захватил кофе с собой. Будешь?..

Майкл обернулся, смерил его взглядом. Винсент держал в руках два картонных стаканчика из буфета, один протягивал Майклу. От стаканчика поднимался крепкий кофейный запах. Принеси его кто-то другой, Майкл бы с благодарностью принял, чтобы отрезвить рассудок. Крепкий горячий кофе — то, что нужно, чтобы в голове прояснилось. Интересно, Винсент намеренно захватил его с собой? Что, пытается проявить заботу? Выставить себя добрым и терпеливым ангелом? Ну, Майкл терпением не отличался.

— Не буду, — с нажимом повторил Майкл. — Предложишь еще раз — получишь его в морду.

— Я пришел с миром, — начал Винсент, но Майкл перебил:

— Нахер иди. С миром.

Винсент вздохнул, пробормотал что-то неодобрительное по-французски. У Майкла от ярости так сводило всю челюсть, будто у него началась лицевая судорога. Он мог только стискивать зубы все плотнее с риском раскрошить эмаль. Господи, как же он его ненавидел. До тошноты, до горького привкуса желчи во рту. За все. За Джеймса. За французский акцент. За Париж. За убитый рабочий процесс, в который Майкл теперь не знал, как вернуться.

— Да, Джеймс был прав, — вполголоса сказал Винсент. — С тобой очень трудно.

Майкл застыл на мгновение, будто в стоп-кадре.

— Что?.. Это со мной — трудно?!

Обвинение было таким абсурдным, что перешибло даже иссушающую Майкла ненависть. Винсент без смятения, но невесело встретил его горящий взгляд. Он весь был такой ровный, такой спокойный, что Майклу до дрожи хотелось ударить чем-то тяжелым, и желательно — прямо в лицо.

— Если хочешь винить кого-то в том, что он не с тобой — вини только себя, — сказал Винсент.

Майкл, забыв про ненависть, посмотрел на него с изумленной злобой.

— Да что ты об этом знаешь!..

— Все, — коротко сказал Винсент. — Я знаю все.

Это был самый идиотский, самый нелепый разговор из всех, что Майклу доводилось вести. Это было просто невероятно. Винсент строил из себя такого святошу, что Майкла не на шутку мутило.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказал Винсент, будто Майклу нахрен было какое-то дело до его желаний. Этот цирк пора было прекращать.

— Нам не о чем разговаривать, — Майкл прошел мимо, выводя за собой Джинджер. Толкнул плечом, чтобы не стоял на пути.

— Ты даже не хочешь знать, почему он решил связаться с тобой через столько лет?.. — в спину спросил Винсент.

Майкл остановился. Впору было, по примеру Эрика, взывать к Господу с просьбой ниспослать еще немножечко терпения, потому что если Винсент решил до него доебаться — он, видимо, как питбуль, сдохнет, но челюсти не разожмет.

— Знаешь, такими фразами пишут дешевые мелодрамы, — сказал Майкл, не поворачиваясь. — Ты бы отнес их какому-нибудь писаке — пусть возьмет. Хотя, погоди… — Майкл развернулся и сделал вид, что его осенило.

Он сам не понимал, что творит. Его просто несло, он не мог больше молчать, оставаться в стороне, вежливо делать вид, что ничего не происходит. У него внутри все кипело, все обжигало, он чувствовал, что просто зарядит в эту спокойную рожу, если промолчит.

— Так это он же наверняка и написал. И вложил тебе в рот, как медвежонку с динамиком. Жмешь на кнопку — болтает. Что он еще тебе в рот вкладывает?.. — язвительно поинтересовался Майкл. Он не думал. Он просто выбрасывал изо рта одно слово за другим, не понимая, какое будет следующим, ничего не обдумывая прежде, чем высказать. А с кем ему было церемониться?! Вот с этим?..

— И как, ты его удовлетворяешь?.. — спросил Майкл. — Или у вас нежные платонические отношения?.. Со стороны не скажешь, что он по тебе полыхает, — мстительно добавил он, вспоминая пьяные глаза Джеймса и запах его дыхания.

Он понимал, что сейчас нарвется на драку. Наверное, и хотел нарваться. Вывести из себя этого безмятежного и мудрого всепонимайку, а если не выйдет — так хоть вмазать ему. Винсент ответит, конечно — он же мужик, должен ответить. Подпортит лицо — значит, съемки остановят, и расставание с Джеймсом отодвинется на пару дней. Майкл ждал, жаждал, чтобы Винсент сорвался.

— Если бы я не знал, что вы сладкая парочка — я бы решил, что ты его мамочка.

Винсент остался невозмутимым. Смотрел в глаза, даже бровью не повел. Странно смотрел. Неприятно. Прямо. Люди так обычно не смотрят, когда им в лицо кидают оскорбления.

— Ты всегда был третьим в наших отношениях, — сказал Винсент и едва заметно поморщился, будто признавал неприятную правду.

Майкл чуть рот не открыл. Нет, все-таки открыл — потому что пришлось закрыть. Стоял и пялился на Винсента, как на говорящую лошадь. В смысле — третьим?! В смысле — всегда?! Он ждал, что Винсент продолжит, раз на него напала такая внезапная болтливость, но тот, видно, именно сейчас решил, что сказал достаточно. Молча отвел взгляд и вышел из конюшни.

Майкл рванулся за ним, опомнившись. Схватил за рукав, грубо развернул к себе. Джинджер недовольно фыркнула у него над плечом. Майкл вглядывался в лицо Винсента, бегал по нему глазами, пытаясь отыскать хоть какую-то подсказку.

— Что это значит?

— Садись в машину.

Винсент показал глазами на внедорожник, припаркованный недалеко от конюшни. Солидная черная туша, похожая на косатку, была заляпана брызгами грязи, что несколько портило ее солидность и превращало из средства демонстрации своего превосходства в продвинутую деревенскую тачку для перевозки картошки и капусты.

— Прекрати мне указывать! — потребовал Майкл.

Винсент повторил с вежливой улыбкой:

— Сядь в машину, пожалуйста, Майкл. Я еду в аэропорт, поговорим по дороге.

Майкл теперь уже сам не мог его отпустить, не получи в все ответы. Джинджер переминалась с ноги на ногу, встряхивала шеей. Майкл огляделся — надо было на кого-то оставить лошадь. На его счастье оказалось, что Шеймус тоже рано вставал. Майкл махнул ему рукой, подзывая к себе. Тот подошел, позевывая, поздоровался. Майкл передал ему Джинджер.

— Слушай, снимайте сегодня без меня, — сказал он. — Мне надо уехать. На пару часов. Ладно?

— Ладно, — тот покладисто кивнул, похлопал лошадь по шее, заговорил с ней о каких-то глупостях.

Сжав зубы, Майкл широким шагом отправился к внедорожнику. Рывком распахнул дверцу, едва тот мигнул фарами, когда Винсент снял сигнализацию. Майкл сел на пассажирское сиденье, с силой захлопнул дверь. Машина наверняка была арендована, но если бы это было не так, Майкл с удовольствием разукрасил бы ее гвоздем в кельтскую вязь, даром что рисовал он еще хуже, чем писал от руки.

Винсент сел за руль, повернул ключ зажигания. Майкл молчал, стиснув губы. Это Винсент позвал его на разговор, ну так пусть он и начинает.

По раскатанной колее они выехали за пределы съемочного лагеря, выбрались на гравийную дорогу между пастбищами. Майкл смотрел в окно, отвернувшись от Винсента. Мимо тянулась ровная зелень, невысокие каменные ограды полей и пастбищ. Небо было мутным, солнце едва угадывалось над горизонтом по расплывчатому яркому пятну на туманной пелене. Оно то становилось светлее, то тускнело, когда на него набегали новые облака. Майкл смотрел на него, не отрываясь. Будто ничего в мире больше не существовало. Ни машины, ни Винсента, ни его самого. Особенно Винсента. Представлять его несуществующим было особенно приятно. Еще приятнее было бы разбить ему голову о руль его же машины, но Майкл опасался, что вместо крови увидит у него на лице какую-нибудь прозрачную гелевую субстанцию — что там должно быть у роботов внутри вместо костей и плоти? Бран наверняка знает. Может, если позвонить ему, он скажет — да ты что, мужик, в Японии давным-давно наладили производство секс-андроидов, а по этому сразу видно, что он не человек, у него вон и клеймо на затылке, номер партии, телефон производителя.

Майкл фыркнул, увлекшись фантазией. Усмехнулся, оперся локтем о дверцу. Спросил:

— Ну?

Винсент кинул на него быстрый взгляд, вернул внимание на дорогу.

— Майкл, я понимаю, такие разговоры трудно вести, — сказал он таким заботливым тоном, будто разговаривал с подростком, сбежавшим из дома, и собирался дать родительский совет.

— Да что ты во мне, блядь, понимаешь, — процедил Майкл.

Винсент терпеливо вздохнул, переключил передачу.

— Ты думаешь, мы с Джеймсом начали встречаться сразу, едва познакомились?

Майкл смотрел на него, набычившись. Честно — он понятия не имел, он об этом даже не думал. Ему не хотелось об этом думать. Что там было, с кем, как. Он бы понял, он бы ни слова в упрек не сказал, если бы Джеймс просто находил себе разных любовников, чтобы не скучать. Или любовниц, или кого угодно. Но это!.. Серьезные отношения?.. Что — у них были свидания?.. Романтика? Задушевные разговоры?

Винсент молчал, поглядывал на него, будто действительно ждал ответа.

— Что? — вспылил Майкл. — Это экзамен? Я сейчас должен тебе рассказать, что я думал, чего не думал?

— Нет, — мягко сказал Винсент и успокаивающе, снисходительно улыбнулся. — Конечно, нет. Ты не должен. Мы с Джеймсом познакомились девять лет назад.

— Он сказал, вы вместе семь лет, — бросил Майкл, мелочно радуясь, что смог поймать его на лжи.

— Да, — Винсент кивнул. — Это правда. Мы начали встречаться не сразу.

Майкл отвернулся к окну, вновь уставился на горизонт. Этот вариант он не предусмотрел, ему вообще в голову не приходило, что можно тянуть так долго. Зачем?.. Если ты хочешь кого-то — ты просто идешь и берешь, а не ходишь вокруг да около. А чтобы понять, что у тебя на кого-то стоит, много ума не нужно.

— Я люблю его много лет, — спокойно признался Винсент. — Сначала я влюбился в его стихи. Я не знал — кто он, как выглядит, чем занимается. Но я увидел, что он пишет их кровью из сердца.

<i>В океане тихо и гулко,

пахнет солью,

камнями,

прибоем

и черными скалами.

В океане бездонная пустота.</i>

Майкл вздрогнул, когда Винсент процитировал ему несколько строк. В них послышалось что-то знакомое, по рукам пробежали мурашки. Будто эти слова когда-то были написаны у Майкла под кожей, а Джеймс достал их оттуда, вытянул за чернильный извивающийся хвостик, как паразита, и бросил на бумагу, как были, прямо в кровавых брызгах.

— Я написал ему, представился. Попросил отправить мне что-нибудь еще. Мы встретились, когда я начал готовить к публикации его сборник. И… ты сам понимаешь. В нем что-то есть. Я сказал ему, что с первой же встречи он интересен мне как человек, а не как автор. Но он говорил только о тебе, — со вздохом сказал Винсент. — Он очень долго не мог забыть тебя.

У Майкла загорелось лицо, запылали уши. Он нервно потянулся к карману за сигаретами. Слушать эту историю в изложении Винсента было почти невыносимо. Почему Джеймс не рассказал этого сам?.. Тогда, сразу?.. Или потом, раз уж судьба свела их на съемках?.. Почему он сейчас должен узнавать это от какого-то левого козла?!

Майкл опустил окно, сунул в рот сигарету, забыв спросить Винсента, не против ли тот. Он жаждал подробностей, пересказа их встреч и разговоров — и одновременно не хотел ничего знать, ему было легче, когда он ничего не знал обо все этом, когда просто считал Джеймса законченным мудаком, который бросил его.

— Он очень много писал, — сказал Винсент. — Талантливо, ярко. Пытался пережить то, что с вами произошло.

Майкл, не двигаясь, смотрел в окно, выдыхал дым в поток встречного воздуха, не отнимая сигарету ото рта. Делал вид, что не слышит. Что ему все равно, ему плевать. Боялся пошевелиться, чтобы не выдать себя.

— В его стихах было много ненависти, отчаяния, — продолжал Винсент. — В нем самом. Его ровесники — те, с кем он учился, общался — они считали, что Джеймс просто один из этих депрессивных эмо-подростков, которые одеваются в черное и режут себе руки. Звучит очень банально, знаю — но никто просто не понимал, через что ему пришлось пройти, через что он продолжал проходить. Не то чтобы над ним кто-то смеялся, просто… его не воспринимали всерьез. Ну, подумаешь, какие трагедии могут быть в жизни современного человека в восемнадцать лет?.. Родители не разрешили поехать с друзьями за город? Не позволили устроить вечеринку дома?

«Не дали завести собаку», — хотел было сказать Майкл, но промолчал. Винсент наверняка это знал, наверняка за эти годы он узнал Джеймса лучше, чем Майкл успел за их короткий роман. Он должен был знать про собаку, раз даже про него знал.

— Он не сразу начал откровенничать, — сказал Винсент. — Но мы общались. Я попытался его растормошить, но понял, что я с этим не справлюсь, Джеймсу была нужна настоящая помощь, а не просто дружеское участие. Однажды я заехал к нему и встретил его отца. Оказалось, Джеймс перестал отвечать на его звонки, и он приехал проверить, что случилось. Мы познакомились, разговорились. Сначала Колин отнесся ко мне настороженно, но со временем мне удалось убедить его, что я хочу помочь, а не навредить еще больше. Он сам сожалел, глядя, чем все обернулось. Мне кажется, он не до конца понимал, что это не затянувшийся переходный возраст и не бунт, а критическое состояние. Он согласился оплачивать психолога, трижды в неделю я отвозил Джеймса на встречи. И… что-то начало меняться. Мы общались. Ходили в кино, в галереи, на концерты. Джеймс был очень замкнутым. Переживал все в себе. Я знал, что случилось, в общих чертах — его отец рассказал мне. Потом Джеймс заговорил о тебе сам. И это было… словно сошла лавина. Он говорил, говорил, говорил. Что любит тебя, что ненавидит тебя. Что ненавидит себя за то, что любит тебя. Что ненавидит отца за то, что тот сделал с ним. Что не понимает — за что? За что вы оба так поступили с ним?

Майкл молчал, глядя в одну точку. Он вдыхал голос Винсента, его сочувствие и сожаление, и они застревали в горле, вставали поперек глотки, как комок шерсти у кота — ни откашлять, ни проглотить, только подавиться им. Винсент глянул на него, замолчал, будто решил, что не стоит вдаваться в детали. От его милосердия Майклу хотелось кричать — уж лучше бы тот говорил дальше.

— Если хочешь знать мое мнение, — сказал Винсент, хотя Майкл даже взмахом ресниц не намекал, что его интересует чужое мнение, — то я считаю, что с вами поступили несправедливо. И с ним, и с тобой, но особенно с ним. Он был на грани, когда я его встретил. Не знаю, какое чудо уберегло его от героина или чего-нибудь хуже. Он много пил. Он так сильно любил тебя, что разлука была для него ежесекундной агонией. Он много раз говорил, что хотел бы умереть, лишь бы перестать чувствовать боль. Я не собирался занимать твое место, — Винсент пожал плечами. — Я понимал, что его чувство к тебе сильнее, чем все, что я когда-либо видел. Но оно его убивало. Я пытался что-то сделать, чтобы помочь. Развлекал его, ухаживал за ним. Пытался радовать мелочами… Я не скрывал, что люблю его, но не очень-то рассчитывал на ответ. Я видел, что в нем сейчас просто нет ни сил, ни желания отвечать, и я просто был рядом.

Майкл хотел попросить его заткнуться, но не сумел открыть рот. Ему не хотелось знать, что было потом, как они медленно сходились два года, где они первый раз поцеловались и как Винсент сделал ему предложение. Майкл хотел бы заткнуть уши руками и просто не слышать ничего. Выбросить из головы все эти картины, которые невольно вставали перед глазами. Как медленно умирал от горя <i>его мальчик</i>. Тот, кого он больше не видел в Джеймсе — потому что его больше не было.

— Он говорил, что не хочет и не может ответить мне. И я не настаивал. Но однажды он просто появился у меня на пороге. Промокший под дождем, пьяный. У него что-то случилось. Он не стал ничего объяснять, я не стал тогда спрашивать. Просто впустил его. И он остался.

— Почему? — сиплым шепотом спросил Майкл. Он сам себя едва слышал, но у Винсента, кажется, был отличный слух.

— Спроси его сам, — сказал он. — Он расскажет, если захочет.

— А ты не хочешь? — Майклу уже нечего было терять, вряд ли он сейчас услышал бы что-то страшнее.

— А я не хочу, — устало подтвердил Винсент. — За все эти годы мы с ним говорили о тебе чаще, чем о нас с ним. Я даже сейчас продолжаю, — Винсент потер лоб, будто не мог поверить, что все это с ним сейчас происходит.

Майкл тоже не мог. Не мог понять сейчас, что же его тогда остановило. Запрет Колина? Ерунда — он всегда жил, нарушая запреты, ломая чужие правила и устанавливая свои. Так почему же слова Сары, что Джеймс уже не один, остановили его? Почему он решил ничего не выяснять, смирился, даже не попытался поговорить? Потому что в глубине души всегда знал, что этим все кончится?.. Потому что Джеймс был слишком хорош для него. И Майкл всегда понимал, что не сможет дать Джеймсу то, что ему нужно. Даже зарабатывая огромные деньги, он оставался выскочкой, парнем из ниоткуда, неспособным поддерживать заумную беседу — мог только сидеть с краю и слушать, как тогда, в доме Сары, как Джеймс охотно болтает с теми, кто может его понять.

— Зачем ты все это затеял? — спросил Майкл. — Подбил его встретиться со мной. Взять в проект.

— Пару лет назад мне начало казаться, что он пережил эту историю. Тебя. Мы постепенно перестали о тебе говорить, он успокоился, жизнь наладилась. Я сделал ему предложение, — Винсент вздохнул. — Он пообещал подумать. А потом твоя карьера резко пошла в гору, — он вздохнул еще глубже, впервые демонстрируя какие-то человеческие чувства. — И вдруг оказалось, что ты — везде. На афишах. В журналах. В светской хронике. Нельзя было выбраться в кино, чтобы перед фильмом не увидеть твой новый трейлер. Нет, я очень рад за тебя, но Джеймсу было нелегко видеть тебя со всех сторон. Он начал искать информацию о тебе. Смотреть интервью, ролики в интернете… Старался скрывать это, не всегда мог — и стыдился так, будто я заставал его за просмотром порно. И я понял, что — я не хочу проходить через все это второй раз, я живой человек, я не могу конкурировать с тенью. С воспоминанием. С твоим новым образом. Я не знал, что делать, пока мне не написала ирландская студия и не запросила права на экранизацию книги. И мы решили, что это подходящий повод поставить точку. Я дал им согласие на экранизацию при условии, что ты будешь играть главную роль.

Винсент вдруг усмехнулся, глянул на Майкла, будто вспомнил что-то смешное.

— Они сказали, что даже если они отдадут весь бюджет на твой гонорар, им не хватит денег оплатить твое участие, так что они отказываются от проекта. И мне пришлось сказать им, что они могут не беспокоиться — твое участие в проекте оплатит французская сторона, а права они получат бесплатно. К «Нью Ривер Фронтир» мы с ирландской стороной пришли уже с готовым проектом, его оставалось только подписать.

— Так это ты купил меня? — спросил Майкл, наконец глянув на Винсента. — Ты купил меня, чтобы показать Джеймсу, как он во мне ошибался?

Винсент недовольно поморщился.

— Никто никого не покупал. Просто мне стало ясно, что он так и не простился с тобой. И не сможет этого сделать, пока тебя не увидит. Я думал, ему просто нужно время, и если я буду достаточно терпеливым, он однажды поймет, что тебя давно нет в его жизни. А я — рядом.

— Что, не вышло?.. — с ядовитой горечью спросил Майкл. — Он так и не понял, что ты лучше?

Он рассматривал Винсента в упор, впервые не отворачиваясь от его лица. Ему было, наверное, лет сорок пять. Уже проступили первые морщины у глаз, очертились складки у рта. Над высоким лбом наметились залысины. Он не был безупречным красавцем, но он был приятным. Располагающим. К такому легко проникнуться доверием — любой бы очаровался. У него на лице была написала гуманитарная докторская степень и эрудиция размером со Смитсоновский музей. Неудивительно, что он занимался книгами. Неудивительно, что Джеймс хотел выбрать его.

Хотел ли?..

Винсент глянул на него без улыбки, размял на руле пальцы.

— Он много лет пытался забыть тебя. Тебе стоило бы это видеть. Проживать вместе с ним весь этот ад. Тебе стоило бы быть на моем месте, поддерживать его, оберегать. Наверняка он бы хотел, чтобы вместо меня рядом был ты. Но тебя не было, — резко сказал Винсент, отбросив гипнотический тон. — Ты ничем ему не помог, ты никак не сделал его жизнь легче. И едва он начал успокаиваться и забывать тебя — ты вновь оказался предметом наших разговоров. Знаешь, когда я понял, что с меня хватит?.. — спросил он и продолжил, не дожидаясь ответа: — Я проснулся однажды утром. Была весна. Солнце пронизывало всю комнату, за окном пели птицы. И знаешь, о чем я подумал в первую очередь, когда я открыл глаза?..

— Не знаю, — раздраженно отозвался Майкл.

— Какое первое слово пришло мне в голову?..

— Я не знаю!.. — почти крикнул он.

— «Майкл», — с глухим ожесточением сказал Винсент. — Я посмотрел на эти чертовы…

Он осекся, выдохнул, на мгновение сцепив зубы. По щекам прокатились желваки, потом он продолжил своим неизменным спокойным тоном:

— Я понял, что если ты залезешь еще и в мою голову, это уже будет чересчур. Кроме того, не буду скрывать, мне самому хотелось увидеть, что ты за человек. Я не мог конкурировать с воспоминанием, но реальность — другое дело.

— Так мы теперь конкуренты… А если он решит вернуться ко мне? — с вызовом спросил Майкл. — Ты об этом не думал?..

— Я допускал этот вариант, — кивнул Винсент. — Если Джеймс поймет, что не может от тебя отказаться — значит, так и будет. Я устал воевать с тенью. Он сам должен решить, что ему делать со своей жизнью. Я поддержу любой выбор.

— Ты что, отпустишь его?.. — изумленно спросил Майкл.

— К тебе?.. — уточнил Винсент.

Глянул на Майкла краем глаза — и вдруг усмехнулся. С таким тайным, торжествующим превосходством, что у Майкла снова зачесались кулаки.

— Знаешь, я опасался встречи с тобой. В рассказах Джеймса ты был таким впечатляющим. Но потом я увидел тебя, понял, что ты из себя представляешь.

— И что я из себя представляю?.. — с издевкой спросил Майкл.

— Инфантильного мудака, — спокойно сказал Винсент. — Я не знаю, что у тебя на уме, но пока ты делаешь абсолютно все, чтобы лишить его иллюзий насчет себя.

— Я еще даже не начинал вмешиваться в ваши свадебные планы, — неприязненно бросил Майкл.

— Ну, это многое говорит о том, как он тебе нужен, — вполголоса заметил Винсент.

— У вас такая идиллия — не хотелось портить ее своими грязными лапами, — сказал Майкл, уязвленный тем, что ему приходится оправдываться. И перед кем!.. И за что!..

— А теперь захотелось?.. — Винсент без улыбки посмотрел на него. — Я рассказал тебе, что он едва выкарабкался после расставания с тобой, пришел в себя, начал нормальную жизнь — и тебе сразу понадобилось разорвать ему сердце еще раз?..

— Ты сам сказал — пусть сам решает, что делать со своей жизнью, — бросил Майкл.

— И я надеюсь, он не выберет вечную жизнь невидимки в тени твоей славы и необходимость понимающе относиться к тому, что на публике ты — холостяк и плейбой, — сказал Винсент. — Ему нужен дом, ему нужна забота, а не жизнь в ожидании твоего возвращения. Он не заслуживает такого. Он тонкий, творческий человек. Ранимый. Чувствующий. Ему нужен тот, кто посвятит ему больше, чем пару часов на бегу между пресс-конференцией и съемочной площадкой.

— Иными словами — ты, — кривясь, сказал Майкл. — И почему меня тошнит, когда ты говоришь об этом?..

— Потому что я говорю правду, и тебя тошнит от самого себя, — сказал Винсент.

Майкл не ответил.

До самого города они больше не разговаривали.

Перед въездом в Корк Винсент притормозил у автобусной остановки. Майкл, не прощаясь, рывком открыл дверь, едва не вывалился из машины прямо в весеннюю грязь, запутавшись в собственных ногах. Встал, сунул руки в карманы куртки. Отошел к расписанию автобусов, уставился на него, не понимая ни слов, ни цифр. Услышал, как за спиной машина тронулась с места.

Винсент уехал.

Дребезжащий рейсовый автобус дотащил Майкла до ближайшего к съемочной площадке городка. Весь час пути Майкл сидел, привалившись головой к стеклу, набросив на голову капюшон. Смотрел в мутное от грязи стекло, ни о чем не думал. Не думалось. Просто сидел. Только когда оказался на остановке посреди пустынных холмов, очнулся. Дальше нужно было добираться пешком.

И он пошел — напрямик через холмы, не разбирая дороги, шагал и шагал, стискивая зубы.

Он уже слышал это. Этот тон был таким знакомым, только слова были в тот раз другими.

«Не порть ему жизнь…»

«Если любишь — уйди…»

«Что ты ему дашь?..»

Он встал на вершине холма, огляделся, повернулся навстречу ветру. Тот трепал меховую оторочку капюшона, холодил щеки. Отсюда, с вершины, был виден синий край океана. Горизонт терялся за сизой дымкой, где кончается вода и начинается небо, было не разглядеть.

Майкл опять не знал, как будет правильно.

Смириться?.. Уйти?.. Оставить Джеймса в покое?.. Не бередить раны, не жить иллюзиями, не жить прошлым?.. Отдать его Винсенту, самому взять Викторию — это будет правильно, это будет хорошо. Жить дальше, карабкаться вверх, строить карьеру. Торговать своим телом и своим лицом, трахаться, не помня ничьих имен, быть фетишем, манекеном для костюмов, вешалкой для сияющей улыбки.

Не такого Майкла однажды полюбил Джеймс. Не такого Эрика он писал, вынимая его из своей памяти кусочек за кусочком, создавая его, воссоздавая его заново, вкладывая в него восхищение, любовь, страсть.

А какого?..

Майкл обернулся спиной к ветру, посмотрел назад, будто там лежало его прошлое и он мог проникнуть в него взглядом.

Каким дураком он был, не понимая своего счастья тогда, в каменной развалюхе на берегу Ла-Манша. Он был богачом, он был Крезом, он просыпался на полу перед угасшим камином рядом с Джеймсом, и тот принадлежал только ему. Во всем мире тогда не было никого, кроме них двоих. Они были друг у друга. Им некуда было спешить. Воспоминания были смутными, Майкл уже не помнил деталей. Он помнил только безбрежное, сказочное ощущение счастья. Он был настоящим тогда, его жизнь была настоящей. Он был самим собой. Тот Майкл из старого каменного дома, тот прямой и бесхитростный парень презирал бы его за то, что он сделал со своей жизнью. Наверное, поначалу позавидовал бы гонорарам, но узнав об их настоящей цене — сказал бы, чтобы шло оно все нахер.

Майкл стоял, до боли в глазах вглядываясь в горизонт. Там, невидимая за океаном, ему мерещилась каменная развалюха на другом берегу и двадцатилетний пацан, остановившийся передохнуть, пока чистил снег.

«По-другому здесь не бывает, — сказал ему Майкл, оправдываясь. — Только так. Если хочешь работать в кино — придется считаться со студиями. С теми, кто ими владеет».

<i>Тот </i>Майкл пренебрежительно дернул плечом. Для него это был не аргумент. Он бы не стал слушать Зака — он плюнул бы на все, как Фабьен, и вернулся бы в отцовскую мастерскую.

«Посмотрел бы я на тебя, когда бы ты попробовал этой жизни! — огрызнулся Майкл. — Как бы ты отказался, каким был бы гордым, если бы тебе предлагали семь миллионов за фильм! Если бы у тебя был дом в Беверли Хиллз! Если бы это был единственный шанс делать свою работу!»

«Я мечтал быть каскадером, — сквозь зубы ответил <i>тот </i>Майкл. — Я бы обошелся без миллионов».

«Ты не знаешь, что это такое, — вдруг догадался Майкл. — Это не просто работа. Ты не поймешь, пока не почувствуешь сам. Джеймс разглядел это в тебе, когда ты ничего не соображал. Ты прав… дело не в деньгах. И не в славе. Это — призвание. Его нельзя выбрать, от него нельзя отказаться. Когда ты впервые рассказываешь чужую историю, даешь ей голос, позволяешь ей говорить сквозь тебя — ты понимаешь, зачем ты вообще существуешь. Это переворачивает тебя. Каждый день, посвященный чему-то другому — это день, в котором тебя нет».

«Я знаю, зачем я существую! — обозлился <i>тот</i> Майкл. — У меня есть свои мечты!»

«Да ты всю жизнь боялся мечтать по-настоящему! Ты был уверен, что тебя не возьмут в актеры — с таким лицом! И решил, что хоть каскадером пробьешься — потому что с другой дорогой не справишься!»

«С какой дорогой? С твоей? — пренебрежительно спросил <i>тот</i> Майкл. — По пути со всяким говном? Да как-то мне на нее не хочется».

«Через десять лет ты все равно оказался бы на моем месте! — крикнул ему Майкл. — Ты и оказался! Посмотри, что с тобой стало! Кем ты стал! Посмотри на меня! Это — ты!»

<i>Тот </i>Майкл ничего не ответил. Он отвернулся, будто даже взгляд не хотел марать.

От беспомощности Майклу хотелось грызть себе пальцы, будто он мог, как лис, попавший в капкан, отгрызть себе лапу и вырваться на свободу. Но не было у него такой лапы, которую он мог бы отгрызть. Он сам был своим капканом.

«Это из-за тебя я оказался здесь, — с ненавистью подумал Майкл, вглядываясь в горизонт. — Это ты был слишком гордым, чтобы пойти к Джеймсу и сказать, что тебе нужны деньги. Он бы не стал упрекать! Но ты же не мог! Ты сам хотел справиться!.. Справился?! Доволен?!»

У него подогнулись ноги. Майкл опустился на траву, сел на колени, промочив джинсы. Натянул на голову капюшон, накрыл лоб руками. Хотелось скрючиться, как головастику, и так и остаться лежать.

— Это ты во всем виноват, — отчаянно прошептал он, будто тот, двадцатилетний Майкл, мог услышать. — Ты со своей гордостью. И нечего меня осуждать. Не смей меня осуждать!.. — крикнул он.

Он обвинял Джеймса в трусости, а сам — разве ему хватило сил прийти к нему за помощью? Или позвонить пять лет назад, чтобы все выяснить? Связи с Винсентом тогда было всего года два — подумаешь, срок. Отбил бы. Все бы повернулось иначе. Был бы шанс все исправить.

И чего ждал?.. Держал слово? Отговорка! Не в слове дело. Хотел, чтобы Джеймс пришел к нему, прибежал, прилетел, сказал — «Майкл, вау!.. Нет — ВАУ!.. Что с тобой стало, как ты изменился!.. Как я соскучился!.. Не спрашивай, что со мной было, как я прожил пять лет — это неважно! Важно, что ты стал крутым. Просто забудем пять лет, будто их не было, и начнем ровно там, где остановились. Ничего не было, я ни в чем тебя не виню, а если и винил — прощаю. Вот я, вот мой чемодан, я приехал, чтобы остаться».

А еще — молчал, потому что боялся узнать, как Джеймс прожил эти пять лет. Сколько в них было боли. Боялся попросить прощения за свою дурость. Боялся, что прощения не получит. Прав был Колин, во всем был прав — он дурак, который не видит дальше своего носа.

И что теперь?.. Теперь, когда Джеймс нашел человека, с которым ему хорошо — нужно все им испортить?.. Нужно отбить Джеймса, и… И что ему дать?.. Заставить его месяцами сидеть и ждать, пока Майкл работает на другой стороне Земли? Вырвать его из привычной жизни, чтобы самому не знать — чем он занят, что он делает, с кем общается?.. Вынудить его или сидеть месяцами без секса, или завести любовника?.. Или таскать Джеймса за собой по съемкам, как собаку — хотя он даже Бобби за собой не таскает. Что это будет за жизнь — вечные отели, кейтеринг, еда в контейнерах, суета, нервы, изматывающий график…

Здорово мечтать о том, как возвращаешься домой уставшим, когда тебе двадцать. Но когда тебе тридцать, и дома ты проводишь пару месяцев в год в общей сложности, как-то смотришь на вещи трезвее.

Пора было признать, что он потерял Джеймса — потерял еще тогда, десять лет назад. Никто не толкал его в спину, никто его не заставлял — он сам должен был сделать выбор, и он его сделал. И теперь ему оставалось только отпустить Джеймса и дать ему жить дальше. Спокойно. С тем, кто его любит. С тем, кого, скорее всего, любит он.

Повести себя хоть раз в жизни по-взрослому, перестать думать о себе.

Джеймс не заслуживал, чтобы Майкл вел себя с ним, как обиженная малолетка. Джеймс пожертвовал своей свободой, чтобы купить свободу ему. Не будь МакКейна, который отмазал его от причастности к банде и не дал судить, как члена группировки — сидеть бы Майклу в камере и смотреть на мир через телевизор. Джеймс дал ему возможность исполнить мечту, не позволил сломать жизнь тюремным сроком. Не быть за это благодарным — хуже, чем мудачество и эгоизм.

Это подлость.

Майкл отнял ладони от лица, опустил в траву. Прочесал ее пальцами.

И вдруг понял: вот оно. Вот то, чего ему не хватало. Сердце Эрика точно так же разрывалось, когда он видел Ирландию отданной в чужие руки. Но руки Англии, в отличие от рук Винсента, не были любящими. Они пытали, жгли, убивали. Они отбирали последний кусок хлеба у нищего, они выгоняли людей из домов, они вырубали леса, оставляя после себя пустоши и болота. Какую же ярость, отчаяние и беспомощность должен был чувствовать Эрик?.. Ежесекундно. Ненависть. Жажду крови. Желание голыми руками разодрать любое английское горло. Майкл сжал кулаки, вырывая траву с корешками. Погрузил пальцы в ледяную, влажную от дождя, мягкую землю. Он наконец понял Эрика, понял его до конца, до глубины его сердца. Что это за боль, когда то, что ты считаешь своим — человека, дом, землю — твоим никогда не будет. А если ты будешь драться за них — ты сделаешь только хуже. Никому не поможешь. Никого не спасешь. Тебя просто повесят. Конец истории.

Майкл глубоко дышал, чувствуя, как кружится голова. Пальцы дрожали, земля забилась под ногти черной каймой, облепила их. Он срывал одну за одной мягкие зеленые травинки, не зная, зачем это делает. Сжимал кулаки, прочесывал траву, словно чужие волосы, словно волосы человека, который умирал у него на коленях, а он не знал, как его утешить и унять его боль, кроме как гладить по голове и врать сбивчивым шепотом, что все будет в порядке, сдерживая свои слезы, чтобы тот, умирающий, продолжал верить, что надежда еще есть.

Майкл вернулся на площадку грязный и мокрый. Джинсы были в земле и траве, в ботинках чавкало. Майкл в очередной раз отряхнул от земли руки, вытер их о задницу. В мокрой одежде было холодно. На площадке стояла обыкновенная рабочая суета, у края поля снимали какую-то сцену с Шеймусом. Майкл постоял, посмотрел от дороги, как Шеймус гоняет Джинджер, чтобы взять барьер — каменную изгородь, разделяющую поля.

Он чувствовал в себе странную тишину. Словно принятое решение что-то изменило в нем. Может, это было от шока?.. Эта пустота внутри образовалась, когда он решил отказаться от старых чувств. Оказалось, их было так много, что теперь вместо них была какая-то пещера, гулкая от эха.

Он пропустил тот момент, когда что-то случилось.

Очнулся от крика — «Майкл!». Вздрогнул, вскинул голову — увидел, как Джеймс бежит к съемочной группе, а там нездоровое оживление, Джиджер вскидывается на дыбы с истерическим ржанием, люди что-то кричат. Майкл бросился к ним. Осенило его уже на бегу: Джеймс не знал. Он не знал, что Майкл в последний момент отказался от сцены и отдал ее Шеймусу. И если что-то случилось — Джеймс решил, что случилось оно с Майклом.

Шеймус лежал на земле, неестественно бледный, в испарине. Кто-то рвался к нему — помочь, что-то сделать, подержать голову, кто-то, не соображая, что делает, повторял, что его нужно поднять. Один помощник режиссера отгонял от него каждого, кто пытался дотронуться до парня, второй ходил взад-вперед с трубкой у уха.

— Что случилось? — спросил Майкл, поймав за рукав оператора.

— Не знаю — лошадь скинула, — растерянно отозвался тот. — Разогналась — и как вкопаная перед забором! Он кувырком через голову… и прямо на камни. А она как взовьется — и на него!..

— Лошадь не виновата, — хриплым шепотом сказал Шеймус. — Она оступилась, сама испугалась.

Майкл огляделся, встретился взглядами с Джеймсом. Тот сам был белый, как полотно.

— Службу спасения вызвали? — спросил Майкл. Его, как и всех, охватило паническое стремление суетиться и что-то делать. Он присел рядом с Шеймусом, кивнул ему, мол, ничего, обойдется. На него шикнули, чтобы не прикасался — он шикнул в ответ, мол, не собирается. — Спиной на камни? — спросил он у Шеймуса.

— Ног не чувствую, — шепотом признался тот.

— Не могут! — воскликнул второй помощник, отнимая трубку от уха. — Все на вылете — у западного берега круизный лайнер сидит на мели, все вертолеты там! Могут машину прислать, через час приедет.

— По таким дорогам? — воскликнул Майкл. — С такой травмой? Они ебнулись там все?!

— А если О’Деррика попросить! — крикнул кто-то. — На Цессне! Тут до Голуэя полчаса лету!

— О’Деррик в запое, — бросил кто-то еще. — Как вы начали в пятницу, так он и не закончил.

— Я могу, — решительно сказал Джеймс. — У меня есть лицензия, я умею летать.

Глава 16

— Кто полетит с ним?

— Я полечу, — мгновенно отозвался Майкл.

— Да ты сам бледный весь, — начал Шене, потянулся взять его за плечо. — Успокойся, о нем позаботятся. Ты ничем не…

— Я полечу! — огрызнулся Майкл, сбросив его руку. — И не обсуждается!

Режиссер смерил его взглядом, видимо, сомневаясь в том, следует ли его отпускать. Майкл насупился, скрестил руки. Он не собирался ни с кем спорить и никого убеждать — он полетит, и все. Даже если ему придется угнать самолет вместе с Джеймсом, приставив ему пистолет к голове.

Шене, видимо, почувствовал его настрой, отмахнулся — лети, черт с тобой.

— Возьмите с собой Марго — она позаботится о формальностях, — сказал он.

Марго, одна из его ассистенток, держалась не в пример хладнокровнее Майкла. То ли не раз уже видела травмы на съемках, то ли просто нервы у нее были крепче.

Шеймуса доставили на взлетное поле на самодельных носилках, погрузили в салон. Самолетик был больше грузовым, чем пассажирским: в нем возили зерно, поросят, ягнят, доставляли почту. Вдоль борта стоял ряд из пяти кресел, для носилок места едва хватило.

— Госпиталь в Голуэй готов принять нас, — сказала Марго, пряча телефон в карман. — Аэропорт в десяти минутах езды от него, машина скорой помощи будет ждать на месте.

— Хорошо, — автоматически сказал Майкл, хотя она говорила не с ним.

Джеймс занял место пилота, надел наушники. Уверенным жестом переключил пару тумблеров у себя над головой, оглянулся проверить, все ли устроились. Марго сидела, спокойная, как изваяние, сложив вместе колени и держа на них папку с какими-то бумагами. Майкл хотел спросить, знает ли Джеймс, куда вообще нужно лететь, но подумал, что, наверное, тот разберется. Не вызвался бы, если бы не мог разобраться.

Шеймус лежал смирно, иногда неестественно медленно прикрывая глаза и облизывая губы розовым от крови языком. Дышал он с заметным свистом, морщил брови от боли. Майкл постарался унять панику, наклонился к нему, осторожно тронул за плечо. Поводов для оптимизма было мало, но он надеялся, что они все же были. И чем быстрее они доставят Шеймуса в руки врачей, тем лучше все кончится. Майкл старался не думать о том, что кончиться все может — хуже некуда. Разрушенной карьерой. Инвалидной коляской.

Они вырулили на взлетную полосу. Шеймус заторможенно перевел взгляд на Майкла, посмотрел на него, будто не вполне узнавал.

— Эй, — шепотом сказал Майкл. — Давай, не теряйся. Будь со мной. Все будет нормально.

Шеймус издал короткий звук, не разжимая губ — то ли показывал, что слушает, то ли пытался что-то сказать, но не мог.

— Скоро будем на месте, — сказал Майкл, когда мотор заревел, набирая обороты, и самолетик мягко рванулся вперед. — Полчаса всего. Ты даже не заметишь. Держись давай, — он взял его за руку, крепко сжал. В ответ почувствовал только вяло вздрогнувшие пальцы — Шеймус то ли уже не понимал, что происходит, то ли не имел сил ответить.

Пол наклонился, Майкл почувствовал характерную невесомость в груди.

— Вот, — сказал он. — Уже в воздухе. Марго позвонит твоей семье. Просто держись, ладно? Не отключайся.

Он никогда ничего не боялся, в очередной раз оказываясь в машине скорой. Будто знал, что на нем — заживет. Как на собаке. Затянется, зарубцуется, срастется. Даже когда видел, как волнуются за него родители — сам недоумевал в глубине души: чего волноваться-то? Живой же. И сам их успокаивал. Обойдется, мол. Ему даже весело было. Вечно заигрывал с медсестрами, подмигивал им, улыбался. Потом пересказывал в красках Брану и Томми: и я такой лечу, а потом — хрясь!.. Те смеялись.

Сейчас Майклу было совсем не смешно. Он держал Шеймуса за руку, что-то говорил ему, поглядывал вперед, в кабину пилота. Джеймс вел самолет ровно, винты звонко гудели, рассекая воздух. Не соврал, значит, тогда, что летает? Жаль, не решился похвастаться. А может, обиделся, что Майкл не поверил?..

Майкл пытался цепляться за старую память, перекладывал ее, как пасьянс, который никак не сходился. А если бы я вот так, а если бы я эдак, что тогда было бы? А если бы Джеймс взял его с собой полетать — изменилось бы что-то, раздвинулись бы у него горизонты?..

— Шеймус! Шеймус, смотри на меня! — позвал он, когда тот закрыл глаза. Самолетик качнуло, голова безвольно мотнулась из стороны в сторону. — Шеймус!..

Тот открыл глаза, бессмысленным взглядом уставился вверх. Кашлянул, сморщился, застонал. Сглотнул. Он дышал тяжело и медленно, на губах начала пузыриться кровь. Майкл был хреново подкован в медицине, но ему хватало ума понять, что это было очень плохим знаком: в лучшем случае — травма легкого, в худшем — внутреннее кровотечение. Ему было бы легче, будь он сам сейчас на носилках. Можно было бы не винить себя. Спрятал все за простую, понятную боль — и порядок.

Он бы хотел, наверное, быть на его месте. Перестать обо всем думать, загнать чувства поглубже, лежать, пялиться в потолок, осмысляя непоправимость случившегося. Почему-то мысль о непоправимости применительно к Шеймусу разрывала его изнутри.

— Быстрее никак нельзя? — крикнул он Джеймсу.

— Быстрее она не умеет! — отозвался тот.

— Долго еще?

— Сейчас будем снижаться!

— Слышал? — Майкл качнулся еще ближе к Шеймусу. — Сейчас будем снижаться. Потерпи. Только дотерпи, ладно?

— Ла…дно, — еле слышно выдохнул тот. Майкл еще крепче сжал его руку.

— Вот. Хорошо. Держись, уже скоро.

Посадка была такой мягкой, что Майкл ее не заметил. Когда шум моторов начал слабеть, он вскинул голову, первым делом подумав, что что-то случилось — и обнаружил, что они катятся по земле. Они были на месте.

Команда скорой помощи встретила их прямо на взлетной полосе. Шеймуса переложили на каталку, им тут же занялось несколько человек. Он был уже без сознания. Майкл старался унять панику, глядя, как ему вводят в вену катетер, подключают к капельнице, фиксируют шею, как реаниматологи обмениваются короткими фразами, загружая его в машину. Чувство, что он видит его в последний раз, было невыносимым.

— Ты с нами? — он обернулся к Джеймсу, просто чтобы перестать смотреть в ту сторону.

— Нет, не сейчас, — отозвался тот, засовывая руки в карманы. — Я приеду позже, у меня здесь будет пара формальностей.

Он кивнул на здание аэропорта. Майкл угукнул. Наверное, поставить здесь частный самолет было чуть сложнее, чем припарковать машину.

— Марго, — окликнул он, — поможешь ему с формальностями?

— Для этого я здесь, — отозвалась та, уже набирая чей-то номер.

В маленьком зале для посетителей было не протолкнуться. В госпиталь доставляли эвакуированных с лайнера — напуганных, мокрых, окунувшихся в ледяную мартовскую воду. Врачей на всех не хватало. Плакали перепуганные дети, кто-то куда-то звонил, кто-то требовал, чтобы к нему немедленно подошли, в этом хаосе между напуганными и легко ранеными сновали медсестры. Обстановка была хуже некуда, общее паническое безумие передавалось от человека к человеку. Майкл подпирал спиной стену, стараясь никому не мешать. Ждал новостей. Иногда нервно совался в телефон, по десятому разу проглядывая ленту и тут же забывая, что только что смотрел.

Звонок от Марго заставил его занервничать еще больше.

— Майкл, ты еще там? На месте? — спросила она. — У нас тут проблема.

— Какая проблема? — спросил Майкл, чувствуя мутный холодок в животе. Как будто ему сегодня мало было проблем. День шел кувырком с самого начала, с той самой минуты, как Майкл открыл глаза. Какая еще могла быть проблема? Джеймса арестовали за неправильную парковку Цессны?..

— Со страховкой Шеймуса.

— Что с ней не так?

— Понимаешь, — напряженно сказала Марго. — Фактически ее нет. Он не каскадер, по документам он работает у Кеннер конюхом.

— И что? — спросил Майкл.

— Страховая отказывается брать на себя его лечение. Ему не дадут умереть, конечно, но в остальном он сам по себе.

— В смысле — сам по себе? — переспросил Майкл. — Это же травма на съемках! Это был рабочий процесс! Как это вообще получилось? Убеди их, ты же умеешь!

— Майкл, я не знаю, как это вышло, мы будем разбираться, — сказала Марго. — Но получается, что он не имел права дублировать тебя. Он должен был ухаживать за лошадьми. Я не знаю сейчас, кто облажался — мы или Кеннер. Кто пустил его на площадку, если по документам он нанят конюхом.

— Господи, — Майкл вытер холодный лоб.

— Мне очень жаль, — с сожалением сказала Марго.

— Стой-стой, не клади трубку, — велел Майкл. Вскинув голову, краем глаза заметил в другом конце зала Джеймса. Тот оглядывался, явно прикидывая, как будет пробираться через взбудораженную толпу. В руках у него был стаканчик с кофе. Майкл опустил глаза, сосредоточился на разговоре. — Ладно, у него нет страховки, но студия же может все оплатить?

— «Нью Ривер Фронтир» не будет в этом участвовать, — уверенно сказала Марго. — А остальные не могут. Контракт Шеймуса подписан с «Нью Ривер».

— Только не говори мне, что ничего нельзя сделать, — потребовал Майкл. — Если это студия облажалась с его контрактом, то она и должна отвечать.

— Он может подать на них в суд, — согласилась Марго. — Но ты сам понимаешь, чем все это кончится. Он будет судиться лет двадцать и в итоге заплатит штраф в пятьдесят тысяч за то, что кто-то не в том месте поставил галочку. Мне жаль, Майкл. Я попробую что-нибудь сделать, но…

— Хорошо, — сказал он. — Спасибо.

Он опустил телефон. Закрыл глаза, прислонился затылком к стене. Еще одна разрушенная жизнь, еще один человек, которого пережевало и выплюнуло. Он не мог с этим смириться. Беспомощность грызла его изнутри, как зародыш Чужого, прокладывая путь через внутренности. Он должен был что-то сделать. Подключить Зака, найти адвокатов, позвонить в страховую компанию, прийти туда, в конце концов, и пусть ему в лицо скажут, что им плевать на человеческую жизнь.

— Как он? Есть новости? — спросил Джеймс, возникая рядом. Майкл открыл глаза, загнанно посмотрел на него.

— Видишь, какая суета, — он кивнул на людей, заполнявших маленький зал. Кто сидел на стульях, кто под стеной. — Его готовили к операции час назад, больше ничего не знаю.

Джеймс протянул ему кофе.

— Держи. Я взял по дороге.

Майкл машинально взял, машинально сказал «спасибо». Обхватил пальцами теплый картонный стаканчик, прислонил к груди.

— Я попросил кинуть льда, — сказал Джеймс. — Ты же не пьешь горячее.

Майкл сначала не понял, о чем речь. Потом догадался.

Когда-то давно, дурачась и выхватывая из рук Джеймса стаканчик с кофе, он вечно обжигал то язык, то губы. В самый раз ему было только то, что Джеймс называл «ужасно остывшим». Когда они брали кофе на вынос, Джеймс пил свой сразу, а Майкл выжидал, неприязненно щурясь на горячий пар и пробуя температуру кончиком мизинца.

— Зачем ты об этом помнишь? — жалобным шепотом спросил он.

Как будто ему сегодня было мало. Он уже даже не сопротивлялся, не злился. Просто смотрел на Джеймса, подняв брови. Тот пожал плечом, будто сам смутился, посмотрел в сторону.

На другой стороне зала возникла небольшая суета, там появилась пара человек с камерой и микрофоном — местное телевидение приехало снимать репортаж о севшем на мель лайнере. Майкл глянул на них без интереса, глотнул кофе. Теплый — такой, какой надо.

— Никогда ни к кому не приезжал в больницу, — сказал Майкл. — Хотел, когда у отца инфаркт был — но не смог, не выпустили со съемок.

— У него был инфаркт? — тревожно спросил Джеймс. — С ним все в порядке?..

— Да, давно уже. Я помог, ну… деньги-то уже были.

Он замолчал, будто говорить о финансовой стороне успеха ему было неловко.

— И как ощущения — по эту сторону палаты? — спросил Джеймс.

— Жутко, — честно сказал Майкл. — Очень.

— Я знаю, — тихо сказал Джеймс.

Майкл посмотрел на него, прикидывая — каково ему было, восемнадцатилетнему золотому мальчику, который кровь-то наверняка видел только по телевизору — увидеть, как Майкла вышибло из седла в полете, кувырнуло и швырнуло на землю, а потом по нему проехался чужой байк?.. Майкл нашел однажды запись тех гонок — много лет спустя. Увидел со стороны, как это выглядело. На мгновение и сам затаил дыхание — встанет?.. не встанет?.. Человек в черно-красном встал, развернулся к толпе у финиша, махнул им рукой. Добежал до своего байка, дурак, рванул на себя — и повалился лицом вниз, зарываясь шлемом во взбаламученный песок. Что Джеймс пережил в эти минуты, пока Майкла не вытащили с трассы?.. Как он не поседел прямо там?.. Как он силы в себе нашел потом с ним по-человечески говорить, а не добавить еще по печени и по ребрам, чтобы больше так не пугал?.. Майкл тогда извинился, конечно, — но, честно говоря, не очень-то он тогда понимал, чего там было бояться.

— Простите?.. — рядом с ним вдруг оказались телевизионщики. — Майкл Винтерхальтер?.. Телеканал «Комьюнити Голуэй», можно с вами поговорить?

— Да, конечно, — автоматически ответил он, отлепляясь от стены и сгоняя с лица все ненужные там сейчас выражения. — Без проблем. Давайте.

— Скажите, вы тоже были на «Глории Дэй»? — спросил парень, наклоняя микрофон в его сторону.

— На лайнере? Э… нет, — с короткой заминкой отозвался Майкл. — Нет, я не был. Мы работаем над фильмом, у нас… произошел несчастный случай на съемках, нужно было доставить коллегу в больницу.

— Мне очень жаль, — отозвался репортер. — Он сильно пострадал?

Майкл глянул поверх голов, чувствуя, что теряет нить разговора. Его немного трясло. Громкие голоса людей, нервные выкрики, камера, направленная в лицо, необходимость говорить о том, что случилось, сейчас, когда он еще даже не знал, насколько все это серьезно, страховка Шеймуса, разговор с Винсентом — все навалилось на него в один момент, он пожалел, что не может ненадолго стать невидимкой. Что бы с ним ни творилось — люди хотят его видеть, хотят знать, что он тут делает.

— Мне еще не сказали результаты диагностики, — с трудом выговорил он. — Он мой дублер. Он выполнял трюк вместо меня, и… и вот я здесь, — Майкл криво улыбнулся. Он почувствовал, как затряслись руки, опустил их, чтобы не попали в кадр.

— Вы приехали навестить его?

— Нет, я…

— Мы привезли его, ему нужна была срочная помощь, — Джеймс встал рядом, мягко оттесняя Майкла плечом и переключая внимание на себя. — Все вертолеты спасательных служб были заняты эвакуацией людей с «Глории Дэй», так что нам пришлось действовать самостоятельно, у Шеймуса была серьезная травма.

— Я был просто сопровождающим, — сказал Майкл, — а этот парень — он пилот, я надеюсь, потом Шеймус скажет ему спасибо за то, что так быстро попал в руки врачей.

Он почувствовал, как Джеймс пихнул ему в руки что-то твердое с острыми уголками — пачку сигарет, явно намекая на то, что Майклу сейчас лучше свалить из кадра, раз он не может связать и двух слов. Майкл молча кивнул, извиняясь, шагнул из кадра, протиснулся к выходу, перешагивая через чьи-то ноги.

Оказавшись на улице, он отошел подальше от дверей, приткнулся к яркой машине скорой помощи, прислонился к борту. Закурил чертов мерзкий «Голуаз», затягиваясь во все легкие. Его колотило так, что зубы едва не стучали. Докурив одну, он сразу начал вторую. Из дверей госпиталя вышел Джеймс. Майкл махнул ему от машины, Джеймс быстрым шагом приблизился. Майкл отодвинулся подальше, чтобы их было не особенно видно, вернул пачку. Джеймс курить не стал — просто шагнул вплотную и обнял, положил ладони на напряженную спину. Он сам был весь, как струна, как пружина. Майкл бросил незаконченную сигарету, обхватил Джеймса в ответ.

— Ты подумал, что это я?..

Джеймс вздрогнул, вцепился в Майкла.

— Я знаю, что нельзя так говорить, это гнусно — так говорить, но какое счастье, что это не ты, как хорошо, что это не ты!.. — шепотом выпалил он.

Они стояли, вцепившись друг в друга, прижавшись друг к другу. Майкл не мог ни говорить, ни дышать. Просто держал его, комкая в кулаках его свитер. Знал, что если отпустит — не обнимет уже никогда.

— Спасибо… спасибо, что умеешь летать.

— Не говори ничего, Майкл. Просто молчи.

Они судорожно дышали — почти в унисон. Без слез. Майкл не заметил, как его рука оказалась у Джеймса на затылке. Поглаживала, успокаивала.

— Спасибо, что выгнал меня оттуда. Я бы наговорил…

— Заткнись, Майкл!..

Новости появились лишь ближе к вечеру. Толпа с лайнера медленно рассосалась. В основном здесь были легко пострадавшие: с переохлаждением, с ушибами, куда больше напуганные, чем травмированные. Теперь в зале была тишина — никто не орал, не требовал, не рыдал. Лишь несколько человек шепотом переговаривались, наклонившись друг к другу.

Майкл поднял голову, когда из дверей отделения вышел врач, с ожиданием посмотрел на него, готовый к тому, что его и сейчас не окликнут. Но врач смотрел на него, и Майкл вскочил на ноги.

— Как он?.. Есть новости?

— Обнадеживать вас не буду, — устало сказал тот. — Травма очень тяжелая.

— Есть шанс, что он… — начал Майкл, но не дал себе договорить.

— У него сложный перелом со смещением, был задет спинной мозг. Каковы будут последствия, пока предсказать сложно, но опасности для жизни нет.

— Черт, — выдохнул Майкл.

Именно этого он и боялся. При такой профессии — да при любой профессии, для любого человека! — перелом позвоночника — это почти приговор. Страшнее, наверное, только рак. Это что же, Винсент его, что ли, спас?.. И не Майкл лежал там сейчас, холодея от ужаса, что не чувствует рук или ног, а Шеймус, тоже актер, тоже ирландец, очень похожий на Майкла, но — не Майкл.

Он заразился этим суеверным бредом от Виктории, не иначе. Это случайность, трагическая случайность. С чего он взял, что это случилось бы с ним, если бы он не поехал с Винсентом выяснять отношения?.. Может, наоборот, все обошлось бы — сделали бы нужный дубль быстрее, Джинджер бы не взбрыкнула, все бы пошло не так, все были бы целы…

— Какие могут быть последствия? — спросил Майкл, стараясь сохранять спокойствие. — По шкале от «полный пиздец» до «будет играть в футбол»?

— Мы сделаем все, чтобы сохранить ему ноги, — без улыбки ответил врач. — Но многое будет зависеть от восстановительного периода и реабилитации.

— А к нему можно? Можно его увидеть?..

— Он сейчас спит, — сказал врач. — Если хотите, можете подождать здесь.

— Мы подождем, — мгновенно ответил Майкл. — Его жена скоро будет здесь. Я ее встречу.

— Мы подождем, — подтвердил Джеймс.

Хирург ушел, попросив их держаться. Майкл вернулся на свое место, опустился обратно на кресло. Они сделали, что могли — все, что от них зависело. Майклу все время казалось, что этого мало. Ему казалось, он должен был сделать больше. Он покосился на Джеймса. Вот кто сделал для Шеймуса больше всех. Майкл — так, суетился вокруг, волновался. И все.

— Я дождусь, пока его жена приедет, — сказал Майкл. — Ты иди, если устал. В отель, там…

Его прервал телефонный звонок. Майкл не глядя ответил на вызов.

— Майкл! — громко сказала бабушка Мейрид, будто говорила не в телефонную трубку, а кричала через дорогу. — Иисус Мария, мы видели тебя в новостях! Эйрин сказала, ты попал в больницу! Что с тобой случилось?

— Я не попал в больницу, мой коллега попал в больницу! — отозвался Майкл.

— Дева Мария! — воскликнула бабушка. — Я так и знала, что Эйрин что-то напутала! С чего бы тебе попадать в больницу у нас в городе?

— Она не напутала с тем, что я в Голуэй, — сказал Майкл. — Просто в больнице не я, а мой знакомый.

— Так почему бы тебе не зайти к нам на чашечку чая? — спросила бабушка Мейрид. — Приходи, когда сможешь, раз уж такое дело.

Джеймс с любопытством смотрел на него, подняв брови. Кажется, он что-то понял по интонациям голоса Майкла. Люди обычно разговаривают со своими бабушками совершенно особенным тоном — видимо, Джеймс был в курсе.

— Я загляну на минуточку, — сказал Майкл. — Я здесь не один, мне нужно еще помочь другу найти отель.

— Приходи вместе с другом! — потребовала бабушка Мейрид. — Ты что думаешь, мы не найдем для него щепотки чаю! Царь небесный, да кем ты нас выставляешь перед своими друзьями!

— Я приведу его, — сдался Майкл. У него не было сил ни с кем спорить. — Мы зайдем на чашечку, если ты так хочешь.

— Благослови тебя Бог, — сказала бабушка. — Тебя и твоего больного друга. Я испеку ему пирог к завтрашнему дню, чтобы ты отнес — нет такой болезни, которую не одолеет хорошая домашняя еда.

— Да, бабушка, — сказал Майкл.

Джеймс заулыбался, глядя в сторону. Майкл подумал, что, наверное, им обоим не помешало бы выпить не только по капельке чаю, но и по капельке чего-нибудь покрепче.

— Ты тоже идешь, — сказал Майкл, убирая телефон в карман.

— Нет, это очень неловко, — Джеймс закрутил головой. — Не стоит, я просто пойду в отель.

— Нельзя отказываться.

— Я так не могу! Скажи, что я тоже заболел. Что у меня скрутило живот или придумай еще что-нибудь! Я не могу навязываться, Майкл, я же просто чужой человек!..

— Если ты не придешь, — со значением сказал Майкл, — они решат, что ты просто брезгуешь их ирландским гостеприимством. Что ты английский сноб, который воротит нос от их дома.

— Я шотландец! — возмутился Джеймс.

— На тебе не написано! Они будут уверены, что ты просто их презираешь, как и все англича…

— Хватит! — перебил Джеймс. — Хватит. Я пойду. Ладно.

Они ушли, дождавшись появления жены Шеймуса. Майкл дал ей свой личный номер, попросил звонить, если будут новости. Хороших новостей он не ждал — но очень надеялся, что они будут.

Они вышли из госпиталя в мокрую ночь, блестящую от дождя. Свет фонарей сиял и дрожал в лужах, с неба капало, как из неплотно прикрытого душа. Они пешком добрались до дома бабушки Мейрид — и там, разумеется, оказалось, что никакой капелькой чая дело не ограничится.

Дедушка Галлахер был уже наполовину глухим, большую часть времени передвигался на кресле-каталке, когда ноги совсем не держали, но был все еще бодр и грозился со дня на день начать ухлестывать за молодыми девчонками. Бабушка Мейрид грозилась выставить его на улицу, чтобы он начинал ухлестывать уже прямо сейчас и перестал морочить ей голову. Тетя Эйрин пришла с кавалером и свежими кудряшками. Она всегда была кокеткой, никто и не удивился, когда хирург, который делал ей операцию на колене, начал за ней ухаживать. В доме хватало и людей, и детей, все галдели, вертелись, перебивали друг друга, младшие во все глаза пялились на Джеймса, старшие хвастались тем, кто кого поколотил, но когда в ответ на невинный вопрос о своих занятиях Джеймс, улыбаясь, сказал, что писатель — за столом на мгновение воцарилась потрясенная тишина.

— Писатель!.. — со священным трепетом выдохнула бабушка Мейрид.

— Ты попал, — вполголоса сказал Майкл.

Они сидели рядом, прижатые друг к другу с обеих сторон.

— Душа твоя светлая, и какие же книги ты пишешь?..

Джеймс в замешательстве глянул на Майкла, явно не понимая, какого ответа от него хотят.

— Он написал книгу об Ирландии, по которой мы делаем фильм, — сказал Майкл. Бабушка Мейрид благоговейно сложила ладони на груди.

— Господи Иисусе!.. — повторила она. — Писатель!.. Ты должен прислать нам свою книгу!

Джеймсу ничего не оставалось, как только пообещать это сделать.

Их накормили до отвала, явно рассчитывая на то, что общий вес съеденного окажется достаточным, чтобы они больше и шагу не сделали из этого дома. В атмосфере веселого обожания Майкл чувствовал себя пьяным, хотя за весь день ни разу ни к чему не приложился, ограничился только парой глотков виски. Джеймс несколько раз порывался сказать, что уже поздно, и ему пора искать ближайший отель, но его затыкали, непреклонно требуя, чтобы он остался ночевать здесь. Когда речь зашла о том, чтобы отдать ему лучшую комнату в доме, выгнав мальчишек спать в гостиную, Джеймс уперся, что в гостиной он будет спать сам. Ему, конечно, никто не позволил.

Задача перетасовать по четырем комнатам десять человек была нетривиальной. Майкл сказал, что на спальню бабушки с дедушкой никто посягать не будет. Оставалось три комнаты и восемь человек: трое взрослых и пятеро детей. Одну комнату отдавали Джеймсу, и это не обсуждалось, но поделить двух взрослых и пятерых детей между двумя оставшимися комнатами было практически невозможно.

— Пусть Майкл спит со мной! — отчаянно предложил Джеймс, когда все попытки повлиять на ситуацию не сработали.

— Я дам вам лишний матрас, — решила бабушка Мейрид, ставя точку в ожесточенном споре.

Спальня была маленькой. Майкл бросил на пол скатанный в рулон матрас, положил на него стопку чистого постельного белья.

— Кровать твоя, — сказал он. — Я на полу.

— Почему это ты на полу? — спросил Джеймс.

Майкл снял покрывало со старинной железной кровати, переложил его на письменный стол. Вопрос был странным. Он покосился на Джеймса, не понимая, что здесь обсуждать и о чем спорить.

— Ну, потому что ты… — начал он и остановился, не зная, что тут объяснять, когда все очевидно.

— Потому что я — что? — с вызовом спросил Джеймс.

Майкл кинул в него сложенной простыней и снял одеяло.

— Потому что ты — на кровати. А я могу на полу.

— А я на полу, по-твоему, не могу? — возмутился Джеймс.

— Можешь! Но мне проще! — раздраженно сказал Майкл. Вот только этого ему еще не хватало для прекрасного завершения дня — споров о том, кто где спит!

— Иначе твоя брутальность пострадает, если ты поспишь на кровати?.. — с издевкой спросил Джеймс и взмахнул простыней, чтобы застелить матрас.

— Ты сейчас допрыгаешься, — угрожающе предупредил Майкл.

— До чего?

— Ни до чего!

Майкл яростно забил две подушки в наволочки и швырнул их в изголовье. Джеймс обладал каким-то уникальным талантом его бесить. Непревзойденным просто.

— А по-моему, это обыкновенный сексизм, — сказал Джеймс. — Ты ни капли не изменился. Тебе вечно хочется примерить на меня другую роль.

— Я сейчас примерю на тебя кляп! — огрызнулся Майкл. — Сколько ты будешь мне это помнить!.. Десять лет прошло — а ты все не успокоишься!

— А тебе больше нечего мне возразить?

— А я не собираюсь перед тобой оправдываться.

— Почему?

— Потому что ты меня заебал! — не сдержался Майкл. — Ты будешь спать на кровати, потому что ты гость! Может, я люблю спать на полу! Может, у меня больная спина!

— А может, ты просто упрямый баран, которому плевать на чужие желания! Ты сам гость! — отозвался Джеймс, явно заводясь следом. — Ты на таком же положении, как и я!

— Нихрена нахрен подобного! Это дом моей семьи, я здесь почти хозяин!

— А у меня как у гостя нет права голоса? — язвительно спросил Джеймс. — Вот так выглядит твое ирландское гостеприимство?

Он словно зажегся. Обычно такой ровный, спокойный, рассудительный — он сейчас прицепился к такой идиотской, абсурдной мелочи, что Майкл не знал, как это понимать. Но он понимал одно: ему нравится такой Джеймс. Таким ему быть лучше: колким, с горящими глазами, с вернувшимся на лицо румянцем. Ему шла подвижная мимика. Он будто оживал, стряхивал с себя сонную пыль и серость.

— Ладно, — сказал Майкл. — Хорошо. Мне плевать. Спи на полу, раз тебе это так важно.

— Нет, — после короткой паузы сказал Джеймс. Он заправил одеяло в свежий пододеяльник, взмахнул им, так что порыв воздуха шевельнул Майклу волосы. — На самом деле я ненавижу спать на полу. Я буду на кровати.

Майкл перестал застилать матрас, изумленно посмотрел на него.

— Что?.. — переспросил он. — Какого хрена ты выебывался тогда?!

Джеймс замер на мгновение, будто в нем что-то переключилось.

— Да, прости, — сказал он виноватым тоном. — Я завелся, не знаю, почему. Не надо было. У нас был тяжелый день… Это все очень глупо. Извини, пожалуйста.

Майкл взбил подушку, кинул себе под ноги.

— Ну вот, взял и все испортил, — ворчливо сказал он. — Нормально же разговаривали.

Джеймс посмотрел на него искоса, растерянно улыбнулся — как человек, который абсолютно не ожидал такой реакции и теперь не знает, что делать дальше, как себя повести. Так и не решив, он начал раздеваться, складывая одежду на стул под окном.

— Когда ляжешь — нимб не забудь выключить, — добавил Майкл. — В глаза бьет, я спать не смогу.

Джеймс тихо хмыкнул. Потом рассмеялся. Негромко.

Глава 17

Майкл проснулся резко, как от удара по голове. Открыл глаза. Секунда потребовалась, чтобы вспомнить, почему он на полу и не у себя в трейлере.

Джеймс сидел на кровати, растирал руками лицо.

— Эй, — шепотом позвал Майкл, тоже садясь. — Ты в порядке?

— Я тебя разбудил?.. Прости. Ложись, все нормально.

Майкл посмотрел на него снизу вверх, оценивая его «нормально» в призрачном ночном свете. Потом решил, что «нормально» тут и не пахло. Откинув одеяло, пересел на кровать.

— Не спится? — спросил он.

— Кошмары.

Джеймс подтянул колени к груди, обхватил их руками. Он сидел в простой белой футболке, на шее виднелся темный шнурок, руки были открыты. По обеим от запястий и выше локтя тянулись татуировки. Они были набиты густо, но не сплошняком. Было видно, что это не единый рисунок, какой делают рукавом, а плотный коллаж. Кита Майкл уже видел — теперь разглядел на другой руке компас, какую-то геометрию, мандалу, стебли шиповника. Будто Джеймс добавлял по рисунку за раз, пока не осталось свободных участков.

— Красивые, — сказал Майкл.

— Да? — Джеймс вдруг улыбнулся. — Нравятся?

— Ну, я не ожидал, что ты ударишься в такое бунтарство, — сказал Майкл. — Но выглядят здорово.

— Ложись, — Джеймс тронул его за плечо. — Не хочу тебе мешать.

— Тебе часто снится всякая дрянь? — спросил Майкл, игнорируя его извиняющийся тон.

— Время от времени. Иногда я даже понимаю, что это сон, но не могу проснуться. Это самое жуткое.

Майкл зябко передернул плечами. Он ненавидел ощущение беспомощности, что во сне, что наяву. Старался сразу чем-то перешибить ее, что-то сделать, если в его силах было изменить положение вещей. Может, сейчас он не мог сделать многое. Но кое-что — мог.

— Пойдем покурим, — предложил он. — На чердаке есть слуховое окно. Откроем, никому не будем мешать.

Джеймс посмотрел на него с сомнением, не решаясь принимать предложение.

— Майкл, не надо. Глубокая ночь, ну что ты…

— Давай-давай, — повторил тот. — От кошмаров нужно отвлекаться. Менять обстановку, умываться. Пошли, — он мотнул головой. — Это рядом. Близко совсем. Два шага. Одна лестница. И куча старья на чердаке, тебе понравится, ты же любишь всякие такое старье. Винтаж разный. Знаешь, какая там пыль?.. Еще со средних веков осталась!

Джеймс вовсю улыбался, слушая, как он уговаривает.

— Против пыли не могу устоять, — сказал он. — Если она и правда средневековая.

— Вот ты как эксперт и оценишь. Может, ее на аукционе загнать можно.

Майкл поднялся, снял с обогревателя свои джинсы. За день они более-менее высохли после его прогулки в холмах, только самый низ штанин оставался мокрым. Джеймс потянулся к стопке одежды на стуле.

Одевшись, они на цыпочках выскользнули из комнаты. Поднялись по узкой лестнице на чердак. Майкл пошарил рукой по стене, нащупал старинный выключатель, щелкнул тумблером. Пространство под двускатной крышей залил желтый электрический свет. На чердаке было прохладно и просторно. Он был завален старыми вещами — сломанными стульями, полосатыми ватными матрасами, коробками, комодами, прочим хламом. Из пыльного дивана, обтянутого выцветшей зеленой обивкой, высовывался остов велосипеда. Под скатом крыши в углу стояли увязанные в стопки книги. Джеймс издал заинтересованное «О!..» и проскользнул к ним мимо Майкла. Тот усмехнулся, посмотрел, как он присел на корточки и наклонил голову, пытаясь прочесть корешки.

— Винсенту бы здесь понра… — оживленно начал он и замолк, осекшись. Виновато глянул на Майкла. Тот пожал плечами, крутанул гнутое велосипедное колесо, торчащее на куске рамы из диванных подушек. Колесо задребезжало, заплясало на кривой оси. Майкл посмотрел на пыльный след на ладони, вытер его о джинсы.

— Иди за него, — сказал он, пиная ногой диван.

Джеймс удивленно поднял брови, развернулся к нему, опустив одно колено в пыль и пристроив татуированные локти на второе. Сейчас он казался особенно незнакомым. Таким взрослым, всякое повидавшим. Майкл опять начал казаться самому себе рядом с ним неуклюжим верблюдом. Да он и был таким всегда, что десять лет назад, что сейчас, и вся разница была в том, что сейчас он просто понимал это.

— Благословляешь?.. — иронично спросил Джеймс.

— А что, — буркнул Майкл. — Может, да.

Он отошел к окну, раскрыл раму. Снаружи потянуло мягким и влажным воздухом. Джеймс чихнул один раз, потом другой. Потом встал. Схватил что-то с комода:

— Смотри!

Майкл покосился: там было старинное деревянное распятие. Джеймс держал его в вытянутой руке, как экзорцист. Майкл улыбнулся против воли. И не хотел улыбаться, нечему тут было радоваться — но не смог. Слишком уж забавно тот выглядел.

— Главное слово забыл, — сказал Майкл.

— «Пожалуйста»?..

— «Изыди».

Джеймс понял, заулыбался. Опустил руку.

— Там серебряная вилка есть — можешь пырнуть для верности, — посоветовал Майкл, прихватывая сигарету губами.

— А ты разве вампир?..

— Ну, в шею кусаться люблю.

Джеймс рассмеялся, опустил глаза. У него на щеках появился заметный румянец, он вдохнул поглубже — и снова чихнул. Фыркнул.

— Эй, это антикварная пыль, ее тут вся семья собирала!.. — шутливо возмутился Майкл.

— Ты мог бы спросить у своей бабушки, мы можем одолжить это для сьемок? — спросил Джеймс, разглядывая распятие.

— Да мы можем отсюда хоть весь чердак вынести, она только счастлива будет, — отозвался Майкл.

— Я серьезно!

— И я серьезно.

Джеймс огляделся, посмотрел на Майкла, будто не до конца был уверен в его словах.

— Он хороший мужик, — сказал Майкл. — Любит тебя. Че думать-то?

Джеймс бросил озираться. Раскрыл застекленные дверцы буфета, вынул оттуда пару блюдец, повернул их вверх дном, разглядывая клеймо.

— Я не хочу портить тебе жизнь, — искренне сказал Майкл, выдувая дым в раскрытое окно. — Больше, чем уже испортил. Тебе же хорошо с ним.

— Обязательно спроси ее, — сказал Джеймс, повертев блюдцем, и аккуратно отставил его в сторону. — Это действительно старинная вещь, мы не можем взять ее просто так, никому не сказав.

— Я не исправлюсь, — сказал Майкл. — Я всегда был плохишом. Верность, надежность — это все не ко мне. Таких, как я, держат в любовниках, а не в мужьях. Так что хватай своего француза и тащи его в церковь, пока он не передумал.

— У нас будет гражданская церемония, — сказал Джеймс, больше не делая вид, что не слышит Майкла. Он раскладывал на буфете столовые приборы — алюминевые вилки и ложки со сточенными краями. Майкл с племянниками в свое время активно рисовал ими, чтобы не тратить на глупости хорошие карандаши.

— Значит, тащи его в мэрию, — ответил Майкл. — И забудь обо всем.

— Я не хочу забывать «обо всем», — сказал Джеймс. — Я не хочу притворяться, что тебя не было в моей жизни. Ты был.

— Может, всем было бы лучше, если б не было, — без улыбки сказал Майкл. — От судьбы не уйдешь. Если вырос хреновом районе, однажды обязательно окажешься за решеткой. Как лабораторный хомячок в лабиринте: других выходов просто нет.

— У тебя были другие выходы, Майкл, — резко сказал Джеймс и осекся, потупился, начал крутить в руках вилку.

— Какие выходы — к тебе прийти? — мгновенно завелся Майкл. — Если бы я у тебя денег попросил, я бы уважать себя перестал!

— А сейчас ты себя уважаешь? — взвился Джеймс.

— Нет!

Майкл отвернулся к окну, побарабанил пальцами по раме.

— Когда-то я думал, что отдал бы в сто раз больше, если бы это спасло нас, — тихо сказал Джеймс после долгой паузы. — Машину бы продал, даже не думая, если бы пришлось.

Майкл посмотрел на него через плечо. Джеймс выдвинул тугой ящик буфета, поворошил там гремящую мелочь: тяжелые железные ключи, ржавый навесной замок, ручки без стержней, огрызки проволочек, шарики от спинки кровати, шурупы, тюбики сто лет назад высохшего клея.

— Но это бы нас не спасло, — со смирением сказал Джеймс. — Ты не пустил бы меня помочь. Ты сопротивлялся всему, что я хотел для тебя сделать.

— Неправда, — буркнул Майкл, не сумев промолчать. — Постригся я безропотно, между прочим.

Джеймс, горько усмехнувшись, выложил на буфет несколько ключей.

— Это ценное уточнение.

Он переложил их по размеру, полез в другой ящик, взял связку открыток, перевязанную летночкой. Распутал узелок.

— Почему ты не позвонил? — с нажимом спросил Майкл.

— Я уже сказал.

— Нет, не сказал! Что ты видеть меня не хотел — это не повод!

— А что тогда — повод?..

— Почему? — почти крикнул Майкл. — Мог бы сказать, что нашел другого!.. Ты знал, что я буду ждать!

— Как я мог знать?! — выкрикнул Джеймс. — По тебе было не видно, у тебя было столько женщин!.. Каждый раз — новая!..

— Ну и что!.. Все равно! Мог бы сказать! Я бы понял, я бы смирился! Если с кем-то тебе будет лучше, чем со мной — да понятно же, с кем угодно будет лучше, чем!..

Он осекся, отвернулся, качая головой. Джеймс смотрел на него исподлобья, машинально теребя краешки открыток. Покусывал губы и тоже молчал.

— Почему ты мне не сказал, что нашел другого? — выговорил Майкл, рисуя пальцем хаотичные линии на грязном стекле перед собой.

— Ты обещал, что заберешь меня, — с трудом проговорил Джеймс. — Помнишь?.. Заберешь ото всех, увезешь в Америку. И я думал, что если ты правда так сделаешь, если приедешь за мной — я найду в себе силы простить тебя.

Майкл подумал было, что еще не поздно — но, глядя на Джеймса, не решился сказать это вслух. Звучало бы издевательством. Да, сейчас у него было достаточно денег, чтобы устроить Джеймсу привычную жизнь — любую жизнь, какую бы тот захотел. Но теперь к этой жизни прилагался его бешеный график. А еще к этой жизни прилагалась Виктория. И вряд ли Джеймс согласился бы на эти условия. Уж лучше Винсент — тот хотя бы и правда любит. Нормально любит, а не так, как Майкл.

— Я пойму, если ты никогда не простишь, — сказал Майкл. — Мне жаль. Я правда был дураком. Я понимал, что рискую. Но я думал — это я рискую, один, я не знал, что твой отец тебя так ввяжет!..

— Мой отец защищал меня, — тихо сказал Джеймс, и это прозвучало так, будто он выучил годы назад это фразу, и только сейчас получил шанс произнести. — Если бы не он, ты бы сидел в тюрьме.

Если бы не он!..

Упоминание о Колине будило в Майкле такую ярость, до которой далеко было даже Винсенту. Винсент — что. Делал, что мог. Попал в нужное время к нужному человеку. Но Колин!..

— Откуда ты знаешь? — зло спросил Майкл. Джеймс оторвался от механического тасования открыток, поднял глаза. — Откуда ты знаешь? — повторил Майкл. — Откуда он это знал?!

Джеймс смотрел на него и молчал с таким непроницаемым видом, будто Майкл спрашивал его, откуда он знает, что Земля круглая, и старается не выдать своего шока от глубины чужого невежества. Майкл сжал кулаки, прошел взад-вперед по скрипучим прогибающимся доскам. От его шагов из щелей взмывали маленькие фонтанчики пыли. Будь здесь Колин — Майкл бы не удержался, вмазал бы от души за все.

Но Джеймсу вмазывать было не за что, и Майкл постарался остаться в трезвом рассудке.

— Двенадцать присяжных решали мою судьбу, — сказал он сквозь зубы, и собственный голос показался ему неестественно напряженным. — Двенадцать блядских левых людей, которых собрали со всей округи, сидели и думали. В бумажки смотрели. Свидетелей слушали. Те, кому нужно — сделали свое расследование, подшили все в папочку, дали им: нате, смотрите. Все на ваш суд.

Майкл перевел дыхание, почувствовав, что зубы заскрежетали. Дышать было трудно, грудь сдавило, будто на нее наступил слон. Ему казалось, он носил в себе эти слова все десять лет, с того единственного разговора с Колином, только тогда, дурак, он не мог ни в чем возразить опытному адвокату, а сейчас кое-как научился складывать буквы в слова, кое-что мог ответить.

— Несколько месяцев!.. Блядская толпа народа решала, что со мной делать! — с трудом сказал он. Джеймс следил за ним одними глазами, выражение вежливого шока исчезло, он был напряженным, будто и сам ждал от Майкла этих слов. — И знаешь, что они решили?.. Что я невиновен! А твой отец… Твой отец справился с этим за пять минут. Сам. Без суда, без всего. Даже не выслушал никого — ни тебя, ни меня, ни нас вместе. У меня в суде шанс оправдаться был! — бросил Майкл. — Законный шанс! А он меня даже слушать не стал! Все сам решил! Сказал, я тебе жизнь испорчу! Я еще испортить ничего не успел! Я себе на голову проблем нашел! Себе, не тебе! А он, как предсказатель, в будущее заглянул, увидел — раз я один раз ошибся, значит, все, пизда мне теперь, второй будет, третий, четвертый, потом сопьюсь и на дно тебя утяну. Так?! Ему плевать было на то, чего ты хочешь, — с ненавистью сказал Майкл. — На тебя, на меня, хотя на меня — ладно, я ему никто. Но ты!.. Твоя жизнь!.. Подтереться ему было твоей жизнью!..

Он замолк, выговорившись. Джеймс молчал, не шевелился, глядя в пол. Только трещал уголками открыток, раз за разом пробегая по ним большим пальцем.

— Я виноват был, — тихо сказал Майкл. — Всегда говорил это — да, виноват. Дурак был. Прости за это. Но почему за мою дурость он наказал тебя? Ну, отослал бы учиться, ладно. Ну, денег бы лишил — пережили бы как-то. Заставил бы меня долг за адвоката выплачивать — я бы порвался, но выплатил. Но почему он нам видеться запретил? — с отчаянием спросил Майкл. Джеймс шумно вздохнул, отложил наконец открытки в сторону. — Ты не спрашивал его об этом?..

Подойти к Джеймсу, обнять его хотелось так сильно, будто одно объятие все бы решило. Избавило бы их от любых проблем, стерло с лица земли Викторию, Ларри, Винсента, все, что их сейчас разъединяло. Майкл скрестил руки на груди, отгораживаясь, чтобы не так безнадежно тянуло сдаться и подойти. Будет только хуже.

— Что он думал — моего влияния на тебя боялся? Что ты такая смирненькая овечка, куда я тебя поведу — туда ты и пойдешь, своих мозгов у тебя нет? Что он зря в твое воспитание-образование столько бабла вгрохал, ты все равно дураком остался, и если я скажу тебе из окна выпрыгнуть — так ты прыгнешь? Так он думал? От этого он тебя защищал? Что он, меня боялся, что ли? Или он боялся, что его деточка упорхнет своими мозгами жить, а он не при делах останется? — с издевкой спросил Майкл. — Поэтому и нашел способ, пристегнул тебя к своему счету и запустил, куда захотелось. Что ты против отца-то сделаешь.

— Я не спрашивал, — скованно ответил Джеймс. — Я не разговаривал с ним уже много лет. С ним Винсент общается. Я давно от него не завишу.

— Ну и правильно, — буркнул Майкл.

Он затушил сигарету о край подсвечника, который стоял на подоконнике, оставил окурок в нем. Спать расхотелось уже окончательно. Он огляделся. Чердак был завален старым ненужным хламом. Но среди этого хлама, в самом деле, могло отыскаться то, что сгодилось бы для съемок. Или просто можно было убить время, перебирая старые вещи.

Он выдернул из дивана велосипедный скелет, отложил его в сторону. Сел, подтянул к себе ближайшую связку журналов из-под окна. Он любил в детстве листать их, разглядывая картинки. А иногда они с племянниками выдирали из них листы и делали цветные самолетики. Майкл оторвал обложку почище, сложил на колене, запустил в сторону Джеймса. Тот уклонился.

— Почему самолеты?.. — спросил Майкл, ставя локти на колени и ссутуливаясь.

— А почему мотоциклы?..

— Скорость. Адреналин. Почти как полет. Воздух срывает тебя с седла, движок ревет, вибрация идет насквозь, пробирает по всем костям. Ты сливаешься с байком в одно, чувствуешь каждую трещину под колесами, каждый камешек. Летишь. И вся твоя жизнь в твоих руках.

Он замолчал, посмотрел на Джеймса, намекая, что пришла его очередь откровенничать.

— Свобода, — сказал тот. — Хотелось быть как можно дальше от дома, буквально или метафорически. Чувствовать хоть какую-то ответственность за свою жизнь, что-то решать. Я все свои хобби заводил только для того, чтобы подольше не появляться дома.

Джеймс сел с другой стороны дивана, рядом с башней из картонных коробок. Поставил перед собой верхнюю, снял крышку. Внутри оказались старые черно-белые фотографии. Джеймс взял пачку, начал просматривать их, разглядывая лица. Майкл смотрел на него, уткнувшись подбородком в ладонь. Молчал. Потом взялся за телефон, открыл переписку со своим финансовым консультантом.

«Джерри, свяжись с Голуэй Клиник. У них лежит парень, Шеймус О’Брайен. Скажи им, чтобы делали все по полной программе и заплати из моего гонорара за «Баллингари», сколько скажут. Что останется, переведи его жене».

Джеймс перебирал фотографии одну за одной. Майкл смотрел на него — на склоненную голову, ровный профиль, красивый нос.

— Как ты решил стать писателем?.. — спросил он.

Джеймс отвлекся, поднял голову.

— Голоса в голове были слишком громкими, — сказал он. — Мне нужно было куда-то их деть. Так я начал писать пьесы. Потом мне показалось мало, и я написал первый роман. Творчество затягивает, знаешь…

— Знаю, — понимающе сказал Майкл. И добавил, решив прояснить один странный нюанс: — Слушай. У тебя есть такой пунктик — что ты не можешь перечитывать то, что написал? Потому что там, ну, слишком много тебя? За каждой буквой.

— Нет, — удивленно сказал Джеймс. — Если бы я мог не перечитывать — как бы я редактировал?

— А ты, то есть, не сразу пишешь? — удивился Майкл. — Потом переписываешь?

Джеймс улыбнулся.

— А ты, когда получаешь роль, с первого дубля идеально играешь?..

— Нет, конечно! — возмутился Майкл. Потом понял, кинул. — Ага. Ясно. И готовую книгу можешь перечитать?

— Могу.

— Здорово, — сокрушенно сказал он. — А я не могу свои фильмы смотреть. Даже жалко иногда. Пытался, но не могу. Как только вижу свою рожу, так сразу хочется выключить. Или сказать себе, чтоб не придуривался.

— А ты придуриваешься?..

— Я не знаю, — честно сказал Майкл. — До сих пор не знаю, талантливый я или нет. Говорят — да. Ну, раз говорят, наверное, правда. А я сам не знаю. Смотрю на экран и вижу себя. И такое чувство странное… Словно противно.

— Мне нравятся твои фильмы, — сказал Джеймс.

— Хорошо, — вздохнул Майкл.

Все это было грустно. Уже не больно до остроты, но грустно. Долгое выходило прощание, но он был рад, что они могут сидеть и разговаривать. Раньше так не могли. Раньше Майкл мог только сидеть рядом и слушать о высоких материях, не врубаясь, о чем идет речь. А теперь они могут на равных, да только поздно. Дружить им теперь, что ли?

— На самом деле я рад за тебя, — сказал Джеймс, аккуратно укладывая фотографии обратно в коробку. — Ты добился, чего хотел. Ты счастлив?..

— Не знаю, — с сомнением сказал Майкл. — Если бы можно было только сниматься и ничего больше не делать — был бы счастлив. А так… Нет, ну я рад, что сумел не проебать тот шанс, который ты дал. Было бы все впустую — было б обидно.

Майклу страшно хотелось спросить, как он все-таки сошелся с Винсентом. Но ему казалось, это будет лишний вопрос. Эта ночевка вдвоем, чердак, полный старых вещей, старые воспоминания… Они и так были опасно близки к тому, чтобы зажмуриться и сделать глупость.

Майкл вздрогнул от фантомной ревности, представив, как увидит, узнает в Джеймсе новые повадки. Отпечаток опыта с кем-то другим. Это все равно что затащить в постель сразу обоих — и его, и без пяти минут мужа. Нет уж, нахер такие эксперименты. И ставить Джеймса в ряд своих коротких связей, возникших под влиянием момента, он не хотел. Он когда-то восемь месяцев хранил ему верность — настоящий рекорд, ни с кем другим даже близко так не хотелось. Вот пусть все так и остается. В память о том, что было ведь тогда между ними что-то искреннее, хорошее.

— Прости, что я на тебя гавкнул, — сказал Майкл. — Тогда, в развалинах. Ты ничего не выдумывал. Я любил тебя.

— Знаю, — сказал Джеймс.

— Я не хочу, чтобы ты считал меня мудаком. Без тебя я бы до сих пор сидел в гараже и гайки крутил. Это ты показал мне, как можно хотеть большего, какой бывает нормальная жизнь. Не думай, что я забыл — я не забыл. То чего я добился — оно и твое тоже. Ты сказал — не хочешь делать вид, будто меня не было. Я тоже хочу. Не хочу, в смысле. Ты был. Прости… что ничего не сказал про машину, — искренне попросил он. — Я с тобой двести раз через себя перешагнул. В двести первый — не смог.

— Знаю, — с сожалением отозвался Джеймс. — Я понимаю… Сейчас уже. Ты по-другому не мог. Мне так нравилось тебя перевоспитывать, я был так увлечен этим. Мне нравилось быть твоим Пигмалионом, видеть, как ты на меня смотришь, как ловишь каждое слово. Мне так нравилось быть тем, кто показывает тебе другой мир, что я постоянно упускал из виду, чего тебе это стоит. Какую пропасть ты преодолеваешь ради меня. Я судил тебя по правилам своего мира… вежливых, цивилизованных, обеспеченных людей. А ты был — из другого. Из того, где другая жизнь, другая манера решать проблемы. И я не имел права требовать от тебя того, чтобы естественно для меня. Я не понимал этого, не мог понимать — в восемнадцать лет. Но сейчас понимаю. И ты тоже, за это… Прости меня.

Майкл взял его за руку, потянул к себе. Джеймс привалился к нему, Майкл обнял его за плечи.

— Никто из нас не хотел, чтобы так вышло.

— Да.

— Я хочу, чтобы этот фильм, этот проект — был нашим самым хорошим воспоминанием. Я знаю, что разбитое уже не склеить, да и мы уже не те мальчики. И мы вряд ли станем друзьями. Но мы можем сказать друг другу «спасибо». Я пока не готов сказать, что прощаю тебя. Но я хочу простить. Я хочу перестать думать о тебе с болью в сердце.

— Однажды ты перестанешь.

Джеймс глубоко вздохнул, распрямился, вытирая глаза. Майкл выпустил его из рук, встал, отошел к противоположному скату крыши. Присел на корточки перед большой коробкой с игрушками. Вынул несколько деревянных кубиков, лошадку на колесиках, волчок.

— Почему Винсент?.. — все-таки спросил он. — Что тебя подтолкнуло?..

— Ты, — сказал Джеймс.

Майкл вопросительно поднял бровь, повернулся.

— У меня была подруга в Сорбонне, — сказал Джеймс. — Училась на кинокритика. Онорина.

Майкл пальцем катал лошадку по полу, слушал.

— Она постоянно болтала о своих знакомых — сплошь непонятые авангардные режиссеры, она была от них без ума. Заставить ее замолчать можно было, только вырубив битой по голове. Она ездила по фестивалям и привозила оттуда какие-то невообразимые картины, которые никто не мог смотреть, кроме нее. И писала по ним рецензии на пятьдесят страниц. Писала, читала вслух, она даже во сне разговаривала. Когда она приехала с Берлинале в 2010-м, она была в своем обычном экстазе. Сказала, что откопала там какого-то невероятного режиссера. Два дня говорила только о нем и о его фильме — какой он экспериментатор, какие смелые темы, как он работает с деконструкцией социальных шаблонов… Боже, я помню это до сих пор, — Джеймс усмехнулся.

Майкл молчал, нутром чуя какой-то подвох в этой истории.

— А еще она сказала, — продолжил Джеймс, — что режиссер нашел невероятную молодую звезду. Показала мне фото. И там был ты.

Джеймс смотрел на него, улыбаясь одновременно грустно и весело. Майкл смотрел в ответ.

— И что?.. — наконец спросил он. — При чем тут Берлинале?..

— Ты не помнишь?..

— Фестиваль?.. Смутно, — сказал Майкл. — 2010-й? Наверное, мой последний фильм у Даны.

— А Онорину? Помнишь?..

— Нет, — сказал Майкл.

— Она была с тобой в лимузине. Вы до утра катались по городу.

— Может быть, — неуверенно сказал Майкл.

— Ей было тогда двадцать два, — сказал Джеймс. — Мулатка, курчавые волосы, длинные ноги.

— Ну не двенадцать же, — с легкой настороженностью сказал Майкл.

— А Кевина? Помнишь?

— Кто такой Кевин?..

— Он был с вами в лимузине.

— Не помню.

— Там были еще две девчонки. Паркер и Джессика. Я до сих пор помню, как их зовут.

— Скажи, что там не было Винсента, — заискивающим тоном попросил Майкл.

Джеймс рассмеялся, негромко, будто смешно ему совсем не было.

— Она оказалась там случайно. Девчонки позвали ее. Паркер и Джессика. Сказали, ты будешь не против компании. Сказали, у тебя определенная репутация.

— У меня всегда была репутация, — сказал Майкл.

— Кевин, — сказал Джеймс. — Я бы понял, наверное. Все бы понял. Может быть. Но там был Кевин. И Онорина рассказывала, это было лучшее гей-порно, которое она когда-либо видела вживую. И я просто уехал к Винсенту. Я просто не мог…

Джеймс не договорил, поднял руки и бессильно уронил их. Майкл смущенно почесал нос.

— Ну, мы не договаривались, что будем хранить верность друг другу, — сказал он. — Я бы тебе ни слова не сказал, если бы ты тоже находил с кем развлечься.

— С кем развлечься? — вздохнул Джеймс. — Ты так ничего обо мне и не понял.

Он потер лицо руками, задержал ладони, закрыв рот. Посмотрел на Майкла поверх пальцев.

— А что? — спросил тот, чувствуя за собой неведомую вину. — Живые же люди.

— В список моих «развлечений» секс не входит.

— Да? А я помню, тебя неплохо так развлекало.

— С тобой, — сказал Джеймс. Майкл смотрел, не понимая, где тут противоречие. — С тобой, а не с десятью незнакомыми мне людьми. Я не осуждаю тебя, пойми. Просто я несовместим… с полигамностью. Поэтому я выбрал Винсента.

— Ясно, — сказал Майкл.

На душе было тошно, но как-то спокойно. Винить Джеймса во всех грехах больше не хотелось. Да и никого винить не хотелось. Может, все правильно сложилось. Так, как и надо.

Вот только было до удушья жаль того парня, который однажды в кафе чуть не облился слезами над салатом с курицей. Того парня, который был уверен, что счастье — в деньгах, а не в человеке напротив. Майкл теперь мог купить то кафе целиком, если бы захотел, но свои двадцать лет купить назад не мог ни за какие деньги.

Они просидели на чердаке до утра, раскапывая завалы старых вещей. Собрали коробку разной мелочи, которая могла бы пригодиться для антуража. Майкл шутил, что не зря взяли самолет — грузовое такси будет кстати. Джеймс посмеивался, отряхиваясь от пыли. Майкл все время залипал на его руках — хотелось взять, рассмотреть подробнее. Но держался.

Из бабушкиного дома они почти сбежали, опасаясь, что завтрак растянется до обеда.

Заглянули в книжный, чтобы выполнить обещание, и Джеймс подписал экземпляр «Баллингари», благодаря за гостеприимство. Завернули на блошиный рынок, потерялись сначала в книжном развале, потом среди старинных картин — среди них Майкл нашел подходящий портрет для матери Эрика, с первого взгляда узнал нужное лицо. Потом Джеймс задержался возле коробки с кольцами, зарылся в них, примеряя на пальцы разную ерунду. Майкл покрутился рядом, от нечего делать потрогал разноцветные бусы из кварца и оникса. Вдруг наткнулся на что-то угловатое, острое, и его будто ужалило в подушечки пальцев. Он вытянул, положил на ладонь розарий с потертым распятием. Сразу понял: оно. То, что искал, само пришло в руки.

Расплатился, намотал на запястье. Фантомный Эрик за его плечом удовлетворенно вздохнул.

Вернулся. Будто и не уходил никуда.

В середине дня, когда они, навестив Шеймуса, вернулись в аэропорт, неожиданно позвонила Сара.

— Привет, красотка, — сказал Майкл. — Как твои дела?

Он мерил шагами зал вылета и сторожил тяжелую спортивную сумку, набитую антикварным хламом, дожидаясь возвращения Джеймса, который что-то утрясал перед вылетом.

— Лучше не бывает, — жизнерадостно отозвалась Сара. — Скажи, что у тебя нет никаких планов на конец мая, — сказала Сара.

— В конце мая будет финал съемок, — сказал Майкл. — А что такое?..

— Дело серьезное, — сурово сказала Сара, — мы пришлем тебе все, как полагается, но я хотела сказать лично. Я выхожу замуж.

— За Томми?.. — обрадовался Майкл.

— Да уж не за тебя, козла! — фыркнула Сара.

— Поздравляю, — искренне сказал Майкл. — А почему передумала?.. Ты ведь не хотела идти.

— Я беременна. Мы только что узнали, срок еще маленький, пара недель. Мы подумали и решили, что если поставим галочки в нужных местах, всем будет потом проще.

— Вот и все, конец твоей холостяцкой жизни?..

— Да, прикинь — никакого больше алкоголя, вечеринок и шикарных пацанов с голыми сиськами, — пожаловалась Сара. — Меня ждут пинетки, балетки, соски и памперсы.

— Ты уже знаешь, кто у вас? — с любопытством спросил Майкл.

— Парень, — тоном, полным осуждения, сказала Сара, — ты хоть что-то понимаешь в деторождении? Или твои познания заканчиваются на эякуляции?..

— Давай без оскорблений, я сестру вырастил! — возмутился Майкл.

— На сроке в две недели еще не видно, мальчик это, девочка и сколько их там вообще. Может, у меня будет тройня, — задумчиво сообщила она. — Было бы круто, отстреляюсь за один раз.

Кто-то окликнул его. Майкл развернулся, заметил Джеймса у служебных дверей. Тот махнул рукой. Майкл закинул на плечо сумку, пошел к нему.

— Здорово. Правда, я за вас очень рад.

— Майкл, — строго сказала Сара, — приглашение будет для вас двоих, не вздумай явиться один.

— А?.. — удивленно переспросил Майкл, глядя на Джеймса.

— Приводи Викторию. Официально. А неофициально, — она понизила голос, — я знаю, что ты спал с Глорией Адамс. Читала в Космо. Я ее фанатка, пригласи выступить на моей свадьбе. Я слышала, что по знакомству она может сделать хорошую скидку. Это правда?..

— Сара, ты хренова графиня, — отозвался Майкл. — У тебя не дом, а дворец, в котором заблудиться можно! И ты сейчас говоришь мне про скидку в десятку тысяч?..

— Я умею экономить! — почти оскорбленно заявила та. — Поэтому у меня до сих пор есть дворец! Так ты спросишь?..

— Слушай, если ты вообще хочешь заполучить Глорию себе на свадьбу, — негромко сказал Майкл, — попроси кого-то еще, а меня лучше даже не упоминай.

— Что, вы так плохо расстались?

— Если бы мы были женаты, она оставила бы меня без трусов.

Сара весело рассмеялась.

Потом трубку перехватил Томми, взволнованно сообщил, что никак не может выбрать, кого звать себе шафером — его или Брана, и решать будет, подкинув монетку. Майкл согласился, что это справедливое решение.

— Ты ведь зовешь Эвана?.. — уточнил он.

— Конечно! — возмущенно заявил Томми. — Без него точно не обойдемся!..

— А Джеймса?..

Томми замолчал. Потом заговорил снова, но уже совершенно другим тоном.

— Не будем об этом говорить.

— Слушай, ну, столько времени прошло… — начал Майкл. — Может, хватит?..

— Нет, — угрюмо сказал Томми. — Ты сам все понимаешь.

Майкл вздохнул.

— Ладно…

Он подошел к Джеймсу с таким озадаченным лицом, тот встревожился:

— Плохие новости?.. С Шеймусом все в порядке?

— Да, — мрачно отозвался Майкл. — Да, в порядке, нет, новости хорошие. Сара ждет ребенка, и они с Томми решили наконец пожениться.

Джеймс улыбнулся:

— Здорово. Рад это слышать.

И Майкл почему-то именно сейчас отчетливо ощутил, что Джеймс не заслуживал быть выброшенным из круга прежних друзей. Они с Томми были же так близки, сколько можно лелеять обиду?.. А Сара, ну чего она? Тем более сейчас, когда все уже кончилось?.. Почему им обязательно было разделяться на два лагеря?..

Хотя, «два лагеря» было слишком громком определением. Лагерь был один, и он выстроился против Джеймса — за то, что тот посмел не дождаться Майкла, а найти человека, который его утешил.

И Майкл был обязан что-нибудь с этим сделать.

Глава 18

Эрик просыпается утром в холодной комнате на сером постельном белье. Эрик умывается ледяной водой, наливая ее из кувшина в фаянсовый таз. Он вытирается грубым полотенцем, влезает в штаны и рубаху, читает молитву, встав на колени возле кровати. Когда он собирается завтракать, прибегает девчонка в тесных бесстыжих брюках, с короткой стрижкой:

— Майкл, Питер просил передать, он тебя ищет. Зайдешь? По-моему, он сейчас в главном доме.

Эрик кивает и выходит наружу, в яркий апрельский день. Мимо снуют люди с аппаратурой, в солнечных очках, с камерами, бумагами и штативами. Возле дома разбирают рельсы, у конюшни стоит ассистент режиссера, разговаривает с двумя парнями, отдаленно похожими на исполнителя его роли. Рядом с Эриком останавливается парень, смотрит на него, потом на них.

— О, двух расходников на замену прислали, — небрежно замечает он.

У Эрика пальцы складываются в кулак, но Майкл вовремя вмешивается, заставляет ответить:

— Еще раз такое услышу — и расходником станешь ты.

Парень изумленно оборачивается на него.

— Прояви уважение, — приказывает Эрик, раз уж ему не дают распускать руки, хотя врезать по удивленной роже так и хочется. — Они рискуют жизнью, пока ты сидишь на жопе и ставишь галочки в ведомости.

Ответа он не дожидается — ему нужно идти.

Терренс ждет его в столовой. Завтрак накрыт на двоих.

— Мистер Эксфорт, — говорит Эрик, появляясь в дверях.

Сегодня тот самый день.

Та самая сцена.

— Майкл, — взволнованно говорит Питер, и словно морок рассеивается, возвращая Майкла в реальность из параллельной вселенной. Майклу приходится потратить пару секунд, чтобы выморгнуть с глаз взгляд Эрика.

Они долго готовились. Обсуждали вдвоем каждое действие, каждый шаг. Затеяли эту игру, чтобы роль села плотнее, чтобы было легче, когда дело дойдет до постели. Хлопушки щелкали, отмеряя дубли, режиссер отдавал команды, рядом толпились люди, камеры наплывали впритык, снимая крупные планы, за кадром пряталось по пять, десять человек — а они с Питером не выроливались даже в перерывах между сценами. Они не видели, не замечали чужую суету — они были там, далеко, куда не доставали ни камеры, ни хлопушки.

Он просто жил. Говорил. Чувствовал. Он не помнил сценарий, он не думал об “импровизации” — он просто рассказывал историю своей жизни, проживая ее заново раз за разом, дубль за дублем, вспоминая, как все было на самом деле.

— Психуешь? — спросил Майкл, садясь за стол.

— Немного трясет, — признался Питер.

— Все будет нормально.

— Я знаю… я знаю, — сказал тот. Улыбнулся немного нервно: — Если после этого я не пропитаюсь твоим талантом насквозь и не стану крутым — то зачем тогда это все?..

— Постарайся заполучить максимум, — без улыбки сказал Майкл. — Ты тогда говорил про волосы на голове, да? В общем, волосы на теле тоже считаются.

Питер покраснел, но засмеялся:

— Не шути так, а то я сам на тебя наброшусь.

Майкл фыркнул.

— Надеюсь, с девушками ты флиртуешь изящнее.

Питер покраснел еще гуще, но заулыбался

— В этой сцене сила на твой стороне, — сказал Майкл, намазывая масло на тост. Эрик, скотина такая, пристрастился к хорошим манерам, и Майклу постоянно приходилось ему уступать, чтобы оставаться в контакте с ролью. Пиццу и бургеры он больше не ел, пользовался столовым ножом, а за столом сидел прямо.

— Терренс напуган, — возразил Питер. — О какой силе ты говоришь?

— Переступая порог его спальни — самостоятельно, а не по приказу — Эрик шагает в пропасть. Он предает своего Бога. Он позволяет своим желания взять верх над ненавистью. Для него же ненависть к англичанам — это не только естественное чувство, но еще и выбор. Он с головой падает в соблазн. Он успокаивает себя тем, что просто нашел неплохой способ надрать зад еще одному англичанину, просто уже не метафорически. А на самом деле он беспомощен перед своими чувствами. Он действует грубо и резко, потому что сам напуган тем, что с ним происходит. Тем, как сильно он хочет этого. Он чувствует, что теряет себя — и нуждается в помощи Терренса, чтобы найти себя заново. И у Терренса момент его слабости оказывается момент его триумфа. Эрик приходит, чтобы подчинить его — но сам подчиняется, потому что чувствует, что Терренс может дать ему новую цель, еще выше, еще значительнее, чем отец Донован. И Терренс должен это почувствовать. Сам.

— А Эрик может дать ему какой-то намек? — спросил Питер.

— Никогда, — сказал Майкл. — И Терренс должен судить не по тому, что он видит ясно — а по косвенным уликам. Но прежде всего Терренс должен покорять, покоряясь. Не думай об этом, как о сексе на камеру. Это драма. Это отчаяние с обеих сторон. Это дикое, страстное желание чувствовать себя живым, когда вокруг умирают тысячи. Это желание забыться, отречься от мира хотя бы на короткий срок. Вот о чем тебе надо думать.

Питер кивнул пару раз, глядя в стол.

— Ну и слова не забудь, — посоветовал Майкл.

Питер вскинул голову, глянул на него.

— Какое из слов?.. “Ооо”? Или “Оо-оо”?

— “Ыыы”, - поправил Майкл.

Питер, успевший глотнуть чая, фыркнул, едва не подавившись, торопливо глотнул — и расхохотался.

Сцена у них обоих сегодня была без слов.

Они готовились к ней пару недель. Обсуждали каждую деталь, каждый шаг, чуть ли не схемы со стрелочками рисовали. Питер уже не паниковал от самого факта постельной сцены с мужчиной. Волновался, конечно — но это было рабочее волнение, а не страх внезапно очнуться геем. Майкл, впрочем, все равно держал руку на пульсе и не давал Питеру загоняться.

— Значит, Терренс стоит у стола, никого не ждет, — в десятый раз говорил он.

Они садились в стороне от рабочей суеты на раскладных брезентовых стульях. Майкл разваливался, как на шезлонге, открывал банку холодного горького тоника. После сета он обычно не переодевался — так и таскал вещи Эрика, старался даже парик не снимать.

— А если ждет?.. — спрашивал Питер, сутулясь и втыкая локти в колени. — Если не ждет, но надеется? У него может быть предчувствие?

— Ты мне скажи.

— Терренс стоит у окна, — повторял Питер. — Он волнуется.

Майкл протягивал руку и легонько щелкал его в висок. Питер обиженно встряхивался:

— Эй!.. Ты чего!

— Это ты волнуешься, — говорил Майкл. — А не Терренс.

Если где-то рядом в пределах видимости или слышимости оказывался Джеймс, Майкл орал через всю площадку:

— Джаймс!.. Скажи мне, как автор!..

Джеймс подходил с независимым видом, клонил голову набок и с любопытством смотрел на Питера, будто это Питер звал его подойти.

— Что за вопрос?

— Перед приходом Эрика Терренс волнуется?

Джеймс выпрямлялся, поднимал глаза вверх, будто советовался со своим внутренним голосом. Майкл внимательно смотрел, как тот шевелит бровями, хмыкает, морщит губы. Питер тоже смотрел — завороженно, распахнутыми глазами, будто верил, что Джеймс сейчас разговаривает с героями где-то у себя в голове. Выждав достаточно длинную паузу, чтобы можно было решить, что в ответ сейчас будет обстоятельный монолог, Джеймс возвращался из странствия в свои авторские глубины, раскрывал рот, делал вдох.

— Нет.

— Вот! — наставительно говорил Майкл, указывая на Питера пальцем. — Из-за чего ему волноваться? Он ничего не ждет.

— Но он напуган!

— Это ты напуган.

Питер закрывал лицо руками и бессильно рычал в них. Майкл ухмылялся:

— Хватит придуриваться, надо работать.

— Терренс стоит у окна…

— На голове.

— Майкл!..

Питер смеялся и шутливо замахивался, чтобы врезать. Майкл приглашающе задирал бровь, и Питер сдавался, опускал руку.

— Терренс стоит у окна…

— Без штанов.

Питер краснел, хохотал.

— Это Эрик стоит за дверью без штанов!

— Джаймс! — говорил Майкл, обращаясь к нему, как к человеку, облеченному высшей властью. — Питер хочет, чтобы Эрик стоял у него под дверью уже без штанов! Можно это устроить?

Питер замахивался уже всерьез, стукал кулаком в плечо.

— Ничего подобного я не говорил!

— Если найдешь обоснование — я думаю, Шене согласится, — отвечал Джеймс, изображая абсолютную серьезность.

— Да я десять обоснований найду, — снисходительно говорил Майкл.

— И какое первое?.. — спрашивал Питер, одновременно возмущенный и любопытствующий.

— Мыши утащили.

— Мыши утащили?.. — негодовал Питер, понимая, что его разводят, как ребенка. — А почему не волки съели?..

— А это было второе обоснование, — говорил Майкл.

— А третье какое?..

— Лепреконы украли.

— Зачем лепреконам штаны Эрика?! Ты и для этого десять обоснований найдешь?

— Зачем десять? Достаточно одного: они каверзные сволочи, и шутки у них так себе.

Питер возмущался, смеялся, сердился. Однажды запустил в Майкла сброшенной с ноги туфлей. Майкл увернулся и вдохновился:

— Вот! Знаешь, где так надо сделать? Когда Терренс под утро возвращается в поместье после того, как Эрик бросил его в холмах! Он же еще грязный будет, промокший, весь в репьях…

— Он там перчатку кидает! — возражал Питер.

— А пусть кинет туфлю! Что он, перчатки потерять не может? Может! А кинуть чем-нибудь надо.

Питер с сомнением смотрел на Джеймса, тот разводил руками:

— А почему нет?.. Это вполне в духе Терренса, особенно после ночи блужданий в холмах по вине Эрика — представь, как он должен быть зол.

Питер возмущенно сопел, сомневался, обдумывал эту идею — потом соглашался, что можно хотя бы попробовать. Шене позволял им вольные отступления от сценария, и в их руках история развивалась, запутывалась, распутывалась, жила собственной жизнью. Выученные слова постепенно терялись в памяти, им на смену приходили другие. Каждую ночь Майкл засыпал, с нетерпением ожидая нового дня — и старался не смотреть на календарь, не считать дни, которых оставалось все меньше.

Снимать решили поздно вечером. Для Майкла время не имело значения, но Питеру так было проще, так что все подстраивались под него.

Гримеры ждали его в особняке за несколько часов до съемок. Джеймс и Шене были на месте, обсуждали детали. Сцену планировали снимать с рук: для аппаратуры в комнате, изображавшей спальню Терренса, просто не было места. Майкл заглянул к ним поздороваться, потом ушел к гримерам в соседнюю комнату — готовиться. Через раскрытую дверь было видно, как эти двое взмахами рук инструктируют оператора насчет его маневров.

Майкл разделся до пояса, сел на крутящийся табурет перед зеркалом. Марти оглядела старые шрамы, оценивая масштаб работы, цокнула языком. Почти всю эту красоту она должна была спрятать.

— Пару оставь, как договаривались, — напомнил Майкл. Та угукнула, взялась за тонкий силикон и ножницы: расставлять на Майкле заплатки.

Не прошло и получаса, как в гримерной объявился Питер.

— Ты рано, — сказал Майкл, отрываясь от разглядывания через зеркало, как Джеймс, сидя на краю массивной кровати, слушает разговор Шене и директора по свету. Часть сцены шла при свечах, в оранжевом цвете, часть собирались снимать в синем “лунном” мареве через фильтр. В окно спальни мигал софит: ему крутили туда-сюда интенсивность.

— Я все равно волнуюсь, так лучше уж тут посижу, — отозвался Питер.

С ним было меньше всего работы: парик клеить не нужно, шрамов нет. Освежи лицо — и готов. Он поглазел, как на Майкле маскируют силиконовые пластыри, закрывающие шрамы, неуверенно вздохнул.

— Моя девушка меня убьет.

— Скажи ей, что на тебе был пояс верности — не убьет, — посоветовал Майкл.

— Какой это пояс, — отозвался Питер. — Фиговый листок. Одно название. Он же тонкий, как презерватив.

— Главное — что он на тебе будет, — спокойно сказал Майкл.

Им обоим предстояло прикрыть гениталии специальным аксессуаром, похожим на откровенные трусики стриптизера: латексный мешочек телесного цвета, которые клеился прямо к коже. Хотя слишком тесный контакт друг с другом предотвратить было невозможно и это средство служило скорее для психологического комфорта, чем для создания барьера между эрогенными зонами, оно было необходимо для сохранения хотя бы иллюзорной неприкосновенности.

Питер тяжело вздохнул, потом вскинул голову и бодро улыбнулся.

— Она все равно меня убьет! — объявил он.

— Не мельтеши. Иди уже переодевайся, — велел Майкл.

Пока гримеры чуть ли не с лупой исследовали его плечи, руки и грудь, чтобы ничего не пропустить, Марти закрепила на нем парик, привела волосы в художественный беспорядок, потом подсобрала, чтобы выглядело достаточно небрежно.

— У тебя еще татушка. Вставай, — велела она.

Майкл послушно поднялся. Расстегнул джинсы, приспустил их на бедра, открывая инициалы "J. S.", черным выведенные на коже. Марти развернула его к свету, покрутила, щуря глаза.

— Джессика Симпсон, да? — улыбнулась она, выдавливая себе на руку крем для основы.

— Джулиан Сэндс, — ответил Майкл. — Вырос на его фильмах.

— А может, Джейсон Стейтем? — предположила Марти, присаживаясь перед ним на корточки, чтобы удобнее было работать.

— Джейсон Стейтем будет в следующий раз.

Майкл положил руки на пояс, посмотрел в проем двери. Там стоял Джеймс. Сложив руки на груди и привалившись плечом к косяку, он смотрел на Майкла. Взгляд был рассеянным, почти смущенным. Скользил по Майклу, убегал в сторону, возвращался назад. Майкл пожалел, что нельзя спросить, о чем он сейчас думает. Знает ведь, чьи это инициалы — должен знать, не может не помнить, что сам их вывел на этом месте десять лет назад.

А тот вдруг вскинул на него прямой, вызывающий взгляд, и Майкла обдало жаром прежде, чем тот раскрыл рот:

— Может, Джеймс Сазерленд?..

Марти подавила веселый смешок, фыркнула в тыльную сторону ладони. Майкл покраснел. Вглядывался в него, что было сил, а Джеймс отвечал, молча, сдерживая улыбку. Наглый. Зубастый. Таким он его не знал. Джеймс таким не был. Но стал. И этот, новый Джеймс, с его рискованной смелостью, заставлял вскипать кровь. Майкл всегда был падок на адреналин — с него у них все началось, с тайной связи, с хождения по краю, с жажды взламывать чужие правила и жить по своим. И этот Джеймс — сейчас — дразнил его, не скрываясь.

— Если тебе это польстит, — с вызовом сказал Майкл, — пусть будет Джеймс Сазерленд.

Тот стоял, не отводил глаз. Сбивал с рабочего настроя, потому что от этого взгляда в паху очень некстати становилось тесно.

— Останешься? — нейтральным тоном спросил Майкл, меняя тему, чтобы отвлечься, а то Марти могла принять это на свой счет. Вряд ли она придала бы произведенному эффекту большое значение, но Майклу не хотелось, чтобы это вообще кто-то заметил.

— Да, конечно, — отозвался Джеймс, будто речь шла о какой-то обычной сцене, а не об откровенной эротике. — Ты же не против?..

— А почему я должен быть против? — Майкл пожал голыми плечами. — Это у Питера надо спрашивать, он же стесняшка.

— Действительно, — улыбнулся Джеймс. — Глупо было спрашивать у тебя. Ты же не в первый раз делаешь рейтинговую сцену. У тебя большой опыт.

Майклу безумно хотелось то ли послать его подальше и погрубее, то ли шагнуть ближе и схватить за ворот, вытрясти ответ, чем он тут занимается — но при девчонках приходилось сдерживаться. Майкл шумно выдохнул, насупился. В голову лезли вопросы, сколько рейтинговых сцен с его участием Джеймс уже видел и сколько раз пересматривал каждую из них.

— Это моя работа, — сумрачно сказал Майкл. — Был бы стеснительным — сидел бы дома.

Марти вопросительно оглянулась на Джеймса, уловив, что в их разговоре что-то не так. Джеймс тут же согнал с лица радостное выражение, принял прежний невинный вид.

— Оставайся, — почти угрожающе предложил Майкл. — Поправишь нас, если что.

— Обязательно, — с таким смиренным подъебом сказал Джеймс, что Майкл едва удержался, чтобы все-таки не шагнуть к нему, чтобы пристальнее посмотреть в эти бесстыжие глаза.

За спиной Джеймса появился Шене, похлопал его по плечу, предлагая подвинуться. Вскользь оглядел полутоговность Майкла, уточнил, сколько времени им еще потребуется.

— А где Лейни? Переодевается?.. Хорошо. Будем делать одним проходом — три длинных дубля без перерывов, — сказал Шене. — Захватим с разных углов, будет надо — доснимем сразу. Все должно быть естественно. В первом дубле снимаем все, что вы с Питером напридумывали, дальше я буду вас корректировать.

Майкл стоял перед дверью, ожидая сигнала. Шене отпустил всех, оставив только оператора и Джеймса. Марти можно было не считать — она с помощницей сидела в соседней комнате на подхвате, если между дублями потребуется поправить грим. Обстановка была почти интимной. Обычно эротические сцены снимались при толпе народа — по крайней мере, раньше Майклу доводилось работать именно так. Их снимали короткими дублями, режиссер командовал актерам, что делать, будто они были живыми марионетками, и никакой химии между партнерами по съемкам нельзя было отыскать даже с прожектором. Майкл спал со своими партнершами еще и потому, что иначе сыграть страть в таких обстоятельствах было бы невозможно.

С Питером все было иначе, с этим фильмом вообще все было иначе…

— Сцена сто тридцать, дубль один, камера пять, — грохнула хлопушка, вырывая Майкла из мыслей.

Не Майкла. Эрика. Он очнулся перед закрытой дверью. Очнулся, взглянул на нее, будто не верил, что все-таки оказался здесь. Поднял руку, чтобы постучать — опустил сразу. Качнулся вперед, хмурясь, вдохнул, будто хотел ей что-то сказать. По коже пробежал мороз. Он занес кулак, чтобы ударить — но в последний момент рука разжалась, он приложил ладонь к двери и толкнул ее.

Столько чувств раздирало ему грудную клетку, что хотелось запустить в нее пальцы, прямо сквозь ребра, и помочь им. Он шагнул через порог еще до того, как дверь заскрипела. Пламя свечи на столе качнулось. Человек у стола опустил бумагу, обернулся. Ненавистный — и обожаемый одновременно. Эрик не знал, чего ему хочется больше — обнять его ноги, прижаться к ним головой, попросить его уехать, завтра же, и никогда не возвращаться — или сделать его своим, подчинить себе, схватить за лицо и увидеть, как страх туманит эти глаза. Протянув руку, не глядя, он закрыл за собой дверь. Хотел окликнуть его, даже вдохнул, чтобы воздуха хватило на “мистер Эксфорт” — но понял, что это бессмысленно. Терренс и так смотрел на него, не отводя глаз, ухитряясь выглядеть одновременно смиренно — и вызывающе. Лист бумаги в его руках подрагивал. Эрик почти решил шатнуться назад — то бумага, опущенная к свече, вспыхнула, и Эрик кинулся вперед, чтобы затушить. Отобрал, бросил на пол, каблуком задавил пламя.

Но оно словно не угасло — оно перекинулось на Эрика. Естественный страх пожара сорвал в нем что-то, побудив действовать — и он, начав, уже не мог остановиться. Они был вплотную, столкнулись, сцепились взглядами, как олени — рогами. Эрик взял его за лицо двумя руками, поцеловал, сразу сминая губы — глубоко, неумело, жестко, как всегда целовался. Терренс ответил, прильнув к нему. Он был другим, совсем молодым, идеалистичный, глупый мальчишка. Эрику все время хотелось что-то сказать, но он сам не понимал, что — и он прятал свою растерянность за напором, так что красивые жилетные пуговицы Терренса разлетелись по всему полу.

Они не сказали друг другу ни слова, хотя Терренс, кажется, что-то беззвучно шептал — то ли просил, то ли протестовал. Эрик не стал разбираться — закрыл ему рот рукой и толкнул к постели.

Что-то грохнуло, как выстрел, над самым ухом.

— Снято!

Майкл замер, оглушенный прыжком во времени из века в век, навис на прямых руках над Питером. Тот заворочался, разворачиваясь лицом вверх — Майкл посторонился, давая ему место, сел на краю постели.

— Ты как? Все в порядке?

Питер убрал с лица спутанные волосы, диковато глянул на Майкла — искоса, как напуганный щенок.

— Да… нормально, — выдохнул он и быстро, нервно улыбнулся.

— Садись, — Майкл протянул ему руку, тот уцепился, подтягиваясь. Сев рядом, они синхронно раздвинулись, чтобы не соприкасаться голыми бедрами.

— Я ничего не помню, — ошарашенно сказал Питер, руками приглаживая волосы. Он выглядел, как человек, в которого ударила молния. Шарил глазами по комнате, будто не вполне осознавал, где он и какой сейчас год. — В смысле — все?.. Первый дубль уже все?..

— Все! — подтвердил Шене. Он стоял рядом с оператором, на котором висела камера, закрепленная сложной системой амортизации. В тени, возле стены, маячил Джеймс, его лица в полумраке было не видно. — Сняли. Десять минут вам хватит?.. Пятнадцать?

— На что? — Питер растерянно посмотрел на Майкла.

— Одеться и вернуться на исходную позицию, — сказал Майкл.

Рядом оказалась Марти с двумя пледами, но Майкл от своего отказался, помотав головой — у него не было потребности немедленно прикрыться, чтобы защитить себя от чужих взглядов. Он поверил, не отклеился ли где его “фиговый листок” и начал одеваться.

— Питер, с листом бумаги — прекрасная находка! Обязательно повторим, — сказл Шене.

— Это случайно вышло, — отозвался тот, кутаясь в плед.

— Отлично вышло! Майкл, мне нравится, как ты стучишь в дверь — сначала кулак, потом ладонь — это хорошо, это оставим. Твою задержку у двери — тоже.

Майкл влез в рубаху, одернул ее, заправил в бриджи.

— Питер, хочешь воды?..

— Хочу, — неуверенно сказал тот.

— Там есть сэндвичи, — подсказала Марти, занимаясь его волосами — расчесывая, укладывая, чтобы снова выглядели, как у джентльмена.

— Ты что, какие сэндвичи, — сказал Майкл. — Нам сейчас только не хватало друг на друга луком дышать.

— Точно, — та сделала большие глаза, признавая свой промах, и продолжила орудовать расческой.

Майкл отошел от них, чтобы взять бутылку воды. Окликнул Марти, кинул ей через всю комнату — та поймала, передала Питеру. Тот сидел, кутался в плед — успокаивался. Майкл решил дать ему время прийти в себя, взял вторую бутылку. Джеймс стоял, подпирая стену, на него не смотрел.

— Ну, как? — спросил Майкл, подходя ближе и разглядывая румянец на его лице. — Устраивает? Или снова скажешь, что я могу лучше?

— Не. Это было убедительно, — сказал Джеймс. Вскинул взгляд к лицу, быстро отвел.

— Значит, никаких правок? Никаких пожеланий?

Джеймс покачал головой. Он будто сам не знал, хочет ли присутствовать дальше. Но ведь зачем-то же он затеял этот проект, зачем-то же он хотел снять эту сцену именно так, с такой откровенностью. Кому и что хотел доказать?..

— Ты скажи, если что, — с деланной небрежностью предложил Майкл. — Ты же автор, ты тут Господь бог. Как скажешь, так мы и сделаем.

Джеймс поднял на него темный, почти болезненный взгляд.

— Нет. Ты справляешься.

Майкл кивнул, отошел. Питер уже вылез из пледа и теперь торопливо одевался.

— Все нормально? — еще раз спросил Майкл.

Питер кивнул, потом взглядом попросил подойти.

— У меня встает, — паническим шепотом признался он, застегивая новый жилет взамен того, от которого Майкл оторвал пуговицы.

— Ну и что? — флегматичным шепотом спросил Майкл. — Ты же живой человек, а сцена бурная.

— Я не гей!

— Ты не гей, успокойся! Это просто физиология.

— Это непрофессионально!..

— Питер, — резко, но тихо сказал Майкл. — Хватит. Мы сто раз это обсуждали. В этой комнате только один гей, — он кивнул на Джеймса. — С тобой все нормально. Посмотри на меня.

Питер поднял глаза, Майкл поймал его за подбородок, удержал.

— Умеешь входить в раппорт?..

Питер кивнул, насколько ему позволяла рука, держащая подбородок.

— Вот и иди. Дыши. Расслабься. Иди за мной.

Они сделали еще два длинных дубля, потом сняли с десяток мелких — нарезку жестов, поцелуев, взглядов. Питер расслабился, доверился актерским инстинктам. Майкл втащил его в раппорт, и они отработали всю сцену до самого конца, пока наконец Шене не объявил, что его все устраивает. Было уже три утра.

— Господи, только не показывайте мне, что получилось, — попросил Питер, вытирая лицо мокрым полотенцем. В плед он завернулся только наполовину — в комнате было жарко.

— Господи, я наконец могу от себя все это отклеить! — сказал Майкл, стаскивая парик. Волосы под ним были влажными от пота, он разлохматил их пальцами, как следует прочесал их. От усталости глаза уже закрывались.

— Я сейчас лягу и усну прямо тут, — пожаловался Питер.

— Спокойной ночи, — Майкл похлопал его по плечу, сдерживая зевок. — Ты молодец.

— Вы молодцы, — поправил Шене. — Спасибо. Все свободны.

Майкл набросил халат, который принесла Марти, поискал глазами Джеймса. Не нашел. Наверное, тот не стал дожидаться окончания съемок. А может, ушел сразу после первого дубля?.. Как будто Майкл не ради него, не по его сценарию тут выкладывался.

Майкл бы обиделся, но слишком сильно хотелось спать.

В трейлере он не ночевал уже много недель, заняв комнату Эрика. Майкл, как был, в халате на голое тело, повалился на узкую кровать, завернулся в одеяло. Закрыл глаза. От усталости голова кружилась. Но на стуле у изголовья завибрировал телефон. Майкл со стоном протянул руку, взял телефон и приоткрыл один глаз, чтобы посмотреть, кто звонит. Оказалось — Бран.

— Три часа ночи, мудила, — еле шевеля языком, сказал Майкл. — Тебе повезло, что я не сплю.

В ответ в трубке раздался странный звук, будто кто-то пытался высморкаться.

— Майкл, — раздался голос Брана. Голос, от которого у Майкла раскрылись глаза, а сон слетел вместе с усталостью, мгновенно. — Майкл, — Бран отчетливо и длинно всхлипнул в трубку, коротко выдохнул, и Майкл понял каким-то звериным чутьем, что это нихрена не розыгрыш. — Я все, я больше не могу, понял?.. Я так не могу.

— Так, мужик, что случилось?.. — холодея от ужаса, спросил Майкл. — Ты где?.. С тобой есть кто рядом?..

— Не могу, понимаешь?.. — с отчаянием проговорил Бран. — Я и так… и сяк… я все пробовал! Все! Я больше не знаю… Ты мне скажи, — всхлипнул он, — скажи, что с ней делать!

— С кем?

— С ней!.. — воскликнул Бран, будто в мире была всего одна загадочная "она", и о ком-то другом он говорить просто не мог. — Я ее люблю, понимаешь?.. — обреченно сказал он. — Люблю. Вот, просто… все. А она…

Он шумно вытер нос ладонью, потом раздалось звяканье стекла о стекло.

— Мужик, брось бутылку, — потребовал Майкл, лихорадочно шаря по памяти в поисках ближайших к Брану знакомых. — До добра не доведет. Никогда не делай, как я, не запивай стресс алкоголем.

— Я не знаю, что делать, — признался тот. — Ты скажи, ты же спец по бабам. Скажи, что с ней делать.

— Первым делом тебе нужно проспаться, — твердо сказал Майкл. — А там еще раз поговорим и решим.

— Она такая… ты не знаешь, какая, — горестно вздохнул Бран. — Ты нихуя не знаешь, Майкл, понимаешь, да?.. Я ей говорю — бросай все, давай ко мне, я тебе все дам. Все что хочешь, все дам — а она, говорит, она говорит — нет, говорит, у меня своя жизнь, у меня все хорошо, налаженный бизнес — не хочу, говорит, не зови. Я потом говорю, я говорю — ладно, раз бизнес, давай, как тебе удобно, давай, сколько, значит, циферками, мол, контракт, типа, можно же, эксклюзив, да?.. А она — она мне даже по морде не дала, понимаешь, она замахнулась, я думаю — врежет щас, стою — а она взяла так, и ручкой по щеке, и дурак ты, говорит, и ушла, и я не знаю, куда, и где она, и ничего просто не знаю…

Бран длинно хлюпнул носом, поскуливая сквозь зубы. Рядом явственно заскулил Бобби. То ли Бран приехал туда, забыв, что Майкл на сьемках, то ли как раз и хотел остаться один, чтобы никто не мешал прнимать жизненно важные решения.

— Так, слушай, — обеспокоенно сказал Майкл, чувствуя себя так, словно Бран сейчас рыдал у него на плече, — слушай, давай ты проспишься все-таки, мужик. Для начала. Умойся, ляг куда-нибудь. А хочешь — давай, мотай сюда, возьми отпуск и прилетай.

— Я хочу сдохнуть, — горько сказал Бран. — С этим нельзя жить. Это как ракетный удар в сердце, с таким не живут.

— Стоять! — перебил Майкл. — Я тебе сдохну! Только попробуй мне там!.. Я тебе Бобби доверил, ушлепок! Только посмей!

— Я ее замуж позвал, — вздохнул Бран. — Я бы ей все дал. А она не хочет. Она говорит — мне нравится моя работа, не хочу я ее бросать. Я говорю — родная, да что это за работа, есть же другие, а она говорит — нет, вот такая я есть, какая я есть, если не нравится, что я шлюха — катись нахер, ты мне тут еще указывать будешь.

— Ты про Дакоту?.. — изумился Майкл, наконец осознав, о ком идет речь.

— Она меня не хочет, — горько заявил Бран. — Она ничего от меня не хочет. Что мне делать?..

— Бран, — твердо сказал Майкл. — Сиди, где сидишь, а лучше доберись до кровати и ляг. И брось жрать что ты там жрешь.

— Водку, — вздохнул тот. — Не помогает.

— Я ей сейчас позвоню.

— Скажи, что я ее люблю, — жалобно попросил Бран.

Дакота сняла трубку после трех гудков.

— Слушай, отшей его, — сразу сказал Майкл. — Он же мучается. Скажи, что с тобой ничего не выгорит. Только так скажи, чтобы он понял. А то он уверен, что тебя еще можно уговорить.

— Привет, — сухо сказала Дакота.

— Он сейчас звонит мне, пьяный, как ребенок, и рыдает в трубку, — сказал Майкл. — У тебя сердце есть?

— Два дебила, — зло прошипела Дакота, и Майкл услышал отчетливое цоканье каблуков. — Где он?

— У меня дома. Какая разница? Ты что, полетишь к нему, чтобы лично сказать? Не разбивай ему сердце еще сильнее, просто позвони. Не хватало ему еще тебя видеть.

Майкл услышал, как хлопнула дверца машины, удивленно спросил:

— У тебя что, клиент?.. Ты куда-то едешь?..

— Да, — коротко ответила она. — Еду. В аэропорт. К этому твоему придурку, чтобы он ничего с собой не сделал. Я не буду ему звонить, слышать его не хочу. Пьяные мужики меня бесят. Скажи ему сам, что я прилечу утром.

— Так, но… Я ничего не понял сейчас, — ошеломленно сказал Майкл.

— Да нравится он мне! — раздраженно сказала Дакота. — Нравится! Он хороший парень! Заботливый, умный. А ты же меня знаешь! Или я все испорчу, или он не выдержит. Ну, начну я с ним спать — и что? Надолго его хватит? Он начнет ставить мне условия, и будет еще хуже. Я не собираюсь бросать свой бизнес.

— Он любит тебя, — вздохнул Майкл.

— Знаю, — мрачно сказала Дакота. — И кому от этого легче?..

Глава 19

Телефон Брана молчал, перебрасывая звонок на голосовую почту. Майкл оставил там пару сообщений с просьбой дать ему знать, как дела. Дакота уже должна была добраться до Калифорнии, так что Майкл не стал названивать на свой домашний номер. Может, они выясняют отношения, может, трахаются — в любом случае, лучше им сейчас не мешать.

Он привычно влез в одежду Эрика, за время съемок ставшую родной и удобной, умылся, сам приладил парик перед маленьким зеркалом — старым, в пятнах от рассыпающейся амальгамы. Чтобы не тратить время на путь по коридорам, вылез наружу через окно. По его представлению, Эрик такое мальчишество позволял себе регулярно, и раз уж он влез в шкуру Эрика так глубоко, то и привычки должен был иметь соответствующие.

После бессонной ночи Шене милосердно выделил им с Питером два дня выходных, так что Майкл собирался проверить, как парень там держится, не нужна ли ему хорошая пинта, чтобы поправить нервы. Он постучал в окно спальни Терренса, но внутри было тихо. Скорее всего, Питер убежал завтракать, решив его не будить.

А может, спал в другом месте. Майкл обошел дом, отыскал окно, которое легко открывалось снаружи. Джеймс оставил в сценарии эпизод из книги, где Эрик, желая заставить Терренса вернуться в Лондон, пытался напугать англичанина «призраками» старого дома. Именно через это окно Эрик незамеченным проникал в дом, чтобы объявиться в неожиданном месте и чем-нибудь пошуметь. Они с Питером отлично повеселились тогда, разыгрывая друг друга даже за пределами съемок.

Майкл залез в комнату с разбитыми зеркалами, распахнул дверь в коридор — и увидел Джеймса. Тот стоял, заложив руки за спину, любовался какой-то картиной. В первое мгновение человек в современной одежде показался Майклу чужеродным, и лишь потом он сообразил, что все в порядке. Это он тут в костюме, а не Джеймс.

Повернув голову на скрип двери, Джеймс коротко, как-то удивленно улыбнулся, будто тоже не сразу узнал. Будто ему показалось, что в проеме двери стоит кто-то другой. Не Майкл.

А кто там еще мог стоять?.. Эрик?

Майкл усмехнулся — и по рукам вдруг пробежал холодок, как обычно бывало, когда он чувствовал это слияние себя и героя.

А почему нет?

Они были одни. Никто не узнает. Никто не поймет.

Майкл ощутил, как рефлекторно у него клацнули челюсти — у Эрика были кое-какие вопросы к своему автору, в основном — «какого сучьего хрена?» и «да что ж ты душу из меня вынимаешь?».

«Только без рук, — мысленно предупредил он сам себя. — Лицо никому портить не будем».

«Как скажешь», — мысленно и сквозь зубы отозвался Эрик, исподлобья глядя на Джеймса.

И пошел на него.

Джеймс, кажется, что-то почуял — его «Привет, Майкл» прозвучало слегка растерянно. Майкл заставил Эрика остановиться рядом, привалил его плечом к стене рядом с картиной. У Эрика всерьез чесались руки взять автора за горло и встряхнуть, как мышонка. Майкл не дал, позволил только угрожающе поправить раму пальцем, будто она покосилась. Эрик поправил так, что картина едва не рухнула с гвоздя.

Джеймс дернулся было пройти мимо, но Эрик выбросил руку вперед, уперся ладонью в стену. Не пустил. Коридор был маленький, едва разойтись. Эрик смотрел на Джеймса, слегка щуря глаза — он всегда так делал, когда ему что-то сильно не нравилось.

— Я все хотел вас спросить, — сказал Эрик, и от сдержанного раздражения его акцент был куда сильнее обычного, — зачем вы подсунули мне этого простачка?

— Кого? — удивился Джеймс. Он настороженно смотрел на Майкла, но Майкл вмешиваться не собирался.

— Вы знаете, о ком я.

Эрик подался чуть ближе — Джеймс слегка отступил.

— Я не понимаю.

— Вы все понимаете, — сказал Эрик, подступая еще ближе, с шорохом проводя по стене ладонью. — Я тоже все понимаю. Я знаю о вас кое-что. Сэр.

Джеймс покраснел. У него на носу проступили мелкие веснушки, глаза в полумраке коридора, казалось, слегка заблестели.

— И что же?

Эрик нарочито медленно подался вперед грудью, потянулся к его уху.

— Ваш секрет, — выдохнул он.

Джеймс со вздохом прижался к стене, невольно опустил глаза — потом резко вскинул. Майкл вдруг понял, что мог бы сейчас поцеловать его. И тот бы ответил. Обязательно ответил бы. Эрик посмотрел на губы Джеймса, слегка усмехнулся. Тот сдерживал глубокое дыхание, чтобы не выдать себя — но выдавал, с головой.

Это было так странно. Здесь, в темном коридоре, куда с улицы доносился какой-то шум и голоса людей, куда легко мог завернуть кто угодно и увидеть их, Майкл чувствовал прежний огонь. Живой, настоящий. Ему самому стало жарко. Он ясно видел, что ничего не кончилось. Что бы Джеймс ни говорил, их игра продолжалась.

— Я знаю, кто настоящий мистер Эксфорт, — низким голосом прошептал Эрик, и Джеймс на мгновение прикрыл глаза, плотнее прижался к стене, будто искал опору. От его щеки явственно тянуло жаром, так она полыхала. Майкл позволил себе скользнуть по ней лицом, уколов утренней щетиной. Сам внутри вздрогнул от этого соприкосновения. Джеймс прикусывал губы, стараясь восстановить дыхание, глаз не поднимал. Кажется, его основательно проняла эта встреча.

Майкл отстранился, одернул Эрика, который был недоволен тем, что пришлось прерваться.

Джеймс поднял на него мутный взгляд. Майкл ухмыльнулся в ответ — и протиснулся мимо, грудью прижавшись к Джеймсу чуть плотнее, чем было нужно, чтобы пройти.

Голоса снаружи были взволнованными. Майкл вышел из дома, щурясь на белый свет, и поначалу подумал, что с пьяных глаз ему померещилось. Потом вспомнил, что не пил, а голова кругом — это все был эффект встречи с Джеймсом.

Как оказалось, на площадку забрел олень. Он бродил среди декораций — здоровенный, красивый и флегматичный. Судя по всему, его привлекли запахи из конюшни — он постоянно разворачивал морду в ту сторону и принюхивался. Народ доставал телефоны, фотографировал, рассылал фотографии по фейсбукам и инстаграмам. Майкл, независимый от соцсетей, привалился спиной к стене дома, скрестил ноги, благодушно наблюдая на суетой вокруг неожиданного визита. Олень был красивый и, кажется, молодой. Из дверей поместья вышел, зевая, заспанный Питер, встал рядом. Будто между ними ничего и не произошло этой ночью. Хотя, можно было сказать, между ними — и не произошло. Майкл все равно держал ухо востро, но, кажется, Питер бросил морочить себе голову проблемами своей ориентации.

— Смотри, — Майкл кивнул на оленя.

Питер глянул совершенно незаинтересованно.

— А. Ага. Ты идешь завтракать? Умираю — кофе хочу. Думаешь, там еще что-нибудь осталось?.. Время уже — обед скоро.

Он так заразительно зевнул еще раз, что у Майкла свело челюсть.

— Прекрати, — потребовал он. — Ты сейчас всех зара… зишь, — он все же не удержался, прикрыл рот ладонью. Равнодушие Питера по отношению к оленю было загадочным, так что Майкл полюбопытствовал: — Тоже будешь его снимать, пока не убежал?

— Я из Вайоминга, — отозвался Питер. — У нас такие на заднем дворе паслись. Мы с отцом на них на охоту ходили, я на них насмотрелся.

— На охоту? — удивленно переспросил Майкл. Питер совершенно не вязался у него с охотой — разве что с ловлей бабочек.

— Ну да. Его дед научил, а он — меня. Мы с ним вдвоем ходили. У него охотничий домик в горах есть, там и рыбачить можно, но я не люблю. Рыбу люблю, а рыбачить — нет. Там красиво, я бы тебе показал наши места, — он улыбнулся. — Ты не был никогда на охоте?

Майкл покачал головой.

— Нет. Но я бы попробовал.

— Тебе понравится, — убежденно заявил Питер. И оглянулся на оленя, явно оценивая, сколько мяса можно было бы снять с этой туши, так что Майклу стало слегка не по себе.

Оленя пытались отпугнуть — хлопали, топали, кричали на него, сигналили — он не реагировал. Только тянул носом в сторону конюшни и пытался подобраться к ней поближе.

— Наверняка он голодный, — со знанием дела сказал Питер. — А ему здесь пахнет лучше, чем в ресторане. Надо его отогнать, иначе он сам придет и друзей приведет. Олени — хуже енотов, те хоть миленькие, а эти — тупые, все ломают, жрут из мусорных баков, и если не отогнать — толпой ломятся.

— И как их отгонять? — спросил Майкл. — Какая-то служба эвакуации должна быть? Кто ими занимается? Не в полицию же звонить.

Он был равнодушен к живой природе, но смотреть, как другие с ней взаимодействуют, было увлекательно.

— Его можно выманить и увести отсюда подальше, — предложил Питер.

— А если ему в жопу из рогатки пальнуть — не поможет?

— Они собак не любят, громких звуков. Главное — отвадить, чтобы понял, что есть здесь нечего. Иначе они сюда постоянно приходить будут всей компанией.

— Слушай, — спохватился Майкл. — Я совсем забыл, столько всего навалилось… прости, что накричал на тебя тогда. Еще перед аварией с Шеймусом. Я не должен был.

Питер удивленно посмотрел на него, будто не сразу понял, о чем он — а потом махнул рукой.

— А! Да, хорошо, что ты вспомнил! Все нормально, я тогда думал, ты просто вролился, Эрик — он же такой, резкий. Я как раз хотел поблагодарить.

— За что? — в свою очередь удивился Майкл.

— Я, понимаешь, тогда так хорошо почувствовал, каково было Терренсу, когда Эрик на него срывался на пустом месте, — с радостным оживлением сказал Питер. — Я сделал все, как ты учил — пошел, попереживал как следует, яблони попинал, повозмущался, поплакал даже — и ты знаешь, потом получилось вот так, — он показал Майклу большой палец. — Так что это тебе спасибо за опыт, мне очень помогло!

Питер сбежал по ступеням крыльца, не обращая больше внимания на дикую природу, отправился за завтраком. Майкл поглазел, как оленя наконец прогнали с площадки, подогнав к нему автомобиль поближе и врубив сигнализацию. Потом сунулся проверить телефон. В сообщениях было пусто.

Майкл не думал, что с Браном могло что-то стрястись — тот был мужиком разумным и к импульсивности не склонным. Но волноваться все-таки волновался. Наговорил короткое сообщение на голосовую почту Дакоты (ее телефон тоже не отвечал, так что совершенно точно им было не до него).

Вертя телефон в пальцах, он стоял на крыльце и думал, имеет ли смысл позвонить Иберо и спросить, что он видел, когда был сегодня у него дома. В смысле, все ли в порядке. Или это будет уже лишним?.. Взрослые все, в конце концов, сумеют разобраться со своей жизнью сами.

Люди ходили мимо него туда-сюда, он машинально кивал им. На площадку вернулась рабочая суета. Там через лужи после ночного дождя с грохотом везли стойку с костюмами, поодаль разбирали декорации, Шене, поднимаясь в корзине на стреле крана, оценивал с оператором верхние планы.

Из дверей поместья, почти крадучись, выскользнул Джеймс. Притормозил, заметив Майкла — явно не ждал опять его здесь увидеть. Остановился, заметив озадаченное выражение его лица.

— Что-то случилось? — тревожно спросил Джеймс.

— Да тут… — протянул Майкл. — Бран отхватил себе проблем на голову. Влюбился.

Он машинально попытался убрать телефон в карман, но у его бриджей не было задних карманов, и телефон грохнулся на каменное крыльцо.

— Да блядь, — с досадой вздохнул Майкл, подняв трубку. Поколупал разбитое стекло, порезал палец, сунул его в рот. — Нашел себе девушку, а она… У нее все сложно. Она не горит желанием с ним встречаться. А он прям всерьез влюбился, жить без нее не может. Волнуюсь, как он там, — признался Майкл.

— Так вы поддерживаете связь? — спросил Джеймс.

— Ну. Он живет недалеко от меня. Отучился в Массачусетском технологическом, завел стартап, сейчас подбивает клинья к Илону Маску. Я и раньше не сильно понимал, чем он занимается, а сейчас даже спрашивать перестал. Но он вроде доволен, а это главное.

— Да… Здорово, — задумчиво сказал Джеймс.

Майкл посмотрел на него, еще раз лизнул палец. Порез был неглубоким, тонким. К вечеру сам затянется.

— Ни о чем не хочешь меня спросить?

Джеймс непонимающе поднял голову.

— Про Бобби, например.

У Джеймса на лице мелькнул страх, но он быстро взял себя в руки.

— А тебе есть что сказать?

— Я думал, ты хотя бы поинтересуешься, как там твоя собака.

У Джеймса неожиданно задрожали губы. Майкл подумал, что передавил, с досадой вздохнул: издеваться он точно не планировал.

— И как там… моя собака? — спросил Джеймс ровным голосом, глядя в сторону.

Майкл продемонстрировал ему разбитый телефон:

— Показал бы, но сам видишь… Нормально, — спокойным тоном сказал он. — Живет у меня в Лос-Анджелесе. Здоровый конь, вот такой, — показал рукой высоту в холке. — Жрет больше, чем я.

— А кто с ним сейчас? — спросил Джеймс, невольно улыбаясь.

— Ну, у меня парень один есть, он с ним возится, когда я уезжаю. Иногда Бран приглядывает. С ним все хорошо, — сказал Майкл и с сожалением посмотрел на свой телефон — даже не показать эту сотню фото, которые валялись в памяти. — У тебя Инстаграм есть? Зайди ко мне, сам увидишь, — сообразил он. — У меня логин… сейчас продиктую. Ло Винтерс. Он дурацкий, это имя одного из моих героев. Он был фотографом, ну я и завел аккаунт, чтобы лучше понять. А потом так и оставил.

— Я подпишусь, — сказал Джеймс.

— Да ладно. Зачем? Я его не веду. Только заглядываю к своим. Я вообще не люблю всю эту… онлайн движуху. Зак надо мной постоянно ржет, что я иногда не понимаю, о чем он говорит. У меня сестра больше прошарена, чем я… Нашел?

Джеймс тихо угукнул, что-то листая у себя в телефоне. Наверное, нашел фотографии Бобби. Майкл решил не мешать. Не прощаясь, сбежал по ступенькам, быстрым шагом, не оборачиваясь, почти побежал ловить ближайшую ассистентку Шене. Раз у него был выходной, он собирался съездить в Лондон — заглянуть к семье, увидеться с Томми и Сарой. К ним у него был один разговор.

Он отчетливо понял, что обязан помирить Джеймса с Томми. Обязан. Они так дружили, были настолько близки — а теперь из-за Майкла Томми не хотел знать одного из своих друзей. Он занял сторону Майкла, потому что Майкла он знал много лет. Но Джеймс-то был не виноват в том, что ему понадобился рядом кто-то, кто помог бы пережить ад. И он не заслуживал такого. Майкл собирался вернуть его в их компанию — настолько, насколько они все сами сумеют друг друга простить. Потому что теперь уже Джеймсу придется решать, готов ли он простить то, что когда-то Томми прекратил с ним общение.

И Сара… Она была когда-то давно безумно зла на Джеймса, но Сара была отходчивая, наверняка давно уже все простила. Только то, что Томми был таким принципиальным, удерживало ее от примирения.

Они должны…

Нет, конечно, они ничего никому не должны, но было бы здорово, если бы они пригласили Джеймса на свою свадьбу. Вместе с Винсентом, разумеется. Это будет правильно. Это будет честно. Они должны помириться. Майкл надеялся, что этот жест что-то исправит. Залечит одну из трещин, оставшуюся из прошлого. И всем станет немного легче.

Ему вот точно — станет.

Лондонскую квартиру Майкл купил в Шордич, в здании бывшей фабрики. Когда он взял ее, здесь были только стены из красного кирпича, кухня и ванная комната. Огромный лофт под самой крышей — со стальными балками под потолком, с высокими окнами, деревянным полом и запахом кирпичной пыли.

Он не приглашал сюда ни дизайнеров, ни ремонтников. Собирал обстановку сам, от случая к случаю — по модным интерьерным магазинам и гаражным распродажам. Он обставлял квартиру несколько лет, и процесс все еще не был закончен.

Она была странной. Как пазл из неподходящих друг другу частей, которые насильно впихнули друг в друга, оторвав лишнее или доклеив недостающее. На комоде в спальне стояли хромированные модели мотоциклов, покрытые пылью. Над ними висели теннисные ракетки в чехле. В вазе в прихожей лежали теннисные мячи. Посреди пустой гостиной стоял мотоцикл — тот самый, так и не проданный, но сейчас уже бесполезный. В книжном шкафу толпились книги по истории искусств, архитектуре и археологии, которые Майкл никогда не открывал, но которые покупал десятками. На кухонной стойке валялись антикварные черепки, купленные на E-bay. На крючках висели разномастные кружки — полосатые, цветочные, со смешными надписями. В рамках на стенах висели ноты. В шкафу лежала одежда, половина которой Майклу была мала — светлые футболки с яркими принтами, узкие джинсы, брюки песочного цвета, приталенные пиджаки, голубые и розовые рубашки.

Каждый раз, возвращаясь сюда, он привозил что-то новое.

Зайдя в квартиру, пропахшую холодом, Майкл бросил ключи с брелоком-пружинкой на консоль, снял ботинки. Подобрал с пола кипу длинных белых конвертов, которые накидали через щель. В одних носках прошел в гостиную. Пробежал глазами по корешкам книг, отыскал свободное место и всунул туда еще одну.

«Дикие волки из Баллингари».

Потом оглядел оставшиеся с прошлого раза картонные листы, аккуратно сложенные у стены, но так и не выброшенные. Взял ножницы с кухонного рейлинга, задумчиво пощелкал ими. Отыскал маркер. Открыл в новом телефоне схему подходящего макета, поглядывая на нее, грубовато изобразил на упаковочном картоне несколько деталей. Подправил, чтобы вышло ровнее.

Включил в квартире отопление, сел прямо на пол, спиной к старинной черной батарее, и принялся вырезать. Никуда не спеша, аккуратно, срезая лохмотья, усыпая себя и пол обрезками. Когда все детали были вырезаны, он поставил чайник, облокотился на кухонную столешницу и закурил, задумчиво разглядывая разложенный по полу картон. Потом заварил чай прямо в кружке. Порылся по ящикам, среди шурупов, отверток, гарантийных книжечек и обрывков фольги нашел моток шпагата. Вернулся на пол и начал собирать детали вместе, время от времени прихлебывая горячий чай.

Когда все было готово, у него в руках оказался картонный самолетик из коричневой упаковочной бумаги. Взяв стул, он подвесил его на шпагате к люстре и отошел поглядеть на него, заложив руки за спину.

Джеймсу бы понравилось.

Наверное.

Две нетронутые зубные щетки стояли в стаканчике, в углу гостиной растопырился мольберт со старинным портретом, возле него зеленела пластиковая пальма. На ней осталась мишура и гирлянда с поза-поза-позапрошлого года. Майкл воткнул гирлянду в розетку, раскрыл холодильник. Посмотрел на пустые темные полки, закрыл. Бытовая техника не была подключена к сети — он все равно ею не пользовался. Даже защитную пленку с посудомойки и стиралки не отодрал.

Он вернулся к кухонному островку, на котором оставил почту, вскрыл конверты. Рекламные письма, буклеты, листовки — ничего личного, ему не приходили сюда даже счета.

Глядя, как медленно крутится на люстре коричневый картонный самолетик, он допил остывший чай и долил кипяток в кружку. Каждый раз, когда он входил в эту квартиру, ему хотелось закрыть за собой дверь, выбросить ключи в окно и никогда больше не выходить отсюда. А когда он ее покидал, ему хотелось выкинуть ключи в Темзу и никогда сюда больше не возвращаться. Он не делал ни того, ни другого. Он бывал здесь раз или два в год. Он не жил здесь и не собирался здесь жить, и возвращался сюда раз за разом, чтобы прикоснуться к иллюзии, что Джеймс куда-то только что вышел. Ведь здесь было так много его вещей, всего, что ему (бы) понравилось. Здесь все говорило о том, что это его дом. Их дом.

Не хуже, чем у Томми и Сары.

У этих двоих все складывалось так, что им можно было только завидовать. И Майкл завидовал. Искренне, с радостью за то, что у них все хорошо и с тоской по тому, что у него тоже могло бы быть — так же.

Когда Сара решила вложить деньги в паб Томми, тот не стал гордо отказываться, а принял их с благодарностью. Они стали партнерами и совладельцами. Сара оплатила ему колледж, а на подхват к Гордону Рамзи Томми устроился совершенно самостоятельно. Он проработал бок о бок со своим кумиром три года, после чего они разошлись: Томми не хотел вечно ходить в учениках, даже у самого Гордона. Он взял у него, что мог, а дальше пошел своей дорогой. Вместе с Сарой они открыли свой ресторан. Место было хорошим, кухня Томми — изумительной, а связи Сары обеспечили им рекламу среди модной тусовки, и к ним потянулась золотая молодежь, яппи и хипстеры.

У них были трудности — куда же без них. Дважды они расходились, но совместный бизнес держал их, и они сходились обратно. Ссорились. Мирились. Решали проблемы. Влюблялись друг в друга в третий, в четвертый раз. Майкл не считал, что Томми по-особенному повезло: Томми свое счастье создавал сам, и в первую очередь тем, что ему было не стыдно брать то, что ему предлагала жизнь. То есть, Сара. Их ресторан процветал, они даже начали думать о том, чтобы открыть новый.

Они бы тоже могли так. Они с Джеймсом. Если бы у Майкла гордыня была не размером с Эйфелеву башню, они с Джеймсом тоже замутили бы что-нибудь вместе. Неважно, что. Придумали бы.

Как в старом пабе, у Майкла здесь не было навечно зарезервированного столика. Он был и не нужен: Майкл не так часто появлялся в Лондоне, чтобы держать ему место. Но когда они договаривались о встрече, Томми сказал, что его-то уж куда-нибудь разместит. По телефону Майкл не стал ничего излагать, просто сказал, что хочет увидеть их обоих. Он считал, что такие разговоры нужно вести лично.

Он бывал здесь много раз — и один, и с компанией. Приводил сюда родителей с Фредди, Эвана с его женой и дочерьми. Эван, когда ему случалось задержаться в городе, только здесь и обедал: он не любил новые места, предпочитая все проверенное, уютное и знакомое. А здесь было уютно. Красиво без пафосной элегантности, удобно. Столы не крошечные и не огромные, стулья мягкие, скатерти — бумажные, а вместо выпендрежных живых цветов в стаканчиках рядом с перцем, солью, маслом и уксусом стояли брендированные карандаши. Их, конечно, растаскивали, но Томми считал это бесплатной рекламой. Майкл сомневался в том, что это работает, но он не был спецом в рекламе.

Томми за прошедшие десять лет чуть подрос и окреп, согнал лишний жирок, заматерел. Они с Браном окончательно сравнялись в фигуристости, и Майкл на их фоне теперь выглядел почти тощим. А Сара, сменив имидж разбитной девчонки на образ деловой женщины, стала почти ослепительна. Ей шел возраст. Ей шли костюмы. Ей шла элегантно-старомодная укладка и неяркий макияж, где теперь выделялись глаза, а не губы. Майкл не удивлялся, когда Томми восторженно говорил, что еще не родился такой мужчина, которого она не заставила бы с собой считаться. Она заставила считаться с собой свою аристократическую семью — а куда там было до этого снобизма каким-то костюмчикам из Сити.

— Ну, хвастайся, — сказал Майкл, когда они сели, расцеловавшись и наобнимавшись. Сара с довольной улыбкой протянула руку, растопырив пальцы, чтобы показать помолвочное кольцо. — Твоя родня крышей не съехала, когда узнала, за кого ты собралась?

— Они уже паковали чемоданы, чтобы отъехать, но ты знаешь, у моей тети Агаты во всех решениях совещательный голос такой громкости, что они передумали.

— Господи, она еще жива? Только не говори, что она в двенадцатый раз собирается замуж!

— Нет, ей надоело, — виртуозным жестом отмахнулась Сара. — Но она сказала, что если отец заикнется о том, чтобы лишить меня чего-нибудь ценного, она перепишет свое завещание в пользу ближайшего приюта для кошек, и разговоры как-то умолкли.

— Мировая тетка, — шепотом заговорщика сказал Томми. — Мы с ней договорились, что в случае чего я открываю приют для кошек прямо на ее улице, и дело в шляпе.

— И все? — весело спросил Майкл. — Вот так просто? Они тебя приняли?

— Они смирились, — сказала Сара. — Я сказала отцу, что если принц Гарри может жениться на Меган Маркл, я тем более могу выйти замуж за модного ресторатора. Против принца Гарри им нечего было возразить.

— Тебя накормить? — по-деловому спросил Томми.

— Я бы только кофе, — попросил Майкл. — Не голодный. В другой раз накормишь.

Томми мигнул официанту, дежурившему у стены, изобразил пантомиму пальцами, то ли что-то откручивая, то ли встряхивая — но этот язык жестов, судя по всему, парень понял.

— Так что у тебя стряслось? — спросила Сара. — Ты по телефону ничего толком не сказал.

— Вы знаете, что я сейчас работаю с Джеймсом? — прямо спросил Майкл.

— Слышали, — настороженно ответила она. — И как ты?..

Майкл оглядел их, скользнув взглядом от одного лица к другому. Как бы им объяснить?.. Как бы дать им понять, что все изменилось?..

— Мы помирились.

— В каком смысле? — изумленно спросил Томми. — Вы снова сошлись, что ли?!

— Нет… нет, — Майкл покачал головой, повторил: — Нет. Просто помирились. Столько лет прошло. Мы поговорили… Решили, не будем тянуть все это дальше.

Сара тяжело вздохнула, поставила локти на стол, приложила пальцы к вискам, нахмурилась, будто у нее вдруг разболелась голова. Возле столика появился официант, расставил три чашки кофе и тарелку с пирожными, от одного вида которых у Майкла началось слюноотделение. Он знал цену этим десертам — нежным, как кремовое облако.

Он решительно переставил одну чашку ближе к себе, положил на блюдце корзиночку с малиной.

— Джеймс нашел парня, который подходит ему лучше меня, — сказал Майкл. — Неприятно, но это жизнь. Я не хочу сидеть и злиться на него. Я не видел от него ничего плохого. Он вытащил меня из тюрьмы, он подтолкнул меня заняться актерством. То, что я имею — это отчасти его заслуга.

— А то, что вы не дождались друг друга — моя, — через силу сказала Сара. У нее покраснели глаза, но она сдержалась. — Я сто раз пожалела, что вмешалась тогда. Не надо было тебе ничего говорить, сами бы разобрались. Надо было молчать!.. — воскликнула она и хлопнула ладонью по столу. — Никогда не умела…

Томми, страдальчески подняв брови, тут же потянулся погладить ее по спине.

— Я была так зла на него, — с сожалением сказала Сара. — Я вообще тогда была не в себе, мы так наорали друг на друга, мне до сих пор стыдно. Я едва заикнулась, как он может заводить отношения — он меня послал, знаешь, как он умеет, я чуть не взорвалась там же. И все — я завелась, он завелся… Спросил, с каких пор я так радею за мораль и нравственность, что лучшие монашки выходят из бывших шлюх… ну, ты его знаешь. И… господи, — она приложила ладони к горящим щекам, виновато посмотрела на Майкла. — Прости.

— Это не ты к нему не вернулась, — с сожалением сказал Майкл. — Я бы мог тебя и не слушать.

Томми смотрел на них, такой же красный, как и Сара, и точно такой же виноватый, хотя он тут был замешан меньше всех.

— Он встретил хорошего человека, — сказал Майкл. — Пусть будет счастлив. Тебе вообще грех на него дуться, — сказал он, глянув на Томми. — Вспомни, кто тебя с Сарой познакомил, кто к твоей мечте подтолкнул. Он тебе никогда ничего плохого не делал. Ты из-за меня с ним поссорился, а я говорю — хватит. Он этого не заслуживает. Мне было двадцать, ему восемнадцать. Два дурака. Я вляпался по уши, а ему пришлось меня вытаскивать. Может, и к лучшему, что он меня не дождался. Теперь спит спокойнее.

Томми тяжело вздохнул. Сара крутила ложечку в пальцах, то и дело прикладывала ладонь то к одной щеке, то к другой.

— Я думал позвать его, — нерешительно сказал Томми. — Свадьба все-таки. Но одного не позовешь, а мы не хотели, чтобы вы друг от друга бегали.

— Не будем бегать, — спокойно сказал Майкл. — Все нормально. Этот его Винсент — приятный мужик. Никто никому морды бить не будет, шарахаться с мрачным еблетом — тоже. Все же взрослые люди. Все все понимают.

— Ладно, — вздохнул Томми. — Главное, что ты с ними помирился.

— Я помирился, — твердо повторил Майкл. — Никаких проблем.

Продвижение фильма всегда начиналось задолго до того, как заканчивались съемки. Интервью, фотосессии, визиты на авторские ток-шоу — все это было частью одной длинной, огромной программы. Бюджет фильма был не особенно значительным, поэтому масштабной кампании здесь ждать не приходилось, но интервью с актерами было ее обязательной частью, и на разговоры выделили целый день, поскольку в них вовлекались все более-менее заметные исполнители.

Майкла и Питера снимали первыми. В последний момент к ним подсадили Джеймса — чья это была идея, Майкл так и не узнал. Они расположились в одной из комнат особняка. Сели на антикварный диван, потом пересели — интервьюер предложил Джеймсу занять место посередине, между Майклом и Питером. Диван не был ни широким, ни удобным, так что сидеть пришлось кучно. Майкл чувствовал бедром тепло Джеймса через джинсы и прикладывался к бутылке воды, чтобы выглядеть поспокойнее.

О том, что вопросы будут касаться сюжета исключительно в рамках логлайна, было оговорено заранее. Так что они трепались в общих чертах о фильме, об истории и едва-едва краем касались персонажей, чтобы не раскрывать интригу раньше времени. Питер рассыпался в комплиментах Майклу, рассказывая, насколько легко и приятно работать с ним. Майкл отвечал тем же. Не приходилось ничего выдумывать — это было правдой.

— Майкл, прошлый год был для вас очень напряженным, — сказал журналист. — Вы снялись в трех картинах: «Репетиция орекстра», «Сон в летнюю ночь», а затем — «Неверлэнд».

— Год выдался сумасшедшим, — признался Майкл. — Эти проекты приходили один за другим, я едва успевал закончить съемки в одном месте, как мне приходилось лететь в другое, и у меня был минимум времени на подготовку. Это было непросто, но каждый из проектов был настолько интересным, что я не хотел упускать ни один.

— Вы сыграли в романтической комедии, в триллере, детективе и множестве других жанров. Какой вы покоряете теперь?

— Это драма.

— Джеймс, вы — автор оригинальной истории и один из авторов сценария. Вы впервые выступаете в такой роли. Я слышал, что один из главных героев, Эрик МакТир, писался специально для Майкла, это правда?

— Да, это правда, — кивнул Джеймс. — Когда ко мне обратилась ирландская студия с предложением экранизировать книгу, мы сразу пришли к согласию, что главную роль должен играть Майкл.

— Потому что у него ирландские корни?..

Джеймс засмеялся.

— Да, конечно. Это потому что у него ирландские корни. А еще потому что я верил, что никто, кроме Майкла, не сможет раскрыть характер этого героя так сильно и ярко, как он этого заслуживает.

— Что-то еще влияло на ваш выбор исполнителя?

— Мы знакомы уже много лет, — спокойно сказал Джеймс, и Майкл застыл с улыбкой на лице, как с оскалом. — Я знал, что он справится.

— В самом деле? — удивился журналист. — Как вы познакомились?..

— Это было десять… уже одиннадцать лет назад, в Лондоне, — с невинной улыбкой сказал Джеймс, кладя ногу на ногу.

— Серьезно?.. — оживился Питер. — Я не знал, что вы старые друзья!

— Ага, — напряженно сказал Майкл. — Очень старые.

— На самом деле, если подумать, вся история нашего знакомства была связана с кино, — сказал Джеймс. — Однажды мы оказались соседями на премьерном показе — кажется, это был «Поиск солнца» Арджуна Сандипа. И оказалось, что у нас есть много общего.

Майкл вспотел от страха, держать лицо было почти больно, мимические мыщцы едва держались. Еще немного — и они превратили бы лицо в гримасу ужаса. Майкл продолжал профессионально улыбаться, лихорадочно думая, как отшучиваться, если Джеймс сейчас что-то ляпнет.

— Вообще-то мы познакомились еще раньше, — вклинился он, уводя разговор от опасной темы. — Я чинил твою машину, помнишь?

— Вы чинили его машину?.. — переспросил тот, красиво округляя глаза на камеру.

Своего прошлого Майкл особенно не скрывал, но и сильно о нем не распространялся. Сейчас было самое время — он не знал, какой еще козырь вбросить, чтобы отвлечь внимание.

— Да, до того, как стать актером, я работал в автомастерской своего отца, — сказал Майкл. — Это был обыкновенный ремонт.

— О, я никогда не думал рассчитывать на эксклюзивность, — заулыбался Джеймс. — В гаражной автомастерской?.. Боже!.. Я думаю, через руки Майкла прошли сотни машин. На самом деле он был очень хорош, — Джеймс игриво дернул бровями и повернулся к Майклу, взглянул прямо в лицо: — Что ты тогда сделал?..

— Заклеил тебе картер, — сдержанно пояснил Майкл, не переставая широко улыбаться.

— Точно! — Джеймс ткнул в него пальцем. — Точно, это был картер. Продержался восемь месяцев.

— Так мало?.. — удивился Питер, который искренне не понимал, что происходит, но не мог не поддержать беседу.

— Потом я разбил машину, — Джеймс пожал плечами, — увы.

— Питер, а вы присоединились к проекту, уже когда сценарий был готов?.. — спросил журналист, и Майкл с облегчением выдохнул. Все это время он сжимал себя за колено, и только сейчас снял руку и незаметно сжал и разжал онемевшие пальцы.

— Да, когда мой агент прислал мне сценарий, я понятия не имел о проекте и о том, с кем мне предстоит работать, иначе я бы страшно нервничал. Я прочел сценарий в самолете, когда летел на пробы из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Это счастье, что я получил эту роль, потому что возможность поработать с Майклом — это… бесценно. Если бы мне было десять лет, он был бы моим кумиром.

— Майкл, ваш герой — ирландец, патриот, католик, гомосексуал — что из этого вам тяжелее всего дается играть?

— Я… — Майклу пришлось напомнить себе вопрос, прежде чем он смог ответить. — Я воспринимаю своего героя как цельную личность, это все равно что спросить, чем мне тяжелее управлять — руками или ногами. Я не думаю об этом, я воспринимаю его целиком, не разделяя на части.

— Чем ваш герой нравится вам больше всего?

Майкл почесал лоб, давая себе время на раздумья. Опасность едва миновала, у него пересохло во рту. Он едва соображал, что должен говорить.

— Я думаю… я думаю, если собрать все его качества вместе — не те, что вы перечислили, а те, которые являются ядром его личности, то это… доблесть, — сказал Майкл. — Это умение жертвовать собой ради тех, кто тебе дорог. Он пытается спасти тех, кого любит — и жертвует своей гордостью, своей честью. Он участвует в праведной войне — как он думает, в праведной — и он готов принести высшую жертву, отдать ради других свою жизнь. Иногда, — медленно добавил Майкл, задумавшись на мгновение, — иногда это единственный путь, который тебе остается. Иногда другого пути ты просто не видишь, даже если смотришь во все глаза. Жизнь Эрика — это история из тех, что рассказывали еще в пещерах, сидя возле костра. Она трагична, но я бы сказал, что она жизнеутверждающая.

— Что делает ее такой?..

— Любовь, — сказал Майкл. — Иногда кажется, что Эрик состоит целиком из ненависти, но если задуматься, его ненависть — это его изувеченная любовь. Это в нем — самое главное.

Глава 20

Коди, как оказалось, ничего не забыл и ничего не простил. Майкл выпустил его из вида, и, как оказалось, зря. В конце апреля ему позвонил Зак с вопросом, какого хрена у них там происходит и почему по блогам и форумам поползли слухи о том, что у него с Питером закрутился бурный роман. Майкл честно ответил, что ничего подобного у них не происходит, а слухи, в которые хотят верить фанаты — это обычное дело. Может, им это даже на руку — подогреет интерес к фильму. Зак ответил, что они таким манером рискуют не просто подогреть интерес, а поджарить себе задницы. И если сохранность задницы Питера во всех смыслах должна быть головной болью его агента, то сохранность задницы Майкла, будь она трижды неладна — его, Зака, головная боль, и он уже не спит ночами, волнуясь, как бы этот проект не похоронил под собой его карьеру.

Майкл ответил, что тот паникер.

Но между делом добавил:

— Вик сказала, под меня там кто-то копает. Понятия не имею, что она имела в виду, но ты приглядывай там, что происходит.

Зак ненадолго замолк, видимо, вороша в памяти прошлое Майкла и выискивая там подставу.

— Твоя детская история с кокаином, даже если всплывет, мало кого заинтересует. Не тот масштаб. Но даже в том невероятном случае, если кто-то попытается раздуть из нее твою причастность к наркотрафику — Ларри тебя прикроет. Расскажешь, что был дураком, ввязался по глупости и все такое — тут взять с тебя нечего.

— Как скажешь, — согласился Майкл. — Да, кстати. В конце мая у моих друзей свадьба. В Лондоне, я пришлю тебе даты. Скажи, что у меня будет пара свободных дней — я не могу пропустить.

— Свадьба? — обрадовался Зак. — Майки, хоть одна хорошая новость за сегодня!

— Ты же их даже не знаешь, — с сомнением сказал Майкл, не понимая, что его так осчастливило.

— Да плевать мне на твоих друзей! Возьмешь Вик, покрасуетесь вместе, я зашлю к вам хорошего фотографа. Перешибем слухи про твой бурный роман с мальчиком. И на твоем месте, — серьезно сказал Зак, — я бы уже задумался о вашей собственной дате.

— На твоем месте я бы пошел нахрен, — дружелюбно сказал Майкл.

— Если ты такой принципиальный холостяк, никто не просит тебя на ней жениться. Но разговоры должны курсировать, как рейсовые поезда между Канзасом и Иллинойсом! Назначьте дату, потом перенесите, потом отложите!

— Ты ее знаешь — если я заикнусь об этом — она же с меня не слезет, — сказал Майкл.

— Мне плевать, в какой позе вы трахаетесь и кто с кого не слезает! — отрезал Зак. — Господи, я тебя не понимаю — ну женишься ты на ней, надоест — разведешься.

— Ага, со скандалом, — пробурчал Майкл.

— Надо будет — и со скандалом! Ты какой-то странный, что там с тобой случилось? Только не говори мне, что все дело в Сазерленде и у тебя что-то там всколыхнулось. Заколыхни обратно! — рявкнул Зак. — Ты не имеешь права так рисковать!

— Да не собираюсь я ничем рисковать, — уныло сказал Майкл. — Что ты трясешься. У него самого в сентябре свадьба. У меня второй «Неверлэнд» летом будет — все к тому времени слухи про Питера вообще забудут. Я же знаю, какие у Ларри бюджеты на рекламу. Он их массой задавит.

— Тут ты прав, — вздохнул Зак. — Но не смей расслабляться! — потребовал он напоследок.

Майкл и не расслаблялся.

Сьемки стремительно подходили к концу. Каждый час, как крупинка в песочных часах, падал из верхней колбочки в нижнюю. Майкл перестал просыпаться с радостным ожиданием. Каждое новое утро означало еще один вычеркнутый день. День, оставшийся в прошлом, день, в котором все еще был Джеймс. Но скоро эти дни кончатся. И Джеймса больше не будет.

Иногда он думал, что ему было бы легче, если бы ничего этого не случилось. Этих съемок, этого фильма. Если бы он так и жил в обиде и горе, не отпуская память, втайне надеясь, что однажды случится чудо. Иногда он злился, что Джеймс вынуждал их прощаться. Было бы легче его не прощать, носить его с собой камнем на сердце. Но камень, крошась на кусочки, рассыпался в песок, а песок отмерял оставшееся им время. И остановить это, удержать его Майкл не мог.

Иногда он про все забывал, захваченный работой, рутиной, ролью. Просил у Шене еще дубль, еще, хотя и сам знал, что лучше уже не сделает. Топился в Эрике с головой, и последние сцены, развязки, трагедии, играл так, что сам потом по полдня не мог от них отойти. Радовался каждому ненастному дню, когда съемки приостанавливали. Смотреть на Джеймса, говорить с ним было больно. Он никак не мог смириться с тем, что придется прощаться.

Еще раз.

И не на пять лет — на всю жизнь.

Единственное, что его отвлекало — сидеть с бутылкой безобидной минералки в саду поместья, где Эрик мог бы пить вежливый английский чай, смотреть в одну точку и слушать, как от земли пахнет весной. Воздух был прохладный и влажный. Зацвели яблони. Майкл стоял под деревьями, ловил ртом белые лепестки, как снежинки. Ветерок невесомо сыпал их ему на лицо. Начинался май.

Питер прибежал, взбудораженный, с телефоном в руке.

— Ты слышал? — издалека крикнул он.

Майкл развернулся к нему, заложил руки за спину. Провел рукой по волосам, стряхивая яблоневый цвет.

— Не слышал, — сказал он. — Что случилось?

— Бред какой-то! Вот слушай, — Питер остановился рядом, открыл в телефоне какую-то вкладку. Зачитал: — «Лейни эксплуатирует стереотипный образ гея, созданный в угоду гетеросексуалам. Мы вынуждены в очередной раз смотреть на картонного слащавого мальчика с большими глазами, который, с одной стороны, позволяет создателям «бросить кость» ЛГБТ комьюнити и сказать, что они занимаются репрезентацией сексуальных меньшинств, а с другой — демонстрирует репрезентацию, которая не расстроит и не разозлит гетеросексуальное большинство. Мы устали от стереотипных героев. Мы устали от стереотипных гомосексуальных образов. Сколько можно эксплуатировать эти клише? Покажите нам, наконец, мужественного гея, сильного гея, брутального гея, а не эту феминную пародию на мужчину»…

Он читал бы и дальше, если бы Майкл не отнял у него телефон.

— Ты что, спятил? — ласково спросил Майкл. — Ты пошел себя гуглить?

— Но это же бред! — растерянно воскликнул Питер. — Я не эксплуатирую стереотипный образ!.. Я… я работал над ролью, ты же видел, я не привязывался к стереотипам, я даже не думал, я… Почему они так говорят?

Майкл вздохнул, протянул руку, погладил его костяшками по щеке.

— Малыш. Не лезь в это. Даже не начинай. Начнешь — увязнешь. Это просто какое-то мнение в блоге. Таких мнений будут тысячи. Никто еще даже фильм не видел, мы его еще не закончили. Они судят по нашим промо.

— Вот именно! — горячо воскликнул Питер. — Как можно судить, если мы еще ничего не показывали?.. Что у них есть — логлайн, три промофото на IMDB и пара статей?..

— Иногда люди делают такие парадоксальные вещи, что можно ебу даться, — успокаивающе сказал Майкл. — Только не лезь туда, ладно? Пусть себе пишут. Делай свою работу. Ты делаешь ее хорошо. Вот об этом и думай.

Питер вытер глаза пяткой ладони, шмыгнул носом.

— Я просто не понимаю…

— И никогда не поймешь, — сказал Майкл. — Я тоже не понимаю. Поэтому всеми этими штуками занимается мой агент. Это просто люди, люди иногда говорят херню. А ты не слушай. Думай о том, что у тебя вот здесь, — Майкл легонько ткнул его пальцем в грудь.

— Но почему они говорят про стереотипного гея? — опять начал тот. — Терренс же не такой! Он английский джентльмен, он… он утонченный, да, он так одевается, так говорит — но это же исторические реалии, он же не современный манерный пе… пи… как они там говорят, он соответствует своему времени, своей эпохе!..

— Питер, — мягко позвал его Майкл. — Про тебя будут говорить бог знает что. Многие. Ты актер, ты на виду. Ты даешь повод говорить о себе. Не позволяй чужим разговорам ломать тебя. Если ты только начнешь подстраиваться под чужие надежны и ожидания — тебя разорвет. Будь собой. Только это имеет значение. Будь собой.

Питер прерывисто вздохнул.

— Ты слышал, что про нас говорят? — с тоской спросил он.

— Слышал, — сказал Майкл. — А чего ты ждал? Людям только дай потрепаться о том, кто, с кем, сколько раз. Ты же знаешь, что это неправда.

— Они говорят — я в тебя влюблен.

— Знаю.

— Что я скрываю свою ориентацию, что у меня выдуманные отношения.

— Знаю.

— Что я обязан найти в себе смелость признаться, что я гей! Я обязан, ты понимаешь?! Я им обязан! Они говорят — я «слишком хорошенький для натурала»!..

Он упал на белый стул с ажурной железной спинкой, поставил локти на садовый столик. На мгновение окунул лицо в ладони.

— Это просто проклятие, понимаешь? — горько сказал он и усмехнулся, поднимая голову. — Я «слишком хорошенький»!.. Будто во мне больше ничего нет! Только мордашка! Никто не видит во мне ничего серьезного, так всегда было. Это как… приговор! Ты представить не можешь, как я был счастлив, что мне дали именно эту роль, что-то большое, что в меня поверили. Я всю жизнь чувствую себя куклой. А теперь я еще и «стереотипный гей». Они… они не понимают, что это они мыслят стереотипно?! Они вешают на меня ярлык из-за лица!.. Красивый — значит, феминный!.. Я феминный, по-твоему?!

— По-моему, — сказал Майкл, — они идиоты. А ты — обыкновенный пацан.

Горькая ирония была в том, что не-натуралом из них двоих был вовсе не Питер, но Майкла пока берегла его репутация плейбоя.

— Ты знаешь правду, — сказал он. — Я знаю правду. Твоя девушка знает правду. Не думай о блоггерах. Через неделю они найдут новый повод поистерить. Не дергайся. Будешь паниковать, защищаться — они уверятся в своей правоте.

— Я не думал, что это так трудно, — сказал Питер, запястьем утерев нос. — Я не думал, что будет столько разговоров об этом.

Майкл поманил его к себе, обнял, поворошил волосы. Отпустил. Посоветовал созвониться с агентом: это была его работа — справляться с такими проблемами.

Но остановить лавину не смог даже агент. Не помогали ни романтические фотографии с девушкой Питера, которые выкидывались в сеть, ни разговоры на интервью о том, что их с Майклом связывает обыкновенная дружба, которая еще встречается между мужчинами. Лавина неслась, набирая ход. Спасти положение было уже нельзя.

В отношении Майкла все было не так однозначно, хотя, конечно, разговоры затрагивали и его. Но у Зака заранее была колода тузов в рукаве — он предвидел эти слухи еще тогда, когда фильм существовал только в виде сценария. Под его руководством в сеть утекали подробности отношений Майкла с Викторией, какие-то старые снимки с вечеринок, объятья с какими-то левыми девушками. Виктория в одном интервью говорила о том, что у них все прекрасно и они уже думают, как втиснуть свадьбу в их плотный график съемок второго «Неверлэнда» — в другом сетовала, что, да, вокруг Майкла так много женщин, так сложно сохранять отношения, видя, насколько он «общителен» и «открыт». Она поднимала волну обсуждений, изменяет ли он ей, да или нет, если да, то с кем, если нет, то почему они еще не женаты, и в этом потоке разговоры о том, что, может быть, где-то там между делом у него что-то и случилось на съемках с Питером, по большей части были снисходительными.

Говорили, что этот Лейни такой гейский, такой женственный, что Майкла можно было бы и понять, и простить.

А вот Питера его бывшие фанатки ни понимать, ни прощать не собирались.

Майкл видел почти издевку в том, что этот ушат дерьма достался совершенно ни в чем не повинному парню, который не был ни типичным, ни нетипичным геем, ни даже бисексуалом. Но безумные активисты вцепились в него намертво, требуя каминг-аута, а былые фанатки массово и демонстративно объявляли о том, что Питер разрушил их жизнь, оскорбил чувства, предал, растоптал, обманул, попрал, снова предал — и выкладывали в сосцети видео ритуального сожжения его фотографий и истерически слезные исповеди о том, что теперь они не знают, как дальше жить, как выходить на улицу и как верить мужчинам после такого чудовищного предательства. Эти два фронта схлестнулись так, что по блогам и форумам только что выдранные волосы не летали.

Майкл сочувствовал парню. Искренне. Заметив, как тот с отсутствующим стеклянным взглядом листает ленту в телефоне — подходил, отбирал телефон, обнимал и позволял Питеру уткнуться в себя лицом. Сделать тут ничего было нельзя. Только ждать, пока массовая истерика не перекинется на новую жертву. Питер не был готов к такой славе — никто не был бы готов. Он постоянно пытался оправдываться, объяснять, опровергать, но это не помогало — его просто не слышали.

А потом все стало еще хуже.

Фанатки и радикальные активисты накинулись его девушку.

Она была совершенно обычной девчонкой — не звезда, не модель. Простая студентка. Ей приходили пачки писем, полных ненависти и оскорблений. Журналисты караулили ее возле дома, пытались узнать, каково это — быть прикрытием для мальчика-гея, почему она это делает, почему она не может позволить ему быть собой. Ее спрашивали, с кем он спит, кроме Майкла, как давно она знает, ради чего они врут — ведь все готовы признать Питера-гея. Поначалу она смеялась, отшучивалась. Потом начала возмущаться. Ей не давали прохода. Какая-то особенно нервная фанатка разбила палатку возле ее дома и жила там неделю, вкопав в землю табличку «Ты все знала и ты молчала! Я ненавижу тебя!»

Майклу казалось, они все подползали к финалу на последнем издыхании. Прежняя жизнь рушилась, ничто уже не могло быть прежним. Майкл вливал в роль все, что мог, без остатка, чтобы нечем было чувствовать и считать дни. И когда однажды Шене объявил, что сцена была последней, что съемки закончены, и каст радостно, почти со слезами кинулся друг к другу — жать руки, поздравлять, обниматься, расцеловываться — Майкл остался, где был, в гриме, в бутафорской крови, оглушенный и не понимающй — что, уже все?.. Как же так? Его жизнь еще не закончена, он еще столько хотел сделать, сказать!.. Куда ему теперь, что теперь?..

К нему подбежали, подняли, поставили на ноги. Его обнимали в радостной горячке, тормошили, восхищались, едва ли не прыгали ему на плечи. Он растерянно смотрел вокруг, не понимая, что происходит. Потом — извиняясь, протискиваясь мимо, раздвигая плечом — вытек из хватки взбудораженной толпы. Посмотрел на нее со стороны. Над головами взлетали пробки от шампанского, стоял радостный крик. Майкл, пятясь, исчез за декорациями. Постоял там, в тени вечернего света, пытаясь понять, что теперь делать. История и реальность смешивались в голове. Все люди казались чужими и странными. Отец Донован?.. Мойрин?.. Мисс Барри?.. Ему казалось, он очнулся спустя двести лет, а все те, кого он знал, уже давно умерли. И он остался один на один с незнакомым миром — с автомобилями, сотовой связью и самолетами. С доставкой пиццы, платьями из синтетики и газировкой в пластике.

Его потянуло уйти, затеряться в холмах — и он ушел. Краем рубахи стер с лица кровь, когда у края дороги встретил ручей — в нем и умылся. Он не знал, куда идет и ждет ли его что-нибудь впереди. Только когда с гребня холма он увидел маяк — понял, куда принесли ноги. К обрыву. К морю.

Земля вокруг маяка была взрыта колесами. Майкл сел на камень под самой стеной. Солнце топилось в море, над ним тянулись длинные фиолетовые облака, похожие на вздувшиеся свежие шрамы. Там, за горизонтом, через океан, лежала Америка. Он смотрел, будто пытался разглядеть зубчатый силуэт небоскребов. Издалека послышался перестук копыт. Он не стал оборачиваться, сидел и смотрел. Кто-то подъехал ближе. Лошадь всхрапнула, звякнула упряжь. Кто-то спрыгнул на землю.

— Так и знал, что найду тебя здесь.

Майкл посмотрел на Джеймса через плечо, отвернулся обратно к морю. Не хотелось ничего говорить, потому что сказать было нечего, кроме банальности вроде «ну, вот и все».

Джеймс сел рядом, поставил под ноги бутылку вина и два пластиковых стаканчика. Майкл поморщился, но когда Джеймс разлил вино и предложил ему — взял один. Вино показалось до отвращения кислым, но он выпил.

— Я хочу поздравить тебя, — сказал Джеймс.

— Не с чем.

Ему не хотелось пить, но он пил, потому что больше нечем было занять руки. Розарий, намотанный на запястье, острыми бусинами покалывал кожу, крестик болтался в рукаве. Майкл дышал, с трудом пропуская воздух сквозь ноздри. Надо было как-то собраться, как-то жить дальше, но он не знал — как. Джеймс тоже пил молча. От вина голова немного потяжелела. Майкл встал. Прошелся по влажной вязкой земле, подошел к двери маяка. Прислонился к ней лбом, приложил ладони. Будто там, за дверью, был другой мир. Другой, в котором все было не так. В котором они остались вместе, параллельный мир, где не было никаких ошибок, горя, разлуки. Он тихо стукнулся в сухие доски лбом, понимая, что все сожаления — напрасная трата чувств. Ничего не изменится, ничего нельзя изменить.

— Майкл?..

Джеймс вышел из-за маяка, держа бутылку за горлышко.

— Ну и как тебе было наблюдать за этим со стороны? — спросил Майкл, повернув к нему голову. — Интересно было?

Джеймс шагнул ближе.

— О чем ты?

— Об этой истории. Он Питере. О тебе. Странная форма эксгибиционизма, Джаймс. Рассказать всему миру о том, чего тебе хочется больше всего на свете. Каково тебе было смотреть на нас?.. Это ты должен был быть на его месте.

— Нет, не я, — тихо сказал Джеймс.

— Нет, ты! — яростно сказал Майкл.

Чувства, которые минуту назад, казалось, растворились в горечи и пустоте, вдруг вспыхнули, как огонь на вершине башни. Все разом.

— Ты, — уверенно повторил Майкл, выпрямляясь и разворачиваясь к нему. — Неужели тебе не хотелось побыть на его месте?.. Здесь, — он кивнул на дверь. — Там. Всю дорогу. Хотел бы узнать, каково это?..

— Майкл, не надо, — тихо сказал Джеймс.

Майкл схватил его за руку, подтянул к себе, жадно взглянул в лицо.

— Надо.

— Нет…

— Ты сам сказал — «больше не жди», — напомнил Майкл, прижимая его спиной к двери маяка. — Вот я и не буду.

— Майкл, это ничего не решит, — уговаривал Джеймс. — Это сделает только хуже.

— Давай, — горячо прошептал Майкл ему в лицо, хватая губами воздух у самой его щеки. — Ты хотел бы. Ты писал это о себе. Это твое место. Твоя роль. Наслаждайся.

Он поцеловал его одновременно грубо и глубоко, не слушая вялых возражений и просьб. Поцеловал и сам застонал от жажды, от желания удержать ускользающий миг, пока Джеймс еще рядом. Ему было плевать и на будущее, и на прошлое — только настоящее имело смысл. Здесь, сейчас. Он толкнул дверь маяка спиной Джеймса, она распахнулась под их весом, впустила в пыльную тьму, захлопнулась. Закатный свет пробивался сквозь узкие окна, здесь было тихо, только где-то наверху в башне громко ворковали голуби. Под окнами лежали тюки шерсти, прикрытые парусиной. Не отрываясь, придерживая Джеймса за ворот его пиджака, Майкл оттеснил его дальше, к стене, прижал к ней всем телом. Джеймс застонал ему в рот, обхватил руками за шею. Они целовались яростно, как голодные, забывая дышать, захлебываясь поцелуями.

— Тебя все так же заводит быть плохим мальчиком, — прошептал Майкл ему в шею, бесстыдно лапая его за задницу, притискивая к себе и чувствуя, как Джеймс откликается, невольно ерзает, чтобы потереться сильнее. — Твой Винсент знает об этом?..

— Не смей… — со стоном выдохнул Джеймс.

— Такой ровный, цивилизованнный, — продолжал нашептывать Майкл. — Не человек, а гладильная доска. Он умеет — вот так?..

— Прекрати!..

— Он знает, что ты обожаешь, когда тебя держат за волосы?.. Он знает, что рисковал, оставляя тебя со мной?..

— Заткнись!..

Майкл укусил его в шею, Джеймс слабо вскрикнул.

— Ты вернешься к нему пятнистый, как Бэмби, — прошептал Майкл, вылизывая ему шею. — Гарантирую. Зря он оставил тебя без присмотра. Такого, как ты, нельзя оставлять. Особенно рядом со мной.

— Потому что ты настоящий мудак, — срывающимся шепотом выдавил Джеймс. — И думаешь только о себе.

— Неправда — я думаю о тебе, малышка.

Джеймс сдавленно, тонко всхлипнул. Майкл мял его задницу, шептал на ухо нежные гнусности — что будет с ним делать, что хочет с ним сделать, сколько раз, куда закинет его ноги и как глубоко Джеймс будет раскаиваться — когда почувствовал что-то под пальцами, в заднем кармане джинсов. Что-то шуршащее. Похожее на пакетик фольги.

Майкл прервался на полуслове, чуть отстранился. Залез двумя пальцами в карман Джеймса.

— А это еще что?.. — с ласковой угрозой спросил он, демонстрируя Джеймсу маленький продолговатый пакетик с зубчатым краем и перфорацией, чтоб надорвать.

— Это… — едва слышно выдохнул тот.

— Это.

Джеймс молчал, тяжело дыша. У него раскраснелось лицо, глаза в темноте казались огромными, полуоткрытые губы блестели от мокрой слюны.

— Это смазка, маленькая ты сучка, — нежно сказал Майкл. Залез во второй карман, нащупал и вынул презерватив. — Все предусмотрел, да?.. А ломался так, будто не за этим приехал.

— Я не за этим приехал, — шепотом возразил Джеймс.

— О, конечно, — протянул Майкл, вновь прижимая его грудью к стене, прикусывая за край уха. — Это все — одна большая случайность. Ты же фанат спонтанного секса, у тебя всегда по карманам рассованы резинки и смазка.

— Майкл, ты сукин сын… — простонал Джеймс, запрокидывая голову, подставляя шею под влажные поцелуи и вздрагивая, когда Майкл прикусывал за нее.

Шелест одежды в сумраке был неестественно громким, громче было только тяжелое пьяное дыхание, громче был только шум в голове, как прибой, накатывающий волнами, омывающий гулом крови виски. Звякнул ремень, когда Майкл расстегнул ему джинсы и влез рукой внутрь, даже не сняв их, прижал член к животу ладонью.

— Если бы ты не ломался — я бы взял у тебя в рот, — жадно прошептал Майкл. — Помнишь, как в первый раз. На вечеринке. Ты был такой сладкий.

— Господи, прекрати, — бессильно прошептал Джеймс.

Майкл давил на его член ладонью, чувствуя жар под пальцами.

— Я бы вылизал тебя, как ты любишь, — продолжал тот, запуская руку глубже, чтобы обхватить весь ствол. — Везде. Я помню, как ты пищал, когда я засовывал тебе язык в…

— Майкл!.. — звенящим и хриплым голосом воскликнул тот.

Майкл без церемоний содрал с него джинсы, оставив их у лодыжек, подтолкнул к мягким тюкам шерсти. Джеймс споткнулся, едва не упал. Майкл подпихнул его, заставляя лечь на них грудью, рухнул на колени сзади. Джеймс судорожно дышал, пряча лицо в парусину, что-то бессвязно мычал. Майкл прижался к его голой заднице, торопливо расстегнул бриджи, раскатал по члену презерватив, добавил смазки.

— Держись, моя девочка, будет немного больно, — предупредил он.

— Я тебя ненавижу, — мучительно простонал Джеймс и осекся, хватая воздух, когда Майкл надавил, придерживая себя рукой.

От жара и тесноты у него кружилась голова, перед глазами плавали пятна. Он хотел бы сдержаться, продлить, он хотел бы, чтобы сердце не частило, как неисправный мотор, но не мог, и не останавливался, резко и быстро вбиваясь в белую задницу. Джеймс кусал себя за руку и мычал, кусал Майкла за пальцы, которыми тот дотянулся до его рта, облизывал их, содрогаясь от коротких толчков, забирал пальцы в рот до хрипа. Майкл кончил первым, и очень быстро. Джеймс протестующе застонал, когда тот отстранился, но Майкл всунул в него пальцы, погладил, намекая, что просто так не оставит. Наклонился, прижимаясь к спине, шепнул:

— Я бы хотел, чтобы в тебе было мокро не от смазки, а от меня.

Джеймс застонал в голос, сжал задницу, подмахнул. Кончил, до костяшек насаживаясь на три пальца, забрызгав парусину своей спермой. Обмяк, горячий и вздрагивающий. Майкл освободил его, вытер смазку, оставшуюся на пальцах, подолом своей рубашки. Подтянул штаны, привалился рядом. Джеймс, вытирая глаза, выпрямился, шатаясь. Он рвано дышал, будто после долгих слез. Майкл погладил его по голому бедру, пока тот не подтянул джинсы и не застегнулся.

— Ты помнишь, что мне сказать, — сипло сказал Джеймс и кашлянул, прочищая горло.

— Я и не забывал, — сказал Майкл.

Они привалились друг к другу, обхватились руками, сидя на полу под тюками шерсти.

— Знаешь, — после молчания сказал Джеймс. — Я не думал, что все будет так. Я готовил себя к другому. Я думал, мне придется смотреть на то, как ты увиваешься за другими. Бегаешь за всеми подряд. Я выращивал на себе броню, чтобы ничего не чувствовать, не ревновать. Я был уверен, что ты забыл меня. Но когда… там, в «Киприани». Когда ты повернулся. И я увидел, как ты на меня смотришь. Я не был готов к этому. Я смотрел на тебя, пока ты еще не знал, что я здесь. Как ты разговаривал с людьми, как ты вел себя. Как ты изменился. Стал красивым, — Джеймс привалился головой к его плечу, погладил по груди. — А потом ты увидел меня — и тебя словно подменили. Ты стал отвратительным. Неприятным, это даже не то слово… не неприятным. Ты был пьяным чудовищем.

Майкл вздохнул, не возражая. Он сам знал, что Джеймс был прав.

— И моя броня… она треснула, когда я увидел, что с тобой стало. От одного взгляда на меня. Оттого, что ты узнал, что теперь у меня есть Винсент. Я не мог представить, что тебе будет так больно. Я был уверен, что ты все забыл, я готовился к твоему равнодушию. Я хотел отказаться тогда, потому что я испугался. Твоих чувств. И своей вины.

— Ты-то в чем виноват? — тихо спросил Майкл, ероша губами его волосы.

— В том, что не верил, что все это время ты меня ждешь, — сказал Джеймс, рассеянно поглаживая его по груди. — Потом, когда я видел, как ты читаешь сценарий… Когда ты сказал, что ты будешь гордиться, попросил не отдавать никому эту роль… Моя броня начала рассыпаться. Тогда я в первый раз подумал, что страшно ошибся, когда перестал верить в тебя. Я видел, как ты смотришь на меня. Я видел, что в тебе ничего не умерло. Потом, когда видел, как ты работаешь с Питером… деликатно, чутко. Искренне. Я понял, что значили твои слова… что Виктория — это твоя работа. Я думал — ты просто нашел удобную отговорку, чтобы оправдывать все свои связи. Но теперь я понял… это не так. Твои девушки, с которыми ты появляешься на публике… это и правда часть твоей работы. Прости меня.

Майкл тяжело вздохнул, зарылся губами в его волосы. Погладил по шее, зацепился пальцами за кожаный шнурок. Вздрогнул от внезапного осознания. Не дыша, подцепил его, вытащил из ворота. Положил на ладонь подвеску.

Лук со стрелой.

— Я не хочу ему изменять, — тихо сказал Джеймс сдержанным от слез голосом. — Я хотел сделать это один раз. Попрощаться. Понимаешь?..

— Да, — сказал Майкл и опустил руку, оставляя старый подарок висеть на шнурке.

Когда он вернулся на съемочную площадку, он нашел в телефоне десять пропущенных вызовов от Зака и несколько его сообщений.

«Закончишь трахаться — перезвони».

«Надеюсь, это не Лейни».

«И не Сазерленд».

«Господи, только не Сазерленд!»

«У нас большие проблемы».

«Лейни только что бросила девушка».

«Все говорят, что это из-за тебя».

Глава 21

Майкл оставался на месте съемок, даже когда все уже закончилось. Ему казалось, он прожил здесь целую жизнь. Оставлять ее в прошлом, понимать, что все кончилось, было трудно. Он прощался с этой историей, с этим местом. С Эриком, который врос в его плоть и кровь настолько, что Майкл не вполне понимал, как будет жить без него. Как он вернется назад, к прежней жизни, в Лос-Анджелес. К новым съемкам, к Виктории, к Ларри. Этот фильм перепахал его, словно поле, и он не знал, как собрать себя заново, как запихнуть внутрь все то, что пришлось из себя вынуть. Конструктор больше не собирался, части не подходили друг к другу, не желали складываться в единый механизм и работать, как раньше. Он не был прежним.

Он чувствовал себя мертвым. Ожившим зомби, который потерянно бродит вокруг старого дома, смотрит в окна, но не может войти в прежнюю жизнь.

Джеймс, может быть, понял бы его, но с Джеймсом было уже не поговорить. Он уехал.

Не замечая времени, Майкл прожил пару недель, глядя, как постепенно исчезают все признаки того, что здесь было. Как уводят технику, как увозят лошадей обратно в Ольстер. Съездил к Шеймусу — тот выкарабкивался медленно. Врачи говорили, если реабилитация пройдет успешно, он снова сможет ходить. Пока он не мог.

Майкл не знал, как закончить все это, как перестать маяться и блуждать. Ему нужен был какой-то… маяк.

Маяк.

Решение было спонтанным, почти бессознательным. Он хотел оставить себе что-то на память об этом времени. Наверное, именно так Джеймс писал на руках свою летопись. Майкл тоже хотел — помнить. Не забывать все то, что случилось. Видеть перед собой — постоянно — то, что было, как знак… он даже не понимал, чего именно. Не надежды, потому что надежды не было. Не боли, потому что боль уходила, оставляя после себя пустоту. Просто какую-то точку, которая говорила бы ему… Да черт знает, что бы она ему говорила.

Рисунок он нашел в интернете, коряво срисовал, чтобы было похоже на тот, из Баллингари. Принес в салон, попросил доработать по его кривому наброску. И на правой руке, на внутренней стороне от локтя до запястья, ему набили маяк. На скалистом основании, с волнами, бьющими в камни — поднимающийся из воды, стройный, непобедимый.

И его отпустило.

Пока маяк подживал, Майкл часто сидел и рассматривал его — бездумно, просто глядя на линию стен и на пенные гребни волн. Словно слушал шум моря, бьющего в скалы, шуршащего по камням. Дышал вместе с ним, в такт. Пытался услышать, пытался понять.

С маяком на руке жить стало как-то легче. Словно он сам расправился, поднял голову, задышал. Словно все, что было разобрано — собралось, как трансформер, во что-то новое, что-то другое.

Он просидел на одном месте, прощаясь с куском своей жизни, до конца мая. Отпуская Эрика, отпуская Джеймса. Отпуская себя, будто провожая в дальнее плавание, будто в новом мире кораблям все еще требовались месяцы, чтобы добраться из одной точки земного шара в другую. Он даже подумывал вернуться в Нью-Йорк не самолетом, а лайнером, но на трансатлантический рейс у него не хватило бы времени: в июне начинались съемки второй части «Неверлэнда».

Свадьбу Сары и Томми устроили с благородным размахом. Традиции традициями, мезальянс мезальянсом, но сохранять лицо было важнее, и аристократическая родня прогнулась. Деваться им было некуда, особенно — от авторитета леди Агаты. Со стороны Сары было несколько сотен гостей, со стороны Томми — пара далеких родственников, горстка близких друзей и лондонские знакомые.

Майкл радовался и завидовал — молча.

Томми в их компании бы не первым: у Эвана давно была семья и две дочери. У него была замечательная жена — спокойная, уверенная в себе, очень земная. Приятная брюнетка того особенного типа женщин, которые иногда встречаются рядом с гениальными мужчинами. Занятые своим собственным делом, домом, детьми, они ждут возвращения своих мужей из творческого полета и дают им возможность полностью отдаваться призванию. Жена Эвана работала акушером в частной клинике, писала диссертацию по каким-то сложным аспектам беременности (Майкл не вникал в детали) и была во всех отношениях человеком положительным. Их отношения казались Майклу куда больше дружескими, чем супружескими, но он в чужую личную жизнь не лез. Эван был доволен своим браком и любил всех своих девчонок, что жену, что дочерей. Этого Майклу хватало.

Отношения с женой Эвана у него как-то не складывались. Они общались дружелюбно, но на дальней дистанции. Майклу все время казалось, что он ей не нравится. Хотя она ни разу за все время их знакомства не дала ему этого понять, он испытывал что-то вроде детской мальчишеской ревности к женщине, которая завладела его лучшим другом. Может, она это чувствовала — а может, ему просто казалось. Выяснять правду он не стремился.

С Томми и Сарой все было иначе. Он видел, как зарождался их роман. Он помнил, как они встречались — еще тогда, то вчетвером, то впятером, в пабе. Он был в курсе всего, что у них происходило, даже когда уже уехал в Америку, потому что если Томми нужно было кому-то поныть и пожаловаться, он звонил или ему или Брану и пространно сетовал на жизнь. А они, как и полагается лучшим друзьям, в один голос советовали прямо противоположные вещи — извиниться, забить, извиниться с букетом, надраться, махнуть рукой.

А теперь у них будет семья. Теперь у них будет ребенок. Их, общий. Одна часть Сары, одна часть Томми, а в итоге — новая жизнь. Майкл с трудом это осознавал. Когда они все успели так повзрослеть?.. Они же сами совсем недавно были мальчишками!.. Он сам иногда до сих пор ощущал себя по-подростковому дурным и горячным. А оглянись — тебе уже тридцать, друзья женятся, друзья заводят детей… Рождение дочерей Эвана почему-то не казалось Майклу таким невероятным событием. Но Томми!.. Томми будет отцом? Да куда ему, он же сам вчерашний пацан!..

Это с трудом укладывалось в голове. И при всех попытках смириться и развернуть мысли в том направлении, что ему вообще-то тоже не помешает, сама идея того, что Виктория забеременеет от него и тоже кого-нибудь родит, приводила его в содрогание. Он бы скорее согласился, чтобы от него залетела любая из его случайных партнерш, но не дай бог Виктория.

— Когда у нас будет свадьба, я тоже хочу триста гостей, — сказала Виктория.

Они приехали в числе первых, с самого утра, задолго до момента, когда им, друзьям жениха и самому жениху, нужно было отправляться в церковь и ждать там невесту. Татуировку на руке еще чуть-чуть жгло, но это была приятная боль. Майкл ощущал ее под рукавом как свою тайну.

Томми заранее проинструктировал его насчет строгого дресс-кода, так что Майкл был экипирован по варианту white tie: фрак-визитка, особый жилет, особая сорочка, особенный галстук. Виктории к ее костюму полагалась шляпка, и та выбрала одну с такими длинными фазаньими перьями, что Майклу постоянно хотелось за них дернуть.

Высшее английское общество, конечно, производило впечатление. Майкл краем уха слышал титулы: половина женщин здесь была леди, половина мужчин — какие-то сэры, и их легко было отличить по совершенно особенной дружелюбной улыбке с сомкнутыми зубами. Улыбаться мы тебе улыбаемся, но близко не подходи. Куда легче было знакомиться с простыми смертными. Майкла и Викторию здесь знали как минимум в лицо, но они были далеко не единственными знаменитостями среди гостей. Знакомые лица мелькали то тут, то там, как на кинофестивале. Среди гостей он заметил Арджуна — узнал его сразу, хотя и видел-то всего пару раз в жизни. Один его фильм в судьбе Майкла был слишком уж судьбоносным, так что и лицо запомнилось. Они с Викторией подошли поближе, чтобы поздороваться. Майкл уже хотел было представиться, но тот опередил:

— Майкл!.. А я тебя помню. Рад видеть, ужасно рад.

Майкл удивленно поднял брови.

— Правда?..

— Ты часто бывал у Сары, я еще тогда заметил тебя. Когда это было?.. Лет восемь назад?..

— Десять, — сказал Майкл. — Я был на показе одного из ваших фильмов. Не думал, что вы запомните.

— Такое лицо?.. Такую фактуру?.. — спросил тот. — Нет-нет, мне было очень приятно следить за твоей карьерой. Особенно в ранние годы. У тебя были прекрасные работы!

— Спасибо, — Майкл улыбнулся. — А я помню ваш фильм. «Поиск солнца», кажется.

— Это был творческий поиск, — тот отмахнулся. — Ранняя лента, сейчас я бы сказал, там слишком много формы и мало сути.

Майкл слишком плохо помнил фильм, чтобы сказать по этому поводу что-то внятное, так что неопределенно повел головой, что могло означать как вежливое несогласие, так и вежливое согласие.

— Я знаю, что ты сейчас не занимаешься независимым кино, но я был бы рад однажды с тобой поработать, — сказал Арджун. — Если у тебя выдастся время.

— Да, — согласился Майкл. — Если выдастся время.

Они обменялись телефонами, как обычно делают в таких случаях. Такие контакты редко потом срабатывают, но Майкл выучил правило — знакомства, знакомства, еще раз знакомства. Этими знакомствами его Фейсбук был набит под завязку. Кто-то помнит тебя, ты помнишь кого-то, и может быть, однажды случайное знакомство принесет тебе шанс вырваться на голову вперед соперника. Кто знает?..

Держа Викторию рядом, Майкл, как и все остальные гости, передвигался от одного знакомого лица к другому. Между делом знакомился с незнакомыми. Было трогательно, когда он узнавал те, десятилетней давности лица, которые когда-то закатывали глаза от его присутствия. Ему было интересно — вспомнит ли кто-нибудь того парня на мотоцикле, что приезжал к Саре, над которым некоторые так любили поржать?..

Нет, не помнили. То ли он так изменился и они не могли связать нищего выходца из трущоб с восходящей звездой, то ли просто все эти тогдашние студенты, тусовщики, начинающие музыканты, модели и актеры не давали себе труда запомнить очередную Сарину игрушку. Майкл вклинился в одну группу гостей, в другую — ему улыбались, его узнавали, его принимали, как равного, а некоторые даже — с огоньком восхищения. Майкл улыбался в ответ снисходительно. Он помнил мулатку Нтомбе — она стала дизайнером, и Виктория пару минут оживленно щебетала с ней про фасоны. Обе обрадовались знакомству: Вик вообще любила надеть на себя что-нибудь нестандартное, прямо с подиума (Майкл говорил «о, Господи» и прикрывал глаза рукой, чтобы не видеть), Нтомбе не помешала бы реклама и она была бы счастлива предоставить Виктории одно из своих платьев. Майкл вежливо молчал и улыбался, пока они менялись контактами.

— Мне все больше здесь нравится, — сказала Виктория, цепляясь за его руку и невзначай прижимаясь бедром к бедру.

Она вела себя безупречно. Хотя, на вкус Майкла — слегка переигрывала с простодушной милотой. Теряя Ларри, она искала, в кого срочно вцепиться, чтобы не утонуть, если покровительство кончится. И она, конечно, первым делом вцеплялась в Майкла. Во-первых, потому что они были связаны контрактом, во-вторых — потому что ей явно казалось, что если посильнее надавить Майклу на жалость, тот наконец поддастся и женится. Майкл исполнял сложный танец «шаг вперед и два назад» и на данный момент слегка подостыл к идее свадьбы с Викторией.

Наконец среди гостей он разглядел золотую макушку Эвана, утянул Викторию к нему. Хочешь — не хочешь, а представлять девушку было нужно. Эван так искренне радовался знакомству, так улыбался и повторял, что ужасно, ужасно рад, что Майклу показалось — это ему самому сейчас предстоит вести Викторию к алтарю, и ему слегка поплохело.

— Послушай, — Эван взял его за рукав, сдавил руку длинными пальцами. Он смотрел прямо — он редко так делал, так что Майкл насторожился. — Я хочу тебя попросить.

— Давай, — отозвался Майкл с легкой тревогой. — Ты же знаешь — все, что угодно.

— Мы посмотрели ваш фильм. «Неверлэнд». Джейн просто обожает тебя.

Майкл улыбнулся. Жена Эвана — Майкл постоянно забывал ее имя, терял его в памяти, а потом оно выскакивало на него из-за угла — Патрисия, ее звали Патрисия, Эван зовет ее Пэт — тоже улыбалась, стоя рядом. Они вдвоем выглядели идеально подходящими этому обществу. Она — молчунья с ямочками на щеках, он — весь куда-то летящий. Они были хорошей парой, Майкл знал это, просто никак не мог простить ей то, что она была женой «его Эвана».

— На следующей неделе у нее день рождения, — сказал Эван, пылко вглядываясь ему в лицо. — Ты мог бы прийти?..

— Я?.. — изумился Майкл. Последний раз на дне рождения девятилетней девчонки он был тогда, когда ему самому было десять.

— Фредди, не умолкая, говорит только о лошадях, — сказал Эван. — Джейн заразилась — ты же знаешь, какая она обезьянка — и теперь просит у меня пони в подарок. Я думал, она хочет плюшевого, но она хочет живого!.. Как я могу подарить ей живого, если его негде держать?..

— А я тут при чем? — спросил Майкл. — Фредди тоже хотела пони, но я ей сказал, чтобы губу не раскатывала.

— И Фредди две недели жаловалась на это Джейн, так что та теперь бредит собственной конюшней! Я уговорил ее поменять пони на говорящего попугая — и тебя впридачу

— Так, слушай, я, конечно, люблю тебя, но ты не можешь подарить меня своей дочери, — засмеялся Майкл.

— Ей нравится твой Крюк! — тоже смеясь, пояснил Эван. — Ты бы мог прийти к ней на день рождения?.. Только в костюме!..

— Поверить не могу, что ты нанимаешь меня аниматором к своей дочери, — Майкл старался сдерживаться, но не улыбаться во весь рот не мог. — Хорошо, я приду. Но если мне понадобится написать песенку — ты у меня в долгу и с тебя музыка.

— Договорились! — с энтузиазмом кивнул Эван и хлопнул Майкла по руке.

Краем глаза Майкл заметил пару знакомых фигур, не прощаясь, отошел от Эвана. Винсент заметил его первым, развернулся, тронул за локоть Джеймса. Томми все-таки пригласил их. И хотя Майкл предпочел бы видеть Джеймса одного, без этого паровозика, он не хотел никому портить сегодняшний день.

— Привет, — сказал он и протянул руку — сначала одному, потом второму.

— Привет, — негромко отозвался Джеймс, вскидывая глаза. Словно ничего между ними не было, а если и было — то он не хотел об этом вспоминать. Наверное, как-то вот так он и представлял их встречу в Киприани?.. Какой-то такой?..

Джеймс был какой-то причесанный, ровненький, идеальненький — будто Винсент, как мама-кошка, вылизывал ему шерстку, прежде чем выпустить в люди, и Джеймс был приглаженный, умытый и слегка оглушенный после такой процедуры.

После обмена обычными любезностями Майкл не удержался, спросил:

— Вы уже выбрали дату?

— Начало сентября, — охотно сказал Винсент. — Третье или четвертое, мы еще не решили.

— А, самое начало, — сказал Майкл. — Жаль. Я думаю, не смогу прилететь — у нас съемки будут в самом разгаре.

— Конечно! — успокивающе сказал Винсент, будто с потрохами купился на эту отмазку. — Ничего страшного. Съемки — это важно.

— Очень важно, — кивнул Майкл. — Ужасно жаль, что я не смогу.

— Мы все понимаем, — серьезно кивнул Винсент и даже протянул руку, чтобы успокивающе тронуть Майкла. Забота сыграна была блестяще — Майкл оценил. Со стороны, не зная, о чем идет речь, никто бы не заподозрил фальши. Виктории вот в голову даже не пришло что-то подозревать, и она заговорила о свадьбах с Винсентом — и этой, и будущей, и о возможной — своей.

— Куча народу, да? — сказал Майкл. Пока Виктория развлекала Винсента светской беседой, он тоже вполне мог по-светски поговорить с Джеймсом. Да? О чем-то нейтральном.

— Мой отец тоже здесь, — негромко сказал Джеймс, глянув на него. — Просто хотел тебя предупредить.

Взгляд у него бы какой-то слегка заискивающий. Типа, «я знаю, что ему есть за что получить от тебя, но, пожалуйста, не бей по лицу, и вообще не трогай его».

— Я не буду скандалить с твоим отцом, — смиренно сказал Майкл. — По крайней мере, не сегодня. Как-нибудь в другой раз.

— Я бы предпочел, чтобы ты вообще не скандалил, — вздохнул Джеймс.

— С ним? — уточнил Майкл. — Или вообще?

— Вообще.

— Не, ну я так не могу, — сокрушенно сказал Майкл. — Я же творческая натура. Знаешь, каких нервов мне стоит один день не поскандалить? Даже представить нельзя, каких. Я вот сегодня — могу. А завтра — уже не могу, мне прям физически надо наорать на кого-нибудь.

Джеймс невольно засмеялся, заулыбавшись.

— И на кого же ты обычно орешь? — повеселев, спросил он.

— Так на тех, кто затронет мою тонкую творческую натуру, — предельно серьезно сказал Майкл. — На таксиста могу. На коллег каких-нибудь. На дождь. На шкаф. Один раз на велосипед наорал — ну, его Питер перед крыльцом оставил, а я вышел в темноте покурить, и как пизда… как ударюсь, — поправился Майкл. — Надо было тогда на Питера наорать, но мне лень было — это его еще сначала идти, потом будить, потом объяснять… Пока объяснишь, уже орать перехочется. Так что я — на велосипед, очень неплохо вышло.

Джеймс тихо хохотал, держась за руку Винсента и пряча в него лицо. Винсент сдержанно улыбался, будто Майкл рассказал какую-то вульгарную, но все же смешную шутку. Виктория, прослушав рассказ и ничего в нем не поняв, все равно легонько посмеивалась, подыгрывая Майклу.

— В общем, папу трогать не буду, — серьезно заявил Майкл, и Джеймса чуть не накрыло второй раз. Винсент со снисходительной улыбкой придерживал его возле себя, похлопывал по спине, успокаивая. Майклу казалось, Джеймс уже и так чересчур спокойный, еще немного — и из него можно будет транквилизаторы делать. Из Винсента вот наверняка уже можно.

Винсент старался безмятежно улыбаться, будто в его жизни все было даже лучше, чем в буклетах Свидетелей Иеговы, будто эти буклеты с его жизни и рисовали. Майкл разглядывал его, не отворачиваясь. Симпатичный мужик, немного за сорок. Улыбка добрая, но без сахара и карамели, а такая, будто он всех за все заранее уже простил. Майклу физически трудно было дышать рядом с ним, будто Винсент был этакой пуховой подушкой, что опускается на лицо и душит, душит, душит… Спокойно и добродушно убивает тебя, чтобы ты больше так не переживал. Глаза у него были умными. И очень проницательными.

Майкла как будто толкнуло в голову: типаж. Бери да пользуйся, пригодится.

Может быть.

Майкл убрал образ Винсента-маньяка подальше в мысленную библиотеку, вернулся в реальность.

— Так что там с вашей свадьбой? — мирно переспросил он. — Когда — то есть, где хотите устроить?

Винсент переглянулся с Джеймсом, будто проверял, не изменились ли их прежние договоренности, будто место проведения свадьбы они меняли несколько раз и все еще могли передумать.

— У моей сестры есть шато на Луаре, — охотно начал Винсент. — Мы пока остановились на нем. Будет скромная церемония — для друзей, для семьи. Человек пятьдесят, может быть.

— Это у вас такая большая семья или так мало друзей? — шутливо спросила Виктория.

— Большая семья, — Винсент вдруг улыбнулся по-человечески, тепло, а не просветленно. — Это даже без дальних родственников — их не зовем, им это будет не интересно. Нет, они не против идеи, — тут же пояснил он, — просто им все равно. Когда ты один из двадцати пяти внуков, внучатых племянников, троюродных братьев, в какой-то момент большинству становится почти безразлично, что у тебя происходит, лишь бы ты был доволен. Если вся семья будет собираться на каждую свадьбу, крестины и похороны — это будет как пчелиный рой, который ищет новое место для улья. Сегодня — здесь, через месяц — там, и так круглый год, потому что постоянно кто-то рождается, умирает или женится. И я даже не считаю дни рождения — я почти каждую неделю звоню кого-то поздравить. У меня в настенном календаре, — он поднял руку и поставил в воздухе невидимый крестик, — все семейные праздники отмечены на год вперед, иначе это просто невозможно удержать в голове.

Этот жест и эта деталь — настенный календарь с днями, отмеченными крестиком, — вдруг больно уколола Майкла туда, куда он совсем не ждал. Он так и представил себе Винсента — поздно вечером за письменным столом, под настольной лампой, может, даже в очках — отмечающим в календаре дни рождения кузин и кузенов, бабушек и прабабушек, племянников, сколько-бы-ни-былоюродных — в апреле Антуан и Марго, в сентябре Жанетта, Козетта, Жанин, а у Филиппа и Луизы дни рождения в один день, и надо не забыть обоих… Это было так странно, так трогательно, так… понятно. Майкл спросил себя, почему сам так не делает? У него ведь тоже полно родни, можно же выкроить пять минут и позвонить просто чтобы поздравить?.. Или послать подарок заранее, а не второпях?

— Не вижу ничего плохого в том, что семья часто собирается вместе, — сказал он, просто чтобы поспорить. Хотя сам прекрасно понимал, что Винсент имел в виду: у людей есть и другие дела, кроме как кататься по стране из одного дома в другой со свадьбы на похороны, с похорон на именины — и это уже не говоря о суете размещения полусотни гостей в лучшем случае. Но он просто не мог удержаться и не сказать поперек. — В Ирландии семейные праздники не считаются нудной обязанностью. Мы рады встречаться. Даже если кому-то приходится спать на полу или на стульях. Другое дело, что мы не всегда можем, — с сожалением добавил он. — Кого работа держит, кого здоровье.

— У тебя же большая семья, да? — Винсент вдруг улыбнулся ему искренне и тепло.

— По матери, — сдержанно сказал Майкл, мгновенно жалея, что завел этот разговор. — Ездил к ним на каждое Рождество, сколько себя помню, пока не поселился в ЛА. С отцовской стороны все мудаки. Ну, кроме отца.

— Да, я знаю, про историю Леннерта, — с сожалением сказал Винсент, и Майкл гневно глянул на Джеймса — даже это ему разболтал?! Как так-то?! — Мне очень жаль, Майкл, — сказал он с какой-то странной интонацией, и тот мгновенно отлепил взгляд от Джеймса, не понимая, откуда в голосе Винсента звучит не просто сожаление, а… вина? Какое он отношение имел к Леннерту, господи?.. С чего бы ему так жалеть о парне, которого он никогда не видел? — Иногда так бывает, что человек, твоя родная кровь, не просто родная, а кто-то особенный, умирает без тебя — а ты даже не знаешь, ты не рядом, — продолжал Винсент. — Может, ты даже еще не родился, — он кивнул на Майкла. — Но от этого ничуть не легче. Без этого человека что-то уже не так, даже если ты понимаешь не сразу, узнаешь не сразу.

Майкл смотрел на него, ошарашенный таким откровением. Откуда он знал?! Этого Джеймс рассказать не мог, этого Майкл сам не рассказывал Джеймсу — так откуда Винсент все это знал и так точно, так больно описывал?.. Майкл заткнулся, взял у проходящего мимо официанта бокал шампанского с подноса. Прикинул, под каким достаточно вежливым предлогом можно свинтить.

— Ладно… что ж, — Винсент улыбнулся, сам подхватил бокал. — Не будем грустить. Не сегодня.

— Шато на Луаре?.. — мурлыкнула Виктория, помогая вернуть разговор в более приятное русло. — Там должно быть очень красиво.

— Там изумительно, — с благодарностью подхватил Винсент, между делом передавая Джеймсу шампанское. — Мы там часто бывали. Сестра живет одна, только с мужем — дети разъехались по университетам, внуки еще не родились — она постоянно зазывает гостей, чтобы не скучать. Мы иногда просто живем там, когда Джеймс пишет что-то новое, — Винсент провел ладонью по его спине, улыбнулся почти как гордый родитель.

Майкл огляделся, надеясь, что заметит кого-нибудь, кто позволит ему отколоться от счастливого союза. Портить праздник никому не хотелось — ни себе, ни этим двоим. А выносить их присутствие было почти невозможно.

К счастью — заметил. Дакоту и Брана. Они стояли под руку, как любая из этих парочек, которыми был наводнен газон позади особняка. Майкл полюбовался ими издалека. Потрясающая вышла пара. Смотрелись они даже эффектнее, чем он с Викторией. Бран — безупречный, будто у него самого родословная была не с собачий хвост и не состояла ил алкоголиков и уголовников. Дакота — заметная, яркая. Они с кем-то дружелюбно болтали — но вдруг дружелюбие испарилось. Гости растерянно переглянулись. Бран покраснел, кажется, извинился, быстрым шагом увел за собой Дакоту.

То, что они ссорились, было видно невооруженным глазом. Дакота бросила что-то резкое, рванула куда-то в сторону. Бран остался стоять, растерянно и зло шаря глазами вокруг себя. Момент был подходящий — Майкл извинился, оставил Викторию с Винсентом болтать о Луаре. Подошел.

— Эй. Что случилось?

Бран покачал головой, провел ладонью по короткому ежику волос, которые делали его похожим не на владельца и основателя стартапа в Кремниевой долине, а на уголовника, только что увидевшего белый свет после десятилетней отсидки.

— Да мы все время ссоримся, — обреченно сказал он и взял у Майкла его бокал, опрокинул в себя, подавился пеной. — У нас все сложно, — пояснил он, хватаясь за второй с услужливо повернутого подноса. — Она сказала, не будет со мной спать. Типа, никогда. Что если меня это устраивает — мы можем дружить. Ну… мы дружим, — задумчивым голосом, полным глубокой печали, сказал он. — Договорились, что я вожу ее на свидания, только если это не ресторан, так что выделываюсь, как могу. Зоопарк, казино, планетарий, парк аттракционов…

Он вздохнул.

— А сейчас-то что случилось? — с сочувствием спросил Майкл.

Бран угрюмо посмотрел на него, тронул нос пальцем.

— Ты понимаешь, она своей работы не стесняется, она ею даже гордится. Ладно, я не считаю, что с ней что-то не так, если она это для себя выбрала, я ее все равно и люблю, и уважаю. Понимаешь, да?..

— Я сам с ней дружу, — напомнил Майкл. — Нет, не так, как ты, просто дружу. Так… и что?..

— Понимаешь, она же классная, она людям нравится. Мы мило болтаем, но как только ее спрашивают, чем она занимается, знаешь, что она говорит?..

— О нет, — протянул Майкл, предугадывая следующую фразу.

— «А я — шлюха», — сказал Бран. — Я ее попросил, мол, ты можешь просто не отвечать, не все люди готовы тебя понять. А она говорит — ах, ты меня стыдишься?.. Ах, тебе хочется спрятать правду?.. Неудобно прилюдно признавать, кто я такая? Ну, и…

Он тяжело вздохнул.

— Слушай, она неправа, — уверенно сказал Майкл. — Она неправа, и я ей это объясню.

— Да забей, — Бран махнул рукой и полез во внутренний карман пиджака. — Я отдам тебе кольца, будешь вместо меня с Томми, я поеду…

— Я тебе поеду! — Майкл схватил его за руку, не давая вытащить коробочку. — Стой тут, я все решу.

— Что ты решишь, — уныло сказал Бран. — Она никого не слушает.

— Меня послушает, — уверенно сказал Майкл. — Я ее закидоны вижу дольше тебя.

Бран недоверчиво посмотрел на него, но руку из кармана вынул.

— Слушай, тебе же… нормально, что мы с ней?

— Мне — нормально, — сказал Майкл. — А даже если бы было ненормально, я бы засунул свое мнение в задницу и ничего тебе не сказал. Потому что ты однажды пришел ко мне под дверь с бутылкой какого-то дерьма, и я тебе был важнее, чем-то, в кого я влюбился, — Майкл кивнул назад, на Джеймса. — Вот и ты мне важнее. И вообще, это твоя жизнь, и сердцу не прикажешь. Я просто беспокоюсь за тебя, мужик, — искренне сказал Майкл. — Короче, сиди тут и жди. Я ее приведу.

Бран тяжело вздохнул еще раз и кивнул.

— Ладно. Только ты с ней… аккуратно.

— Я сама деликатность, — уверенно сказал Майкл. — Жди.

Глава 22

Дакота, надувшаяся и обиженная, нашлась у стола с десертами. Она стояла, яростно тыкая вилочкой в пирожное, будто хотела убить его дважды или трижды, для верности. Майкл аккуратно цапнул ее под локоть (зная, что на грубость Дакота может пырнуть его этой вилочкой в глаз, а что более вероятно — врежет по яйцам, а Майкл не собирался проводить всю свадьбу в полусогнутом положении).

— Ты че творишь, мать?.. — шепотом спросил он, приобнимая ее за пояс и увлекая за собой подальше от гостей. Дворец Сары он помнил смутно, но как-то вырулил к маленькому закутку, откуда открывался запасной выход в сад — для прислуги. Тут лежали какие-то свернутые шланги, стояли грабли и лопаты, коллекция резиновых сапог и мешки для удобрений.

— Что, он тебе уже нажаловался?.. — с досадой спросила Дакота, запихивая в рот кусок пирожного.

— Не он мне нажаловался, а я его спросил, — поправил Майкл. — Серьезно, ты что, рехнулась?..

— Ты тоже считаешь, что мне следует молчать?.. — с вызовом спросила она.

— Да, я считаю, что тебе нужно молчать! — негромко воскликнул Майкл. — Ты понимаешь, как это выглядит?..

— Я тебе скажу, что я понимаю, — Дакота подступила к нему, угрожающе покачивая десертной вилочкой, вымазанной в сливочном креме. — Я навскидку назову тебе двадцать, тридцать мужиков и баб из здешних гостей, которые пользуются услугами таких, как я. Но они все будут корчить рожи и отворачиваться, если я скажу, чем занимаюсь. Почему это?.. — она изобразила удивление. — Значит, трахаться со мной можно, а вслух про это говорить нельзя?

— Слушай, не все люди готовы принять твою откровенность, — сказал Майкл. — Даже больше: они и не обязаны ее принимать.

— Правда?.. — с издевкой спросила она. — Значит, не обязаны?.. Значит, можно снять шлюху, а потом сделать вид, что ее не существует?

— Тебе мало, что у тебя есть друзья, которые принимаю тебя такой, какая ты есть?.. Ты мой друг, а Бран тебя любит. Тебе надо, чтобы весь остальной мир тебя принял?

— Было бы неплохо, — едко сказала Дакота. — Или ты против?..

— Я не против идеи, ты знаешь, — сказал Майкл. — Я никого не сужу. У тебя не самая уважаемая профессия, но я уважаю и ее, и тебя. Я против только потому, что ты выбрала неподходящий день. Это свадьба лучшего друга Брана, а ты превращаешь ее в акт протеста против стигматизации работников секс-услуг. Ты заставляешь людей чувствовать себя неловко. Они пришли сюда не за этим. Они пришли порадоваться тому, что два любящих человека нашли друг друга. Это не твой день, Дакота, — с нажимом сказал он. — Не тяни одеяло на себя.

— Хочешь, чтобы я врала о себе?.. Чтобы всем этим, — она качнула головой, — было удобно?..

— Врать не обязательно. Ты прекрасно знаешь, что твои функции не ограничиваются сексом, — сказал Майкл. — Я, знаешь, иногда изображаю на камеру, что трахаюсь с другими — но это не делает меня порно-актером. Выбери любой термин, который тебя устроит, но который не будет шокировать людей. Скажи, что ты фрилансер, что ты занимаешься организацией досуга — все будет правдой. Но не тычь людям в глаза свою гражданскую позицию. Большинству из них плевать на твою профессию, они спрашивают из вежливости. Паталогоанатом тебе не скажет, что он зарабатывает на жизнь, расчленяя людей. Он скажет, что он просто врач.

Дакота смотрела на него, упрямо надув губы. Обиженная теперь уже и на него.

— Иди к нему и извинись, — потребовал Майкл.

— А если я не хочу?

— Что, смелость кончилась? — спросил Майкл. — Выставлять его идиотом тебе нравится, а последствия принимать не хочешь?

— Я вообще не хотела с ним ничего начинать!

— Но ты начала. Я тебе говорил — отшей его, ему будет легче. А ты что сделала? Решила поиграть в отношения?

Она молчала, мрачно надувая щеки, так похожая сейчас на обиженную девчонку, а не на взрослую женщину.

— Ну ты еще полезь покопаться в наших отношениях, — буркнула она. — Что он тебе сказал?

— Что там между вами происходит — это ваше дело, а не мое, — сказал Майкл. — В это я не полезу. Но делать из него идиота я не дам.

— Мужская солидарность носителей члена? — привычно-едко спросила она.

— Дружба, дура, — мягко сказал Майкл. — Такая же, как у меня с тобой. Только с той разницей, что с Браном мы в один горшок ссали. Я знаю его всю жизнь и обижать его никому не дам. Будь на твоем месте мужик, я бы то же самое сказал. Иди, нахрен, и извинись.

Она шумно выдохнула, отвела запястьем волосы со лба. Поникла.

— Я знала, что все испорчу, — как-то обреченно сказала она. — Надо было тебя послушать.

— Ты еще не видела, как я все порчу, — самоуверенно отозвался Майкл. — Тебе до меня, знаешь… Как до звезды.

Дакота поставила блюдечко с растерзанным пирожным на бухту зеленого садового шланга, мрачно уперлась рукой в бок.

— Я хочу, чтобы он был счастлив, — сказал Майкл. — Если он любит тебя — значит, любит. Не издевайся над ним.

— Я не просила его в меня влюбляться! — с досадой бросила она. — Он сам виноват, что выбрал такую!

— Какую — такую? Охеренно красивую умную бабу с заебами? Ну, может, и виноват. Ты теперь ему будешь за это мстить? За то, что он принимает тебя такой, какая ты есть? Ну молодец, — с сарказмом сказал Майкл. — Давай еще мне помсти за то же самое.

Она недовольно фыркнула. Потом перестала нервно улыбаться, стянула губы в точку, заморгала, будто боролась с подступающими слезами.

— Я не могу дать ему то, что он хочет, — сказала она. — И не хочу! Ни замуж, ни трахаться с ним не хочу.

— Так, знаешь, что — это все не ко мне, — сказал Майкл, подступив ближе и взяв ее за плечо. — Это к нему. Разбирайся с ним — чего ты хочешь, чего не хочешь. Решила дружить — ну вот иди и дружи. Он вроде не против. Дружит он первосортно, отвечаю.

— Господи, я знала, что мне нельзя было в это ввязываться, — она вздохнула, провела пальцами по волосам. — Вы, мужики, стоите друг за друга, как Берлинская стена. Чего я ждала!..

— Понятия не имею, чего ты ждала. Если ты думаешь, я так только с мужиками умею — посмотри в зеркало, может, там тоже что-то увидишь. Или спроси Сару, — добавил Майкл. — Она дохера расскажет.

Дакота ушла, попросила не провожать. Мол, как выглядит Бран, она помнит, отыщет его без посторонней помощи.

Майкл остался. Сунул руки в карманы брюк, поглядел на ухоженный парк сквозь стеклянные двери. Как многое здесь началось. Как они стояли тогда на крыльце, Джеймс был пьяный, а глаза — синие-синие. Как он дулся и отнекивался, мол, совсем не надо его подвозить, сам доедет. Доехал бы, да — разбил бы свою красивую Ауди на год раньше. Какой он смешной был тогда. Хорошенький. Наверное, его уже тогда хотелось прижать где-нибудь за колонной и зацеловать до синяков на губах. Вот бы он удивился, если бы Майкл тогда так и сделал.

Майкл ностальгически усмехнулся. А первая драка у них какая была?.. Хотя что там — драка. Но как тогда начали, так остановиться и не смогли. Измордовали друг друга, живого места нигде не осталось.

Все было здесь. Гуляли. Разговаривали. За руки держались, пока кино смотрели. Целовались тайком, но это уже позже, когда все завертелось, как водяной смерч, подхватило и понесло. Прятались по закоулкам, за шторами даже. Может, где-то тут до сих пор те самые шторы висят, в которые они заворачивались. Майкл нависал над ним в своей черно-красной мотоциклетке, он же всегда был выше, а Джеймс задирал голову и светил глазами из полумрака — как кот, только огонь в них был синий. Шкодно забирался холодными руками под Майклову футболку, устраивал ладони на твердых ребрах, а сердце стучало в них.

Такие дураки были оба.

За спиной послышались шаги, Майкл очнулся, обернулся на звук.

— Ты в порядке?..

Они с Джеймсом спросили это друг у друга в один голос. Майкл усмехнулся, Джеймс сунул руки в карманы и тоже слегка улыбнулся.

— Да вот… Бран поругался с Дакотой, помогал ему восстанавливать счастье в личной жизни, — сказал Майкл.

— У него эффектная девушка, — сказал Джеймс.

— Ага. Очень, — подтвердил Майкл. — Особенно эффектно у нее выходит выебываться. Но он сам с заебами, они друг друга стоят.

Джеймс улыбнулся.

— Ты рад, что вы собрались вместе?.. Вы, четверо?..

— Да, — рассеянно сказал Майкл. — В последний раз мы все вместе были лет двадцать назад. Соберешься тут, если Бран в Калифорнии, Томми в Лондоне, а мы с Эваном мотаемся по всему миру, как…

Он не договорил, не придумав достаточно крепкого выражения.

— Вы с Эваном, — с многозначительной усмешкой повторил Джеймс. Майкл мгновенно насупился:

— Что?

— Знаешь, когда ты пытался заставить меня ревновать, сдувая с него пылинки, это было по-своему мило, — сказал Джеймс. — Даже трогательно.

Майкл раздраженно выдохнул сквозь ноздри. Это было несправедливо, что Джеймс так легко раскалывал его. Подначивал теперь, дразнился. Майкл посмотрел на него исподлобья, стиснув губы. Джеймс улыбался, довольный, будто отхватил что-то особенно ценное на гаражной распродаже.

— Тебя твой жених еще не ищет? — с вызовом спросил Майкл.

— А тебя — твоя невеста? — невинно спросил Джеймс.

— Я думаю, прямо сейчас они развлекают друг друга светской беседой, — закипая, сказал Майкл.

Руки зачесались взять сигарету, но пачки при себе у него не было. Впрочем… пачки не было, а вот идея — была.

— Как думаешь, все эти ребята в английских домах — они же работают тут всю жизнь, да? — спросил он, резко меняя тему. — Это же не офис, чтобы прыгать по должностям туда-сюда.

— В таких домах — наверное, да, — согласился Джеймс. У него в глазах загорелось любопытство. — А что?

Майкл, прищурив глаза, пошарил взглядом по полкам. Подвинул под стену садовую скамеечку, встал на нее и потянулся к самой верхней полке, на которой стояла старая жестяная лейка. Ухватил ее за длинный нос, наклонил, перевернул — из лейки ему на голову выпала пачка сигарет, обрывки сухих бурых листьев, еловые иглы и какой-то сор. Он с довольным видом вернул лейку на место, спрыгнул на пол, стряхнул с плеч песок.

— Господи, Майкл, — с показным недовольством вздохнул Джеймс, шагнул к нему и смахнул с волос мусор. — Ты везде какую-то дрянь найдешь.

Майкл весело улыбнулся, стянул сигарету и забросил пачку обратно в лейку.

— Десять лет назад тут работал один парень, Чарли. Садовник. У него тут была нычка. И до сих пор есть, как видишь.

— Повернись, — Джеймс встал ближе, чтобы удобнее было отряхивать. — Ты просто неисправим, ты знаешь? Теперь еще и воруешь сигареты у прислуги.

— Так, я однажды бесплатно подкрутил ему газонокосилку, — обиженно сказал Майкл. — Имею право!..

— Надеюсь, это был не эвфемизм, — сказал Джеймс себе под нос.

— Сам ты эвфемизм! — отозвался Майкл, нашаривая на полке коробок спичек.

Он прикурил, выпустил клуб голубоватого дыма. После табака, к которому он пристрастил Эрика, сигарета показалась невкусной, но Майкл не стал брезговать. Джеймс провел ладонью по его плечу и рукаву, и это уже было явно не для того, чтобы смахнуть с Майкла сор.

— Угостишь?..

— Пополам, — Майкл выдохнул дым и протянул сигарету Джеймсу. Тот наклонился, обхватил сигарету губами прямо из пальцев Майкла. Затянулся, прикрыв глаза и втянув щеки. Выпрямился.

— Ты ебнулся?.. — хрипло спросил Майкл, так и стоя с протянутой рукой, не зная, то ли ему сейчас злиться, то ли сразу уйти от греха подальше.

Джеймс как-то совершенно ненатурально невинно поднял брови и узкой струйкой выпустил дым в сторону.

— Не испытывай мою полигамность на прочность, — предупредил Майкл.

— Порвется?..

Майкл сунул в рот влажный фильтр сигареты.

— Может, я щас твоему жениху позвоню, чтоб забрал?.. Вставит куда надо, и все пройдет.

— А почему ты думаешь, что это он мне вставит?.. — с какой-то внезапной наглостью спросил Джеймс. — Может, у нас наоборот, чаще я ему вставляю?

— Блядь!.. — с чувством сказал Майкл, пытаясь прогнать из воображения непрошенные картины. — Я тебя об этом спрашивал?.. Я тебя об этом не спрашивал!

Он затянулся поглубже, сунул сигарету Джеймсу (пусть покурит, остынет, подумает над своим поведением) и двинулся прочь.

Джеймс догнал, окликнул:

— Майкл!.. Выход не там.

Он пошел вперед, Майкл, не глядя, двинулся за ним, чуть не сопя от злости. Доверчиво шел вслед за спиной Джеймса, спускался за ним по лестнице (зачем-то), ни на что не обращая внимания, и осознал, что они идут каким-то странным путем, только тогда, когда за очередной дверью оказался не выход на зеленую лужайку, к гостям — а подвал. Здесь было прохладно и очень просторно. В арочных проемах стояли стеллажи с бутылками из темного стекла, покрытыми белой пылью. Возле кирпичных стен друг на друге лежали проштампованные бочонки. Святая святых каждого благородного замка — винный погреб. Наверняка он стоил как весь этот дом целиком.

Майкл, заинтересованный, шагнул к ближайшей арке, посмотрел на пыльные горлышки бутылок. Он не разбирался в вине — алкоголь как искусство был ему не интересен. Он одинаково пил старый бурбон, коллекционный коньяк, шотландский виски и дешевую текилу, причем текила из всего перечисленного нравилась ему больше всего, потому что была вкуснее. На его приземленный, плебейский вкус. Но сейчас почему-то захотелось рассмотреть бутылки поближе. Потрогать пальцами белую пыль, почитать надписи на этикетках, будто ему хоть что-то сказали бы эти названия и года.

— Здесь прекрасная коллекция, — тоном экскурсовода вдруг сказал Джеймс. — Я знаю этот виноградник, — он ткнул пальцем в какую-то бутылку, и Майкл бы не поручился, что это было не наугад. — Мы были здесь с Винсентом. В прошлом году.

Он как будто совершенно не соображал, что делает и что говорит. Расхаживал между стеллажами, нарядный, накрахмаленный, чуток взъерошенный. Он казался заметно живее, чем там, на лужайке.

— И как там было?.. — саркастично спросил Майкл. — На винограднике? Понравилось?.. Виды, наверное, хорошие?..

— Разные, — отозвался Джеймс.

— Много их там повидал?

— Я не стремлюсь к разнообразию ради разнообразия, — сказал Джеймс.

— К чему же ты стремишься, радость моя?..

Джеймс резко развернулся к нему лицом, распахнув глаза. Это было уже чересчур, это было уже слишком. Майкл пошел на него, а когда дошел — взял руками за голову и поцеловал. И плевать ему было на чужой дом, полный гостей, на чужую свадьбу, на Винсента и Викторию, которые наверняка ждали их и оглядывались — где они, куда пропали?.. Ему не думалось. Он понимал только, что если бы не поцеловал его — ударил бы, а бить не хотелось, ну некрасиво было бы, если бы Джеймс потом всю свадьбу сидел с фингалом. И свадебные фотографии испортятся, а Майкл не мог так подставить Томми и Сару — испортить им свадебный альбом, это же на всю жизнь, у тебя через пятьдесят лет кто-нибудь заберется на чердак, начнет ворошить старые фотокарточки — а у тебя там гость с фингалом сидит. Ну, нельзя же так?..

Поэтому поцеловал.

— Я радость?.. — с глухим восхищенным торжеством выдохнул Джеймс.

Майкл, игнорируя вопрос, целовал его смеющиеся губы. Джеймс держался за отвороты его визитки, будто это он схватил Майкла за грудки и не позволяет ему отстраниться. Попробовал бы он позволить — точно бы получил, Майкл был достаточно заведен, чтобы как минимум хряснуть Джеймса спиной в жалобно зазвеневший стеллаж.

— Майкл!.. — Джеймс все-таки заставил его оторваться. — Сара убьет нас, если мы разобьем хоть одну бутылку. Простит, если выпьем — но не простит, если разобьем.

— Я тебя сейчас сам убью, — внятно пообещал Майкл.

Джеймс издал тихий гортанный смешок, оборвал его, сияя взглядом. Оттолкнул Майкла от себя, утек сквозь стеллажи, спиной собирая с них драгоценную пыль, маня за собой хитрым взглядом и закушенной губой. Майкл обреченно протиснулся за ним — мимо решетчатых рядов с бутылками, мимо арок, мимо длинных рядов с бочками, на которых были написаны мелом какие-то цифры, даты и буквы.

— Детка, — позвал он, наивно надеясь, что они все-таки удержатся и не сделают никакой глупости. Оглядел пустой длинный проход. Джеймс вынырнул откуда-то сбоку, толкнул Майкла спиной к бочкам, крепко накрыл его пах ладонью.

— Детка?.. — насмешливо переспросил он.

Майкл сдался мгновенно — даже притворяться не стал, что не хочет или что в нем остался какой-нибудь голос разума. Сдавленно промычал согласие, побуждение, требование даже, в целующие его губы. Когда Джеймс, прижимая свою же ладонь к его члену своим же бедром, отстранился, чтобы глянуть в лицо — выдохнул громкий стон. Тот гулко разнесся под сводами винного погреба, Майкл зажал себе рот рукой.

— Вот молодец, — вкрадчиво похвалил Джеймс. — Так и стой.

Он смотрел с незнакомой жадностью, мысли по глазам прочитать было нельзя. Оценивающе смотрел, бегал глазами по лицу, будто проверял, готов Майкл — или его еще покипятить нужно?

— У тебя в трусах опять смазка в пакетике припрятана? — спросил Майкл.

— А зачем она мне?.. — лживо удивился Джеймс. И нарочито медленно опустился на одно колено, потянулся расстегнуть Майклу брюки. Тому опять пришлось зажать себе рот, потому что молчать иначе было просто нельзя — и то сквозь ладонь все равно что-то прорывалось, когда Джеймс дразнился, как сучка, облизывал и щекотал языком, а не брал по-нормальному. Да еще и глазел снизу вверх, раскрывая рот, так, что у Майкла подгибались колени. Если он хотел показать, что с момента первого опыта он многому научился — так он, блядь, показал, и так напоказывался, что Майкл не выдержал — схватил за волосы и оттрахал в рот, вот в этот самый, издевательский блядский рот, чтобы наконец уже заткнуть его и самому перестать позорно скулить.

Ноги потом подогнулись, Майкл привалился спиной к бочкам, пытаясь отдышаться. Погладил Джеймса по щеке нервно дрожащими пальцами. Тот медленно выпустил мягкий член, сморгнул с глаз невольные слезы, промокнул их пальцами. Сам вздохнул наконец поглубже, кашлянул.

— Мы же вроде бы попрощались, — сказал Майкл, застегивая брюки. — Решил с полдороги вернуться?

— Да, забыл кое-что, — хрипловатым горлом сказал Джеймс, поднимаясь к колен и отряхиваясь.

— Плохая примета — возвращаться. В зеркало посмотрись, — посоветовал Майкл.

— Обязательно, — серьезным тоном сказал Джеймс. — У тебя мел на спине.

— А у тебя член во рту, — беззлобно огрызнулся Майкл и повернулся к нему спиной: — Был. Отряхни.

На одной из бочек, действительно, остались смазанные следы, будто кто-то небрежно прошелся по доске меловой тряпкой. Джеймс с силой похлопал Майкла между лопатками, потом сказал, что этого мало — нужна вода или щетка. Пришлось идти их искать. О том, что только что произошло, они не разговаривали, будто ничего и не было. Джеймс, только что игривый и веселый, вдруг стал серьезным и деятельным. Но благостное спокойствие к нему так и не вернулось — просто, казалось, он спрятал игривость в себя, как в шкатулку, и она тихонечко звенела там маленьким комаром.

Майкл вернулся, когда гости уже собирались рассаживаться по машинам, чтобы ехать в церковь. Они с Джеймсом разошлись после того, как оба привели себя в порядок в туалете, будто ничего и не было, и вернулись на лужайку сквозь разные двери. Майкл добрался до Виктории, отвлек ее от оживленной беседы с какой-то величественной старухой, потянул к парковке.

— Уже отстрелялся?.. — спросила она, смерив Майкла опытным взглядом. — Господи, я тебе поражаюсь — как ты все успеваешь?..

— Встретил старую знакомую, — безмятежно отозвался Майкл. Жизнь вновь стала ему мила, и ему даже не требовалось постоянно держать в голове мантру «не порть людям праздник!», чтобы держать благодушную улыбку. — Идем, нам пора выдвигаться.

Свадьба была традиционной, со всеми этими реверансами и выкрутасами, так что взволнованный жених с друзьями, которые подпирали его со всех сторон и не давали ему психовать, прибыли в церковь задолго до невесты. Родственники и ближайшие друзья постепенно занимали места на скамьях, увитых цветочными лентами. Майкл стоял сбоку от алтаря, вместе с Томми, который был румян и бледен одновременно. В том, что Томми счастлив, сомнений не было никаких. Он светился. Даже если он от нервов ненадолго переставал улыбаться — у него улыбались глаза, щеки и даже уши.

— Мы провожаем тебя в последний путь, — заунывным шепотом начал Бран, и Майкл врезал ему по спине:

— Заткнись!

Эван, самый спокойный из всех четверых, разглядывал убранство церкви и трубы органа. Везде были цветы — на колоннах, на скамьях, в корзиночках на полу, и даже с огромных кованых люстр свешивались гирлянды из белых роз. Сара хотела белую свадьбу, чтобы по-сказочному, по-девчоночьи, и Майкл думал, что, несмотря на всю бурную юность невесты, эти символы чистоты и невинности смотрелись здесь удивительно уместно. Потому что Сара и Томми — они были вместе почти десять лет, они были счастливы, они до сих пор были влюблены — и они заслуживали идеальную свадьбу, такую, какая бывает в романтических фильмах, красивую, немного наивную, полную радостных ожиданий.

Бран полез за пазуху, извлек плоскую фляжку, отвинтил крышечку.

— На, взбодрись, — он протянул Томми.

Томми нервно схватил фляжку, глотнул для храбрости.

— Ты его так навзбадриваешь — нам его потом придется на руках таскать, — предупредил Майкл.

— И потаскаем! — с энтузиазмом ответил Бран. — Что мы, не потаскаем?

— У тебя помада на губах, — с веселой досадой сказал Майкл. — С Дакотой целовался? Это ее цвет.

— Может, и целовался, — сказал Бран, растирая губы ладонью. — Тебе-то что? Че ты вообще на мои губы пялишься?

— Ой, заткнитесь оба, — нервно сказал Томми, поворачиваясь спиной к гостям, чтобы еще раз приложиться к фляжке. — Цапаетесь, как пидоры.

— Че это мы пидоры! — вполголоса возмутился Бран. — Это вообще он пидор, а у меня девушка есть!

— Это не у меня губы в помаде, — мстительно сказал Майкл.

— Так, я тебе сейчас… — начал Бран, поднимая кулак, но Эван неожиданно подал голос, явно уловив лишь часть разговора:

— У меня есть бальзам для губ, кому надо?.. — и достал из кармана крошечную жестяную коробочку.

— Вот ему, — Бран кивнул на Томми. — Ему невесту целовать, а он вечно губы грызет, потом ходит, как…

Он осекся, заметив многозначительный взгляд Майкла и слегка приподнятую бровь.

— Так, молчи уже, — приказал Бран.

— А я молчу, — со значением сказал тот.

— Вот и молчи…

— Тихо!

В распахнутых дверях церкви показалась Сара под руку с отцом. Она была в белом, в кружевах и жемчуге, с бриллиантовой тиарой на голове, с которой на спину спускалась длинная полупрозрачная фата. Вступила музыка. Майкл смотрел, как Сара приближается к ним, как становится все виднее почти смущенная, но счастливая улыбка. Перед невестой тянулась вереница мелких девчонок в длинных платьицах с корзинками лепестков, которые они кидали во все стороны, устилая путь: в воздух, в гостей и друг в друга. Бран рядом кашлянул, длинно шмыгнул носом. Переступил с ноги на ногу, снова предательски кашлянул. Сделал вид, что у него зачесался глаз.

Майкл улыбался, глядя на них — на всех. На Томми, который едва сдерживал слезы радости, на Брана, который держался из последних сил, и только мелко дрожащие, плотно сжатые губы выдавали его. Эван улыбался безмятежно и ласково, Майклу тоже не хотелось рыдать, хотя все это было безмерно трогательно: и клятвы у алтаря, и взволнованные голоса, и глаза Сары — какие-то уже другие, взрослые, радостные.

Правда, иллюзия взрослости Сары исчезла, когда та после всех проникновенных обещаний, поцеловавшись с Томми, развернулась к гостям и драматическим жестом "зырьте, че я отхватила!» показала кольцо на пальце.

Солнечный день сиял, отражаясь от белоснежного платья, когда она с Томми выходила из церкви. Майкл щурил глаза от яркости белой ткани, вместе со всеми швырялся в молодоженов пшеницей, конфетти и лепестками — чтобы были счастливы, пусть не каждый день — как сегодня, но чтоб были. Джеймс стоял в линии напротив него, и когда Томми и Сара прошли мимо, Майкл бросил горсть лепестков и в него — пусть тоже будет счастлив, хватит ему уже мыкаться. В ответ получил чуть не в лицо горсть пшеницы — едва успел прикрыться локтем.

Сара запустила букет в толпу незамужних девиц — и поймала его Виктория, подпрыгнув выше всех — как баскетболист в летящем шелковом платье. Майкл хмыкнул, покачал головой: он, в отличие от Виктории, в приметы не верил.

После церемонии они вернулись обратно в особняк в Хайгейт, Сара сменила длинное платье на другое, попроще и покороче. В одной из гостиных едва ли не до потолка высилась гора подарков. На лужайке устроили свадебный завтрак, танцы — и выцепить Сару из объятий Томми можно было только с боем. Пришлось подослать к нему леди Агату — они с Томми прониклись друг к другу какой-то совершенно особенной нежностью. Возможно, она напоминала ему его собственную бабку, а он ей — одного из ее первых мужей. Так или иначе, Томми был обезврежен, и Майкл завладел рукой Сары. Они покачивались на одном месте, обнявшись под медленную музыку. Молча, просто прижавшись голова к голове. Майклу не надо было ничего говорить, Сара понимала его без слов. При всем том, что событие было исключительно радостное, для Майкла оно было немного грустным. Словно окончательно закрывалась его связь с прошлым, переворачивалась страница — та, где они все были горячими, глупыми, молодыми.

— Вы такая красивая пара, — сказал Майкл, когда Сара пристроила ему голову на плечо. — Хорошо, что вы вместе.

— Мне жаль, что у вас не сложилось, — тихо сказала она. — Вы очень подходили друг другу.

— Ну, что теперь жалеть, — сказал Майкл, накрывая ее ладонь у себя на груди. — Может, не так уж и подходили, раз ничего не сложилось.

Иногда он натыкался взглядом на Джеймса. Тот весь день не отходил от Винсента, со стороны казалось, что у них полная идиллия и взаимопонимание. Винсент выглядел почти счастливым, Джеймс был с ним нежен и весел, и лишь иногда то у одного, то у другого проглядывала напряженная или виноватая улыбка.

Среди гостей мелькал Колин, но Майкл мастерски избегал столкновения с ним — слишком велик был риск, что это плохо кончится. И неважно было, как Колин себя поведет, даже если вдруг он начнет вслух сожалеть и раскаиваться — не поможет. Майкл даже не испытывал желания покрасоваться перед ним — мол, смотри, кем я стал, смотри, как взлетел, теперь я пара твоему парню, а?

Хелен рядом с ним не наблюдалось, вместо нее была какая-то длинноногая кобылка лет тридцати — видимо, и это новогоднее пожелание тоже сбылось. Они наконец определились.

Время летело быстро — танцы, разговоры, шампанское. Когда стемнело, с крыши запустили фейерверк. Майкл, слегка нетрезвый от долгого дня и выпивки, в одном жилете, с развязанным галстуком, сидел на траве, вытянув ноги, и смотрел, как в небе вспыхивают алые и золотые шары. Пристроив затылок ему на бедро, как на подушку, рядом лежал Эван, сцепив тонкие длиннопалые руки на груди, и смотрел туда же. Даже Бран снял фрачный пиджак и ослабил галстук.

— Ты следующий, понял? — сказал он Майклу, приземляясь рядом с бутылкой шампанского. — Я, может, тоже жениться хочу. Эван опять первый, Томми следующий, значит — теперь твоя очередь.

— Уступаю, — сказал Майкл, запрокидывая голову и глядя в небо. С крыши тянуло характерным сизым дымком, взвизгивали ракеты, взлетая вверх перед тем, как взорваться огненным цветком и рассыпаться золотым дождем. — Я еще не готов к браку.

— Не тупи! — грозно сказал Бран. — У нас во всем так получалось. Сначала Эван поднялся, потом Томми, потом ты, потом я. Тут та же тенденция. Значит, я смогу только после тебя жениться.

— Ты с чего такой суеверный?.. Ты же технарь! — беззлобно огрызнулся Майкл.

— И дети тоже, — сказал Бран. — У Эвана уже есть. У Томми скоро будет. И ты давай начинай суетиться.

— Не буду я суетиться, — сказал Майкл, машинально погладив Эвана по волосам. — У меня другие приоритеты, семья сейчас точно не главное.

— Нам надо чаще встречаться, — рассеянно сказал Эван. — Я по вам ужасно скучал. Так хотелось снова услышать, как вы спорите.

— Да мы не спорим, — немного смутился Бран. — Мы очередность устанавливаем.

Разноцветные огни с треском рассыпались у них над головами. Майкл бездумно смотрел на них, следил глазами за отдельными искрами, гаснущими в темноте.

— Нам надо чаще встречаться, — согласился он. — Может, осенью куда-нибудь съездим?.. Или на Рождество. Или на ближайший день рождения соберемся.

Все согласились в один голос — да, да, обязательно, и съездим, и соберемся. Майкл смотрел на огни в небе, держал руку на волосах Эвана и заранее знал, что вряд ли в ближайшие годы они соберутся еще раз вот так, вчетвером.

Глава 23

— Майки, ты вообще в курсе, что должен согласовывать каждый свой шаг со своим агентом? — въедливым тоном спросил Зак.

— Че я не так сделал? — ворчливо спросил Майкл, листая сценарий, пристроенный на колене.

Вторая часть «Неверлэнда» обещала быть не хуже первой, но Майкл смотрел на своей текст и не понимал — а что здесь играть-то? После «Баллингари» сюжет сиквела, не самый плохой, в общем, сюжет, выглядел до странности пошлым. Каким-то поверхностным. Приключения, экшен, да, море спецэффектов — игровое кино. Зрители будут довольны. А Майкл понимал, что ему скучно уже сейчас. Здесь было нечем гордиться, негде было бы развернуться. Стыдиться этой роли тоже не придется, но все, что он сейчас мог бы — и хотел бы! — в нее вложить, просто не влезет в рамки франшизы. Ему просто никто не даст по-настоящему влезть в шкуру Крюка и наполнить ее настоящим смыслом, придумать ему прошлое, трагедию, драму, дать ему высокую цель. Персонаж был построен по всем правилам лучших учебников сценарного мастерства, подогнан под запросы таргет-групп — и по большому счету, был настолько вторичным, что еще чуть-чуть — и было бы уже неприлично. Норов Хитклиффа, патлы капитана Блада, пронзительные серые глаза Стрелка Джо. Беспроигрышный вариант.

Майкл вздохнул, закрыл сценарий, положил ногу на ногу.

— Как ты объяснишь свое появление на дне рождения у некоей… момент… — Зак сверился с телефоном, — Джейн Хантингтон?.. Она выложила в Инстаграм твои фото, ты в курсе?

— Я в курсе, — сказал Майкл и зевнул.

— А где ты достал костюм? Ты знаешь, что костюм — собственность студии? ты не можешь его использовать без их согласия!

— Успокойся, я купил его в магазине комиксов, — улыбнулся Майкл, вспоминая, какие глаза были у паренька-консультанта, когда он пришел и спросил, есть ли у них что-нибудь от Крюка. Оказалось — есть. Шляпа с перьями и бутафорская пластиковая шпага. Ботфорты и алый камзол пришлось брать в магазине театрального реквизита, а парик — в магазинчике розыгрышей. Впрочем, Джейн было девять лет, и на разницу в деталях она просто не обратила внимания.

Он вернулся в Лос-Анджелес только вчера, и Зак тут же взял его в оборот. Они встретились за ланчем в японском ресторане. Зак, угрожающе щелкая палочками, как краб — клешнями, выхватывал роллы с деревянной доски и макал в соевый соус. Майкл прикладывался к стакану зеленого бамбукового пива. У него был джетлаг после перелета, но пиво с мягким мятным привкусом делало мир чуточку лучше.

— Майки, такие мероприятия ты всегда должен согласовывать со мной! — сурово сказал Зак. — Сколько тебе заплатили?..

— Нисколько. Мы с ее отцом — друзья детства. Он сказал, что она моя фанатка и попросил прийти к ней на день рождения. И я согласился.

— И он согласился! — саркастично воскликнул Зак. — Серьезно, Майки?..

— Ага.

Майкл зевнул в кулак, пальцами схватил ролл с доски и обмакнул в соус на стороне Зака, прежде чем отправить в рот. Поморщился, пережевывая: соус был острым, явный перебор с васаби.

— Он сказал, что иначе ему придется купить ей пони, — жуя, пояснил Майкл. — Я не мог его бросить с такой проблемой.

Зак положил локти на стол и посмотрел на Майкла, склонив голову набок.

— Ты знаешь, у меня тоже есть дочь, — предельно серьезно сказал он.

— У тебя их три, — пробубнил Майкл, запивая еще один ролл пивом.

— И все они тоже хотят пони!

— Ну и купи, — флегматично посоветовал Майкл.

— Ты должен понять меня, как отца!

— Нихрена я тебе не должен.

— Я поднял тебя на ноги! Вывел в люди! Я маленький старый еврей, ты обязан проявить сочувствие.

— Как ирландец, я тебе очень сочувствую, — выразительно сказал Майкл. — Могу добавить к своему сочувствию лопату, чтобы ты вспоминал мою доброту, убирая понячье дерьмо.

— Сердца у тебя нет, — скорбно сказал Зак и хлопнул его по руке, когда Майкл потянулся за новым роллом. — Не лезь в еду пальцами, чему тебя мама учила!

— Она учила меня не связываться с евреями, но я ее не послушал, — ухмыльнулся Майкл и схватил ролл второй рукой.

— Ты ешь мою еду, смеешься над моим горем — наверное, ты скоро придешь и выгонишь меня из дома, и я буду жить на пляже, прикрывая наготу пальмовыми листьями, — продолжил вздыхать Зак.

— Если мой агент будет жить на пляже, значит, мне придется собирать окурки и продавать их бездомным, чтобы набрать мелочь на кусок пиццы.

— У тебя хотя бы будет работа!.. — страдальчески вздохнул Зак.

— Ирландцы не боятся работы — а еврею лишь бы лежать на пляже и нихрена не делать, пока другие пашут.

— Я работал с самого детства! С младенчества! Меня еще не отняли от груди — я уже работал! Моя мать обливалась слезами, глядя, как я разношу газеты — соска в одной руке, газета — в другой!

— Когда я родился, меня бросили в косяк сельди и не вынимали из воды до тех пор, пока я не зажал в каждой руке по самой крупной рыбине, — отозвался Майкл, который море первый раз увидел в семь лет. — А еще по две рыбины мне пришлось поймать пальцами ног.

— Даже не пытайся меня разжалобить! — отрезал Зак. — Ты не рос в еврейской семье! В еврейской семье мать уносит тебя в дом с улицы, если ей показалось, что ты слишком легко одет!

— В ирландской семье мать вообще не выпускает тебя на улицу, пока тебе не исполнится тридцать! — сказал Майкл.

— Я знал, что настанет тот день, когда я пожалею, что связался с тобой, — трагично сказал Зак. — Скоро ты возьмешь нож и вырежешь мне сердце.

— Обязательно, — согласился Майкл. — И отнесу в ломбард — золото нынче в цене.

Зак молча посмотрел на него, поджав губы. Уже не играясь, промокнул уголок глаз пальцем

— Сукин ты сын, — с чувством сказал он. — Какой же ты сукин сын, а.

Съемки начались почти сразу после возвращения Майкла в Лос-Анджелес, и он упал в работу. Он надеялся, что она, как и прежде, поможет ему отвлечься, но что-то было не так. После «Баллингари» все было не так. Прежняя роль Крюка казалась ему тесной. Герой был предсказуемым. И хотя Майкл старался, как и раньше, изучить образ и наполнить его смыслом, выходило не очень: если он пытался поговорить с режиссером, чтобы добавить пару деталей, хоть немного изменить слова — от него просто отмахивались. Отступать от выверенного, вылизанного, пошагово посчитанного сценария никто ему не давал. И ему приходилось катиться по проложенным рельсам, больше не чувствуя прежнего драйва.

Он говорил себе, что это тоже — работа. Такие фильмы тоже нужны — помимо драм, наполненных глубиной и подтекстами, нужны простые, незатейливые истории, на которые люди ходят в кинотеатры, чтобы развлечься. И он работал, выкладывался, как и всегда. Старался не обращать внимания на пустоту. А та преследовала его и на студии, и дома.

Дома — особенно.

Бобби, соскучившись по нему, закатывал сцены, по утрам не давал встать с кровати, ложась поперек и придавливая своим весом. Майкл напрасно уговаривал его слезть и обещал, что в ближайшее время никуда не уедет: эта лошадь ему не верила. Майкл валялся, трепал его по ушам. Бобби с обиженным подозрением косил на него глазом и шумно вздыхал. Приходилось брать его с собой на площадку, благо что съемки шли в студии, и Майклу не нужно было мотаться за тридевять земель — он уезжал утром, приезжал вечером.

Старался не замечать, что скучает по Джеймсу куда сильнее, чем раньше. Старался не задаваться вопросом, как вообще прожил без него все эти годы. Сейчас казалось, эта тоска была в нем всегда, просто он привык к ней, притерпелся.

Иногда ужасно хотелось окликнуть по привычке — «Джаймс!». Оглянуться, найти глазами, спросить — как ему то, что он делает. Посмотреть вместе с ним отснятые дубли, обсудить, как будет лучше — так или эдак. Потом Майкл вспоминал: Джеймса нет, он не видит, не слышит. С ним нельзя было ни перекинуться словом, ни обменяться сигаретами. Майкл грустил, но говорил себе, что все правильно. Все так, как должно быть.

Через пару недель Джеймс написал ему с невинным вопросом — узнать, как дела у Шеймуса. Дела были так себе. Он перенес еще две операции, ему поставили искусственный позвонок. Врачи говорили, нужна долгая реабилитация. Майкл держал с ним связь. Шеймус, конечно, догадался, что его лечение оплачивалось не страховой компанией и не студией. Но возражать не стал, только спросил, когда Майкл последний раз навещал его — «Почему?». Майкл в ответ пожал плечами. Потому что. Другого ответа у него не было.

Они перебросились парой сообщений с Джеймсом, будто ничего не случилось — ни на съемках, ни на свадьбе Томми и Сары. Майкл не напоминал, сохраняя нейтральный тон. Даже шутил. Задавал сакраментальные вопросы о творческих планах. Джеймс говорил, что планов пока никаких, что ему нужна пауза. Что занимается другими задачами. Майкл спросил — какими. Джеймс рассказал.

Рассказал, что сотрудничает с организацией «Бук Эйд Интернэшнл» — собирает книги для тюремных библиотек, ездит с лекциями по тюрьмам стран третьего мира, продвигает там образовательные проекты. Майкл был изумлен так, что не сразу нашел, что ответить. Нет, сама идея благотворительности с Джеймсом отлично увязывалась, он же всегда был за гуманизм и вечные ценности, но столкновение с этим вот так, лоб в лоб — шокировало.

«А почему — по тюрьмам? — спросил Майкл, когда слегка отошел от изумления. — А че не Африка и не беженцы?»

«Ими и без меня есть кому заниматься, — ответил Джеймс. — Я хочу помогать тем, про кого не так громко кричат».

«Знаешь, отчасти ты вдохновил меня, — написал он еще через некоторое время. — Люди могут попасть в тюрьму по глупости, по ошибке, а не по злому умыслу. Кто-то должен в них верить, чтобы они могли выбраться. Обычные люди считают, что тюрьма — это такое страшное место, из которого нет пути назад».

«Я так не считаю! — горячо возразил Майкл. — Не из-за себя. Вон, Шеймус сидел за связи с ИРА. И что?..»

«Хорошо, что ты так не считаешь. Но ты — не все, Майкл, ты же понимаешь».

Майкл понимал.

Поэтому, когда однажды Джеймс позвонил и сказал, что прилетает в Лос-Анджелес на благотворительный вечер «Эмнести Интернэшнл», чтобы выступить с рассказом о своей работе и собрать денег для «Бук Эйд», Майкл сразу спросил, какой у них средний чек на пожертвования — десять тысяч? Двадцать пять?

— А ты не хочешь пойти туда со мной? — спросил Джеймс. — Тоже выступить. Как человек, который сам чуть не угодил за решетку. Рассказал бы свою историю.

Майкл рассмеялся:

— Ладно, скажи сразу, что мое присутствие обеспечит тебе приток дамочек с кошельками.

— Ну, не без этого, — с ответным смешком признался Джеймс. — Я стараюсь задействовать все возможности, знаешь ли.

— Я спрошу своего Цербера, — сказал Майкл. — Он должен одобрить мое появление на публике, тем более по такому поводу. Перешлешь мне даты, ладно?..

— Если он не одобрит — мы в любом случае увидимся, — сказал Джеймс. — Я хочу встретиться с Бобби.

— Да, — сказал Майкл. — Да. Конечно. Без проблем.

Он опасался, что Зак не одобрит идею — но тот, на удивление, и одобрил, и горячо поддержал. Сказал, что это переключит публику на обсуждение его прошлого с обсуждения его настоящего, в котором его возможная сомнительная связь с Лейни продолжала подмачивать его репутацию. Да и вообще, благотворительность — прекрасный повод появиться на публике, под этим соусом будет очень легко скормить аудитории его юношеский кокаиновый факап, пока его не вытащил на свет божий какой-нибудь блоггер вроде Гарри Мелроуза.

— Что еще за Гарри Мелроуз? — насторожился Майкл.

— Обычный сплетник, мнит себя звездой Ютуба, — отмахнулся Зак. — Делает себе имя на том, что крутится в тусовках, собирает чужое грязное белье, потом «разоблачает звезд», как он говорит. Тот еще пидор.

— По-моему, я его знаю, — с сомнением сказал Майкл. — Дай мне ссылку на его канал.

Гарри оказался тем самым. Из «Киприани», с Санденса. У него было около миллиона подписчиков и пара сотен выпусков — пятнадцатиминутные ролики, в каждом из которых он с наслаждением обсасывал чужие жизни, романы, карьеры и неудачи. Один из выпусков был посвящен его возможным отношениям с Питером: нарезки из их интервью с хлесткими комментариями, промофото, собранные по сети чужие арты и коллажи, на которые была налеплена цензура — творчество вдохновившихся фанатов. Майкл не стал смотреть до конца.

Видимо, вот он-то под него и копал все это время. Вот же ублюдок. Предъявить ему было ничего нельзя — все его сплетни формально строились на предположениях и догадках, на том, как он приклеивал друг к другу разрозненные факты, иногда совершенно не связанные между собой. Начнешь оправдываться — сделаешь себе только хуже. Не он первый, не он последний из тех, кто кормится за чужой счет.

Майкл выкинул его из головы и вернулся к работе.

«Я прилечу в Лос-Анджелес в конце июля», — написал Джеймс. — «На неделю».

Майкл смотрел на экран телефона, перечитывая короткое сообщение. Джеймс прилетал вместе с представителем французской кинокомпании, чтобы, помимо благотворительности, поучаствовать в продвижении «Баллингари». На ближайшем кинофестивале должен был выйти их первый трейлер, и им нужно было дать пару интервью и потрепаться за кулисами.

Они увидятся, и… и что? Что-то будет? Это уже не спишешь на случайный порыв, на «я не хочу ему изменять». Нет, это будет значить… что-то. Что ничего не кончилось. Что тянет, как прежде. И уже не на бегу, не впопыхах, не за десять украденных минут.

Майкл отложил телефон, запустил руки в волосы. Он так часто поступал, как мудак, что уже просто не знал, а как это бывает — правильно. По-хорошему. Спать с чужим почти-мужем — это мудачество?.. А как насчет того, что это его Джеймс?.. Его Джаймс!.. Не станет ли только хуже?.. Им всем.

«Могу встретить», — коротко написал он.

«Было бы отлично», — написал в ответ Джеймс.

«Подброшу до отеля».

«Спасибо».

Спасибо! Что было в этом «спасибо» — благодарность?.. Разочарование? Ревность? Надежда? Сарказм?..

Майкл чувствовал, что еще немного — и у него от волнения начнут дрожать руки. Он не знал, что сказать в ответ. Гадал, о чем думает Джеймс, сидя за своим телефоном. Где он вообще? Чем занят?.. Думать об этом было мучительно. Так же мучительно, как ощущать его отсутствие в своей жизни, осознавать невозможность увидеть его, поговорить с ним. Время бежало, оставляло странное впечатление. Оно было неравномерным. То часы пролетали так, что он едва успевал замечать — то они тянулись, как гусеница, долго-долго, и Майкл успевал раз пятьдесят проверить входящие, боясь и надеясь увидеть там новое сообщение. Даже плотный график съемок не отвлекал. Ему не о чем там было думать — он вставал под камеры, говорил свой текст, включаясь и выключаясь по щелчку хлопушки, как бабушкин торшер. Эрик иногда появлялся за его плечом, неодобрительно хмыкал, глядя на все это.

Майкл приехал в аэропорт заранее. Проверил рейс на табло прилета, смешался с толпой, текущей в терминал международных рейсов. Встал поодаль, у автомата с газетами, чтобы не привлекать к себе внимание. Прислонился плечом к холодному корпусу, скрестил руки на груди.

Даже самому было странно, что он так волнуется. Он шарил глазами по толпе, выходящей из двустворчатых дверей. Скользил глазами по лицам, задерживая дыхание.

«Хей», — написал Джеймс, и одновременно Майкл увидел его, выходящего в зал. Он катил за собой легкий чемоданчик и смотрел в телефон, умело лавируя между пассажирами: навык, приобретаемый человеком, который часто путешествует — просачиваться сквозь неплотную толпу, никого не толкая и никому не проезжаясь по ногам. Майкл нахмурился. Они как-то строили планы — путешествовать вместе, летать по Европе на лоукостерах. Не сложилось.

«Привет», — написал Майкл. — «Я тебя вижу».

Джеймс поднял голову, заметил его, улыбнулся. Махнул рукой. Майкл отлепился от автомата, подождал, пока тот приблизится. Что теперь — пожать руки?.. Обняться?.. Он чувствовал себя так, будто уговорил лучшего друга отпроситься у родителей к себе с ночевкой. Было в этом что-то глупое и бесшабашное, сладко тянущее в груди.

— Привет, — сказал Майкл, так и не протянув Джеймсу руки. — Как долетел?..

— Нормально, — сонно отозвался тот. — Спал всю дорогу и все равно хочу спать.

— Кофе тебя спасет, — уверенно заявил Майкл.

— По-моему, меня уже ничто не спасет, — задумчиво сказал Джеймс.

«Кто бы говорил», — подумал Майкл.

Они двинулись в сторону парковки. Майкл думал, что надо бы спросить Джеймса о его планах — где тот собирался устроиться, в каком отеле, когда он планировал заехать к Бобби — но спрашивать было неловко, будто вопрос означал какой-то намек, а Майкл не хотел ни на что намекать. Пусть все идет, как идет.

— Я закину тебя с вещами в отель, — сказал Майкл.

— Да, — согласился Джеймс. — А потом отвези к Бобби. Только сначала кофе.

— Я тебя угощу.

— Хорошо.

Джеймс как будто решил вообще ни с чем не спорить. Такая покладистость настораживала, но Майкл выкинул это из головы. Он не хотел ни о чем думать — ни о чем плохом или тревожном.

Они спустились к парковке, он закинул легкий чемоданчик Джеймса в багажник своего черно-белого Кенигсегга, сел за руль.

— Красивая машина, — сказал Джеймс, устраиваясь на переднем сиденье.

— Ага. Случайно увидел в одном салоне. Не смог устоять, зашел — на ней и уехал.

— Так это девочка? — улыбнулся Джеймс. — Как зовут?

Майкл смешливо фыркнул, не удержался.

— Не знаю. Мы с ней не настолько близки. Я вообще не уверен в ее гендерной принадлежности. Может, она девочка с сюрпризом под юбкой. Или мальчик.

— Я бы поставил на эффектного мальчика, — задумчиво сказал Джеймс, и в мозгу у Майкла вдруг вспыхнула старая, практически забытая картинка — один черно-белый мальчик, рубашка и брюки, уголь и мел, в лучах цветных прожекторов на танцполе. Мальчик, искавший кого-то смелого. У Майкла повлажнели руки, он моргнул, сосредотачиваясь на дороге.

— Отвлекаешь, — хрипловато сказал он, глядя строго вперед. — Давай лучше помолчим.

Джеймс тихо хмыкнул, но послушался и замолчал.

Майкл вел быстро, но ровно, лавировал в потоке машин. Солнце жарило в стекла, пропекая асфальт. Джеймс откинулся на сиденье, улыбался, иногда прикрывая глаза.

— Анна-Лиса, — вдруг сказал он.

— Что? — переспросил Майкл, коротко глянув на него. — Это отель? Какой у него адрес?

— Это имя, — Джеймс улыбался, не открывая глаз. — Твою машину зовут Анна-Лиса. Это все-таки девочка, просто у нее есть характер.

Майклу хотелось истерически ржать, но он не стал — не на дороге, не на такой скорости.

— Это она тебе сказала? — саркастично спросил он. Вести было неудобно — вставший член врезался в ширинку, улыбающийся рядом Джеймс начал раздражать так, что хотелось притормозить у первой же остановки, вышвырнуть его и ракетой умчаться подальше.

— Нет, я просто перебрал подходящие имена, — сказал Джеймс. — Это шведская марка, так что имя должно быть шведским.

— Она эмигрировала и все поменяла, — раздраженно сказал Майкл. — Теперь ее зовут Алекс. И вообще, ты сказал, это мальчик!..

Имя было идеальным. Анна-Лиса — как нежное урчание мотора и легкий свист, что остается после машины, когда она уносится к горизонту, становясь белой точкой. Конечно же, Анна-Лиса. Быстрая. Смелая. Легкая.

— Тебе здесь нравится? — спросил Джеймс, не став спорить.

— Где — здесь? — переспросил Майкл. — В Америке? В Лос-Анджелесе?.. В Калифорнии?

— Здесь. В Америке, в Лос-Анджелесе, в Калифорнии.

Майкл пожал плечами.

— Да. Здесь тепло. Солнечно. Мало дождей, океан. Студия рядом, если работаю там — никуда не нужно мотаться. Меня устраивает.

— Нравится жить в большом городе?.. — с любопытством спросил Джеймс.

— Да, пожалуй.

Солнце раскаляло капот, но кондиционер гнал прохладный воздух, и от искусственного сквозняка по рукам бежали мурашки там, где поток касался их. Джеймс так и не ответил насчет отеля, и Майкл не стал переспрашивать. Значит, кофе. И Бобби. Можно совместить одно с другим — а почему нет, у него дома отличная кофемашина.

— А ты… вы где живете?.. — спросил Майкл, сворачивая с магистрали и нацеливаясь на холмы, усыпанные виллами.

— У Винсента квартира в Париже, — сказал Джеймс.

— С романтичным видом на крыши?.. — предположил Майкл.

— Да. Последний этаж, старый дом. Окна со ставнями, летом приходится закрывать их от солнца.

Майкл смотрел на дорогу, постукивая пальцами по рулю. Джеймс глазел в окно, с интересом разглядывая архитектурные причуды, налепленные на холмы.

— У тебя большой дом?.. — спросил Джеймс.

— Да, — сказал Майкл. — Здоровенный. Не люблю тесные пространства. И хороший вид. На город. Особенно ночью, — без задней мысли сказал он.

— Могу себе представить, — задумчиво сказал Джеймс.

Забираясь в холмы, дорога петляла — мимо чужих домов, ворот, подъездных дорожек, фигурных решеток, газонов со стрекочущими установками для полива. Мимо жизни, которую вели такие же, как Майкл — богатые и знаменитые, восходящие и угасающие. Здесь, как в центре галактики, постоянно умирали и рождались звезды. Иногда они оставались сиять на годы и десятилетия, иногда они гасли меньше чем за год, а иногда сразу рождались настолько тусклыми, что разглядеть их могли только ближайшие соседи из своего окна.

Они забирались все выше и выше на холм, приближаясь к дому Майкла, когда — юркая красная Мазда вылетела на пустой перекресток. Руки сработали раньше, чем Майкл осознал, что случилось: он ударил по тормозам и вывернул руль, спасаясь от столкновения. Покрышки взвизгнули, раздался глухой удар и звон крошащихся фар, подушка безопасности выстрелила в лицо. Их отбросило на чужую лужайку, машина вспахала шинами газон и замерла.

Майкл развернулся к Джеймсу, тот смотрел на него: бледный, испуганный.

— Ты в порядке?..

— Да… кажется, да, — выдохнул Джеймс. — Что случилось?

Майкл окинул его взглядом — вроде цел, крови не видно, похоже, про порядок не врет.

Майкл отстегнулся, торопливо вылез из машины. Красная Мазда замерла поперек дороги — машина Виктории. Он бегом бросился к ней, дернул дверцу со стороны водителя — та поддалась со скрежетом. Виктория лежала лицом на подушке безопасности, нос был в крови. Майкл потормошил ее за плечо, окликнул. Она вяло застонала, зашевелилась — жива. Майкл отстегнул ее от сиденья, на руках вытащил из машины. Из соседних домов начали выглядывать люди, кто-то достал телефон — сделать фото. Майкл положил Викторию на траву. Она застонала, попыталась свернуться в клубочек. Потянулась руками к лицу.

— 911, да? — спросил Джеймс, набирая номер. Майкл глянул на него мельком — на ногах стоит, соображает, значит, особо ему не досталось, и то хорошо. Он погладил Викторию по голове:

— Держись, дорогая, сейчас отправим тебя в больницу.

— Нет, не надо… не надо, — вяло захныкала та. — Я не хочу, я сейчас встану.

Она всхлипнула, вытерла кровь под носом, попыталась сесть. Майкл поддержал ее под спину.

— Отвези меня домой, я не хочу в больницу… — бормотала она, и вдруг взвилась: — Не трогай, оставь меня! Убери руки!

Майкл поймал ее за подбородок, повернул лицом к себе. Виктория была бледной, щеки запали, только глаза горели.

— У тебя ломка?.. — догадался он. — И ты села в машину?.. Дура, господи!..

У нее задрожали губы, она всхлипнула, по лицу побежали слезы.

— Ты тоже меня ненавидишь!.. Все меня ненавидят, я тебя ненавижу!..

— Малыш, тебе нужно в больницу, — тихо сказал Майкл. — Тебе помогут. У тебя может быть сотрясение, бог знает что еще.

— Ты мудак, — уныло прошептала она. Села, обхватила руками колени, уткнулась в них, пачкая кровью светлые узкие брючки.

Майкл сел на траву рядом с ней, погладил ее по спине. Растерянно взглянул на Джеймса, который разговаривал со службой спасения.

— Прости, детка. Тебе необязательно оставаться, я могу вызвать такси до отеля.

— Майкл, — твердо сказал Джеймс. — Ты ударился головой если думаешь, что я сейчас уеду.

— Ладно, — тот вздохнул. — Ладно, ты прав. — И похлопал по траве рядом с собой: — Садись.

Как бы то ни было, а неловкость такое происшествие снимало на раз.

Спасатели и машина скорой примчались к ним меньше, чем через десять минут. Виктория отказалась от госпитализации, но дала себя осмотреть. У нее не нашли ни сотрясения, ни переломов — с ней все было в порядке, за исключением кокаиновой ломки. Видимо, за новой дозой она и торопилась. Ее было глупо отчитывать за то, что она села за руль в таком состоянии — она все равно не соображала, что делает.

Владелица дома, чей участок Майкл вспахал своим Кенисеггом, отнеслась с происшествию с пониманием, и оказалась настолько милой, что вынесла им шезлонги и лимонад, пока они ждали дорожный патруль. Майкл пил холодную сладкую воду, Виктория посасывала кубики льда и с вялым интересом следила за тем, как патрульные измеряют рулеткой положения машин, делают снимки и конспектируют показания. Когда дело дошло до Виктории, она почти правдоподобно изобразила крайнюю степень трезвости, ответила на все вопросы и смирно приняла выписанный штраф. Забрав у нее квитанцию, Майкл спрятал ее в задний карман джинсов: с Виктории сталось бы ее просто выкинуть вместе с ненужными чеками. Не так он представлял себе время, проведенное с Джеймсом. А Джеймс как будто даже не был расстроен. Он по-деловому трепался с офицерами, встретил эвакуаторы, и, узнав у Майкла нужные адреса, отправил покалеченные машины каждую в свою сторону, пока Майкл возился с Викторией.

— До дома можем дойти пешком, — сказал Майкл, когда все наконец разъехались. — Здесь уже близко. Оттуда отправлю Вик на такси.

— Мне кажется, ей сейчас лучше не оставаться одной, — сказал Джеймс.

И был прав. Хотя перспектива нянчиться с Викторией казалась Майклу унылой. От кокаиновой ломки не помогалони дружеское участие, ни доброе слово — только новая доза, а снабжать Викторию коксом Майкл и не мог, и не хотел. Виктория ныла, чтобы ее оставили в покое и дали ей умереть, но Майкл убедил ее встать и поковылять вверх по холму. Идти можно было лишь по самому краю дороги, мимо редких припаркованных машин, ныряя из тени в тень. Мимо песчаных осыпей, по которым ползала строительная техника, ровняя участок для нового строительства, мимо живых изгородей, глухих ворот и просветов, сквозь которые виднелись бесконечные холмы. Майкл держал Викторию за пояс, и она, привалившись к нему, механически переставляла ноги одну за другой. Джеймс участливо поддерживал ее с другой стороны, и Майкл никак не мог понять, откуда в нем столько заботы — и к кому. Он не был уверен, что, случись все это с Винсентом, он проявил бы такое же благородство. Сил не хватило бы.

Они добрались до дома через двадцать минут, поднявшись почти к самой вершине холма. Стильная коробка из стекла и бетона за низеньким забором, отгороженная от трассы пальмами и пучками серебристо-зеленых агав, возвышалась на два этажа.

— О, — сказал Джеймс, когда они остановились у подъездной дорожки, на которую уже сгрузили помятую Анну-Лису. — Это твой дом?..

— Я же говорил — люблю простор, — мрачно сказал Майкл. Смотреть на машину было особенно больно. Конечно, повреждения были не сильными, он сам восстанавливал машины, разбитые посерьезнее. Но к ней он вдруг почувствовал особенную привязанность, какой не было раньше.

Майкл отвел глаза, легонько встряхнул Викторию.

— Я отведу тебя в спальню, и ты отдохнешь, — сказал он. — Ладно?..

— Нет, я не хочу, не оставляй меня, — снова заныла та. — Я не хочу лежать там одна, мне плохо, Майкл, не уходи…

— Ладно, ладно. Я положу тебя на диван в гостиной. Идет?

Приглядывать за ней было лучшей идеей, чем оставлять одну. А то с нее станется вскрыть себе вены у него в доме. Майкл решил, что просто позвонит одной из ее подруг, чтобы та приехала и избавила его от этой головной боли — тем более, так некстати возникшей.

Он сгрузил ее на диван, прикрыл пледом. Она подобрала ноги и обиженно надула губы, глядя в пространство.

— Можешь сделать чай?.. — спросил Джеймс, присаживаясь рядом. — Я с ней побуду.

— Мне не нужен никакой чай, — пробубнила та. — Я ничего не хочу, отвали, я тебя не знаю.

— Мы виделись на съемках, — мягко ответил тот, как капризному ребенку. — Меня зовут Джеймс.

Огромное светлое пространство первого этажа было разделено на зоны без стен. Гостиная сквозь камин в длинном стеклянном аквариуме смотрела в столовую, та перетекала в кухню. Майкл поставил чашку и включил кофемашину. Та забурлила, кипятя воду. Майкл обернулся, посмотрел на Джеймса. Тот, наклоняясь к Виктории, гладил ее по плечу, что-то ей говорил. Это было так дико, что Майкл глазел и не мог оторваться. Не понимал, что и зачем Джеймс делает. На его месте он был бы зол на Викторию за то, что она им помешала. А Джеймс почему-то возился с ней, уговаривал, успокаивал. Заразился от Винсента ангельством, не иначе.

— Чай в пакетиках, — сказал Майкл, возвращаясь к ним с чашкой.

— Она спит, — шепотом сказал Джеймс, глянув на него сверху вниз.

Виктория действительно дремала, завернувшись в плед и хмуря тонкие брови.

— Ты ее загипнотизировал?..

— Думаю, она просто давно не спала.

— Тогда… давай не будем мешать, — предложил Майкл и протянул Джеймсу чашку: — Хочешь?.. Ромашковый.

— Давай, — согласился тот и аккуратно перехватил кружку, чтобы не обжечься. Оглянулся: — А где Бобби?

— На прогулке, скоро вернется.

Они вышли на задний двор. Там сиял голубизной бассейн, занимавший солидную часть двора. От чужих любопытных глаз двор ограждали высокие молодые кипарисы, в них свистели какие-то птицы. Джеймс присел на плетеный диванчик в тени, накрытый плоской подушкой.

— Значит, здесь ты живешь, — с улыбкой сказал он. — Это здорово. Я так рад, что ты столько всего добился.

Майкл шумно вздохнул, сел на соседнее кресло.

— Кое в чем мне просто повезло, — признался он. — Сара была моим агентом первые пару лет, она помогла стартовать… С нее вообще все началось. То есть, подтолкнул меня ты, — поправился Майкл, и Джеймс кивнул, мол, да, так и есть.

— Расскажи. Трудно было?..

— Да, — сказал Майкл, вдруг осознав, что никогда не разговаривал о своей карьере с кем-то из своего прошлого. С кем-то, кто был так лично заинтересован в ней. — Да, было трудно. Когда меня выпустили, я нашел другую работу, у нас же родилась Фредди. А потом мне позвонил одни парень… Нет, сначала Сара утащила меня на прослушивание, — заново начал он. — И там меня заметили. Я шел просто за компанию с ней, но один парень из комиссии решил дать мне шанс и пригласил в свой проект. Так что днем я работал, а вечером ездил сниматься.

— «Как ты и я»?

— Нет, — Майкл улыбнулся, одновременно польщенный и настороженный, что Джеймс так хорошо знал его фильмографию. — Самым первым был «Новэмбер Чарли», а потом уже «Как ты и я».

— Этого даже на торрентах не найти, — с сожалением сказал Джеймс. — Я думал, в интернете есть все, пока не начал искать твои ранние фильмы.

— Зачем?.. — с запозданием спросил Майкл.

— Я хотел… — Джеймс пожал плечами, не договорив, посмотрел в сторону. — Мне было интересно посмотреть на тебя. Каким ты был.

— У меня где-то была копия на кассете, — неуверенно сказал Майкл. — Но это же самый первый фильм, у меня там слов было — три строчки, в основном ходи и молчи. Смотреть не на что.

— На тебя, — негромко сказал Джеймс, прямо взглянув на него. — Покажи.

Майкл вздохнул, прикидывая, где могла бы валяться та кассета и не выкинул ли он ее при одном из переездов — как неподалеку послышался громкий собачий лай. Джеймс замер. Майкл пожалел, что в руках ничего нет, чтобы покрутить — вот хоть чашки с чаем. Надо было две делать. Он взял пачку сигарет, оставленную на столике, потряс, чтобы убедиться, что там что-то есть. Достал сигарету, глядя на свои дрожащие пальцы.

Бобби вылетел из дома, радостно хлеща хвостом воздух, длинноногий, косматый, огромный. Кинулся к Майклу, чтобы облизать его, но, едва добежав и сунувшись мордой ему в лицо, замер и повернул голову в сторону Джеймса. Тот сидел, неподвижный, изо всех сил сжимая губы. Бобби махнул хвостом раз, другой, напрягся — и вдруг сорвался с места, кинулся к Джеймсу, истерически поскуливая, попытался запрыгнуть на него, но от чувств промахнулся. Он метался рядом с ним, хлеща себя хвостом, тоненько тявкая, то запрыгивая на диванчик, то пытаясь запрыгнуть на колени Джеймсу, тыкаясь ему в лицо. Прыгал в сторону Майкла, будто предлагал ему разделить свой восторг, будто ему казалось, что Майкл не в курсе, что тут вообще сидит Джеймс, прыгал обратно к Джеймсу, боясь, что тот внезапно исчезнет, стоит ему отвернуться.

Джеймс сполз с диванчика на траву, Бобби совался башкой ему в руки, дрожал, скулил, тявкал, словно щенок, лизал в лицо. Джеймс, обнимая его за шею, комкал в кулаках серую шерсть и, не стесняясь, всхлипывал.

Майкл смотрел в сторону и курил.

— Я так боялся, что он умер, — сказал Джеймс, вытирая мокрые щеки.

Он говорил ясным голосом, но губы у него дрожали. Бобби развалился на диванчике, попытавшись уместиться на коленях Джеймса, положив на него длиннющие передние лапы и пристроив на них голову. Джеймс гладил его по ушам, по голове, по шее, наклонялся, чтобы поцеловать, а тот нервно и влюбленно закатывал на него глаза.

— Ты же просил о нем позаботится, — сказал Майкл. — Я приезжал так часто, как мог. А потом забрал с собой, когда стало ясно, что я буду жить здесь.

— Я знал, что ты забрал его. Мистер Сайрус сказал. Но я не знал, что с ним потом стало. С кем ты оставляешь его, когда уезжаешь?

— У меня есть парень, который за ним приглядывает, — сказал Майкл. — Но Бобби не любит, когда я уезжаю. Иногда приходится просить Брана посидеть с ним. Бран с ним строже, чем я, — признался Майкл. — Я его избаловал. Он даже спит на мне.

Джеймс неожиданно усмехнулся сквозь слезы.

— Ты спишь с моей собакой?..

— Ему просто нужен тесный эмоциональный контакт, — привычно начал Майкл, — он нуждается в особой забо… — и осекся. Насупившись, посмотрел на Джеймса. — Да, я сплю с твоей собакой, — с досадой признал он. — Посмотри на эту лошадь, он выше меня ростом! Ему отдельная кровать нужна, а я не свихнулся до такой степени, чтобы устраивать для собаки отдельную спальню!

— Где ты с ним гуляешь? — спросил Джеймс.

— Здесь есть несколько парков поблизости. Беверли Глен, Франклин Каньон… мы ходим туда пешком.

— Сходим вместе, — требовательно сказал Джеймс. — Я хочу погулять с ним.

Майкл глянул через стекло внутрь дома, где спала Виктория.

— Вечером, — предложил он. — За ней заедет ее визажист. Не хочу вернуться и найти труп в ванной.

Джеймс кивнул, снова вытер щеки, наклонился, чтобы прижаться лицом к морде Бобби.

— У нее неприятности? — спросил он сквозь шерсть.

— У нее всегда неприятности, — неопределенно сказал Майкл.

Глава 24

Виктория уже пришла в себя, когда за ней заехала Хлоя. Кокаиновая ломка, в отличие от кокаиновой депрессии, проходит быстро. Майкл на всякий случай предупредил Хлю, чтобы та была с ней поаккуратнее, но он сам понимал, что Виктория решит свою проблему быстро — новой дозой. Она сейчас не могла позволить себе отдохнуть пару недель в рехабе — съемки были в самом разгаре.

Когда они уехали, Майкл предложил Джеймсу перекусить. Только предупредил:

— Из готовки я умею включать кофемашину и выставлять время на микроволновке.

— У тебя такая хорошая кухня, — сказал Джеймс. — И ты ею не пользуешься?

— Нет, — Майкл уселся на высокий табурет и поджал ноги. — Я же не Томми. Это он специалист. А у меня особо ни времени, ни желания.

— А Виктория?..

Майкл пренебрежительно фыркнул.

— Она вообще сюда не заходит. По ее мнению, яйца — это растение вроде авокадо. Она умеет открывать холодильник, но на этом ее кулинарные таланты заканчиваются.

— Тебе кто-то готовит?.. — поинтересовался Джеймс, раскрывая и закрывая шкафчики.

— Мне кто-то готовит, кто-то пылесосит, кто-то чистит бассейн и выгуливает Бобби, — уклончиво ответил Майкл. — Здесь бывает толпа народа, я даже не всех знаю. Они приходят, делают свою работу, уходят, а потом присылают мне счет в конце месяца. Очень удобно.

— Ясно. Тогда я сделаю нам тосты по-французски, — сказал Джеймс, доставая глубокую стеклянную миску и безошибочно угадывая, в каком именно ящике лежит венчик.

Майкл недовольно сморщил нос. У него стремительно рождались и крепли большие претензии к Франции. Он начинал думать, что вечная борьба Британии с соседкой была не случайной. Эта Франция его просто бесила. Хотя он и считал себя ирландцем, сейчас он был готов временно присоединиться к фактической родине, хотя бы идеологически.

— Ты не любишь тосты?.. — с улыбкой спросил Джеймс, заметив выражение его лица.

— Я не люблю Францию, — с уныло сказал Майкл.

Джеймс отыскал и выставил на столешницу молоко, яйца, хлеб, тростниковый сахар. Он выглядел по-домашнему естественно, так что очень легко было притвориться, что он здесь уже целую вечность, меняет безликое стильное пространство своим присутствием. Шнурок с подвеской лежал поверх футболки, притягивая взгляд.

— Это вкусно.

— Господи, да мне все равно!.. — не выдержал Майкл.

Джеймс удивленно поднял брови. Майкл запустил руки в волосы, взъерошил их, чтобы отвлечься от пристального наблюдения.

— Мне все равно, — обреченно повторил Майкл. — Хоть тосты. Хоть зефирный торт. Хоть круассаны.

— Ты их тоже не любишь?.. — с улыбкой спросил Джеймс.

— Ненавижу, — честно ответил Майкл. — Всегда ненавидел и всегда буду.

— А если я их сделаю?..

— Съем, но ненавидеть не перестану.

Джеймс тихо засмеялся. Поставил сковородку на плиту, включил нагрев, смешал молоко и яйца. Чтобы не пялиться на него, уязвляя самого себя безнадежной тоской, Майкл сполз с табурета и занялся чаем. Отыскал два ситечка, отмерил в каждое по щепотке чая, залил кипятком. Джеймс достал две большие тарелки, украшенные синими и зелеными полосами по ободу, поставил на стол. Майкл, грохоча ящиками, вспоминал, где у него лежат ножи и вилки, салфетки и прочая сервировка.

— Я слышал, вы тоже собираетесь пожениться, — сказал Джеймс, деревянной лопаточкой переворачивая тосты на сковороде.

— Это вряд ли, — с сомнением сказал Майкл и достал бутылку кленового сиропа. — Сейчас мне это невыгодно, так что не верь слухам.

— Ты не жалеешь, что тебя все это так ограничивает? — спросил Джеймс, разворачиваясь к нему от плиты. — Твой агент, твоя студия… Твои контракты.

— Не знаю… это правила игры. Всегда приходится чем-то поступаться. Не самая большая цена за то, что отец жив, а Фредди живет в тихом районе и ходит в хорошую школу, — сказал Майкл, выгребая из ящика приборы на двоих. — Потом, мне нравится делать то, что я делаю. Я бы уже не смог иначе.

— Ты счастлив?

Майкл поднял на него глаза. Джеймс стоял, прикусив лопатку зубами, смотрел на него. Будто ответ что-то менял. Майкл пожал плечами, опустил взгляд.

— Мне кажется, счастье — это миф, придуманный Голливудом, — сказал Майкл. — Или рекламщиками. Продавать счастье выгоднее, чем зубную пасту и таблетки от кашля.

— Это не ответ, — сказал Джеймс.

На кухню прицокал Бобби, принюхался. Ткнулся в подставленную ладонь Майклу, потрусил к Джеймсу и сел на задницу рядом с ним, выжидательно подняв морду. С намеком покосился на сковородку и облизнулся.

— Тебе нельзя, — Джеймс погрозил ему лопаткой.

Бобби переступил лапами, мол, ничего не знаю, мне все можно, давай пропустим эту часть, где ты мне отказываешь, чтобы не тратить время, и сразу перейдем к вкусняшкам.

— Послушай меня, собака с особыми эмоциональными потребностями, — без шуток сказал Джеймс, и Бобби насторожился. Приподнял уши, покосился на Майкла. — Будешь выеживаться — получишь полотенцем по жопе.

Бобби обиженно заскулил и сделал бровки. С Майклом этот трюк работал безотказно. С Джеймсом, к его удивлению, не прокатило. Бобби сделал бровки еще сильнее, придав морде невыразимо жалостливый вид. Джеймс взял его за подбородок, поднял морду к себе и слегка наклонился, пристально глядя в глаза. Майкл наблюдал за ними, невольно расплываясь в улыбке. Джеймс умел быть безжалостным.

— Нет, — внятно сказал он, и повторил, обрывая голодный скулеж: — Нет. Ты не получишь ни кусочка. Смотри на меня! — приказал Джеймс, когда Бобби, оробевший от такой твердости, покосился на Майкла. — И он тоже тебе ничего не даст. Потому что я не позволяю.

Бобби отполз назад, упираясь лапами в плитку и виляя задом, высвободился из хватки, убежал прятаться за Майкла. Выглядывая у него из-за спины, он пристыженно и жалобно смотрел на него, будто спрашивая, что это за человек и где его прежний, ласковый и добрый хозяин.

— Нет, ну если он сказал — «нельзя», значит — нельзя, — смиренно сказал Майкл. — Ты его собака, а не моя. Ему и решать.

Джеймс, улыбаясь, выключил пискнувшую плиту и повернулся к столу, держа сковороду за длинную ручку:

— Готово.

Джеймс словно чувствовал, что он тут не на особом положении гостя, а в каком-то другом качестве. Майкл и сам не сказал бы, в чем разница — наверное, в отсутствии вежливого стеснения, присущего людям в чужом доме. Джеймс будто чувствовал, что здесь он не чужой. Он не стал спрашивать, можно ли ему занять душ — он спросил, где тот находится и где взять чистое полотенце. Он присаживался, где ему было удобно, спокойно ходил по дому, орудовал на кухне — будто обживался здесь. Майкл ходил за ним по пятам, за Майклом ходил настороженный Бобби и цокал когтями.

Майкл решил не спрашивать, что тот затеял. Он вообще не хотел ни о чем спрашивать, чтобы случайно не спровоцировать разговор на тему «а теперь довези меня до отеля». Майкл уже даже придумал отличную отговорку, мол, машину у меня заберут в сервис, а другой у меня нет, прости. Когда приехал эвакуатор из сервиса, чтобы забрать Анну-Лису, Майкл сказал, что отлучится на пару минут, заполнить бумаги, но Джеймс увязался за ним. И, конечно, в гараже заметил Харлей.

Покрутился возле него, потрогал блестящие хромированные детали, кожаное седло, потом спросил:

— Покатаешь?..

Майкл не смог отказать.

Как можно было отказать Джеймсу?..

Где-то здесь он начал смутно догадываться, что ни в какой отель они сегодня не попадут. Но это было еще не точно.

Он отдал Джеймсу одну из своих мотоциклетных курток, чтобы тот не замерз от ветра. Она была ему чуть велика, но никого из них это не смутило. Джеймс закутался в куртку, застегнулся до горла. Сел сзади, перекинув ногу через седло. Ему чертовски шло сидеть так, Майкл даже пожалел, что рукава куртки закрывают рисунки на руках. Сейчас они казались удивительно уместными. Ему хотелось сохранить себе такого Джеймса, и он задержал на нем взгляд на несколько секунд, прежде чем надеть шлем и сесть за руль.

Когда Джеймс сцепил руки у него на животе, Майкл почувствовал, как замкнулась какая-то цепь. То ли времени, то пространства. Он подцепил ногой и подтолкнул стояночный тормоз, завелся. В пространстве пустого гаража пульсирующий рокот мотора показался особенно громким. Джеймс прижался к нему плотнее — грудью, коленями. И они плавно выкатились из гаража на вечернюю улицу. Заложив вираж, Майкл направил мотоцикл по дороге, не спрашивая, где именно Джеймс хотел бы покататься, но интуитивно догадываясь — да без разницы ему, где и как, на самом-то деле.

Бенедикт Каньон драйв виляла по холмам, кидалась то вверх, то вниз. Они летели вперед, заваливаясь набок на поворотах. Майкл держал в холмы, подальше от города, туда, где кончались светящиеся окна домов, фонари, изгороди — и начинались звезды. Темнело быстро. Рев мотора эхом возвращался к ним, отражаясь от плотной стены деревьев по краю дороги, от заборов и стен, от гаражных ворот, от песчаных насыпей. Они летели по Малхолланд Драйв, обгоняя красные габаритные огоньки попутных машин. Скорость вжимала их друг в друга, руки Джеймса стискивали его под ребрами. С одной стороны поднималась черная стена холма, с другой лежала черная пропасть долины.

На шоссе Сан-Диего Майкл прибавил газу. Скоростной лимит был высоким, и он уже не осторожничал. Тяжелый байк с легкостью обходил машины, в груди замирало от давления ветра. Упругий воздух держал их, отталкивал от земли. Лет десять назад Майкл бы не стал лихачить. Но сегодня — хотелось. Сегодня было можно. Он был уверен, что ничего не случится, и докручивал ручку газа на длинный, прямых, как полет стрелы, участках шоссе.

Они пронеслись через долину за полчаса, потом шоссе потянулось через заповедник, и скорость пришлось сбросить: дорога была, как змея, дуги и повороты. Мелкое зверье тоже не стоило игнорировать: Майкл не хотел получить енотом в лицо. Дорога в такой час была пустынной, но им некуда было торопиться. Они виляли вслед за лентой асфальта, бегущей вперед. Вокруг была пустота — а в этой пустоте — вибрирующий рев мотора и ускользающий свет фар, указывающий дорогу. Они словно ехали из никуда в ниоткуда. Будто где-то в безвременье они так и не расцепились, и оттуда, с шоссе под Лондоном, проведя в пути десять лет, они добрались до этой точки. До сегодняшнего дня. И все десять лет они летели по черной дороге, все десять лет Джеймс держался за него, сцепив руки у него под сердцем, а он закладывал виражи, следуя за разметкой, и не думал, куда приведет дорога.

После озера Пирамид Майкл повернул в сторону океана. Они пересекли заповедник наискосок, через голые холмы, покрытые кустарником, как бородавками, через крошечные фанерные городки с единственным перекрестком, разрезанные на две половины проходящим сквозь них шоссе. Пронеслись сквозь редкие хвойные заросли, где шумел ветер. Иногда дорога петляла по склону так, словно ее прокладывал заяц. Майкл сбрасывал скорость, Джеймс слегка разжимал руки, и они катились почти на одной инерции, почти бесшумно, в мягком ворчании сытого мотора, и на вираже, наклоняясь для поворота, Майкл отталкивался от земли ногой. И они катились, катились, катились, пока не выруливали на прямой участок — там Майкл убирал ногу на подножку, выравнивался, докручивал газ — и байк с радостным ревом прыгал вперед, ускорением вминая их друг в друга.

В темноте с вершины холма открывался изумительный вид на город. Лос-Анджелес расстилался на берегу, как сияющее лоскутное одеяло, а на горизонте, далеко, за пучком небоскребов, все огни кончались. Там был океан. Неслышимый с такого расстояния, но дышащий в лицо влажным ветром. Черный. Зловещий, будто там, где кончалась земля, начинался бездонный провал, в котором был конец всех времен.

Харлей, чуть накренившись, стоял на песчаном пятачке в стороне от дороги. Майкл сидел на нем, упираясь ногами в землю. Джеймс стоял рядом. Смотрел на город. Жевал треугольный сэндвич, запивая водой. После Вентуры они заехали на заправку. Пока Майкл заполнял бак, Джеймс, ни о чем не спрашивая, забежал в магазинчик, вынес пару сэндвичей и бутылку воды, на ходу открутил крышку. К бутылке Майкл приложился сразу. Они передавали ее друг другу из рук в руки, так и не сказав ни слова.

— Не ешь всякую дрянь, — сказал Майкл, отнимая сэндвич и откусывая почти половину. — Я отвезу тебя нормально поужинать.

— Уже ночь, я так поздно не ем, — отозвался Джеймс.

— Позавтракать, — поправился Майкл. — Дай мне отыграться. За все твои кофейни.

— Их было много, — задумчиво сказал Джеймс. — Не отыграешься за один раз.

— Кто говорит про один раз?.. У меня впереди неделя. Завтраки, ужины, ланчи. Поверь мне, я справлюсь.

Джеймс усмехнулся уголком губ — то ли не верил, то ли подначивал. Майкл обхватил его за пояс, подтянул ближе, усаживая впереди себя. Повернул к себе его голову, вместо спора — поцеловал. Джеймс ответил сразу, запустил язык Майклу в рот. Они целовались жадно, но не быстро, не торопясь накинуться друг на друга. Просто целовались, откровенно и внимательно, знакомясь друг с другом заново, то поддаваясь один другому, то напирая, приказывая подчиниться. Целовались, обмениваясь дыханием и слюной, чередуя, кто ведется, а кто ведет. Долго. Привалившись друг к другу, держа друг друга в руках. То дразнясь, то откровенно играя, то вновь увлекая друг друга уже не сумасшедшей мальчишеской страстью, а взрослым опытом. Не думая ни о каком времени, просто целуясь, еще, еще и еще.

Ночью в спальню вливался дрожащий, голубоватый, золотистый отсвет огней. Сияющее поле, расчерченное на квадраты, мерцало до самого горизонта. Отсветы блестели на влажной коже. С влажной кожи соскальзывали пальцы, но Майкл держал крепко, за шею. С шеи стекал, лихорадочно качался шнурок с подвеской. Джеймс ловил ее раскрытым ртом, зажимал в зубах лук со стрелой, глухо стонал. Майкл держал его на прямых руках, рывками ударял об себя голыми ягодицами.

Оба все понимали.

Это уже не случайность, не приступ ностальгии, не власть момента. Это наркотик. Попробуешь — и подсядешь. Вены распирает горячая боль, они вздуваются, бьются под пальцами бешеным пульсом.

Джеймс дышал резко, отрывисто, его напряженное тело было твердым и неподатливым. Ладонями упираясь в сбитую простыню, он толкался назад, к Майклу. Майклу казалось, сердце бьется так быстро, что удары сливаются в один монотонный гул, и этот гул стоял в ушах, разрываемый только резкими, жадными вскриками. Они не говорили ни слова. Майкл даже не помнил, что умеет говорить. Держал цепко — не вырваться, даже не дернуться в сторону. За шею, чувствуя под пальцами тонкий шнурок. Что, никогда не снимал?.. Даже когда трахался с другим?..

Джеймс с хриплым стоном потянул руку вниз, взяться за член — Майкл перехватил, заломил ее за спину.

— Нет. Обойдешься.

Джеймс, задохнувшись, на мгновение замер с напряженной шеей, раскрытым от боли ртом, с маятником-подвеской, заломленной рукой — всхлипнул глубоко, всей грудью — и упал, сминая лицом подушку, невнятно крича в нее что-то бессильное, жадное, может быть, бессловесное, словно вой. Словно это был не оргазм, а агония.

Он закрыл лицо руками, когда Майкл его выпустил, и долго не затихал, пока тот, упав рядом, держал его в объятиях, гладил, целовал в мокрый затылок, ворошил его носом и шептал, что все хорошо, все хорошо.

Джеймс развернулся с болезненным вздохом, лег на спину, поправил под головой подушку. Майкл подцепил ногой тонкое одеяло, набросил на них, укрыв до половины. Повернулся набок, разглядывая профиль Джеймса. Провел кончиками пальцев по левой руке, лежащей на одеяле, очерчивая контур кита. Почувствовал под подушечками пальцев что-то ребристое, будто мелкие волны. Задержав дыхание, провел по ним снова. Шрамы. Ровные, параллельные, один за другим, по всей руке от локтя до запястья. Сдержанно выдохнул, притянул руку Джеймса к лицу, поцеловал их — эти ровные, гладкие волны, по которым скользил кит.

Джеймс сплел с ним пальцы, вытянул обе их руки вверх.

Кит и маяк оказались рядом. Майкл смотрел на них, привалившись головой к голове Джеймса. Они покачивались в воздухе, неверный свет города ложился на них, оживляя контуры. Кит — на внешней стороне руки, маяк — на внутренней.

— Ты не мог не выбрать фаллический символ, — задумчиво сказал Джеймс, и Майкл захохотал, уронив руки. — Ты неисправим. Собственный член — это единственное, что тебя интересует в этом мире, признайся. Он — и куда его приткнуть.

Майкл перестал ржать, приподнялся на локте, чтобы взглянуть на Джеймса.

— Я буду звать тебя «рыбкой», — ухмыляясь, сказал он.

— Кит — это млекопитающее, неуч, — сказал Джеймс.

— А ты будешь спермопитающимся.

Джеймс собрался было ответить — но не успел, рассмеялся раньше. Майкл, улыбаясь, сдвинул с него одеяло пониже, склонил голову к плечу, разглядывая рисунок на ребрах. Там были стебли чертополоха — сухие, шипастые, от пояса до подмышки. Будто когда-то Джеймс хотел вскрыть себе ребра и достать оттуда сердце, чтоб не болело. А потом стянул края раны острыми иглами, и они проросли в коже побегами, выпустили сухие мертвые цветы. Майкл наклонился, поцеловал их, провел по ним губами и носом. Джеймс обнял его за голову, прижал к своей груди, задержал.

Было бессмысленно говорить о будущем и прошлом. Было только сейчас, и сейчас все было — хорошо. На целых семь дней. Семь дней — больше, чем ни одного. Иногда даже больше, чем десять лет.

Утром их разбудил Бобби — просочился сквозь неплотно прикрытую дверь террасы, запрыгнул на кровать и обрушился на нее всей тушей. Джеймс охнул, подскочил чуть ли не испуганно. Потом с упреком посмотрел на улыбающуюся косматую морду, вывесившую длинный розовый язык. Попытался спихнуть с себя Бобби, но тот мгновенно просек хозяйские планы, кувырнулся на спину, кокетливо задрав неимоверно длинные лапы в воздух, и вольготно развалился поперек кровати, придавив собой ноги Джеймса. Майкл, привычный к таким сценам, только сонно протер лицо руками и неласково пихнул Бобби коленом, чтобы чуть сдвинулся.

— Надо вывести его погулять, — сказал он и уткнулся в плечо Джеймса, поцеловал.

— Ты ужасно его избаловал, — недовольно сказал тот, садясь.

— Мне нужно было кого-то баловать, а под рукой был только он. Бобби! — окликнул Майкл и присвистнул. — Неси поводок, пойдем ссать по кустам.

— Я надеюсь, ты не будешь ссать по кустам вместе с ним, — строго сказал Джеймс.

Майкл неопределенно хмыкнул — это, мол, как получится.

Солнце слепило глаза, Майкл щурился из-под козырька бейсболки через темные очки, на ходу прикладывался к бутылке воды. На песочных дорожках парка трепетали тени, ветер шелестел в синем небе, в кронах платанов, дубов и кленов, посвистывал в соснах. Бобби трусил возле Джеймса, иногда забегал вперед, скрывался в колючках — потом возвращался, улыбающийся, довольный, тыкался мордой в руки, напрашиваясь на внимание. Они шли рядом, иногда соприкасались костяшками опущенных рук, иногда, будто случайно, цеплялись друг за друга мизинцами и расцеплялись через мгновение. Маленькая, тайная ласка. Джеймс опускал глаза, сдерживая улыбку, смотрел в сторону, будто его крайне захватывал пейзаж — деревья, белки, утки, встречные бегуны в ярких головных повязках. Майкл тоже твердил себе, что надо быть осторожным. Никаких объятий на публике, никаких поцелуев при свете дня, даже за руки не возьмешься. А хотелось. Хотелось идти, сплетя пальцы, переговариваться, держать друг друга за пояс. Целоваться на ходу, шутливо — или сесть на скамейку, как любая из встречных парочек, шептать друг другу разные глупости в уши. Смеяться. Но нельзя. Нельзя.

Майкл чувствовал себя слегка пьяным — от солнца, от Джеймса, от нехватки сна. Улыбался, кидая взгляд, проверяя, что Джеймс идет рядом. Тот бросал ответный взгляд — и улыбался, опустив голову. Нельзя, конечно. Но если незаметно — то можно.

— Ты обещал показать мне свой первый фильм, — напомнил Джеймс.

— Боже, нет, — шутливо запротестовал Майкл — Ни за что. Я хочу остаться в твоей памяти хорошим актером.

— А я хочу посмотреть, как ты был плохим.

— Тебя просто тянет ко всему плохому, да? — не удержался Майкл. — Прям мимо пройти не можешь.

— Никак не могу, — согласился Джеймс.

— И как мне после этого водить тебя по хорошим ресторанам?

— У тебя хорошее воображение, ты что-нибудь придумаешь.

Майкл засмеялся. Швырнул вперед мячик, Бобби рванулся за ним по дорожке, вздымая песок. Майкл на мгновение прижал Джеймса к себе за талию, шепнул на ухо:

— Сучка.

Тот улыбался, глядя в сторону, будто совершенно ничего не слышал, а если слышал, то это было не о нем. Майкл убрал руки, пошел рядом, ровно. Бобби примчался с мячиком в зубах, полный энтузиазма продолжать игру. Джеймс забрал мяч, запустил вперед — Бобби, счастливый, умчался.

— Я никогда не смотрю свои фильмы, — признался Майкл. — Не могу.

— Ты говорил, — сказал Джеймс.

— Может, я просто дам тебе кассету?

— Нет, — легким тоном отозвался тот, будто дурачась.

— Оцифрую и пришлю по почте?

— Нет.

— Отправлю кассету на твой домашний адрес?

— Нет. Я хочу посмотреть его вместе с тобой. И даже не пытайся сказать мне, что ты его потерял.

— Я его еще и не искал, — буркнул Майкл. Потом смиренно спросил: — Попкорн делать?..

— Нет, — сказал Джеймс. — Хотя… да. Делай.

Домашний кинотеатр у Майкла был вполне настоящим кинотеатром, просто в миниатюре. Два ряда кожаных диванчиков с подставками под стаканы с газировкой, проектор под потолком, экран — все, как полагается. Майкл не понимал тех, кто смотрит фильмы с ноутбука или господи боже с телефона. Ему нужен был масштаб. Он любил видеть лица героев ярко, близко — так, чтобы видна была микромимика, взгляды, выражения губ. Так, чтобы любой взрыв дышал жаром огня прямо в лицо, а в погоне, казалось, ты участвуешь сам, и от виражей у тебя самого немного кружится голова. Бран все время уговаривал его поверить за экран плазму, чтобы можно было поиграть в приставку, но Майкл упирался: кинотеатр был не для игр, а для фильмов, и если Брану не нравится размер плазмы в гостиной, пусть купит туда новую, а ему и так хорошо.

В одной из кладовок под гаражом стояли коробки с разным неразобранным хламом, который Майкл собирался перебрать, рассортировать и выкинуть уже года четыре. Кассета нашлась там, среди потерянных и ненужных вещей, в пластиковом кейсе с выцветшей обложкой, распечатанной на цветном принтере. Майкл взял ее в руки, посмотрел на свою физиономию. Молоденький, страшненький, угрюмый. Фильм снимали в ту осень, когда он освободился. Майкл был полон тоски, вины и надежды. Впереди, как он думал, будет пять лет. Он отнесся к первым съемкам не слишком серьезно, поначалу хотел отказаться — мол, не мое, куда меня с моей рожей — в камеру? Но за съемочный день предлагали хорошие деньги, а деньги были нужны. Кроме того, он не мог не думать, что Джеймс верил в него. Отказаться значило проебать эту веру. Майкл хотел оставить с ним хотя бы эту иллюзорную связь. Мол, я делаю то, что ты бы хотел, чтоб я делал. Видишь?.. Я хотя бы попробую.

Роль была небольшая, обычный парень из уличной банды. В основном он просто присутствовал в кадре, у него бало только три реплики: «Дай сюда», «Это сколько?» и «Сваливаем!». Он настолько был уверен, что у него ничего не выйдет, что он даже не играл. Просто был собой. Чтобы не стоять на фоне столбом, вечно придумывал себе какое-то занятие — то колупал краску на фонарном столбе, поглядывая на разговор главных героев, то сидел на краю стола, сворачивая самолетик из обрывка газеты и качая ногой, то примеривался обчистить чужие карманы, то грыз яблоко. У героя даже имени в титрах не было — просто «Парень из банды № 2».

По пути назад Майкл захватил попкорн из микроволновки, завернул в комнату, выделенную под офис. Достал шкатулку из сейфа, где лежали документы, сценарий Неверлэнда и несколько пачек наличных.

Застегнул ремешок часов на запястье. Вернулся в зал.

Джеймс сидел на диванчике, на полу перед ним лежал Бобби, пристроив ему голову на колени. Джеймс гладил его по ушам, а тот смотрел ему в лицо взглядом, полным немого обожания, и мотал хвостом. Майкл поставил кассету в медиа-центр, погасил свет. Из проектора в экран ударил яркий луч белого света. Майкл сел рядом с Джеймсом, тот привалился к его боку, будто всегда так делал, и Майкл обнял его за плечи одной рукой.

Он смотрел лишь однажды, много лет назад — родители хотели увидеть, что получилось. Сам он, что получилось, так и не понял, но тогда фильм ему не понравился. То есть — он сам себе не понравился, оценить фильм он не смог. Он приготовился вытерпеть полчаса и пожалел, что нельзя уткнуться в телефон, пока все не кончилось.

Джеймс взял его за руку, сплел с ним пальцы, привалился головой к плечу. Словно не было никакого другого мира, другой жизни, а они всегда, вдвоем, первыми смотрели, что получилось.

И все изменилось. Что было иначе — Майкл не мог бы сказать, но что-то было. Он увидел. Не себя — героя. Короткую историю. Немного сумбурную, дерганую, но очень живую. Он как будто смотрел на себя глазами Джеймса — и видел совсем не то, что видел раньше. Будто Джеймс позволил ему отделить себя самого от себя на экране, и он смог взглянуть… непредвзято.

Джеймс был прав — на экране был не он. Его герой. Молчаливый, интересный, немного забавный. Отсутствие реплик ему не мешало — ему не надо было ничего говорить, у него на лице отражалось все, что он думал. Как он следил глазами за другими героями, как он неодобрительно хмыкал и складывал руки на груди или совал их в карманы, сутулясь, как он сжимал губы, как он качал ногой. Это была не его мимика, не его повадки.

И у него открылись глаза. Он забыл, на кого смотрит. В голове пару раз пронеслось: «Зараза, хорошо как играет — надо запомнить, как он это сделал». И только потом с запозданием приходила мысль: «Так ведь это же я и есть».

Фильм был короткий. Майкл не заметил, как пролетело время. Когда начали вспыхивать титры, Майкл, почти не веря, с комком в горле и бьющимся сердцем увидел на черном экране белые буквы.

Парень из банды № 2 — Майкл Винтерхальтер

Это был он. У него получилось. Он словно впервые осознал, какая пропасть сейчас отделяла его от его прошлого. Пропасть, которую он преодолел, и сейчас он стоял на ее другом берегу, с непониманием смотрел на черный провал и не понимал, как это вышло. У него получилось?.. Серьезно?.. Не шутите?..

Джеймс молчал, привалившись к нему, только тихо гладил по руке большим пальцем.

— Давай еще, — наконец хрипло сказал он.

— Что — еще?.. — не понял Майкл. — По второму кругу?..

— Нет… дальше. Твой следующий фильм.

— Мы что, устраиваем марафон моих фильмов?.. — Майкл нервно усмехнулся.

— Да, — сказал Джеймс. — Устраиваем.

— Ладно, — севшим голосом сказал Майкл. — Если ты хочешь.

Глава 25

— Мы куда-то едем? — спросил Джеймс.

Длинный черный лимузин вытянулся вдоль дома на подъездной дорожке. У распахнутой дверцы стоял шофер в униформе и улыбался так, будто ему за это платили.

— Хочу показать тебе одно место, — небрежно сказал Майкл, захлопывая за собой дверь дома.

— И туда обязательно ехать на лимузине? — уточнил Джеймс, оборачиваясь. — Там дресс-код? Я могу переодеться.

— Никакого дресс-кода, доверься мне. Залезай.

Джеймс с сомнением оглядел совершенно не подходящую для официального случая футболку Майкла, пиджак и продранные на коленях джинсы. Шевельнул бровями, мол, все это выглядит подозрительно — но спорить не стал, сел в машину. Майкл вполголоса перекинулся с шофером парой слов, шепнул место назначения, добавив купюру для убедительности. Согнувшись, нырнул за Джеймсом в салон, в запах негромкого ароматизатора и приглушенный бит из динамиков.

Джеймс со скрипом сдвинулся на черно-белом диванчике, предлагая упасть рядом. Диванчик волной тянулся вдоль борта, напротив него сиял подсветкой, стеклом и полированным деревом маленький бар. Подсветка была везде, как в космическом шаттле: на полу, на потолке, в баре — даже круглые черные динамики, смотрящие в салон, были обведены голубым неоном. Казалось, лимузин создавался специально для пацанов, разбогатевших только вчера — а они любили, чтобы тачка была нафарширована до упора, иначе непонятно, чем форсить перед телками. Любой приятель из прежней жизни, заглянув в салон, должен был просто ослепнуть от неона и мгновенно проникнуться уважением к обладателю охрененной машины, сделанной по-богатому. Чтоб ночной клуб, а не машина. Чтоб вертолет, бля.

— Тебе удобно? — спросил Майкл, доставая бутылку шампанского и пару бокалов из бара.

В динамиках шептал расслабленный хрипловатый R’n’B, идеально вписывающийся в почти вульгарную обстановку. Джеймс явным усилием воли заставил себя вежливо улыбнуться. Глубоко вдохнул, будто от салона у него развивалось головокружение. Потом улыбнулся живее, пристроил локоть на спинку, положил ногу на ногу.

— Да, спасибо, — неискренне сказал он, протянув руку за бокалом. — Так куда мы едем?

— В классное место, — загадочным тоном сказал Майкл, разлив шампанское, и слизнул каплю с горлышка бутылки. — Увидишь, когда приедем.

Джеймс сел чуть вольготнее, провел пальцами по яркой черно-белой коже диванчика. Оглядываться он явно опасался. На его лице довольно отчетливо отражался вежливый шок, на который Джеймс всеми силами натягивал смущенную улыбку. Смущенную, разумеется, бездной неловкости от столкновения с плебейскими вкусами Майкла, который словно так и не выбрался из своего района. Словно сейчас они поедут кататься по улицам Хакни, вызывая у всех соседних улиц завистливый трепет.

Джеймс просто не догадывался, что Майкл не просто так полтора часа выбирал машину повульгарнее, и что мерилом ему был отнюдь не собственный дурной вкус.

Машина мягко тронулась с места. Майкл налил и себе, пристроил бутылку в ведерко со льдом.

— Мы должны выпить за наш успех, — сказал он, придвигаясь поближе к Джеймсу. — За твой и мой. Мы чертовски долго работали, чтобы пробиться. Иногда нужно перестать пробиваться и сфокусироваться на наслаждении тем, что имеешь. Согласен?

— Согласен, — сказал Джеймс, пробуя шампанское. Его удовлетворенное «ммм!..» сказало Майклу, что с этим выбором он тоже не прогадал.

Бокалы соприкоснулись с тихим звоном. Джеймс заметно расслабился, явно решив получать максимум удовольствия от поездки — даже в безвкусной машине, раз уж такая машина нравится Майклу.

Шампанское было приятным. Майкл пил его по глотку, откровенно разглядывая Джеймса, любуясь его ногами в голубых джинсах и светлой футболкой под легким пиджаком. Утратив юношескую хрупкость, Джеймс приобрел хорошую спортивную форму. Он стал неприлично красивым мужчиной. Этого мужчину, вместе со всеми его татуировками, выглядывающими из рукавов, Майкл хотел так, что во рту становилось сухо.

Он выпил еще.

Джеймс заметил его пристальный взгляд, приподнял бровь. Майкл не отвел глаз. Пил и смотрел. На отросшие волосы у лица с легким румянцем, на чуть потускневшие, но все еще яркие губы. Вспоминал, какого они были вкуса, когда они целовались сегодня утром, какими они были мягкими. Джеймс слегка улыбнулся.

— Что? — спросил он, строя из себя приличного и спокойного человека.

— У тебя ширинка расстегнута, — сказал Майкл.

Джеймс повелся мгновенно — глянул, схватился. С сердитым непониманием посмотрел на Майкла, когда обнаружил, что все в порядке. Майкл одним движением оказался возле него на коленях, вытолкнул болт из петли:

— Вот же. Смотри. Расстегнута.

— Майкл, — предупреждающе сказал Джеймс, краснея. — Хватит дурачиться.

— А я серьезно, — сказал тот, с жадностью глядя ему в лицо и продолжая расстегивать джинсы. — Сам посмотри.

— Что ты делаешь? — спросил Джеймс, явно попытавшись применить строгость для сохранения приличий.

— Подержи, — Майкл протянул ему свой бокал, тот машинально взял — и у него оказались заняты обе руки, так что отталкивать Майкла оказалось нечем, когда тот, наклонившись, губами и носом прижался к его пока еще мягкому члену, скрытому в джинсах.

— Майкл!.. Перестань.

— Неубедительно просишь, — сказал Майкл, поднимая голову и обнимая его за бедра.

Джеймс искренне старался нахмуриться, но заблестевшие глаза его выдавали.

— Только не думай, что такие тупые подкаты сработают, — сказал он.

— Они уже работают, детка, — с улыбкой сказал Майкл, потом кивнул на бокал: — Дай глотнуть.

Джеймсу пришлось, наклонив бокал, придержать его, когда Майкл мягко захватил губами тонкий стеклянный край — и напоить. Конечно, рука у него дрогнула, конечно, часть шампанского пролилась, весело пузырясь, и побежала по шее за ворот футболки. На нем проступила тонкая темная кайма мокрой ткани. Майкл весело посмотрел на Джеймса, тот со вздохом потянулся за салфеткой. Майкл остановил его руку:

— Да брось.

Он обнимал и гладил его бедра, мял их пальцами, проглаживая сквозь грубую ткань. В расстегнутой ширинке неприлично светился мягкий треугольный уголок светло-серого хлопка. Подманивал к себе и взгляд, и руки. Но Майкл растягивал удовольствие, не торопился хвататься — кружил пальцами рядом, гладил по заднице.

— Даже знать не хочу, сколько раз ты это уже проделывал, — вредным тоном сказал Джеймс, зажимая оба бокала в одной руке, чтобы дотянуться до бутылки и немного подлить в оба. Он вел себя так, словно только из вежливости не обращает внимания на непристойное поведение — но уж слишком радостной казалась его вежливая улыбка.

— Эй, — обиженно сказал Майкл. — Нисколько раз. Если хочешь знать, у меня во рту был только ты и пальцы моего дантиста.

Он отнял у Джеймса один бокал, отставил его в сторону. Джеймс с независимым видом отпил глоток — Майкл поймал его за шею, нагнул к себе, влез языком в рот, заставляя поделиться. Джеймс вырвался, гневно сверкая глазами.

— И я тебе должен верить? — возмущенно спросил он, облизывая мокрые губы. — Ты трахался с другими!..

— Зато обожал только тебя, — сказал Майкл, незаметно подтягивая его ближе к краю сиденья. — И то, что всегда было только твоим, никому не давал.

— Трудно представить, — сердито сказал Джеймс.

— У меня тоже есть принципы.

Джеймс нетерпеливо покусывал губы. Майкл залез ему под футболку, обхватил за талию пальцами — тот невольно охнул, слабея, но так быстро не сдался, упрямо стиснул губы. Майкл потерся лицом о его бедро, зубами оттянул край джинсов, взяв за болт. Сглотнул скопившуюся слюну. Подлез пальцами под резинку белья, выправил из-под нее член с полуоткрытой покрасневшей головкой. Нежно лизнул ее. Джеймс тихо вздохнул, расслабляя бедра, чуть шире развел вздрогнувшие колени. Майкл поймал ртом твердеющий член, приласкал языком, направляя глубже. Джеймс издал тихий стон и съехал к краю сиденья, когда Майкл потянул его на себя. Прошептал что-то одновременно требовательное и протестующее. Майкл не стал вслушиваться — он был занят. Прикрыв глаза, он забирал его член глубоко в рот, чувствуя, как тот обретает твердость и распрямляется, наливаясь кровью, как становится горячее в губах. Майкл скользил по нему вверх и вниз, лаская всем ртом — языком, небом, впуская до самого горла, расслабленно позволяя ему проскользнуть дальше, задерживая дыхание, чтобы снять рефлекс. Он глубоко дышал, поглаживая рукой мокрый от слюны ствол, задерживал в губах головку, прежде чем выпустить с тихим чмоканьем. Джеймс постанывал, откинув голову на спинку сиденья, сухо сглатывал, прерывая дыхание. Майкл смотрел на него, улыбаясь, ладонью прижимая его горячий член к своей щеке, потом проводил по нему губами, заласкивал, зализывал, зацеловывал, снова забирал в рот.

Словно возвращал Джеймса — себе. Словно это был странный и нежный ритуал, существующий только для них двоих, заживляющий все, что было разбито, унимающий боль, чувственный, искренний, откровенный. Впрочем, нежности у Майкла не хватило надолго.

— Детка, — с хрипотцой позвал он, глянув вверх, придерживая член у лица и проводя им по нижней губе.

Джеймс приоткрыл затуманенные голубые глаза, увидел Майкла — со стоном закрыл их обратно.

— Детка, дай выпить, — с ухмылкой попросил Майкл. — В горле пересыхает.

— Сукин ты сын, — безвольно прошептал Джеймс.

— Пожалуйста?.. — добавил Майкл, не переставая ухмыляться.

Джеймс рывком сел, выдернул бутылку шампанского из ведерка. С нее капало. Он повертел головой, потеряв на сиденье бокалы, но Майкл остановил:

— Да зачем. Лей прямо так.

— Куда тебе лить? — напряженным от возбуждения голосом спросил Джеймс. — На голову?

Вместо ответа Майкл поднял лицо и раскрыл рот. Высунул язык, поманил самым кончиком, мол, сюда, куда же еще.

— Господи, какой ты извращенец, — прошептал Джеймс.

Взял бутылку двумя руками — они заметно подрагивали, — наклонил. Шампанское вспенилось на языке, Майкл фыркнул от пузырьков газа, ударивших в нос, облился, но проглотил.

— Извращенец, — уверенно повторил Джеймс и сам присосался к бутылке — на трезвую голову, очевидно, выносить все это он больше не мог.

— Еще, — приказал Майкл, сжимая в кулаке головку его члена.

Джеймс набрал шампанского в рот, наклонился над ним, выпуская сквозь губы. Майкл поймал. Прошептал:

— Умница, детка.

— Не отвлекайся, — севшим голосом потребовал Джеймс.

Майкл нашарил пульт на сиденье, подбавил громкости, чтобы музыка заполнила салон. Опустил голову обратно.

Джеймс прикладывался к шампанскому, бросив строить из себя хорошего мальчика. Длинно стонал, роняя голову на спинку сиденья, смотрел сквозь ресницы — а Майкл смотрел в ответ, сдерживая хищную улыбку. И, прикрывая глаза, надевал рот на его член, уже не нежничая, а откровенно и порнографично отсасывая ему. Брал его целиком, стонал в него, дразня глухой вибрацией в горле. Джеймс отзывался почти в унисон, подхватывая вторым голосом, бессильным и жадным одновременно. Майкл тоже был жадным. Столько лет — лет!.. — он был лишен Джеймса, что теперь отпускать его просто так он не собирался. Он собирался вытрахать из него воспоминания обо всех других, всех, с кем тот был, чтобы даже мелочи в памяти не осталось. Чтобы было так же, как у него в голове — никого, кроме тебя, пусто, голо, никто не значим, нет ни имен, ни лиц.

Джеймс вцепился ему в плечо, царапая ногтями сквозь футболку, дернул бедрами вверх, побуждая поторопиться. Майкл выпустил влажный член изо рта, заставив Джеймса сдавленно зарычать и стиснуть на плече пальцы. Посмотрел на него — раскрасневшегося, с блестящим шальным взглядом, с прямым голым членом, торчащим вверх.

— Не скрывай, что тебе это льстит, — прошептал Майкл, утирая слюну с подбородка. — Скажи, тебе еще ни разу не отсасывала голливудская звезда?..

— Я ненавижу твое блядское самомнение! — яростно прошипел Джеймс.

— Зато любишь мой рот.

Джеймс задержал на нем взгляд, провел по краю лица ладонью, пригладив бровь большим пальцем. Скользнул по волосам — и властно сжал их в кулаке, оттянув голову назад. Приказал:

— Заткнись уже и пусти его в дело.

Майкл усмехнулся, показав зубы. Подхватив Джеймса под колени, дернул на себя, заставив съехать с сиденья, содрал с него джинсы на бедра и облапил плоскую задницу, снова захватывая член ртом. Джеймс стиснул ягодицы, подаваясь вверх, Майкл брал его целиком, упираясь лбом во вздрагивающий живот, пропускал до самого горла. Он скользнул пальцами по мокрой от слюны промежности, надавил на сжатые мыщцы у входа — и Джеймса подбросило у него в руках, он зашипел, кончая, и Майкл прошелся по всему стволу плотными губами, выжимая из него все без остатка, собирая на язык солоновато-мускусную сперму, без всяких сомнений возвращая Джеймса — себе.

— Господи, ты просто сумасшедший, — пробормотал Джеймс, глубоко вздыхая. — Ты ебнутый, Майкл, я всегда это знал. Ты просто чудовищен.

— Не льсти мне так, все равно не поверю, — отозвался тот, выпустив Джеймса из рук и помогая ему натянуть джинсы обратно — тот не справлялся, пальцы после оргазма ослабли. Тот кое-как застегнулся, провел рукой по волосам и по лицу.

— Мне надо выпить, — уверенно сказал он. — Шампанское кончилось?..

Майкл утер мокрый рот и с видом фокусника извлек из бара новую бутылку.

— Нам долго ехать, — со значением сказал он. — Только не надирайся в сопли, у меня на тебя большие планы.

Когда Джеймс, пьяный и кокетливый, вынырнул из лимузина и огляделся, куда они прибыли — он замер на мгновение, задрав голову. Потом обернулся на Майкла, который задержался, чтобы застегнуть ширинку.

— Лас-Вегас? — спросил Джеймс и вновь посмотрел на громаду казино, переливающуюся огнями и лампочками. — Господи, что мы здесь делаем?..

Майкл сунул руку во внутренний карман пиджака, не глядя отлистнул купюру из плотной пачки, чтобы отдать шоферу, и приобнял Джеймса за талию.

— А что здесь обычно делают люди?.. Развлекаются!

Джеймс попытался отстраниться, приняв серьезный вид, но Майкл не отпустил.

— Все нормально, — он прижал Джеймса плотнее. — Тут всем плевать.

Он увлек его к огромным дверям из затененного стекла, которые распахнул швейцар, и они оказались в мире огней, голосов, музыки, звона монет в автоматах, стрекота фишек, треска колод и жужжания шариков на рулетке. Огромные люстры сияли под потолком, полы устилал ковер, пестрая толпа заполняла залы. Поменяв деньги на фишки, Майкл небрежно рассовал их по карманам.

— А если тебя увидят?.. — поинтересовался Джеймс.

— Кто? — спросил тот, хватая его за руку и подтягивая к себе, чтобы приобнять. — Гости, которые здесь с любовницами и проститутками? Не смеши. Что было в Лас-Вегасе — остается в Лас-Вегасе. Тут безопаснее, чем в гей-клубе — никому нет дела, с кем ты тут и что ты тут делаешь. Пойдем.

Джеймс явно был слишком нетрезв, чтобы спорить, и слишком заведен поездкой, чтобы не поддаться искушению. Он попытался задержаться у автоматов, но Майкл сказал, что это детские развлечения — и утащил его к карточным столам, где они сразу же просадили несколько тысяч. Они переходили от одного к другому, подсаживаясь на свободные места, не ввязываясь в серьезную игру, а просто развлекаясь и валяя дурака. С каждым выигрышем и проигрышем Джеймс пьянел все сильнее, глаза у него блестели азартом. В нем начала проскальзывать такая манерность и такое разнузданное, счастливое блядство, что у Майкла кружилась голова и туман вставал перед глазами. Джеймс игриво смеялся, прижимаясь к Майклу, кусал губы, кричал, вскидывая руки, лез обниматься. В нем не осталось ни капли сдержанности, ни грамма стеснения.

— Тебе уже двадцать девять, да? — спрашивал Майкл, притормаживая у рулетки, и кивал крупье, высыпая из руки горстку фишек: — Двадцать девять, на черное.

Они проигрывали, они выигрывали, Джеймс заливисто хохотал, откидывая голову, когда Майкл украдкой целовал его в шею и отбирал бокал с шампанским, чтобы тот не накачался до полной отключки. Майкл выставлял фишки стопками, не глядя на стоимость, они то прибавлялись, то убавлялись, часть пришлось переложить по карманам Джеймса, и тот тоже ставил, целуя Майкла «на счастье» — и орал, будто выиграл миллион в лотерею, когда крупье придвигал к нему выигрыш. Здесь не было времени, ни часов ни окон, здесь не было мира за пределами этих стен, и когда им надоедало в одном месте — они шли в другое, и Джеймс все-таки прилип к автоматам, потому что Майкл, я хочу, пусти, дай мне!.. Он был пьян от азарта и блеска, и в лифте, который уносил их наверх, в люксовый номер, они целовались, как голодные звери, кусаясь, оставляя друг на друге отметины по всей шее.

Джеймс упал на кровать спиной, раскинул руки на золотистом покрывале, засмеялся, бессмысленно глядя в потолок. Майкл подошел, закрыв дверь, поймал его за ногу, стащил с нее обувь.

— Ты приносишь удачу, — сказал он, демонстрируя Джеймсу толстую пачку сотенных купюр, которая заметно прибавила в объеме. — Не хочешь меня отблагодарить?..

— Я слишком пьян, отвали, — Джеймс дрыгнул ногой и попытался завернуться в покрывало.

— Давай, не ломайся.

— Не хочу, — пробубнил тот, сверкая глазами. — Не буду. Отстань.

— Ах, отстань?..

— Да, отвали, — Джеймс со смешком пнул его пяткой в колено. — Я хочу спать.

— Ты не хочешь спать.

— Я хочу! И вообще, выйди! Возьми себе другой номер! Хочешь трахаться — сними шлюху.

— Я уже снял, — улыбаясь, сказал Майкл, прогоняя в пальцах уголки банкнот.

— Ничего ты не снял, у тебя… у тебя столько нет, чтобы меня снять! — гордо и пьяно заявил Джеймс, поглядывая на него поверх золотистого края покрывала.

Майкл сдернул его с Джеймса. Согнул в пальцах пачку свежих, упругих купюр — и они хрустящим веером вырвались из руки, закружились в воздухе, осыпая кровать, Майкла, пол, Джеймса.

— Столько хватит?.. — ухмыляясь, спросил Майкл.

Джеймс с отчаянным воплем закрыл лицо руками.

— Майкл, нет!.. Нет!.. — простонал он сквозь ладони. — Что ты делаешь, господи!.. Это такая пошлость!.. Не смей!.. Я не хочу это видеть!

Майкл, нагнувшись, за колени подхватил его и стащил к краю кровати. Расстегнул на себе джинсы, чуть приспустил.

— Ты любишь пошлость, моя правильная хорошая детка, — сказал он и слегка толкнул коленом его ногу, вынуждая отнять руки от лица.

Джеймс, усыпанный деньгами, посмотрел на него с восторженным ужасом, затаив дыхание. Майкл поманил его к себе согнутым пальцем.

— Отсоси мне, — приказал он. — Как раньше. Как моя маленькая сучка. Я тебя купил, так давай.

Джеймс, вспыхнув, выдохнул себе в ладони. Его ужас сменился влюбленной паникой. Он смотрел на Майкла огромными глазами, не в силах пошевелиться.

Потом, вильнув задом, сполз с кровати, ткнувшись коленками в пол, и потянулся стащить с него джинсы, с немым обожанием глядя снизу вверх.

Звонок телефона Майкл услышал не сразу. Выкопался из-под одеяла, поцеловал страдальчески замычавшего Джеймса в плечо. Нашел свой телефон на полу у кровати, выдохнул в трубку:

— Да?..

— Ты рехнулся?! — привычно, сходу, заорал Зак. — Майки!.. Ты рехнулся!.. Ты ебнулся! Что ты творишь!

— Привет, — флегматично сказал Майкл, пальцами протирая слипающиеся глаза.

Несмотря на вчерашнее шампанское, в голове, как ни странно, было не так уж и плохо.

— О твоем свидании с Сазерлендом сейчас будет знать весь интернет! — у Зака, кажется, начиналась истерика. — Кто-то выложил в Инстаграм ваши фото! И не одно!.. Пять! Он там держит тебя за задницу! А ты лапаешь его с такой рожей, будто это самый счастливый день в твоей жизни!

— Да что ты психуешь, — мирно сказал Майкл. — Ну, удалите их — было из-за чего меня поднимать. Я спал.

— Он спал! Он спал!.. — выкрикнул Зак, будто обращался без микрофона к аудитории на стадионе Уэмбли. — С кем ты спал?! Ты едва отмазался от истории с Лейни!.. Ты не мог подождать, пока все не уляжется?!

— Это Лас-Вегас! — рявкнул в ответ Майкл, недовольный таким напором. — Никто не имел права нас фотографировать! Это запрещено правилами казино!

— На каждое правило найдется дебил вроде тебя, который его нарушит!

— И что? — вспылил Майкл. — Я был пьян, я встречался с другом! Я теперь не могу ни с кем встретиться?

— Мы оба прекрасно знаем, что он тебе никакой не друг, — прошипел Зак.

— Это мы знаем! А все остальные — нет! У меня дома Бран живет месяцами — тебя это не беспокоит?.. Тебе не приходят мысли, что мы с ним трахаемся?..

— Не приходят, потому что с ним вы не трахаетесь! — отрезал Зак. — Майки!.. Послушай меня, завязывай с этим, пока все не стало еще хуже. Или твоя карьера повторит крутой вираж Лейни — вниз, в ад, в полную жопу!

— Какой вираж?.. — спросил Майкл. — У него все в порядке, я слышал, что он снова снимается.

— А ты слышал, в чем он снимается?

— В гей-порно?.. — язвительно спросил Майкл.

— На твоем месте я бы так не шутил! — раздраженно отозвался Зак. — Его карьера — все. Кончена. Знаешь, куда его приглашают? На роли педиков! Смешных педиков, трагических педиков и педиков-подружек-невесты в ромкомы! Других предложений для него нет! Его рейтинги ухнули вниз, будто к ним слона привязали. Через полгода про мальчика все забудут. Я не дам случиться этому с тобой! — агрессивно сказал Зак. — Поэтому, Майки, будь добр, твою мать, не светись!..

— Ты знаешь, что ты меня достал?.. — не выдержал Майкл.

— Майки, — значительным тоном сказал Зак. — Поверь мне. Просто поверь. Я тебя люблю. Я не хочу делать тебе больно, но я тебя умоляю, держись подальше от Сазерленда. Или ты огребешь такие проблемы, что я тебя не спасу. Если ты подставишь Ларри и перестанешь быть прикрытием для Виктории, ты, в отличие от Лейни, имеешь все шансы реально закончить в гей-порно. Потому что больше никто никуда тебя не возьмет.

Майкл раздраженно фыркнул.

— Где ты сейчас? — деловым тоном спросил Зак, явно закончив его отчитывать.

— В Лас-Вегасе, — недовольно сказал Майкл.

— В Лас… что?.. — задохнулся Зак. — У тебя выступление на этом долбаном буккроссинге через три часа!..

— На «Бук Эйд», — машинально поправил Майкл.

— Мчись сюда и не вздумай опаздывать!

— Так, — спокойно и серьезно сказал Майкл. — Захария мать твою Айзенберг. Ты там расслабился у меня, я смотрю. Привык к моему хорошему поведению. Что я тебя слушаю и киваю. Ты не борзей, я же могу вспомнить, как вы мне рубашки с трусами возили и от полиции отмазывали. Я могу и выебываться начать. Хочешь? Нет? Тогда закрой рот и организуй мне чартер. Ты мой агент или кто? Вот и работай.

Он сбросил звонок. Повернулся, посмотрел на Джеймса, который сонно моргал и щурил глаза на дневной свет из-под одеяла. Улыбнулся ему. Хотел было пожелать доброго утра — но его перебил новый звонок. Теперь — на другой телефон.

Джеймс испуганно и виновато распахнул глаза, мгновенно покрываясь румянцем стыда. Схватил телефон с тумбочки. Сел.

— Oui, — хрипловато-сонным, расслабленным и абсолютно невинным голосом ответил он. — Да, дорогой. Да, только что проснулся…

Глава 26

После разговора с Винсентом Джеймса как будто перемкнуло. Он замолчал, ушел в себя так глубоко, что его было не дозваться. Все время смотрел в сторону, в окно такси, куда угодно — лишь бы не на Майкла. Изводил себя, тут и думать было нечего. До самолета Майкл дотерпел, но когда взлетели — сел к Джеймсу, заглянул в лицо.

— Посмотри на меня.

Джеймс поднял на него страдающий взгляд, отвернулся.

— Майкл, не надо.

— Ты знал, что так будет, — тихо сказал тот и взял его за руку. Джеймс болезненно поморщился, отстранился. — Ты знал, — твердо повторил Майкл, не отпуская. — Ты хотел, чтобы так было. Ему можешь врать сколько хочешь, но мне — не надо.

Джеймс покачал опущенной головой.

— Я не должен был, — тихо сказал он.

— Неважно, — оборвал Майкл. Взял его за подбородок, повернул к себе. Джеймс смотрел вниз, моргал. Ресницы подрагивали — густые, темные. Прямые, как стрелочки. Глаза метались под прикрытыми веками. Джеймс не знал, куда посмотреть, чтобы не смотреть на Майкла — Майкл перед его взглядом был везде. А отвернуться хотя бы к иллюминатору он не мог. Брови сошлись над переносицей, заломили длинную складку.

— Майкл…

— Нет, — оборвал тот. — Не «Майкл». Не строй из себя ничего, я все понимаю. Ты хотел меня видеть. Так вот я. Ты прилетел ко мне — так будь со мной, — сквозь зубы потребовал он. — Я хочу, чтобы ты сейчас был со мной. Жалеть и виниться будет потом, дома, когда вернешься.

Джеймс прерывисто вздохнул, посмотрел в сторону. Майкл отпустил его, отсел, чтобы дать ему время прийти в себя. Глянул на часы, проглядел с телефона короткий спич, который подготовила его пресс-атташе. Пробежал его глазами пару раз, чтобы запомнить. Поглядел на Джеймса, который остановившимся взглядом смотрел в иллюминатор и грыз палец. День обещал быть насыщенным.

По прибытии на благотворительную вечеринку Джеймс тут же свинтил от Майкла в толпу под предлогом того, что ему нужно много чем заняться. И он занимался изо всех сил, занимался, занимался и занимался, появляясь то там, то здесь, разговаривая, пожимая руки гостям и отвечая на их вопросы. Майкл следил за ним краем глаза и не вмешивался: отвлекать его было сейчас неуместно. Майклу тоже было чем тут заняться: он — фотографировался, знакомился и улыбался. Джеймс, в конце концов, пригласил его именно за его красивые глаза, и он выполнял привычную программу, думая о том, как Зак будет счастлив бросить публике новую тему для разговоров. Так что Майкл без стеснения обнимал за талию дам, позируя вместе с ними, иногда говорил им на ухо какую-нибудь бессмысленную фривольность — просто чтобы засветиться на чужом фото на заднем плане. Зак говорил — пусть лучше все обсуждают, изменяет ли он Виктории, и если да, то с кем. И Майкл честно давал повод для сплетен. И краем глаза постоянно отыскивал в толпе Джеймса — где он, что делает, с кем говорит.

Джеймс отвлекался от чувства вины, как мог. Он был лихорадочным, нервным, он очевидно заглушал стыд бурной деятельностью. И это работало — постепенно он успокаивался, начинал улыбаться искреннее, и к тому моменту, когда ему пришла пора выступать, он был уже довольно спокоен.

— Я объявлю тебя, — сказал Джеймс, найдя Майкла в толпе. Майкл отвлекся от беседы с каким-то тощим темнокожим парнем, кивнул. — Ты готов?

Майкл пожал плечами.

— Меня не смущает выступать перед толпой, если ты об этом. Все будет нормально.

Он тронул Джеймса за плечо — дружески, как коллегу. Тот кивнул. Они ушли за кулисы. На сцене было голо — стол с бутылками воды и буклетами мероприятия, какие-то флаеры, реклама спонсоров. Они стояли и слушали завершение выступления — точнее, слушал Джеймс, а Майкл просто смотрел на его макушку. У него была новая стрижка. Короткий, почти голый затылок — и длинные пряди по обеим сторонам лица. Так и хотелось провести пальцами по затылку и шее. Но Майкл держался, водил по ней только взглядом.

Джеймс дождался, пока ведущий назовет его имя — и быстрым шагом вышел из-за кулис на сцену. Майкл сложил руки на груди, привалился плечом к стене. Софиты освещали фигуру Джеймса, слепили глаза. Он казался тонким и хрупким. Майкл почти не слушал, что тот говорил — он смотрел. На то, как Джеймс двигался по сцене, жестикулировал, держал паузы. Он хорошо работал, в нем чувствовался не один десяток выступлений. А может, даже сотня. Он говорил увлеченно, страстно. Приводил статистику, рассказывал о том, скольким тюрьмам помог «Бук Эйд» и как это отразилось на статистике возвращения людей в социум, как это отражается на снижении преступности, что это меняет. Шутил про Достоевского. Майкл подумал, что Дакота наверняка спелась бы с Джеймсом на почве любви к восточноевропейской литературе.

А потом Майкл услышал свое имя, увидел протянутую в свою сторону руку — и выпрямился, пошел к нему.

Его встретили аплодисменты. Майкл остановился, повернулся к залу, чуть щуря глаза.

— Спасибо, — сказал он, перенимая у Джеймса микрофон. — Спасибо. Для меня большая честь находиться сейчас здесь, с вами.

Джеймс незаметно растворился за кулисами. Майкл оглядел зал. Множество глаз смотрело на него.

Дождавшись, когда хлопки начнут стихать, Майкл заговорил.

— Однажды я стоял на похожей сцене, только зал был пуст. Это было в Бирмингеме, мне было двадцать. Мы с моим другом пролезли в зал после окончания какой-то конференции под предлогом, что забыли там материалы доклада. Пришлось даже подмигнуть охраннику — и все ради того, чтобы я мог встать, — Майкл шагнул к краю сцены, остановился в слепящем перекрестье лучей, — вот так. На краю сцены. И посмотреть в зал.

Он сделал паузу, качнулся на каблуках, позволяя аудитории вместе с ним мысленно перенестись в прошлое.

— Я мечтал о том, чтобы стать актером, практически всю свою сознательную жизнь. Когда я стоял, вот так, и воображал, что это мой тихий зал, моя сцена, и мои зрители только что ушли — может, даже один или два, задержавшись, все еще выходят и я вижу их спины, — он вскинул глаза к воображаемым дверям, неловко улыбнулся туда и помахал рукой, вызвав тихие смешки. Потом помолчал, перестав улыбаться.

— Что я должен был чувствовать — там, тогда, воображая себе свое будущее? Восторг, наверное? Предвкушение. Радостное ожидание, может быть, даже гордость. Счастье? Эту особенную приятную усталость после того, как ты хорошо выполнил свою работу? Благодарность зрителям, которые только что были здесь?..

Майкл снова улыбнулся и помахал рукой в прежний угол, будто воображаемые зрители задержались в воображаемых дверях и теперь вызывали у него воображаемую неловкость.

— Нет, — серьезно сказал он, когда аудитория перебрала в себе то, что он перечислил. — Я чувствовал горечь. Разочарование. Боль. Гнев на себя. Я чувствовал безнадежность. Это было не просто отсутствие надежды — это было, словно нечто заранее высосало из меня всю надежду, — он ткнул себя пальцами в грудь, показывая, где это было, — и у меня не осталось ни одного проблеска, даже призрачного, тоненького голоска «может быть, как-нибудь, мне повезет, и тогда я смогу»… Нет. Я точно знал — так не будет. Я не стану актером. Я не встану на краю сцены. У меня не будет аудитории, на меня никто не посмотрит, нет, нет и нет. Я знал это так же точно, как-то, что Земля круглая. Почему?.. — Майкл озвучил вопрос аудитории, которая с интересом следила за его речью, и прошелся по краю сцены.

— Потому что мне было двадцать, я жил в паршивом районе, и единственное будущее, которое ждало мои ровесников, тех, кто жил со мной на одной улице — это были стены тюрьмы. Это был мир без выхода. Ты будешь жить в бедности, одеваться по сэконд-хэндам, а если тебе повезет, будешь работать по двенадцать часов, чтобы прокормить семью и заплатить по счетам. Когда однажды ты не сможешь больше выносить эту жизнь и сорвешься, ты попадешь за решетку. И оттуда уже не выберешься. Тебя выпустят на свободу, но ты вернешься обратно. Потому что ты никому не нужен. Потому что в тебя никто не верит.

Майкл прошелся по сцене, поглядывая в зал. Краем глаза он видел за кулисами фигуру Джеймса, но не смотрел на него. Майкл рассказывал свою историю ареста, историю с машиной, которую он взялся перегонять из города в город, чтобы оплатить себе школу каскадеров, говорил о курсе драмы, который ему предложили пройти в Фелтхэм — и том, как именно этот курс помог ему, когда он, чтобы доказать себе, что у него ничего не выйдет, прочел стихи перед кастинговой комиссией.

История была не вполне правдивой, но рассказывать подлинную подоплеку событий Майкл и не собирался.

— Я часто думал — и это правда — я часто думал о том, как изменилась бы моя жизнь, если бы в ней не было этих курсов. И книг, которые я прочел — там. Сколько людей я бы не встретил. Сколько всего я бы не смог совершить. И я думаю о том, сколько жизней можно изменить, если — просто — заполнить — библиотеку для тех, кто находится в заключении. Если не относиться заранее к каждому из них как к опасному животному, а дать им второй шанс. Показать, что есть кто-то, кому не все равно, что с ними будет. Я получил свой шанс. И я буду счастлив, если смогу дать его кому-то еще. Я буду счастлив, если мой пример убедит вас в том, что это действительно важно.

Он замолчал, опустив микрофон. Аудитория молча ждала, что он сделает дальше. Он выдержал паузу, потом произнес:

— Спасибо.

Отступил назад, показывая, что закончил — и ему захлопали, почти весь зал, растроганный и вдохновленный. Он видел, как кое-кто на дальних рядах подносил пальцы к глазам, утирая невольные слезы. Вернулся за кулисы. Джеймс смотрел на него, улыбался, как человек, который очень старается не заплакать.

— Ну, я надеюсь, ты не пожалеешь, что позвал меня сюда, — вполголоса сказал Майкл. — Я сделал, что смог.

— Ты сделал очень много, — шепотом сказал Джеймс. — Спасибо.

— Всегда можешь на меня рассчитывать, — полушутливо сказал Майкл, потом посерьезнел, повторил: — Правда. Всегда. А сейчас нам пора — сегодня вечером у нас еще фестиваль. Добро пожаловать в мою безумную жизнь, — вполголоса сказал он, и развернул Джеймса за плечи, чтобы подтолкнуть к выходу со сцены.

Фестиваль, посвященный историческому кино, был не самым крупным событием в киноиндустрии. Они принимали полный метр и короткий, работы студентов и состоявшихся режиссеров, художественные и документальные ленты, так что неразбериха тут была та еще. Не такого масштаба, конечно, как на КомикКоне, где Майкл появлялся в составе команды «Неверлэнда» для пресс-конференции, посвященной второй части. Но суеты здесь хватало.

Полный каст приехать не смог — вырвался только Питер, даже Коди не соизволил явиться, держа обиду на Майкла. Впрочем, и повод был маленький — первый показ трейлера. Питер старался не мелькать рядом с Майклом слишком часто, и если им нужно было позировать друг с другом, он втискивал между ними Джеймса.

Майкл был совершенно не против.

Пользуясь этой суетой, он почти не выпускал Джеймса из рук, не позволяя ему погрузиться обратно в свое чувство вины перед Винсентом. И самому себе напоминал, что надо пользоваться моментом, пока момент еще здесь, пока ничего не кончилось — надо успеть заполучить максимум. А в этом Майклу почти не было равных. Он осадил Джеймса со всех сторон, он был с ним и заботлив, и нежен, осыпал его шутками и комплиментами, если их просили улыбнуться на камеру — он кивал Питеру, по-хозяйски подтягивал Джеймса к себе, удерживал рядом с собой за талию, прижимал к своему бедру — и это работало. Джеймс таял, возвращаясь из глубин своего сожаления, начал отшучиваться в ответ, и в какой-то момент — очнулся окончательно. Засиял. Заулыбался.

Они сами впервые увидели трейлер фильма. Майкл не удержался, невольно стиснул Джеймса за руку, глядя на экран. Из памяти стерлась часть сцен, он смотрел на экран с удивлением — ничего, никого не узнавал. И Питер не был Питером, и он сам не был собой. Под грохот каблуков по помосту они орали друг другу о своей ненависти, под невыносимую скрипку и волынки камера пролетала над побережьем, с высоты захватывая маяк и скалистый берег. Пламя факелов билось в ночи, отец Донован гладил по лбу лошадь Эрика и оглядывался на скалы. Дэвин стоял с петлей на шее, упрямо смотрел вперед. Мойрин бежала к дому, подобрав юбки, книга тайком переходила из рук Эрика в руки мисс Барри, цвели яблони, лил дождь, Эрик прикладывал ладонь к двери Терренса, так и не решившись постучать в нее…

Майкл сидел, оглушенный, когда на экране мелькнули титры и дата выхода в ноябре. Это был всего лишь трейлер, нарезка кадров и фраз — а ему казалось, его самого перевернули и взбаламутили. Он даже не смог бы сказать, что это впечатляюще, или сильно, или захватывающе. Это была жизнь, которую он знал наизусть, и смотреть на нее со стороны — пожалуй, это шокировало.

— Майкл, — шепнул Джеймс.

Тот моргнул, повернул голову. Моргнул еще раз, чтобы прогнать туман перед глазами, сфокусировался на лице Джеймса.

— Мне кажется, это будет потрясающая история.

Питер прикрыл рот пальцами, глядя на белый экран.

— Я не знаю, что сказать, — шепотом проговорил он. — У меня мурашки по коже.

Этот фильм мог стоить ему карьеры. Но это был великолепный фильм, и они оба это видели. Он был сизо-зеленым, голубоватым, туманным. Неярким. Майкл снова посмотрел на экран, будто там могли отпечататься кадры трейлера — линия скал и линия моря, факелы, ночь, Мойрин, ладонь Эрика, разжавшаяся в последнюю секунду. Этот фильм стоил карьеры.

— Оставайся с нами на интервью, — шепнул Майкл Питеру.

Тот протер лицо ладонями, посмотрел почему-то на Джеймса. Долгим, каким-то отчаянным и потерянным взглядом. Майкл потряс его за плечо.

— Давай. Тебе нельзя прятаться. Надо быть на виду.

— Я не знаю, — вздохнул тот. — Ладно. Наверное.

Пока фильм не вышел, говорить о нем толком они не могли, приходилось блуждать вокруг да около, рассуждая о героях, поднятых проблемах и пересказывая забавные истории со съемок. Питер говорил коротко, особенно не распространяясь, явно проинструктированный своим агентом больше молчать и улыбаться. У него был шанс выплыть, если критики скажут, что он хорошо сыграл. Пока же его положение было шатким. Сыграл ли он хорошо, по трейлеру, конечно, сказать было нельзя. Но вопросы об этом уже начались — как трудно ему было работать в паре с Майклом, что он вкладывал в своего героя, почему у Терренса не британский акцент. Не то чтобы его намеренно пытались принизить, но некоторые вопросы были безжалостными. И как только Питер, сказав пару слов, замолкал, за него начинал говорить Джеймс. Или Майкл рассказывал байку со съемок.

Он сидел рядом с Джеймсом, и у него было странное ощущение, будто это они с ним были исполнителями главных ролей — а не он и Питер. Глядя на то, как Джеймс отвечает на очередной вопрос, вдохновенно пускаясь рассуждать то об истории Ирландии, то о нюансах жизни в викторианскую эпоху, Майкл смотрел на его профиль, на то, как шевелятся губы, и сердце замирало от нежности. Он был рядом. Да, под камерами не возьмешь его за руку, не прижмешь к себе, но он был рядом, и это пьянило. Джеймс, чувствуя его взгляд, едва заметно краснел. Поглядывал искоса. И нежность сменялась счастьем. Майкл едва удерживался, чтобы не протянуть руку и не запустить ее Джеймсу в волосы, чтобы притянуть эту светлую голову к себе, поцеловать в висок, зарыться в эти лохмы носом, как делал это меньше суток назад — и вдохнуть запах его кожи, провести носом по краю уха. Пару раз, заглядевшись, он пропускал адресованный себе вопрос, и, смеясь, просил повторить его. Это было так сладко и горько одновременно, что он терялся в этих ощущениях, уплывал в них и не мог вернуться обратно. Мог только улыбаться, глядя на Джеймса, и продолжать шутить, даже когда вопрос был серьезным.

Полчаса пролетели, как одна минута, а Майкл не чувствовал себя уставшим. Он бы сидел так еще, говорил бы, смотрел бы на Джеймса. Но время вышло. Питер, скомканно попрощавшись, уехал. Майкл сейчас даже не мог бы сказать, лучше они ему сделали или хуже. Он не знал. Он не мог ни о чем думать.

— Поужинаем? — шепнул он Джеймсу.

— Приглашаешь? — тот поднял глаза.

Он вернулся — улыбающийся, острый на язык, со светящимся взглядом. И даже — почти — с кудряшками.

— Знаю одно место, — сказал Майкл. — Тебе понравится.

Место было «для своих». Простые смертные бронировали там столики за месяцы вперед, но таким, как Майкл, достаточно было сделать один звонок.

Через панорамные стекла был виден океан и далекий пылающий горизонт. Солнце закатывалось за облака, будто расплавлялось о линию океана, как кусок масла. Они сидели за столиком, в одинаковой позе, положив локти на стол и глядя друг на друга. Улыбались молча. Как легко сейчас было представить, что вот так у них бывает всегда. Что это их жизнь. Они живут вместе, гуляют с Бобби, вместе ходят поужинать. Вместе работают, вместе мотаются оторваться в Лас-Вегас. До сих пор — влюбленные, до сих пор, когда Джеймс кладет руку на стол, Майкл тянется к ней, чтобы погладить по краю ногтей. До сих пор тянутся под столом к ботинкам друг друга, чтобы поставить их вместе и соприкасаться — и открыто, и незаметно. Они таскают друг у друга еду из тарелок, если заказывают разное. Обмениваются взглядами. У них все серьезно. И уже очень давно.

— Что самое сложное в твоей работе?..

— Оставаться сфокусированным, когда нет настроения что-то делать.

— И что тебе помогает?..

— Дисциплина. Упрямство. Я знаю, что у меня есть цель, и я должен сделать к ней еще один шаг. Еще один. Еще.

— Разбиваешь большую задачу на маленькие?..

— Иногда. Или говорю себе: ладно, я работаю пять минут, и если ничего не получается — отрываюсь и иду гулять, чтобы переключиться. Важно держать голову свежей.

— Где гуляешь?

— Просто иду, куда глаза глядят. А ты?

— А я подкупаю себя подарками. Я так однажды купил себе машину. Сказал себе: «Если ты справишься — пойдешь в салон и выберешь, что захочешь».

— Как ты осваивался на новом месте?..

— Ну, плюсом было то, что мне не пришлось учить язык.

— А минусом?..

— Я был один. Никого не знал. Новыми связями обрастал трудно.

— Скучал по дому?..

— Да. Но больше всего — по тебе. Я всегда скучал по тебе. Мне часто хотелось с тобой разговаривать. Показывать то, что я вижу. Спрашивать, как тебе то, это.

— О, я целые монологи сочинял в твой адрес.

— Нигде не записывал их?..

— Вот как раз недавно начал записывать.

— Пришлешь мне с автографом?..

— Я пришлю тебе подарочное издание, специально закажу в единственном экземпляре.

— Я куплю для него отдельную полку.

— Всего лишь полку?..

— Витрину.

— С подсветкой?..

— И красным бархатом.

Где-то рядом раздался характерный щелчок телефонной камеры и тихое «ой!». Майкл мгновенно повернул голову на звук. Две молодые девчонки за столиком поодаль смущенно перешептывались, поглядывая на него, одна судорожно тыкала что-то в телефоне. Майкл встал:

— Я сейчас.

Джеймс тревожно и непонимающе поднял брови.

— Что-то случилось?

— Я сейчас, — повторил Майкл.

Заметив, что он подходит, девчонки перестали шептаться и уставились на него с виноватым изумлением, потом неловко засмеялись, переглянувшись. Майкл отодвинул стул у их столика, сел, оглядел обеих.

— Привет. Как дела?..

— Здравствуйте, — те нервно заулыбались. Они явно не были готовы к такому вниманию и не знали, чего сейчас ждать: то ли это обычная эксцентричность звезды, то ли у них неприятности.

Майкл оглядел их столик, примериваясь, к чему приложиться. Взял бокал с вином, попробовал, поставил на место. Девчонки смотрели на него, молча моргая.

— Как называется? — Майкл ткнул в бокал пальцем. — Мне понравилось, я бы взял себе такого же.

— Простите?.. — напряженно спросила девушка, у которой он отобрал бокал.

Майкл удивленно поднял брови.

— Что-то не так?..

Он чувствовал спиной настороженный взгляд Джеймса. Этот взгляд остужал в нем ярость, заставлял сдерживать тон голоса. Ему хотелось наорать на этих двух дур, которые по глупости или наивности решили сделать себе фото на память, заметив его за соседним столиком. Ему хотелось вывалить им на голову, чего ему будет стоить это фото в их Инстаграме. Но он сдерживался. Потому что Джеймс смотрел на него.

— Что-то не так? — с нажимом повторил Майкл, оглядывая их лица. — Я вторгся в вашу частную жизнь? Но вы же вторглись в мою. Так почему вам можно, а мне нельзя?

— Простите, — виновато сказала вторая девчонка — то ли до нее быстрее дошло, в чем дело, то ли они изначально была против идеи сфотографировать его тайком.

— Если вы не заметили, — сказал Майкл, — то при входе в зал есть табличка: «никаких фото». Это странно, если вы ее не заметили, она размером с дорожный указатель. Если вам очень хотелось сделать селфи на моем фоне, можно было подойти и вежливо попросить разрешения.

— Я не хотела вас беспокоить, — виновато-испуганно сказала первая, вертя в руках телефон.

Майкл пожал плечами:

— Но вы же побеспокоили. И знаете, что меня теперь беспокоит? Что даже фото с гребаной обезьянкой на пляже нельзя сделать, просто наведя на нее камеру. А я, по-вашему, даже не обезьянка? А кто — пальма? Пальму не нужно спрашивать, просто щелкаешь и идешь дальше.

Он смерил девчонок злым взглядом. Одна из них была уже на грани слез. Она панически листала страницы в своем телефоне вперед-назад, паникуя и явно не понимая, что делает.

— Удалите фото, — жестко сказал Майкл.

Девушка судорожно вздохнула, листая экраны.

— Да… простите. Простите, я сейчас, я… Вот. Все.

— Я надеюсь, что все, — сказал Майкл, уничтожая ее взглядом. — Если хоть одна фотография сегодняшнего вечера появится в сети, с вами свяжется мой адвокат. А он очень неприятный человек, поверьте.

Ему было совершенно не жаль их. Для них этот случай было всего лишь парой неприятных минут. Испорченным вечером, может быть. А у него могли быть испорчены несколько лет. Он вернулся за свой столик, стряхивая злость, будто капли воды с пальцев.

— Что случилось?.. — спросил Джеймс. — Кто это?..

— Не знаю. Фанатки, — с раздражением сказал Майкл. — Они нас сфотографировали. Зак и так готов оторвать мне голову, не хочу давать ему лишний повод. Он и так слишком часто звонит мне по утрам, чтобы поорать.

— Давай уйдем, — тихо предложил Джеймс.

Майкл с сожалением посмотрел на него.

— Прости. Мне жаль, что нас так прервали.

Джеймс загадочно и сдержанно улыбнулся.

— Ничего. Я все равно уже устал. Поедем.

Они больше не вспоминали о Винсенте. Они оба повелись на этот маленький обман, и, скрываясь от чужих глаз, провели все оставшееся им время. Выходили по утрам выгуливать Бобби, смотрели фильмы Майкла один за другим. Ужинали в тихих местах. Лежали в обнимку, глядя на огненное одеяло города за окнами спальни.

Переполняясь нежностью, Джеймс просил разрешения выразить ее — и Майкл позволял, конечно, как и всегда позволял, если Джеймсу из игривости или страсти хотелось самому завалить его на лопатки. Он падал. Смотрел на него, на его лицо, на золотые тени. Джеймс был нежным. Целовал, целовал бесконечно. Бессильно утыкался Майклу лбом в плечо. Тот обнимал его, гладил по вздрагивающей спине. Смотрел, раскрывая глаза. Красивый. Запоминал. На Джеймса редко находило такое желание — он растворялся в нежности и благодарности, шептал что-то едва различимое прямо в губы, был медленным, трепетным, жарким. Скользил, как волна, изгибая спину. Майкл не торопил. Отзывался. Держал за бедра, держал на себе, принимая все, что тот хотел без слов высказать. Хочешь — рисуй на мне, хочешь — целуй, хочешь — бери. Твое. Тебе — можно.

Майкл ловил его изменчивый темп, слушал его, подстраивался. Не пытался, как обычно, перебить своим. Нет. Не старался быть тихим, если стоналось — стонал. Приятал его в себе и в себя. Потому что Джеймс — над ним — был распахнутым, уязвимым, оголенным до нервов. Беззащитным, почти даже робким. Он терялся во всем том, что чувствует, и Майкл держал его, принимал в себя, не давал захлебнуться.

Лишь под самый конец Джеймс срывался в неровный ритм, бесконтрольно и лихорадочно. Майкл смотрел. На искаженные брови, спутанные темные волосы, на закушенную губу. Потом, когда Джеймс падал ему на грудь — обнимал и баюкал его на себе. Джеймс сворачивался в клубок, замирал, растроганный и смущенный. Он всегда смущался — потом. Прятал лицо, краснел, даже взгляд поднимал не сразу.

Грусть накатывала, как прибой. Время стремительно убегало. И Майкл держал Джеймса в руках, пока было можно.

Глава 27

В жизни каждого человека есть город, который он ненавидит. Город, чей вид, контур, запах — вызывают дрожь.

Длинные палки небоскребов, голубое стекло и сталь, на закате их тень поглощает кварталы на многие мили.

Картонные трущобы в один этаж, с окнами, в которых мотаются пыльные тряпки, а под стеной — жалкая попытка облагородить окрестную свалку, вкопанные в землю автомобильные шины, чахлые клумбы, из которых голуби выклевали всю траву.

Идиллический, летний, зеленый пригород, где стрекочут поливальные установки, а на берегу ухоженного пруда выгуливают веселых ретриверов цвета кофе: черный, мокко, а за ними несется, вывалив язык, карамель со сливками.

Этот город собирает в одно, как витраж, все, что ты ненавидишь в этой жизни. Стеклышко за стеклышком он вплавляет твою память в свинцовую оплетку. Запах школьного мела и топот ног по коридорам. Мерное пиканье системы мониторинга в светлой палате, исхудавшая рука на тонком больничном одеяле. Запах свежей горячей выпечки. Незнакомая плавная речь. Знакомый крик. И когда лучи солнца падают на тебя сквозь этот город-витраж, ты вспыхиваешь от ярости.

Так Майкл ненавидел Париж.

Искренне, глубоко и страстно. Так, как умеет ненавидеть лишь тот, кому не выпал шанс полюбить. Майкл ненавидел его вкус, цвет и запах. Каштаны по берегам Сены, саму Сену и сами каштаны. Химер на стенах Нотр Дам и Нотр Дам. Он ненавидел Эйфелеву башню и галереи Лувра, сад Тюильри, Елисейские поля, Мулен Руж и все остальные парижские башни, сады и поля, бульвары, дворцы и мосты.

Все вместе и все по отдельности. Это была подлинная, непритворная страсть, которая за последние полгода выросла в настоящее чувство.

Поэтому, когда Виктория сказала, что летит во Францию делать фотосессию для парфюмерного бренда, а Майкл сказал, что полетит с ней, она была изумлена так, что не сразу нашлась с ответом.

— Ты же ненавидишь Францию!

Майкл пожал плечами.

— Я просто решил согласиться раньше, чем Зак заставит меня — он все равно заставит. На следующей неделе публикуют новые промо со съемок «Баллингари», опять начнутся все эти разговоры про меня и Лейни. Надо чем-то отвлечь народ.

— Кому интересен твой «Баллингари», если есть «Неверлэнд»? — фыркнула она.

— Ты же видела расписание, по «Неверлэнду» что-то новое появится только в конце августа, — сказал Майкл. — Надо вбросить что-нибудь романтическое про нас с тобой.

Виктория закатила глаза и присела на спинку диванчика, крутя в пальцах кий, пока Майкл выбирал угол у бильярдного стола, откуда удобнее будет бить. В отличие от Майкла, который забрался высоко в холмы, она владела пентхаузом в Западном Голливуде. Огромная квартира занимала весь последний этаж, ее опоясывала терраса, вид с которой открывался на все четыре стороны света, крыши соседних домов и вертолетные площадки. Виктории нравилось жить близко к центру — к магазинам, ресторанам и клубам.

Майкл ударил по битку, посылая шар в лузу, но чуть-чуть промахнулся, тот ударился в борт и откатился назад. Майкл с досадой выпрямился, приглашающе повел рукой, уступая место Виктории. Ей нравился бильярд, но играла она средне. Майкл, впрочем, не сильно ее обгонял, потеряв навык за годы, так что играли они почти на равных и их партии могли растягиваться надолго, когда оба они минут по десять не могли загнать никуда ни один шар.

Виктория слезла со спинки дивана, забрала у Майкла бутылку пива, глотнула, отдала обратно.

— И охота тебе мотаться через океан, — проговорила она, примериваясь. И вдруг сообразила: — Господи!.. Ну, конечно!.. Там же твоя истинная любовь — как ее, боже мой?.. Фиби?

— Фабьен.

— Она же была беременна? Сейчас наверняка уже на последнем месяце. Ты что, побежишь к ней?.. — с долей брезгливости спросила Виктория.

— С чего ты взяла, что она у меня там одна? — равнодушно спросил Майкл. — Бей уже.

Виктория приладилась к шару, изогнувшись над зеленым сукном и отведя руку далеко назад. Выбросила кий над опорными пальцами, тот косо врезался в бок битка и закрутил его на месте. Она чертыхнулась, выпрямилась. Майкл передал ей свое пиво, они приложилась к нему, глядя, как Майкл обходит вокруг стола.

— Ну и кто у тебя там? — с любопытством спросила она. — Хорошенькая?

— У меня все хорошенькие.

Виктория, подтянувшись, присела на край бильярдного стола, поболтала ногой. Ткнула проходящего мимо Майкла под коленку.

— Да ладно, мне-то можно сказать.

— Ален Делон.

Виктория фыркнула и рассмеялась.

— Как у тебя сейчас с Ларри? — спросил Майкл, уводя разговор от опасной темы.

Виктория закатила глаза, дотянулась до пачки сигарет на бортике, закурила, выпустив волнисто-белый клуб дыма с ментоловым запахом.

— Я не знаю. Все ровно. Он хочет дать мне роль девушки Бонда. По-моему, я ему уже не нужна.

Она посмотрела, как шар улетел в лузу, села поудобнее, пристроив колено на бортик.

— Знаешь, Ларри при всех его недостатках — честный мужик, — сказала она. — Он правда дал мне карьеру. Сколько таких, как он, забывают про свои обещания, как только с тебя слезают? Я даже благодарна ему, — задумчиво сказала она, колупая цветную фольгу на горлышке бутылки. — Наверное. Где-то в глубине души.

— Тебя больше не пугает, что он хочет от тебя избавиться?

— У меня есть еще год до выхода второго «Неверлэнда» и месяца три промотуров, чтобы доказать, что я приношу деньги студии и от меня рано избавляться, — флегматично сказала она. — Или организовать запасной аэродром. Почему ты не хочешь на мне жениться? — прямо спросила она.

— Потому что мне это невыгодно, — честно ответил Майкл. — Что бы там Зак ни втирал про то, что времена плейбоев закончились, моя ценность в том, что я холост.

— Меркантильный говнюк, — беззлобно сказала Виктория.

— Ага.

— Ладно, колись, к кому ты летишь? Хочу сплетен и грязных подробностей.

— Я же сказал — к Алену Делону.

Виктория обиженно надулась. Майкл встал рядом, забрал у нее бутылку. Виктория оперлась ладонями о стол позади себя, откинулась назад, смерила его взглядом.

— А если я уговорю Ларри отдать роль Бонда тебе? — спросила она. — Женишься?

— Ты не уговоришь, — улыбнулся Майкл.

— А если уговорю? Представляешь, куда взлетят твои рейтинги?

— Вик, — дружелюбно сказал Майкл. — Ты же сама понимаешь, что твой голос ничего не меняет. Ларри сам решает, кого поднимать, а кого опускать. Он даст мне роль, когда придет время. И если он уже это решил, я не куплюсь, будто это ты его убедила.

— Мог бы и подыграть, — с досадой вздохнула она.

— Я бессердечен.

Виктория забрала у него пиво, допила последнюю пару глотков и бросила бутылку на стол позади себя, заставив шары раскатиться в стороны

— Ты правда что-то слышала? — с интересом спросил Майкл. — Про Бонда.

— Ничего тебе не скажу, потому что ты гнусный урод, — вредным тоном сказала она. — Мне пора, отвези меня к моему агенту, а потом катись на все четыре стороны.

Джеймс жил в центре Парижа, на маленькой улице, затерянной в глубине квартала Марэ. Майкл не стал брать такси. Проводив Викторию на фотосессию, доехал до нужной станции на метро, потом прошелся пешком по узким улицам с крошечными тротуарами. Август был знойным. Парижане щебетали, сидя за уличными столиками в окружении кувшинов с лимонадом, где среди толстого льда плавали желтые полумесяцы лимонных корок и листья мяты. Полосатые тенты с оборками волновались под ветром, на яркое небо наползали синие грозовые тучи. Туристы тревожно поглядывали на них, придерживая панамки и кепки, чтобы не сдуло.

Майкл прибавил шаг, чтобы успеть до дождя.

Дом Джеймса, высокий для центра Парижа, стоял на рю де Розье. Встав перед ним на другой стороне улицы, Майкл задрал голову, посмотрел вверх, щурясь от солнца. Джеймс говорил — они живут на последнем, под самой крышей. На последнем, пятом этаже, окна с белыми ставнями были раскрыты навстречу ветру. Из длинных ящиков под каждым окном свешивались кусты пышной герани с красными и розовыми цветочками. В одном из ящиков торчала радужная вертушка. Ветер игрался с ней — то крутил и трепал, то бросал, и она замирала до нового шквала.

Майкл попялился на герань, но кроме нее, ничего не увидел: улица была слишком узкой, а окна — слишком высоко. Он подумал, что стоило бы приставить руки ко рту и позвать Джеймса, дурачась — эй! выходи гулять!.. Но ему не хотелось, чтобы в ответ высунулся Винсент и захлопнул окна.

Глупостью было приехать к нему вот так, без предупреждения. Мальчишеством. Почему ни разу не пришло в голову приехать к нему под окна в Кенсингтон — тогда, когда еще мог?.. Забраться в сад через решетку с шипами, кинуть камешек в окно, дождаться, пока Джеймс выглянет из темной комнаты. Знаками, чтобы не разбудить родителей, попроситься впустить. Только тихо!.. Откроешь заднюю дверь?.. Окно! окно ближе!.. Спускайся давай!.. Припарковался — да там! Неважно! Я тихо!.. Иди ко мне!.. И целоваться, прячась в тени, прижимая друг друга к стене дома, грея холодные ладони Джеймса под мотоциклетной курткой, тихо смеясь, сталкиваясь носами и лбами. И даже ресницами.

Почему никогда так не делал?..

Майкл достал телефон. Джеймс ответил на звонок почти сразу. Было бы лестно думать, что он ждал — но, скорее всего, телефон просто был у него под рукой.

— Привет.

— О, привет! — отозвался Джеймс. Будто они были приятелями, были друзьями, которых никогда не связывало ничего рискованнее совместной попойки. — Рад тебя слышать.

— И я тебя, — сказал Майкл, вглядываясь в кусты герани, над которыми по крышам ползли темные облака с ярком жемчужным краем.

— Как дела?

— Хорошо, — сказал Майкл. — Хорошо. Вот, собираюсь прилететь во Францию. У Вик тут съемка, я решил, слетаю с ней за компанию. Чего дома сидеть одному, да?

— Да, — согласился Джеймс. — Здорово. И когда?

— Скоро, — сказал Майкл, уловив легкий энтузиазм в его голосе.

— Скоро?..

— Очень скоро.

— Насколько скоро?..

— Вообще-то я уже здесь.

Джеймс на короткое время замолчал, потом спросил совсем другим, напряженным тоном:

— Ты в Париже?..

— Ага, — подтвердил Майкл.

— Надолго?..

— На три дня.

Джеймс замолчал. Майкл почти видел, как тот обкусывает себе губы, решая, что с этой новостью делать. Стоит, наверное, где-то рядом с окном. Сквозняк трогает ему голую шею, на шее — черный шнурок. Зябко.

— Может быть… — задумчиво начал Джеймс, — может, выпьем где-нибудь кофе?..

Майкл прикусил губу, чтобы не улыбаться во весь рот. Постарался ответить серьезно, по-деловому:

— Отличная идея. Давай.

— Так, дай мне подумать, — сказал Джеймс абсолютно нейтральным и ровным тоном, будто не с Майклом разговаривал, а с курьером службы доставки. — Где ты сейчас?..

— Где-то… ну, не знаю, я же тут первый раз, — сказал Майкл. — Погоди минуту, я сейчас поймаю кого-нибудь и спрошу, что это за улица.

— Ты не знаешь, где ты?.. — серьезно спросил Джеймс, будто с потрохами купился.

— Ну, типа, я просто гулял, куда ноги ведут, — отозвался Майкл, отходя чуть дальше к углу улицы. — Потом вспомнил, ты же в Париже живешь. Решил позвонить… о, я вижу табличку. Написано «пять».

— Майкл, это номер дома, — даже в трубке было слышно, как он улыбнулся, прикусив подушечку большого пальца.

— Ну да, даже французы не настолько психованные, чтобы называть улицы номерами. Так, нашел название улицы. «Руи…»

— «Рю», Майкл, это читается как «рю».

— Не знаю, написано — «руи», я так и читаю. Не морочь мне голову! Так, улица Руи…

— «Рю» это и есть «улица», Майкл, не веди себя, как придурок, — Джеймс откровенно смеялся в трубку. — Пришли мне фото таблички, я скажу, где ты.

— Нет, знаешь что — это уже дело принципа. Я что, не смогу прочитать название улицы? Не держи меня за дебила, ладно? Так, «руи дес…»

— «Рю». «Рю де»… что там дальше?

— Что-то про розы.

Джеймс замолчал. Майкл слышал, как тот дышит в трубку. Хотелось верить, что взволнованно, а не злобно.

— Что-то про розы?.. — переспросил Джеймс.

— Ага.

— Ты что, у моего дома?..

— Ага, — сказал Майкл, возвращаясь под его окна.

Высоко вверху распахнулось окно, из-за ящика с геранью показалась голова Джеймса. Майкл отошел к противоположной стороне улицы, махнул ему рукой.

— Ну ты и придурок, — сказал Джеймс в трубку.

— Давай выпьем кофе прям у тебя?

— Майкл, у меня мало времени, — с искренним сожалением сказал Джеймс. — Мне через час надо ехать в аэропорт, встречать Винсента, он прилетает из Марселя, у него там… неважно, просто мне надо будет уехать.

— Ну на чашку кофе-то времени хватит, — серьезным тоном возразил Майкл. — Мне растворимый пойдет. Не надо ничего молоть, жарить, варить. Насыпал в кружку, залил…

— Боже, заткнись, — оборвал его Джеймс. — Мне дурно от твоих описаний. Поднимайся, — и назвал код от домофона.

В доме Джеймса был огромный холл с антикварным бюро у стены, на котором лежали рекламки и буклеты со скидками, чудовищно высокий потолок и старинная лестница с черными ажурными перилами. Лифт в стеклянной трубе, прилепившейся к ее изгибу, в этом пространстве казался крошечным. Майкл поднялся по лестнице на последний этаж мимо высоких и удивительно чистых окон. Джеймс ждал его на площадке, открыв дверь квартиры. Он был в свободных, явно домашних джинсах, и светлой футболке. И в очках. Он стоял, одновременно хмуря брови и улыбаясь, и смотрел, как Майкл поднимается.

— Ты носишь очки?.. — без приветствия спросил тот.

— Я, — Джеймс моргнул, явно только сейчас осознав, что у него на носу, и снял их. — Я читал.

— Нет-нет, оставь, — Майкл подошел ближе, отнял их и аккуратно надел обратно, аккуратно скользнув дужками за уши. — Меня всегда заводили ботаники, — вполголоса сказал он. — А ты с ними выглядишь очень ботански.

— Ну, спасибо, — иронично отозвался Джеймс и отступил, пропуская Майкла внутрь. — Тебе налить что-нибудь?..

— Не знаю, — отозвался тот. — Договаривались вроде на кофе, давай не отступать от плана.

Он прошел вглубь квартиры, миновав короткий холл, огляделся. Старинный желтый паркет в елочку блестел лаком, книжные полки закрывали стены от пола до потолка. На их фоне мебель казалась на удивление скромной: белый диван спинкой к окну, письменный стол с лампой и старинной бронзовой пепельницей. Чье это было рабочее место? Джеймса?.. Винсента?.. Майкл оглядывал светлую комнату, жадно пытаясь представить, как здесь живется, какая рутина здесь заведена, кто где сидит по вечерам. И где телевизор?.. Не смотрят, что ли?.. Или у них он не здесь?

— Кухня в другой стороне, — с вежливым упреком сказал Джеймс.

— Ага, — отозвался Майкл, разворачиваясь, чтобы оглядеться. Из окон через легкие белые занавеси в самом деле виднелись соседние крыши и чужие мансарды. — У тебя тут библиотеку можно открывать. Вы все это читаете?.. — спросил он, показав пальцем на длинные полки вдоль стен, плотно занятые книгами.

— Не все, — признался Джеймс, сунув ладони в карманы. — Здесь много книг из издательства Винсента, он специализируется на молодых авторах.

Майкл игриво шевельнул бровями. Специализируется на молодых авторах, да?.. Джеймс насупился.

— Часть книг — из библиотеки его семьи, старые издания. Им больше ста лет.

— Выглядит крипотно, — с улыбкой признался Майкл. — Если бы у меня в доме было столько книг, я бы боялся, что однажды ночью они придут и загрызут меня.

— Чем?.. — с сарказмом спросил Джеймс. — Закладками из тесьмы?..

— Точно!.. — Майкл ткнул в него пальцем. — Задушат! Закладками из тесьмы. Какой ты умный, — уважительно сказал он.

— Какой ты придурок, — польщенно ответил Джеймс. — Я пойду делать кофе. Постарайся держать себя в руках.

— В смысле — не ссать в твой фикус?..

Джеймс рассмеялся уже из кухни.

— У меня нет фикуса!.. — крикнул он.

— А что есть? — громко спросил Майкл. — Из того, куда нельзя ссать?..

— Хватит притворяться быдлом, я все равно тебе не поверю! — громко отозвался Джеймс сквозь шум воды на кухне.

Майкл осторожно, стараясь не скрипеть паркетом, прошел дальше. Квартира была огромной. Комнаты анфиладами перетекали одна в другую через высокие двустворчатые двери. В каждой были книжные шкафы, стеллажи, полки: и в гостиной с белым камином, над которым висело зеркало в старой золоченой раме, и в комнате, похожей на кабинет, и даже в спальне, куда Майкл, естественно, заглянул — и сразу убрался оттуда, едва наткнувшись взглядом на заправленную кровать.

На полках группами стояли фотографии. На камине, и среди книг, и между модных подсвечников, и на стареньком фортепьяно. Многие были старыми, желто-бурыми, с витым адресом фотоателье под карточкой. Женщины в платьях с турнюрами, мужчины во фраках. Дети. Незнакомые головы в овальных бронзовых рамках.

Семья Винсента, очевидно. Прадеды и прабабки, многоюродные кузены и кузины. Майкл переходил от одной к другой, разглядывая лица, гадая, как их звали и что они были за люди. Между окнами в кабинете висел календарь, испещренный отметками — крестики, кружочки, все разного цвета. Майкл подошел посмотреть поближе. Оглянулся в поисках ближайшего карандаша, нашел пучок в стакане на письменном столе — но руку не протянул. Хотя дурацкое искушение отметить чем-нибудь и свой день рождения, оставить след — было сильным. Но не стал. Двинулся дальше, нашел, что искал — Джеймса. Его фотографий здесь было много. Оттуда, отсюда, из поездок, с каких-то конференций. Винсент, если попадался рядом, всегда был с одинаковым лицом, даже на каком-то пляже, сгоревший от солнца: приятный, улыбающийся, будто его девизом по жизни был слоган «KEEP CALM & keep calm». Джеймс на фото иногда был один, иногда пожимал руки каким-то незнакомым людям — это были уже поздние снимки, а Майкл искал ранние.

Он нашел их в этой квартире-библиотеке перед каким-то сурово выглядящим собранием сочинений на сто двадцать томов. Красные обложки с бронзовыми буквами смотрелись очень внушительно. А перед ними был целый ряд — Джеймс. Мальчишка совсем. Дурацкие фото со вспышкой, у всех есть такие, если полистать альбомы. Тощий, чуть не выпрыгивающий из джинсов. С сигаретой в зубах. С гитарой, кит на руке уже есть. И прямые розовые шрамы, а среди них пара красных. Он не выглядел грустным. Чаще он выглядел пьяным. Блестящие темные кудри сначала превратились в неаккуратные лохмы, отвисли, поблекли — а потом исчезли, и на нескольких фотографиях Джеймс был с короткой щетиной на голой голове, будто его только выпустили из заключения. Браслеты, шнурки, какие-то тряпки на руках. Невнятная одежда. Кажется, в какой-то период он бросил следить за собой, ошивался по странным местам, общежитиям, драным диванам. На фотографиях он часто смеялся — хохотал даже. А глаза были черные-черные, такие глаза, будто за ними, за радужкой, была космическая пустота, и струйки дыма сочились сквозь мироздание, как бывает после лесного пожара. И все засыпано черным пеплом.

— Где ты там ходишь?.. — позвал Джеймс из реальности.

Майкл вздрогнул, очнулся. Оторвался от фотографий, пошел на запах кофе.

— Смотрел, как ты живешь, — сказал он вставая в проеме кухни и прислоняясь к дверному косяку. — Тогда ведь я так и не увидел.

Джеймс, так и не сняв очки, держа в губах едва зажженную сигарету, взмахом головы отбросил со лба отросшие волосы и повернулся. В руках у него были две чашки с молочной пенкой.

— Остались только такие капсулы, — пояснил он, ставя чашки на стол. — Надеюсь, ты не возражаешь.

Сигарета прыгала у него вверх-вниз, когда он говорил, не разжимая губ, чтобы не выронить ее.

— Дай помогу, — Майкл протянул руку, вынул сигарету и затянулся. Джеймс посмотрел на него с упреком сквозь челку, забрал сигарету назад.

— Ты не у себя дома, — напомнил он.

Майкл смотрел на него — живого, синеглазого, взрослого. Не умер, не сторчался, не спился. Живой. И цена этому — Винсент. Его нужно благодарить, что Джеймс подходит к кухонному окошку, выдувает в него дым, сбивает пепел в керамический черепок, стоящий на подоконнике. Что у Джеймса очки на носу и цветные рисунки на руках, как лабиринт. Компас на правой, мандала у локтя, прерывистая линия пронзает круги и треугольники.

— Я не у себя дома, — покорно согласился Майкл. — Просто — ты же знаешь пословицу про ирландскую скромность?..

Джеймс обернулся к нему от кухонного окна, подпер локоть кулаком.

— Нет, — после паузы сказал он, явно поворошив память.

— Когда Господь сотворил Шотландию с каменными холмами, он долго искал, чем бы их прикрыть, потому что всю траву и зелень он уже отдал Ирландии, — охотно начал Майкл.

Джеймс демонстративно закатил глаза, но улыбнулся.

— Господь попросил дуб поселиться на камнях, но тот сказал, что его корни не смогут на них удержаться, — продолжал Майкл. — Тогда Господь попросил жимолость, но она оказалась слишком нежна для Шотландии. Господь попросил розу — роза сказала, что безжалостный шотландский ветер убьет ее.

Джеймс слушал, невольно заинтересованный, в его улыбке проскальзывала сдержанная, но веселая гордость. Он покачал головой, давая понять, что прекрасно видит все попытки подольститься — и что льстить ему бесполезно. Майкл взял обе чашки кофе, шагнул к нему.

— Тут Господь увидел у себя под ногами колючий вереск и спросил его, не хочет ли он украсить собой холмы. Вереск согласился и тут же отправился в путь до Шотландии. А по дороге ему встретился святой Патрик.

Джеймс весело фыркнул, взял протянутую чашку и посмотрел на Майкла поверх тонкой оправы, пальцем сдвинув очки на середину носа.

— И что же святой Патрик?..

— Узнав, что вереск отправляется в Шотландию, — тоном проповедника продолжал Майкл, встав рядом с ним, — Патрик проникся к нему таким участием и таким сочувствием, что захотел помочь ему во славу Господа. Но у него при себе не было ничего, кроме скромности — ведь святой Патрик был очень скромным, он был таким скромным, что когда однажды воробей свил гнездо у него в волосах, пока он спал, святой Патрик оставался на месте до тех пор, пока у воробья не вывелись птенцы и не покинули свое гнездо.

Джеймс, прикрыв рот ладонью, беззвучно смеялся, глядя на Майкла. Майкл сделал паузу, со значением сделал глоток кофе.

— И вот святой Патрик решил, что отдаст вереску единственное, что у него есть, — сказал он. — Он собрал всю скромность со всей Ирландии, чтобы хватило на каждый шотландский холм и на каждый шотландский камень, и отдал вереску. И тот унес ее с собой. С тех пор вереск цветет в Шотландии — а у ирландцев нет скромности.

Джеймс смеялся, утирая беззвучные слезы, и едва не расплескивая кофе — Майклу пришлось придержать его чашку, чтобы тот не облился.

— А еще ни стыда, ни совести, — добавил Джеймс, сдерживая смешки.

— Это уже другая легенда, — серьезно кивнул Майкл.

— Нет такой легенды, ты и эту только что сочинил, — Джеймс пихнул его кулаком в живот.

— Эй, устное народное творчество — это наша национальная черта! — возмутился Майкл. — Неважно, кто и когда это придумал! Однажды рассказанное — уже фольклор!

Джеймс фыркнул в чашку, обдав Майкла кремовой пеной. Спохватившись, схватил кухонное полотенце и начал оттирать с Майкла пятна. Начал резво, потом замедлился. Прерывисто вздохнув, уткнулся лбом ему в грудь, покрутил головой, словно бодая.

— Я так рад тебя видеть, — пробормотал он. — Ты такой придурок.

Майкл переставил обе чашки на подоконник, взял его за пояс, подтянул и прислонил к себе. Джеймс молча покачал головой.

— Майкл, у меня мало времени. Ты приехал без предупреждения. Пей кофе и выметайся.

— Знаю я твое «выметайся», — пробурчал Майкл.

— Я серьезно, — твердым голосом сказал Джеймс, отклоняясь, чтобы взглянуть на него через очки. — Возьми свой чертов кофе, сядь, выпей, потом встань и уйди.

Майкл сунул ладони ему в задние карманы джинсов, притиснул к подоконнику. Джеймс с упреком смотрел на него и моргал.

— Я не шучу.

— И я не шучу, — сказал Майкл, потеревшись о кончик его носа. — Меня еще со школы пиздец как заводят ботаники. Особенно ты.

— Прекрати, — неубедительно потребовал Джеймс.

— Я не допил кофе.

— Я сейчас выкину его в окно, и ты будешь допивать на улице.

Майкл не стал дальше спорить, просто поцеловал. Захватил губы, пробежал по ним языком. Джеймс промычал что-то протестующее, обхватил руками за шею, потерся о его губы лицом, слегка задевая холодным металлом оправы.

— Перестань.

— Угу, — отозвался Майкл, прикусывая ему край уха. — Дай мне минутку. Или две. Или десять.

— Или ни одной.

— Я хочу тебя.

Джеймс со стоном уронил голову ему на плечо, длинно вздохнул.

— Майкл… — умоляюще пробормотал он. — Не смей так говорить.

— А можно сказать, что я соскучился?.. — спросил Майкл между поцелуями в шею.

— Нет.

— Тогда я буду трахать тебя молча.

Джеймс вспыхнул, сдавленно выдохнув. Майкл ласково потерся бедром о его пах, чувствуя там отчетливую твердость. Взял Джеймса за руку, сплел с ним пальцы и потянул за собой. Тот оторвался от подоконника, пошел за ним — но едва они миновали одну комнату, замер на месте, когда понял, куда направляются.

— Нет. Нет, нет, нет, пожалуйста, только не здесь. Я же сказал, мне надо ехать…

Майкл подтянул его к себе, аккуратно снял с его носа очки. Не говоря ни слова, отложил их на стол. Джеймс стоял, глядя на него, упрямо сжав губы. Майкл подхватил его под коленки, подбросил — и закинул себе на плечо.

— Господи, Майкл!.. Что ты делаешь!.. Отпусти!..

Майкл крепко хлопнул его по заднице, обрывая протесты, донес до спальни и открыл дверь.

— Мы не будем здесь трахаться!..

— Еще как будем, — отозвался Майкл, сбрасывая его на подпрыгнувший матрас. Джеймс смотрел на него с лихорадочным ужасом. Отполз чуть дальше, когда Майкл оперся на кровать коленом между его ног. — Ты же имеешь право на мальчишник перед свадьбой?..

Джеймс закрыл лицо руками и со стоном опрокинулся на спину.

— Майкл, ты псих… Зачем я с тобой связался!..

— Затем, что никто не может выдрать тебя так, как я, — сказал Майкл, нависая над ним. Джеймс стонал в ладони, не открывая глаз. — Затем, что со мной хорошему мальчику можно быть очень-очень плохим. Давай, детка, — прошептал он, и Джеймс, судорожно вздохнув, приоткрыл глаза. — У нас мало времени, но разок успеем.

Он наклонился, поймал губами его мизинец, втянул в рот, и Джеймс бессильно разжал руки, обхватил его за голову, раскрыл под настойчивым поцелуем горячие губы.

Внизу, на улице, хлопнула дверца машины, раздались голоса. По булыжной мостовой прокатились колесики чемодана. Джеймс рассеянно прислушался и вдруг подскочил:

— Господи!.. Сколько времени?.. Ты не видел мой телефон?..

— Я и про свой-то тебе не отвечу, — вяло отозвался Майкл.

Джеймс подскочил с постели, голышом кинулся куда-то в комнаты. Майкл остался лежать, глядя в потолок и улыбаясь гипсовым розеткам вокруг люстры.

— Он звонил мне пять раз!.. — отчаянно воскликнул Джеймс из соседней комнаты. — Я не знаю, как я ему это объясню, я же должен был его встретить!.. Майкл, выметайся! — потребовал он, заскакивая в спальню с телефоном в руке и торопливо вороша сброшенную на пол одежду. Кинул в Майкла его футболкой, носками, джинсами: — Немедленно! Прямо сейчас! Он будет здесь через две минуты! Он уже поднимается!

— Хорошо-хорошо, — тот поднял руки в знак покорности, рывком сел на постели. — Я одеваюсь, видишь?..

Он не хотел сталкиваться с Винсентом, это было бы уже чересчур. Он оделся быстро, не заботясь о том, чтобы прилично выглядеть. Наизнанку натянутую футболку можно будет поправить потом, перезастегнуть ширинку — тоже. Это же Париж, тут каждый кому-то любовник, разве нет?.. Он на ходу влез в ботинки, смяв задники, поймал брошенный комом пиджак.

— Я тебе позвоню, — Джеймс вытолкнул его из квартиры, — иди.

Внизу со звоном хлопнула тяжелая дверь. Майкл усмехнулся, спустился на один пролет. Загудел лифт. Майкл снял и заново надел футболку, поправил волосы. Перетянул ремень на джинсах, побежал по ступеням вниз, едва касаясь рукой перил. На ходу сунул сигарету в зубы, чтобы прикурить сразу после выхода из подъезда. Когда между третьим и вторым этажом он встретил Винсента, пятиться было уже поздно. Они встретились глазами. Майкл сжал сигарету зубами, улыбнулся. Было неловко.

— А что, лифт не работает?.. — спросил Майкл, кивнув на стеклянную шахту. Мимо них проплыла вниз кабина с четвертого этажа.

— Я хожу пешком, — отозвался Винсент, поставив чемоданчик у ног. Он смотрел на Майкла, улыбаясь сжатыми губами.

— На пятый этаж?.. — удивился Майкл. — Зачем?..

— Говорят, это полезно, — сказал Винсент. — Я не знал, что ты в Париже. Уже уходишь?

— Я просто заглянул выпить кофе, — отозвался Майкл, поражаясь его самообладанию. — У Виктории здесь съемка, вот, болтаюсь, пока она занята.

— Понятно, — сказал Винсент и снова взялся за ручку чемоданчика. — Приятно было тебя увидеть.

— Ага, — сказал Майкл.

Он посторонился, пропуская его, каждый продолжил свой путь, но через пару ступеней Майкл оглянулся, посмотрел на Винсента снизу вверх. На его широкую, основательную спину — такую надежную, что казалась спиной атланта.

— Я его заберу у тебя, ты же знаешь? — с вызовом спросил Майкл. — Я его отобью. Он мой.

— Джеймс — не вещь, чтобы так о нем говорить! — резко отозвался Винсент, мгновенно разворачиваясь на лестнице.

— Ты такой вежливый, — с ненавистью сказал Майкл. — Такой правильный, аж тошнит от твоего лицемерия.

— Ты заигрался в плохого мальчика, — резко ответил Винсент. — На экране это выглядит хорошо, но жизнь — это не кино. Тебе стоит наконец повзрослеть. И открыть глаза.

— Я только что с ним трахался!.. — Майкл повысил голос, хлопнул ладонью по перилам. — Может, это тебе стоит открыть глаза?..

Винсент сдержанно выдохнул, поджав губы. Потом ответил:

— У нас открытые отношения. Я не требую от Джеймса воздержания. Он свободный человек. У него есть право заниматься сексом, с кем он хочет. С любыми другими людьми.

— Я — не другие люди, — тихо сказал Майкл. — Ты это знаешь. Его всегда будет тянуть ко мне. Ты его не удержишь.

Винсент шевельнул челюстью, сжал кулак на ручке чемодана.

— Что, хочешь мне врезать?.. — с какой-то мальчишеской радостью спросил Майкл. — Давай!.. Побудь наконец мужиком, а не тряпкой! Я трахался с ним у тебя в квартире, а ты говоришь — «приятно было тебя увидеть»?.. Тебе — приятно? Кто ты после этого, где твои яйца?..

— Я не играю по твоим правилам, Майкл, — с превосходством сказал Винсент. — Ты от меня этого не дождешься. Я цивилизованный человек и ничего не решаю дракой.

Развернувшись, он продолжил подниматься по лестнице.

— И очень зря! — бросил Майкл, нащупывая в кармане зажигалку. — Попробуй как-нибудь!.. Многое упрощает!

Винсент не стал отвечать.

Глава 28

В конце августа Бран огорошил Майкла новостью, что Дакота перебирается в Лос-Анджелес, чтобы быть поближе к нему. Майкл переваривал эту новость с полминуты, занимая телефонное время длинным «эээ… ага», потом все же спросил:

— Отсюда, конечно, до тебя ближе, чем из Нью-Йорка, но почему не сразу в Сан-Франциско?..

— Она хочет держать дистанцию, — объяснил Бран. — Мы будем видеться по выходным, ну и на неделе иногда, тут лететь — полтора часа. Она вообще сама предложила, прикинь? — радостно сказал он. — Говорит, чего мы мотаемся с побережья на побережье, сдохнуть можно от перелетов. А так и часовой пояс один, ну и близко.

— Ясно, — сказал Майкл. Его распирало любопытство, и он не удержался: — Вы, значит, так и дружите?..

— Ага, — уверенно сказал Бран.

— Ясно, — опять сказал Майкл. — Ну, ты рад, значит?..

— Конечно, рад! — возмутился Бран. — Так я ее пару раз в месяц видел, а теперь она все время под боком будет!

В понимании Майкла, расстояние между Лос-Анджелесом и Сан-Хосе не называлось «под боком», но, по сравнению с расстоянием между Сан-Хосе и Нью-Йорком… Наверное, Бран был прав.

— Ну, круто, мужик, — искренне сказал Майкл. — Поздравляю. Если что, всегда ко мне зарулить можете, я буду рад вас видеть. Как вы вообще?

Бран неожиданно замялся.

— Ну, мы общаемся, — уклончиво сказал он. — О всяком. О жизни, там… про всякую поебень. Ну, общаемся. Как люди делают.

— Ладно, — дипломатично сказал Майкл, съезжая с темы. — Общаетесь — и хорошо.

Он замолчал. Было так странно осознавать, что из всей их компании — удивительно! — личная жизнь не складывалась у него одного. Томми и Эван уже были женатиками, у Брана, что бы там ни было у них с Дакотой, что-то все-таки было с Дакотой. А у него, единственного из всех, был контрактный роман с Викторией — и тоска по Джеймсу.

Он, конечно, грозился увести его у Винсента, но, глядя на свою жизнь, он прекрасно понимал: уводить некуда. В его жизни не было места для Джеймса, он никак не вписывался в нее. Жизнь Майкла была отлаженным, исправным механизмом. Попытайся втиснуть туда Джеймса — и все развалится на куски. Он жалел иногда, вскользь, что не догадался, не предусмотрел, не предвидел. Ждал-ждал, а место для Джеймса в своей жизни расчистить не потрудился. Чтобы тот мог прийти и сразу вписаться, словно всегда здесь был. А лондонская квартира ничего не решала, и вещи для Джеймса на полках — тоже. Все это были декорации. Для Джеймса не было места в графике Майкла, в карьере Майкла. В ежедневном расписании Майкла Джеймсу можно было бы выделить полчаса утром и час-другой вечером. И то лишь в том случае, когда он снимается здесь, в Лос-Анджелесе, а не на другом континенте.

Может быть, Джеймс ждал, что Майкл позвонит и скажет: а знаешь, бросай все, давай ко мне.

А если не выйдет? Секс сексом, но что их связывает, кроме него?.. Он достаточно насмотрелся на Джеймса за эти месяцы, чтобы понимать: ему нужна спокойная жизнь. Без нервов и суматохи. Без скандалов. Без ссор. С Винсентом поди поссорься — мозоль на языке натрешь раньше, чем он бровью пошевелит. Не человек, а скала. И если Майкл — шторм, то об Винсента он и разобьется.

Ну ладно, даже если — если они с Джеймсом решат попробовать, — размышлял Майкл, бездумно глядя в спортивный канал. По широкой плазме носились яркие фигурки мотогонщиков. — И если у них не получится — что тогда? Если подходить к вопросам, меняющим жизни сразу трех человек, то подходить надо осознанно, обдумывая последствия. Куда будет возвращаться Джеймс, если у них не получится? Если Майкл не сумеет раздвинуть свое расписание достаточно широко, чтобы поместить его целиком. Если Джеймса не устроит вечно ждать его со съемок — сидеть-ждать, заниматься своим делом-ждать, путешествовать одному-ждать? Они даже не смогут жить вместе. Недавний пример из жизни Питера хорошо показал, на что способны те, кто еще вчера обожал тебя — да не тебя, а образ из глянцевого журнала, который им продала студия, владеющая правами на твое лицо. Имел ли Майкл право подставлять Джеймса под угрозу чужой ненависти?.. Предлагать ему жизнь в вечном страхе, что вас «запалят» — и тогда над их головами разверзнутся хляби небесного дерьма?

Отношения Питера этот скандал убил. И ни Питера, ни его девушку со старомодным именем Шарлотта нельзя было винить в том, что они не справились. А кто бы справился?.. Справится ли Джеймс, если, кроме всего прочего, ему придется столкнуться с потоком ненависти, вызванной всего лишь тем, что он посмел влюбить в себя Майкла — тогда, одиннадцать лет назад, когда ни один из них и понятия не имел, что их ждет?

Не слишком ли велик риск, не слишком ли эфемерно их совместное будущее?

И что будет, если у них не получится — по одной из этих или по любой другой причине? Джеймсу придется остаться в одиночестве? Или возвращаться с повинной головой к Винсенту, чтобы тот подобрал второй раз? Унижать и его, и себя? Прости, дорогой, у нас там не вышло?.. Лучше и не пытаться.

Майкл и не пытался.

Осень начиналась долго и муторно. Первое сентября, как Майклу казалось, растянулось на целый год. Минуты капали, как горячая смола на кожу, тягучие, тошно-сладкие. Ночью луна застывала в небе и не двигалась, сколько ты на нее ни смотри. Неохотно, медленно, будто дряхлая колымага, заползающая в гараж, подползло и началось второе. Такое же тусклое и унылое, как и первое. Майкл уехал на студию еще до рассвета, чтобы отвлечься и убить время. Съемки Неверлэнда подходили к концу. Площадка вся была в зеленых полотнищах: это потом, на экране, им нарисуют головокружительный Нью-Йорк с дирижаблями и воздушными кораблями. А сейчас они работали в пустом пространстве, с условными декорациями.

Работа была тяжелой. Роль была простой. Майклу все время слышалось, как бы Джеймс подшлифовал тут и там предсказуемый диалог, думалось, как бы Шене предложил ввернуть в сцену что-нибудь эдакое. Как бы Питер импровизировал, прыгая со шпагой по корабельной палубе на краю «бездны» в полметра, из безопасности устланной зелеными матами.

Но здесь не было никого из прежней команды, был только он, Виктория и гроздь ярких звезд, исполненных рабочего энтузиазма. Майкл оглядывался назад, вспоминал Эрика и не понимал, когда это он успел так измениться. Роль Крюка в первом фильме казалась ему серьезной. Не драма, конечно — но и не пустышка. А сейчас Крюк казался ему марионеткой с ниточками. Он дергал за них — и кукла оживала. Но он сам знал, что это всего лишь фарфор, воск и дерево, и ничего больше.

Он впервые с нетерпением ждал окончания монтажа «Баллингари». Думал — что за история получилась?.. Он справился с ней? Сумел вложить все, что хотел? Раньше он забывал о фильме, стоило закончиться съемкам, и промо-туры отрабатывал по инерции, сосредоточившись на новом проекте, новом фильме, новом сценарии. Теперь же он постоянно смотрел назад.

Засмотрелся — не заметил, как наступило четвертое.

Четвертого сентября у Джеймса была свадьба. Никакого чуда не произошло. Ее не отменили, никто не передумал, и Майкл не прилетел в Париж, чтобы ворваться на церемонию и сказать, что это он должен стоять там рядом с Джеймсом и улыбаться, а не какой-то другой мужик. Нет. Джеймс официально вступал в брак с другим человеком, это была не шутка. Не розыгрыш. Майкл попытался пережить этот день стойко, но не сумел.

Единственное, что он в тот день сделал трезвым — отправил им с Винсентом корзину цветов. На поздравление его уже не хватило, отправил даже без стандартного пожелания всяческих благ. Только с подписью. Будто был в чем-то виноват и пытался загладить вину.

На студию он приехал с бутылкой текилы, но приложиться к ней не успел — ворвался в работу, выкинул все из головы, как умел. Отпрыгал, отмахал свое по зеленому полю. Не заметил, как кончился день. Пришлось возвращаться домой, так и не распечатав бутылку.

Дома Майкл поставил ее на барную стойку, посмотрел на нее так пристально, будто она должна была ему какое-то объяснение. Текила молчала. Хотелось взять ее за красивое длинное горлышко и шваркнуть в зеркальную стену бара, к подружкам, к стеклянным полкам, в крошево, чтобы брызги и лужи по всему полу. Майкл ограничился тем, что больно щелкнул ее по этикетке. Ушиб ноготь о стекло, сунул палец в рот.

Бобби прицокал к нему со второго этажа, сел рядом, уставился выжидательно. Майкл привычно потрепал его по ушам.

Потом осенило.

Он вытащил телефон, навел камеру, приказал:

— Вот так и сиди.

Бобби, привычный к позированию, состроил умильную морду.

Майкл велел ему подождать, сбегал в холл, притащил первую попавшуюся бейсболку, напялил ему на голову. Фото вышло изумительно. Майкл, от волнения едва попадая по кнопкам экранной клавиатуры, торопясь, будто опаздывал куда-то, завел в Инстаграм новый аккаунт. Сбросил туда свежее фото, поставил его же на аватар. Порылся в памяти телефона, скинул в галерею все, что нашел, все фотографии и уморительные короткие видео: Бобби носится по заднему двору, как укушенный, спит поперек кровати, подергивая в воздухе задними лапами (потому что целиком на кровать не влезает), страдальчески делает бровки, плавает в бассейне, валяется на траве, пристает ко всем с мячом в зубах, чтобы с ним поиграли…

Отправил Джеймсу смс со ссылкой. В подарок. Больше нечем было его порадовать. Выдавил из себя жалкое «Поздравляю. Надеюсь, ты счастлив».

«Надеюсь, ты тоже будешь», — пришел ответ через несколько часов.

Не то чтобы Майкл планировал надираться. Просто так получилось. Просто надо было как-то пережить этот вечер, и он позвонил Дакоте. Дакота, перебравшись в Лос-Анджелес, перешла в новое агентство. Майкл не вдавался в подробности, но ее прежние связи, а главное, громкие имена постоянных клиентов, обеспечили ей хорошее место. Она продолжала встречаться с сенаторами, бизнесменами и политиками. Майклу трудно было представить, сколько секретов хранится у нее в голове и как в ее жизнь вписывается Бран. Но тот как-то вписался. У него вообще был талант — сунуть ногу в закрывающуюся дверь, потом протиснуть туда локоть, поднажать плечом, головой — и вот он, здрасте, теперь я живу с вами, кстати, пошли нахер с моего дивана и принесите пиво.

— Привет, — дружелюбно отозвалась Дакота, подняв трубку после пары гудков. — Опять будешь просить за своего охламона?..

— А он что-то натворил? — спросил Майкл.

— Да нет, — с сомнением отозвалась она. — Он само очарование. Цветы мне шлет. По музеям меня гуляет. Такого насыщенного культурного досуга мне еще ни один мужик не устраивал. А ты как?..

— Приезжай ко мне, — попросил Майкл. — Посидим, выпьем пива. Я даже готов поболтать про твои феминистские загоны и сказать, что все мужики — козлы.

— Судя по голосу, ты хочешь не пива, а надраться до зеленых хохликов. Повод есть?.. — серьезно спросила Дакота.

— Есть, — нехотя согласился Майкл.

— Слушай, — сказала она после паузы. — Сегодня вечером я занята. Могу напиться с тобой завтра с утра, если ты потерпишь и не вскроешься в ванной.

— Клиент?.. — понимающе спросил Майкл.

— Нет. Волонтерство.

— Бесплатный клиент?.. — тупо пошутил Майкл.

— Я работаю в Тихоокеанском океанариуме, — засмеялась та. — Им там постоянно нужна помощь — чистить бассейны, аквариумы… А у меня есть лицензия.

— У меня тоже есть бассейн, — уныло сказал Майкл. — Не хочешь почистить?..

— Лицензия дайвера, идиот, — ласково отозвалась та. Потом спросила серьезно: — Что у тебя стряслось?.. Кто-нибудь умер?

— Нет, — вздохнул Майкл. — Если не считать моих надежд.

— Тогда поздравляю с избавлением от иллюзий и жди меня завтра.

— Угу, — сказал Майкл.

Он подумал, что стоит уже попрощаться, но ему не хотелось оставаться в одиночестве даже без голоса в трубке, так что он спросил для поддержания разговора:

— Как у тебя дела? Как у вас с Браном?..

— Я не очень хочу об этом говорить, — призналась Дакота. — Все идет, как идет. Я ценю твое беспокойство, за него, но он в порядке.

— А можно приеду к тебе? — спросил Майкл, когда попытка потянуть время не удалась. — В океанариум. Покормлю рыбок, подержу тебе ласты.

— Подсолишь воду слезами?.. — подхватила она. — Ладно. Давай. Придумаем, что с тобой делать.

— Если хочешь, можешь погладить рыбок, — сказала Дакота, увязывая свои роскошные волосы в пучок на затылке. Она стояла, одетая в черный гидрокостюм с неоново-голубыми вставками. Он обтягивал ее, как перчатка, формируя волнительные изгибы бедер и талии. Майкл скользнул по этим волнам равнодушным взглядом, присел на бортик мелкого бассейна.

— И кому интересно гладить рыбок? — спросил он, глядя в подсвеченную воду. Там над светлым песком скользили темные тени мечехвостов.

— Детям очень интересно. Это как контактный зоопарк, только контактный аквариум. В воду не лезь, — предупредила она. — Руки совать можно.

Майкл опустил пальцы в прохладную воду, пошевелил ими. Дакота повесила на шею очки.

Ветер трепал синие полотнища тентов над открытым бассейном. Над горизонтом был виден лишь багровый краешек солнца, утонувшего в океане. Туристы и посетители разошлись после закрытия, здесь было пусто. По площадке бродил какой-то мексиканец в форме уборщика, подметал плитку, заткнувшись наушниками.

— Скоро приедет Бран, — предупредила Дакота. — Можешь попробовать споить его. Пожалуетесь друг другу на жизнь.

— Не буду я его спаивать, — сказал Майкл. — Ну, может, капельку. А он не будет мне жаловаться. Он тебя любит.

Она пожала плечами. Повернулась, чтобы уйти, но остановилась.

— Я знаю, что он все равно злится, — негромко сказала она. — Просто не говорит мне. Я в смысле — я не против, если он тебе, — она взмахнула рукой с растопыренными пальцами, — выговорится.

— Выглядишь так, будто выговориться надо тебе, — сказал Майкл. — Хочешь? Устроим вечер взаимных исповедей.

— Нет, — ответила она, помедлив. — У меня все хорошо.

Подождала, глядя на него чуть исподлобья. Но Майкл молчал. Хорошо — значит, хорошо. Он не собирался никому лезть в душу, если его не приглашали.

— Мне не кажется, что он злится, — сказал он. — Если его что-то не устраивает — он не скрывает. И вообще, я не хочу лезть в ваши отношения. Я в своих-то не могу разобраться. Что я по чужие могу знать?

Дакота вздохнула. Потом спросила:

— Когда выйдет твой фильм?

— «Неверлэнд»? Мы съемки еще не закончили. Следующим летом, наверное.

— Нет, я про другой, — она отмахнулась. — От которого все на ушах стоят.

Майкл засмеялся.

— Только не говори, что ты моя фанатка и следишь за мом творчеством.

Дакота фыркнула с видом «боже, какой ты идиот».

— Я просто поддерживаю разговор, — снисходительно сказала она. — Так когда?

— В конце осени, в ноябре. Мы повезем его на фестиваль ирландского кино. Прислать тебе приглашение? — усмехнулся он.

— Ага, и диск с автографом, — иронично добавила она. — Боже, Майкл, только не зазнавайся.

Она замолчала, будто хотела что-то добавить, но сомневалась, стоит ли. Потом вдруг сказала:

— Он упрямый. Не думала, что он столько продержится. Ладно, — она оборвала себя. — Мне правда пора работать.

Майкл вяло махнул рукой, мол, иди-иди, я в порядке. В порядке он, конечно же, не был — но и топиться в мелком аквариуме с мечехвостами не собирался. Дакота ушла, захватив свой инструментарий для чистки стекол. Майкл посидел, глядя, как гаснет небо, задрав голову, попялился на звезды над океаном. Наглядевшись до тошноты, поплелся внутрь — попялиться на что-нибудь еще. На рыб хотя бы.

Коридоры и залы были гулкими и пустыми. Майкл прошел по извилистой галерее мимо тропических рифов, вышел в холл, где под потолком висел огромный макет синего кита. Встал под ним, сунув руки в карманы. Голубоватая подсветка зала превращала пространство в океанскую глубину. Казалось, кит сейчас взмахнет хвостом, раскроет огромную пасть и плавно двинется под потолком куда-то к своей неведомой цели.

«В океане тихо и гулко, — вспомнил он. — Пахнет солью, камнями, прибоем и черными скалами. В океане бездонная пустота».

Он смотрел на кита и ощущал бездонную пустоту в себе. Интересно, почему Джеймс первым набил себе именно кита? Он тоже чувствовал это? Океан — это же с ума сойти, какое пространство. Тысячи миль во все стороны, а ты там один. В центре вселенной. Плыви, куда хочешь, никто не держит. Делай, что хочешь. Такая свобода, что ебнуться можно. Может, поэтому киты и выбрасываются на берег? Чтобы сдохнуть уже наконец.

Неподалеку хлопнула дверь, Майкл обернулся. Из служебного коридора вышел Бран с букетом пышных фиолетовых хризантем и сумкой для ноутбука через плечо. Заметил Майкла, подошел быстрым шагом, оглядел с головы до ног, оценивая его состояние.

— Пил? — сурово спросил он.

— Неа, — сказал Майкл. — Не с кем. Дакота не может, один не хочу. Ждал тебя.

— Че стряслось? — напрямик спросил Бран. — С Бобби нормально все?

— С Бобби нормально, — обиженно ответил Майкл. — Со мной ненормально.

— Щас расскажешь, — Бран кивнул на широкий коридор, ведущий к большому залу Тихого океана.

Майкл поплелся за ним. За толстыми стеклами аквариумов среди водорослей и скал, окруженные любопытными рыбами, плавали аквалангисты — чистили щетками камни, кормили рыб, доставая корм из пластиковых контейнеров, что-то собирали со дна или проверяли там что-то, нуждающееся в проверке. Майкл поискал среди них гидрокостюм Дакоты с яркими вставками, заметил ее в дальнем углу. Она протирала стекло шершавой губкой на длинной палке, скользя вверх и вниз, грациозно шевеля ластами. Вокруг нее вилась какая-то здоровенная черно-белая рыбина, тыкалась под руки толстогубой мордой.

— Это Брюс, — Бран толкнул Майкла локтем и вдруг улыбнулся как-то совершенно по-мальчишески. — Он ее обожает. Вечно вертится рядом, выпрашивает жратву.

Бран махнул Дакоте букетом — та заметила, помахала им рукой в ответ. Отпихнула от себя Брюса, шевельнув ластами, скользнула к поверхности и продолжила чистить стекло.

— Ну так что у тебя? — спросил Бран.

— Мы встретились в сентябре, — неожиданно для себя сказал Майкл. — Не помню, в какой день. Сегодня или вчера. Или завтра. Он женился сегодня. А я его не остановил.

Бран, кажется, сходу просек, о ком речь. Перестал улыбаться.

— Я думал, ты забил, — растерянно сказал он. — Столько времени прошло. Типа, вы помирились — ну и все.

— По-моему, я не могу, — признался Майкл. — Забить, в смысле.

— Так че не вмешался тогда?

— А че я ему дам? — серьезно спросил Майкл. — Жить втихаря, не дай бог кто узнает? Вранье вечное? Я как-то не рассчитал, что так высоко заберусь.

— Так спустись, — посоветовал Бран.

— Не могу уже.

— Ну тебя ж не гвоздями к славе прибили.

— Не гвоздями, — вздохнул Майкл. — Мной самим. Это сложно, понимаешь?.. Ты бы мог бросить все ради нее? — он кивнул на Дакоту. — Все, чего ты добился, просто отдать в чужие руки — а за это еще и тебя, и ее года два будут полоскать по всем углам.

— Меня-то ладно, у нас там тоже не ромашки растут, — задумчиво сказал Бран. — И вот так, чтоб все бросить, у нас вопрос не стоит…

— А у меня стоит.

Бран даже не улыбнулся.

— Ну, жаль, что так вышло, — с неловким сочувствием сказал он. — У тебя это, типа, навсегда, что ли? Единственная любовь?

— Типа того.

Бран тяжело вздохнул.

— Жопа тебе тогда.

— Она самая.

Майкл почесал в затылке, оглянулся зачем-то. Надраться хотелось уже просто невыносимо, но не прям же на месте? Бран заметил, оглянулся вместе с ним, будто думал, что Майкл обронил что-то тут в коридоре.

— Ладно. Я ж вижу, что у тебя все зудит. Давай что ли там сядем, там закрыто, не помешаем никому. Отрубишься — мы тебя до дома доволочем.

— Че я вам вечер портить буду, вы и так редко видитесь.

— Ты-ка спрячь благородство в бумажник, пока не свистнули, — сурово велел Бран. — Ты что думаешь, я тебя в таким виде одного нажираться оставлю? Я тебе кто вообще, приятель из твоих этих звездюлин? Шевели копытами, королева драмы, пока я не обиделся

— За королеву сейчас в морду дам, — уныло сказал Майкл.

— Вот! Другой разговор! — одобрил Бран.

Он махнул Дакоте букетом, знаками показал, что они с Майклом отойдут. Та в очередной раз отогнала от себя Брюса и кивнула, что поняла.

Они вышли на улицу, к закрытому кафетерию, где под квадратными желтыми тентами стояли деревянные столики, а на них, рогами вверх — садовые стулья. Бран освободил им столик, подставил стулья и сел. Полез в сумку, вытащил плоскую бутылку джина, спохватился:

— А стаканчиков у меня нет!

— Из горсти пить будем, — мрачно сказал Майкл.

— Я тебе в крышечку наливать буду, — язвительно сказал Бран, открывая бутылку. — В колпачок от моего Паркера.

— Пижон, — буркнул Майкл. — Ты что, каллиграфией увлекся?

Бран смутился, зачем-то зашарил по карманам.

— А че если да? — с наездом спросил он.

— Да ниче, — мирно ответил Майкл. — Увлекайся, чем хочешь, мне-то что. Бумага у тебя с собой есть?

— Тебе рисовую? — с издевкой спросил Бран, доставая из сумки блокнот и пододвигая к Майклу.

— Зачем мне рисовая, что я ее, жрать буду, — сказал тот, отлистывая пару чистых страниц и аккуратно выдирая их из блокнота.

— Завещание писать будешь? — не унимался Бран.

Майкл молча свернул из плотной бумаги два кулька, загнул острые края, протянул один Брану:

— Лей.

— Вот ты догадливый, — похвалил тот. — Из любого говна вещь сделаешь.

Он разлил джин по бумажным стаканчикам. Они выпили в полном молчании. Бран переложил букет на столе, оперся локтем рядом с ним, задумчиво закурил.

— Мы с ней вместе куда только не ходим, — невпопад признался он. — На мастер-классе по каллиграфии были. А что. Увлекательно. Сидишь с высунутым языком, рисуешь… Красота.

— Почему ты ее любишь? — спросил Майкл, подпирая подбородок ладонью.

— Потому что она… — вздохнул Бран. — Она, понимаешь… Она как я. Только баба. Выросла в какой-то деревне… В городе, но неважно. У нее отчим был. Мать — шалава. Вечно какие-то мужики… Все перед твоими глазами.

Он покраснел, замолчал.

— Ты мне не говорил, — растерянно и настороженно сказал Майкл. — Ну, в смысле, я знаю, что у тебя… твоя же и уехала потом куда-то. Но ты не говорил никогда, что тебя это, ну… задевает.

— А как это может не задевать? — со злой горечью сказал Бран. — Когда приходишь из школы — а у нее новый фингал на старом месте, и ты первым делом очередного урода от нее оттаскиваешь и с лестницы спускаешь? Я же все понимал!.. Ладно, денег нет, на работу ее не берут, потому что пьет, ее даже бабка Томми, пока жива была, полы мыть не пускала, потому что толку-то — нужен кто-то, ясное дело. Так она таких мудаков находила — где только находила!.. Хотя что она найти могла, — обреченно закончил он. — Только таких. Я даже рад был, когда она к этому пасечнику умотала. Приличный человек хоть.

— Ты не говорил, — растерянно и виновато сказал Майкл, моргая.

— Да потому что о таком пацаны не говорят! — отрезал Бран и агрессивно шмыгнул носом, хлопнув ладонью по столу. — Никто о таком не говорит! Что бы я тебе сказал вообще, что бы ты понял — у тебя нормальная семья была! Хорошая! Их все уважали! Мать учительница, у отца руки из золота — понятно, все на тебя снизу вверх смотрели, потому что — люди, а не хер от бублика, как у всех!..

Майкл молчал, не зная, что сказать. Он, конечно, был в курсе непростой семейной истории Брана, знал, как и все, что его мать вечно жила то с одним, то с другим, но Бран всегда держал такую морду кирпичом по этому поводу, что Майклу в голову не приходило его расспрашивать.

— Она когда о себе рассказывает, — продолжил Бран, разлив им по второму разу, — она как обо мне говорит. Вот, все то же самое. Только на меня отчим не лез. А ей четырнадцать было. Мать ее чуть из дому не выгнала, говорит — сама ты шалава, жопой вертела и довертелась. Представляешь?.. Мать!.. А он с ними еще жил потом. Она, как подцепила себе американца — так только ее там и видели. Поэтому и профессию себе такую выбрала. Чтобы мужики ею больше не командовали. Она сама выбирает, с кем пойдет, с кем не пойдет. Хочешь покомандовать — открывай кошелек. А иногда наоборот, ее просят, там, туфелькой на яйца наступить или этим, погонялом лошадиным выдрать — так это она с удовольствием.

— Да уж представляю, — отозвался Майкл, ошарашенный такими откровениями. — Это она может.

— Вот ты спрашиваешь, почему я ее люблю, — Бран разлил им еще раз — под такие разговоры джин шел, как вода. — Да потому что в ней силищи, как в слоне! А иногда она девчонка такая. Я ей однажды… приехал, жарко было — а она там с какими-то тюленями плещется. Я мороженое принес, продавали у входа, ну я и взял, как полагается, рожок, три шарика, вафель еще навтыкали… Принес ей. А она увидела — и заулыбалась так… Ну, девчонка! Потом опомнилась, нахмурилась сразу, но я-то уже увидел!.. Сначала, конечно, я не так влюбился, ну — фигура, сиськи, я же люблю таких. А потом так, мало-помалу, незаметно, вляпывался по самые уши, и вот эта улыбка — я ее аж забыть не могу, перед глазами стоит. Хочу, чтоб она так еще улыбалась.

— Ага, — сказал Майкл, заслушавшись. — Верный признак.

Бран испытующе глянул на него, будто искал в его лице насмешку — но не нашел. Перевел дух.

— Она меня будто говорить учит, — признался он. — Ты же знаешь, какой я мастер… Вот про это все. Про чувства. А она может. Я слушаю… и она из меня будто выковыривает что-то. Она меня понимает, — нежно сказал он. — Не так, как ты. Есть же то, что друзьям не расскажешь. Не потому, что не доверяешь… а потому что рассказать можешь только тому, кто на своей шкуре знает. Она — знает. И я — знаю. Вот мы и сошлись.

Майкл глубоко вздохнул и подставил бумажный стаканчик.

— Лей, — велел он. — И, это… поздравляю. Не будь с ней такой сукой, как я с Кудряшкой.

— Да куда уж мне, — отозвался Бран, возвращаясь к привычным интонациям. — У меня таких талантов никогда не было.

Глава 29

В начале ноября, едва закончились съемки «Неверлэнда», Майкл вздохнул свободно: работа вымотала его куда сильнее, чем ожидал. Постоянно бороться с желанием сделать что-то лучше и знать, что проявлять инициативу бесполезно, было мучительно. Раньше ему нравилось, очищая голову от ненужных мыслей, окунаться в роль, забывая себя целиком. Теперь он не мог — его вдруг стало слишком много, столько, что не забудешь, подальше не запихнешь.

Едва получив свободу, он улетел в Лондон, к родителям. Целую неделю провел, занимаясь блаженным бездельем: валялся на ковре с Фредди и смотрел с ней мультики или играл в шашки, копал ямы в саду для новых кустов под руководством Эммы, по старой памяти проторчал два дня в отцовском гараже, медитативно полируя лаково-красный Мазератти 1930-го года выпуска. Вытащил Эвана пообедать к Томми. Купил на барахолке антикварную печатную машинку. У нее западали клавиши и болтался регистр. Майкл распотрошил ее, очистил от пыли и грязи, пересобрал. У машинки оказался приятный шрифт и мягкий, звучный ход. Майкл даже пожалел, что не одарен никаким литературным талантом: за такой вещью приятно было бы сидеть, роняя на колени пепел от сигареты, и стучать, отпечатывая какую-нибудь захватывающую историю. Захватывающих историй у него было много, но ни одна не годилась для печатного пересказа. Он отвез машинку к себе, в Шордич. Может, как-нибудь он сподобится написать на ней Джеймсу письмо.

Пока им хватало чата в мессенджере. Они обменивались сообщениями — не слишком бойко, не слишком плотно, оставаясь на расстоянии. Ничего серьезного не обсуждали, о прошлом и будущем не говорили, просто делились короткими новостями и болтали о пустяках. Джеймс отвечал то сразу же, то урывками. Ему, наверное, неловко было чатиться с Майклом в присутствии Винсента. По крайней мере, ничем другим Майкл эти длинные паузы в разговорах не объяснял.

Главной новостью ноября была премьера «Баллингари». Шестьдесят первый фестиваль ирландского кино в Корке, один из старейших в Европе, открывался их фильмом. Это было событие, повод встретиться — но Майкл не спрашивал, появится ли Джеймс: он одинаково не хотел слышать ни «да», ни «нет». «Нет» — будет грустно, «да» — будет больно.

Они поставили точку, пусть она и размазалась по листу парой клякс. Может, со временем они станут просто приятелями — говорят, время лечит. Майкл говорил себе, что это — по-взрослому. Жизнь — не кино. Легко было мотаться к Джеймсу через океан, пока тот еще был свободен. А теперь у него кольцо на пальце, и для Майкла, как ни смешно, это все-таки что-то значило. Они все сделали выбор, каждый — свой.

Впрочем, у него хватало поводов для волнений и без мыслей о Джеймсе. Обычно — он никогда не волновался перед премьерами. Перед первыми — может быть, немного, но это было радостное волнение, предвкушение чего-то удивительного. Сейчас же все было не так, и чем ближе был день открытия фестиваля, тем отчетливее он чувствовал временами, как холодеют руки и желудок скручивается в тугой узел. Он не знал, что увидит. Он хотел увидеть — но ему казалось, что, оказавшись в зале, он просто закроет глаза, заткнет уши и просидит так все два часа до самых титров.

Он боялся, что вновь увидит на экране — себя. Не историю Эрика, не историю Терренса — а себя. И окажется, что все — зря, все впустую, и ему опять захочется сказать себе, крикнув в экран: не выделывайся, ты, там!.. Что ты строишь из себя, что ты кривляешься? Тебе там не место!

Это чувство грядущего позора росло с каждым часом, пока в день премьеры не стало таким тошнотворно-острым, что он уже не мог думать ни о чем, кроме поиска достаточно внятного предлога, чтобы уйти из зала и не смотреть фильм.

Блуждая по холлу отеля, где собиралась команда, Майкл нервически пил шампанское и заедал конфетами. На пустой желудок шло хорошо, но руки оставались холодными. Он блуждал глазами по лицам, не вынимая из зубов улыбки, хотя ему казалось, что если он будет так судорожно стискивать челюсти, рано или поздно он не отопьет из бокала, а откусит край.

Майкл поставил очередной пустой бокал на столик, потянулся к новому — но его перехватил Питер. Майкл махнул ладонью, мол, бери-бери, тебе тоже не повредит — и оглянулся, чтобы найти себе новый. Питер, когда в него не целились камеры, был мрачным и тихим, непохожим на того бодрого, уверенного в себе паренька, которого Майкл встретил год назад. Удивляться было нечего: его дальнейшая карьера зависела от этого фильма. Майкл буквально чувствовал, как где-то за пределами кадра критики шлифуют на точильных камнях свои перьевые ручки, чтобы потом примериться и вонзить поострее, выискать в картине все слабости, промахи и нелепости. Если фильм удастся — Питер сможет стать серьезным драматическим актером, но если провалится — ему, скорее всего, придется искать другую профессию.

Они стояли за одним столиком, одинаково мрачные, одинаково молча пили.

Прилетели практически все.

Шене чуть в сторонке давал короткое интервью какому-то местному телеканалу. Он уже видел фильм и считал, что это будет что-то невероятное. Не то чтобы Майкл не доверял его мнению — Майкл ничьему мнению не доверял, он просто пил.

Неподалеку среди гостей мелькал Коди, таская на руке нарядную молодую девицу, разыгрывал с ней трепетную влюбленную пару. Они с Майклом делали вид, что не знакомы.

Был Джеймс. Один, без Винсента. К нему Майкл тоже не приближался, ограничившись тем, что обменялся с ним коротким приветствием и поздравлением с премьерой. Немного по-детски хотелось попросить его — «скажи, что все будет хорошо». Но это было бы глупо. Майкл предпочитал молча стоять рядом с Питером и делать вид, что у него все зашибись.

Его даже не взбесило, когда рядом возникла Виктория — свежая, радостная, сверкающая гладкими голыми плечами.

— А ты что здесь делаешь? — сквозь зубы спросил Майкл, когда на них навели камеры, и ему пришлось приобнять ее.

— Я здесь, чтобы поддержать тебя. Ты тоже мог бы появляться на моих премьерах, — ласково проворчала она.

— На каких премьерах?.. В чем заметном ты снялась за последний год, кроме «Неверлэнда»? Ты здесь, чтобы поддержать себя.

— Даже если так — я все равно уже здесь, ты же не будешь меня выталкивать.

— А стоило бы.

— Дорого обойдется, — шепнула она, держа улыбку.

Виктория была, как клещ. Это был не ее день, не ее фильм, не ее праздник — но она, пользуясь выгодным статусом официальной невесты, держалась рядом с Майклом практически на всех фотографиях и едва не влезла в групповое фото каста, которое они делали перед выходом из отеля.

Показ проводили в старинном театре. Сто двадцать лет назад это был театр варьете, а сегодня здесь ставили спектакли, оперы — и проводили кинофестиваль. Зал был скромным, на шестьсот пятьдесят мест. Майкл думал, будь их даже в пять раз больше, все были бы заняты: «Баллингари» с его тематикой стал событием фестиваля.

Они вышли на сцену перед белым экраном, чтобы сказать короткую приветственную речь и высказать все благодарности, положенные для этого случая. Ирландцы, французы, американцы. Майкла мутило так, что ему казалось, еще немного — и он не выдержит. От волнения у него немели щеки. Он с трудом сказал что-то в микрофон, когда до него дошла очередь, скомканно поблагодарил всех за возможность сделать такую работу.

Потом они наконец расселись. Майкл обмахивался программкой, хотя в зале было прохладно. У него тряслись руки и холодели пальцы. Он попытался уткнуться в телефон, но телефон не помог. Он твердил себе, что должен взять себя в руки — но не получалось. Джеймс сидел через пару кресел от него, Майкл безумно жалел, что нельзя сейчас взять его за руку, сжать своей, повлажневшей от нервов. Когда погас свет, на экране начали вспыхивать логотипы кинокомпаний, участвовавших в съемках. Майкл сцепил зубы, глядя на экран.

Темнота. Сизый порт сквозь угольный дым, гудок парохода. Люди на причалах, носильщики, перекинутые на берег сходни… Ирландия, Корк, 1846 год — субтитры. Он увидел Питера — нет, Терренса — который пробегал сосредоточенно-недовольным взглядом по головам толпы. Увидел сапоги, заляпанные каплями грязи после верховой поездки. Камера поползла вверх по ногам — и он понял, что сейчас увидит себя. Или Эрика, но куда вероятнее — себя. Его захлестнула паника.

Он торопливо покинул свое место, выбрался в боковой проход у стены, путаясь в чужих ногах, наступая на них, извиняясь — юркнул за занавес, прикрывающий двери. Толкнул тяжелую створку, вывалился в коридор. Отдышался, выпрямился. Огляделся, чтобы вспомнить, в какую сторону фойе. Там еще должно было оставаться шампанское, Майкл надеялся, оно поможет ему скоротать время. Но сначала, наверное, ему надо было умыться. Приложить к лицу холодные руки, проверить, на место ли оно, не разъехалось ли, как неровно составленная башня из кубиков.

Из зала следом за ним выскочил Джеймс, тревожно окликнул:

— Майкл! Что случилось?

Тот повернулся с видом обреченного.

— Я не могу, — признался он. — Я не могу на это смотреть, это слишком… не знаю. Мне надо что-нибудь выпить.

Он толкнул плечом дверь мужского туалета, шагнул к раковинам. Включил холодную воду, зачерпнул ладонями, окунулся в нее. Пальцы ощутимо тряслись. Он набрал еще воды, выпил из горстей. Джеймс оказался рядом, положил ему руку на спину.

— Майкл. С тобой все хорошо?..

Тот помотал головой, разбрызгивая капли с волос. Выпрямился, отчаянно посмотрел на Джеймса, моргая мокрыми ресницами.

— Нет.

Джеймс смотрел на него с беспокойством. Майкл шагнул к нему, сгреб в объятия, ссутулился, уткнувшись холодным мокрым лицом ему в шею. Джеймс ласково обнял его в ответ, погладил по спине.

— Ты знаешь, я никогда ничего своего не смотрел, — вполголоса признался Майкл вороту его рубашки. — И сейчас не могу. Без тебя, когда не держу тебя за руку… ничего не вижу.

Джеймс успокаивающе гладил его по затылку, прижавшись щекой к щеке. Майклу казалось, еще немного — и его начнет бить дрожь, как при ознобе, до стука зубов.

— Я тоже немного волнуюсь, — тихим шепотом сказал Джеймс. — Думаю, это нормально. Моя первая экранизация все-таки.

Майкл распрямился, посмотрел в глаза.

— Тебе не обязательно со мной возиться — иди, смотри, — попросил он. — Потом расскажешь.

— Нет, — мягко и уверенно сказал Джеймс, отвечая прямым взглядом. Глаза у него сейчас казались особенно глубокими. — Я посмотрю вместе с тобой. Как-нибудь потом.

— Ладно, — вздохнул Майкл. Сил, чтобы спорить, у него не было. — Питера спрошу. У него нет столько мусора в голове. Отзывы почитаю.

— Это не мусор, — сказал Джеймс, смахивая пальцами что-то невидимое у него со лба. — Когда ты вложил столько сил, бояться увидеть результат — это естественно.

Майкл уткнулся головой ему в плечо, постоял так, держа Джеймса в руках и слушая тонкий свежий одеколон с его шеи. Потом выпрямился.

— Тут недалеко есть паб, — сказал он. — Посидим там?

— Посидим, — отозвался Джеймс.

В пабе было немноголюдно. Майкл взял им по Гиннессу, они устроились подальше от входа. Густой вкус темного пива показался Майклу неприятно сладким. Он вздохнул, отодвинул стакан.

— Не понимаю, почему со мной так, — обреченно сказал он. — Я же так хотел увидеть, что получилось. Чувствую себя, будто сбежал с собственной вечеринки. Просто не могу видеть себя на экране. Мне все время кажется, что это какая-то подстава. Что я попал сюда по ошибке. По-моему, я превращаюсь, знаешь, в капризную звезду с заебами. Такого никогда не бывает, когда я на площадке. Когда я работаю — я знаю, что я на своем месте. А в зрительном зале… просто не могу.

Джеймс смотрел на него, подперев щеку ладонью.

— Как мы здесь оказались? — спросил Майкл. — Ты женат. На афишах мое лицо. Мне все время кажется, что это какой-то сон. Что не может такого быть, чтобы все так сложилось.

Джеймс протянул руку, погладил его по ладони. У него на пальце мягко сидело неширокое золотое кольцо. Майкл смотрел на него, будто оно его гипнотизировало.

— У тебя получилось, — просто сказал Джеймс. — Все, о чем ты мне рассказывал — ты сумел. Покорил Голливуд. Стал знаменитостью.

— И остался без тебя.

Джеймс вздохнул, погладил его по пальцам. Потом подцепил мизинцем, перевернул. Майкл вздрогнул, отдернул руку. Но не убрал — накрыл ладонь Джеймса своей. У него сейчас было все, что он хотел бы ему предложить. Все, к чему он стремился. Но для самого Джеймса места в его жизни не было.

— Знаешь, я думал, у тебя не хватит смелости тогда взять меня за руку, — сказал Джеймс. — Всегда хотел спросить, почему ты все же решился.

— Потому что хотел, — невесело сказал Майкл. — Потому что ты мне нравился. Не так, как другие. Ты был необычным. Мне хотелось узнать, как это бывает… если с парнем. С тобой.

— Ты меня тогда, можно сказать, потряс, — задумчиво сказал Джеймс, поглаживая его кисть большим пальцем. — Я представить не мог, что ты на такое способен. Ты вообще только и делал, что разрушал мои стереотипы. Я уже тогда понял, что ты способен на многое. Не удивляюсь, что ты столького смог добиться.

— Я снял номер в отеле, — невпопад сказал Майкл. — Пойдем со мной.

Джеймс слегка вздрогнул, отнял руку.

— Нет, я не могу.

— Можешь, — без нажима возразил Майкл. — Винсент сказал мне, у вас открытые отношения. Что он не возражает, если ты спишь с другими.

— Когда он тебе это сказал? — у Джеймса расширились глаза.

— Какая разница? — Майкл пожал плечами. — Это же правда?

— Правда.

— И как это сочетается с тем, что ты не выносишь полигамность? — невесело усмехнулся Майкл.

Джеймс положил локти на стол, сгорбился над стаканом Гиннесса. Покрутил его по столу, отпил.

— Мы договорились об этом много лет назад, — сказал он. — Я тогда был на тяжелых антидепрессантах. С сексом все было… сложно. Я не мог отвечать ему так, как он бы хотел. Мне вообще ничего не хотелось. Он ни на что не жаловался, но я видел, что иногда ему не хватает возможности расслабиться. Я сам предложил ему, — со вздохом сказал Джеймс. — Сказал, что если он будет находить себе кого-то… без обязательств, без отношений, просто секс — и если я ничего не буду знать об этом… То я буду не против. Он был благодарен. Сказал, что не будет пользоваться этим правом слишком часто — только иногда, для разрядки. Что он понимает, что я не всегда могу дать ему то, что он хочет. И что я, конечно, всегда буду у него в приоритете. Но если я устал или не в настроении… Хотя это он мягко выразился, я тогда вечно был «не в настроении». В общем, мы договорились. Он сказал, что я могу рассчитывать на такое же понимание с его стороны.

Майкл слушал, едва не открыв рот.

— Серьезно? — изумленно переспросил он. — Вы вот так позволяете друг другу трахаться на стороне?

— В наших отношениях секс — не главное, — сказал Джеймс. — Но он есть, если это тебя интересует.

— Не очень, — признался Майкл. — Скорее меня интересует то, что ты ничем не связан.

— Предлагаешь себя на роль любовника? — грустно усмехнулся Джеймс.

Майкл покачал головой.

— У меня нет сил с тобой спорить, — сказал он. — Просто побудь со мной. Ты мне нужен.

У Джеймса дрогнуло что-то во взгляде.

— Не могу отказать, когда ты так просишь, — тихо сказал он.

Джеймс умел быть нежным. Он умел быть бездонным, принимающим, утоляющим боль. Он умел растворять в себе, растворять боль, как крупинки соли в воде, и вода становилась соленой… морской. Горькой. Майкл пил его, как эту воду, тонул в ней, падал — а океан расступался под его весом, и дна — не было. Джеймс принимал в себя все. Без остатка. Шептал что-то нежное на ухо. Ласково. Держал на себе — бережно. Не вздрагивая, как не вздрагивает океанская глубь, какой бы шторм не бушевал на поверхности. Он был тихим. Затягивал в себя, поглощал. Кроме него, ничего больше не было. Майкл дышал им. Его шепотом. Его руками, прижимая ладонь к губам, почти плача в нее. А может быть, не почти. Джеймс брал все. Он почти не двигался, обнимал Майкла за спину, за сведенные судорогой лопатки. За напряженную шею. Целовал, снимая губами капли пота с висков. Это было жутко — вначале, когда Джеймс потянул его на себя с темным взглядом. Словно падение, будто Майкл проваливался куда-то, летел, а дна все не было, не было… Он замирал в ужасе от ожидания удара о камни, который разобьет его, расплескает брызгами, но камней не было, удара не было, он падал и падал, проваливался в зыбкую синюю мглу, а потом… ощутил покой. Выворачивающий наизнанку. Вынимающий из него все — все, что влезло под кожу, застряло там, как крошки в простыне, как иглы, занозы, как мусор. Покой безбрежный и ласковый. И он вдохнул. Задышал. Этой прохладой и мглой. И не мог надышаться. Джеймс держал его. Такой сильный в своей необъятности. Такой огромный в своем принятии, что по сравнению с ним Майкл чувствовал себя…. мелким. Беспомощным. Это пугало настолько, что Майкл стремился сильнее прильнуть к нему, войти глубже, чтобы ощутить берега… а берегов не было. Никаких. Только покой. Ни страха, ни горя. Никакого другого мира. Джеймс смотрел на него, не отворачивался — видел все. И его не пугало. Он был рядом, потому что был нужен. Потому что Майкл просил — быть.

Когда его вынесло, обессиленного, Джеймсу на грудь, как волной на песок, тот держал его, гладил по волосам, говорил, что все хорошо. Майкл слушал его голос, закрыв глаза. Сил поднять веки не было. Он мог только слушать. Стук сердца. Шепот. Свое дыхание — тяжелое, рваное. Чувствовал тяжесть своего тела. Жар Джеймса под ним. Каплю пота, щекотно скользившую вдоль носа. Он заворочался, попытавшись подняться, но Джеймс удержал, не позволил встать и откатиться в сторону. Майкл так и остался лежать на нем, между его ног, обнимающих его коленями. Только хрипло спросил, когда смог:

— А ты?..

— Я в порядке, — спокойным шепотом отозвался Джеймс, ероша ему волосы. — Все хорошо. Лежи.

— Нет, я… я хочу, — отозвался Майкл, едва ворочая языком. — Пожалуйста. Для меня.

Он опустил руку, погладил его по ягодицам, по влажной промежности. Два пальца вошли легко. Джеймс тихо вздохнул и протянул руку к своему члену. Майкл ласкал его, не открывая глаз, лежа головой у него под сердцем. Слушая быстрый стук. Прижимаясь губами к соленой коже. Джеймс кончил почти беззвучно, только сильнее сжал колени. Они лежали, не двигаясь. И только потом, спустя годы, кажется, Майкл отстранился. И первым отпустил Джеймса в душ.

Потом они лежали в полудреме, обнявшись. Молча. Разговаривать было не о чем, незачем. Майкл иногда соскальзывал в невнятный полубредовый сон, вздрагивал, выныривая из него. Джеймс только прижимался теснее и целовал его в затылок, потираясь о него носом. Потом в тишину отельного номера проник какой-то непонятный звук. Мелодия телефонного звонка. Джеймс откатился в сторону, нашарил в полутьме на тумбочке у кровати свой телефон.

— Oui.

Винсент.

Джеймс не вставал с кровати, и Майкл слышал весь разговор, даже голос Винсента. Правда, не понимал ни слова. Только однажды уловил свое имя. Хмыкнул, развернулся — тихо, чтобы не помешать. Джеймс, не запнувшись, продолжал что-то говорить сонным голосом. Потом они попрощались.

Майкл приподнялся на локте, подпер голову ладонью. Джеймс отложил телефон в сторону, коротко улыбнулся.

— Он спрашивал, как прошла премьера.

— Что ты сказал?

— Сказал, что я очень устал и все расскажу завтра.

— Он спрашивал про меня? — уточнил Майкл. — Он знает, что ты со мной?

Джеймс опустил глаза.

— Нет. Он знает, но… не все.

— В каком смысле?

— Он знает, что было на съемках, — уклончиво ответил тот. — Что ты приезжал ко мне.

— А то, что было на свадьбе?..

— Я уверен, что он догадался, но мы об этом не говорили.

— А про Лос-Анджелес?.. Вегас?

Если бы это было возможно, Джеймс опустил бы глаза еще сильнее. А так он лишь покраснел.

— Нет. Он относится к этому иначе, он предпочитает знать, — сказал он, будто оправдываясь. — Мы договорились, что я буду рассказывать. Я должен был, но… я не смог. Я… не знаю, как ему рассказать об этом.

— А про то, что было сегодня? — с каким-то странным спокойствием спросил Майкл. — Тоже расскажешь? В подробностях?

— Я ничего не рассказываю в подробностях! — гневно воскликнул Джеймс. — Я просто говорю, что был с тобой, и он понимает.

— Так ты расскажешь?

— Я должен, — мучительно сказал Джеймс и сел. Провел руками по спутанным волосам. — Я должен ему рассказать, я обещал, что ничего не буду скрывать от него!.. Он заслуживает знать правду, знать, что происходит!

— Что мы снова любовники?..

— Да!..

Он закрыл руками лицо, потер его, глубоко вздохнул.

— Я не жалею ни об одном дне, что провел с тобой, — сказал Джеймс. — Но я не знаю, как ему об этом сказать.

— Ну, — задумчиво сказал Майкл, гладя его по согнутой спине, — теперь ты наконец понимаешь.

Джеймс повернул голову, вопросительно посмотрел на него сквозь отросшие волосы, упавшие на лицо. Майкл пальцем отвел челку с его глаз.

— Теперь ты понимаешь, — повторил Майкл, — каково это — когда ты знаешь, что должен сказать — но не можешь. Потому что тебе стыдно. Теперь ты знаешь, что чувствовал я, когда не сказал тебе про машину.

Джеймс отвернулся, подтянул колени к груди, уронил на них лоб.

Утром позвонил Зак: Ларри видел фильм, Ларри его одобрил, и у них есть всего три с небольшим месяца, чтобы подготовиться к «Оскару», а значит, все дни Майкла, начиная с сегодняшнего, расписаны по часам.

— И кстати, — интимным тоном сказал Зак, — я возьму на себя посредничество между студией и Сазерлендом. Ларри хотел приставить к нему одного из своих щенков, но ты же понимаешь, что детали ваших с ним отношений никогда и нигде не должны всплыть. Так что я прикрою твою задницу и сделаю так, чтобы все твои секреты оставались секретами.

— Только не говори мне, что ты сам не пытаешься выслужиться перед Ларри, — со вздохом ответил Майкл.

Было раннее утро. Джеймс уже встал, и, судя по звукам из ванной комнаты, чистил зубы. Майкл валялся, наслаждаясь последней возможностью побездельничать в свете занимающегося дня. Если Ларри всерьез решил взяться за продвижение фильма, покоя ему не видать до самой церемонии награждения.

— Ларри хочет попасть в максимум номинаций, — сказал Зак. — У нас тут щекотливое положение: две главные мужские роли, вас обоих с Лейни номинировать нельзя, придется вычеркнуть кого-то одного.

— И кого же? — с сарказмом спросил Майкл.

— Тебя, идиота! — экспрессивно воскликнул Зак. — Лейни, конечно же! Он теперь мало кому интересен, так что пусть будет благодарен, что его вообще зацепит эта волна. А ты — фигура. Так что готовься сиять.

— Угу, — сказал Майкл.

— Мы уже сутки не спим, подгоняя ваше расписание, — сказал Зак. — Хорошо, что ты сейчас в Ирландии — сначала засветитесь там, у мемориала голоду в Дублине. Твоя главная задача сейчас — быть везде на виду: и в телевизоре, и на радио, и в журналах — чтоб даже в бесплатных газетах объявлений печатали твое фото! Готовься, — с ноткой сочувствия сказал он. — График будет плотным.

— «И сбудется по словам его», — со вздохом отозвался Майкл. — Ладно.

Джеймс вышел из ванной комнаты, досушивая голову полотенцем, когда Майкл набирал Виктории сообщение с извинением по поводу своего внезапного бегства — формальная вежливость без объяснений, но хотя бы ее она заслуживала.

— Сейчас тебе позвонит Зак, — не отрывая взгляда от экрана, сказал Майкл. — И проинструктирует насчет твоей жизни в ближайшие три месяца.

— В каком смысле? — удивился Джеймс, опуская полотенце на шею. Он был босиком, только в футболке и цветных боксерах. Почти домашний. Майкл видел его краем глаза, но старался не пялиться на его выпуклый пах и голые ноги с темными волосками от бедер и ниже, так что в сообщении Виктории пошел по второму кругу извинений.

— Ларри впечатлился нашим фильмом, так что мы вливаемся в гонку за «Оскаром».

— Разве меня это касается? — Джеймс пожал плечами и сел на кровать, подобрав под себя ногу.

— Еще как, — напряженно, сквозь зубы сказал Майкл, сосредоточенно думая, что бы еще дописать. Мыслей в голове не было ни одной. — Участвовать будет вся основная команда. Но ты успеешь слетать домой за вещами, я думаю, — добавил он, отправив сообщение и уронив телефон на грудь.

Джеймс встряхнул влажными волосами, которые сейчас выглядели курчавее прежнего, и с сомнением посмотрел на него.

— Главный продюсер фильма — «Нью Ривер», — объяснил Майкл. — Ларри будет пытаться получить «Лучший фильм», но награды помельче тоже упустить не захочет. В том числе, — он указал пальцем на Джеймса, — «Лучший сценарий».

— Да ладно, — улыбнулся Джеймс. Посмотрел на серьезное лицо Майкла и перестал улыбаться. — Почему ты так уверен?

— Потому что Зак намерен быть твоим посредником со студией, чтобы, понимаешь, вот это все, — Майкл обвел номер взглядом, — не выплыло наружу. Так что слетай домой, обрадуй мужа — вплоть до весны ты будешь очень сильно занят. Был бы ты просто сценаристом, — честно признался он, — ты был бы публике не так интересен. Но ты автор книги. На месте твоего мужа я бы готовил тебе переиздание — ты взлетишь.

Ему доставляло странное, почти неприятное удовлетворение называть Винсента именно так. Будто он напоминал сам себе, что Винсент, конечно, муж, но Джеймс — здесь, с ним, и будет с ним еще очень долго. И пусть у них в бешеном графике будет мало времени, чтобы побыть вдвоем — а всего вероятнее, этого времени вообще не будет — но все же Джеймс будет рядом.

Зазвонил телефон.

— Это Зак, — уверенно сказал Майкл и откинул одеяло, чтобы встать. — Постарайся с ним меньше спорить — он очень нервный.

— Я тоже нервный, — усмехнулся Джеймс.

Майкл, проходя мимо, не удержался — наклонившись, поцеловал его возле уха.

Глава 30

Гонка за «Оскаром» — почти что гонка за право занять президентское кресло, с той лишь разницей, что ты не можешь открыто заявить, что тебе нужны голоса. Ты тут не ради того, чтобы восемь с лишним тысяч человек выбрали тебя из других кандидатов: ты просто хочешь потрепаться об искусстве, кинематографе и пожать руки уважаемым людям. Ты вовсе не жаждешь, чтобы они вспомнили о тебе, заполняя бюллетень голосования. Не, ни в коем случае! Иногда ты просто случайно оказываешься рядом и думаешь — «хмм, а не заглянуть ли мне на коктейльную вечеринку к мистеру Смиту, чтобы выразить свое уважение к его прошлым работам и рассказать, какое неизгладимое впечатление они на тебя произвели»?

Оскаровские кампании Ларри всегда были агрессивными, и потому почти всегда были успешными. Иногда они бывали настолько агрессивными, что Академия вводила запреты: никаких прямых звонков членам Академии с настойчивыми советами посмотреть фильм и повторных звонков с вопросом, удалось ли найти на это время; никаких материальных подарков; никаких отсылок к их высказываниям в рекламных статьях, посвященных фильму.

Все это вело к тому, что симпатии академиков нужно было завоевывать лично. Быть везде, знакомиться с каждым, быть привлекательным, милым, харизматичным, легким, веселым, чтобы у каждого, кто слышит твое имя, сразу вспыхивала в мозгу лампочка «О, этот же тот парень, я его обожаю»!.. Майкл прекрасно понимал, почему Ларри решил сделать на него ставку: он знал, что Майкл вытянет. Он знал, что Майкл азартен.

Майкл приезжал на показ в Загородный дом, где доживали свой век престарелые звезды — ведь почти все они были членами Академии, и Ларри хотел быть уверен, что даже Альцгеймер не помешает им в нужный момент поставить галочку напротив фамилии Майкла. Если влиятельный академик отправлялся на рыбалку в глухомань вроде Милуоки, Ларри организовывал показ и там, в пыльном кинотеатре на сотню мест, и Майкл был там, а после показа радостно трепался с журналистами, даже если до этого не спал уже двадцать часов. Если кто-то обнаруживался с семьей на Гавайях, Майкл летел на Гавайи.

Он появлялся, как черт из табакерки, практически на каждом событии, которое могло быть хоть косвенно связано с темой фильма, и это не говоря о показах, совмещенных с коктейльными вечеринками, завтраками, ланчами, обедами, ужинами, не упоминая благотворительные вечера, утренние шоу, вечерние шоу, подкасты, интервью, селфи с фанатами, разговоры с журналистами, ответы на вопросы, которые задавали ему в сотый раз, и на которые он должен был отвечать с таким энтузиазмом, будто их задавали впервые.

Конечно, он был не один. Весь главный каст метался по стране с вечеринки на вечеринку, с одного приема на другой. Время летело стремительно, дни были расписаны по минутам, за Майклом гуськом ходили ассистенты, стилисты и помощники, чтобы он не дай Бог не перепутал, где ему надо появиться, и не появился в двух разных местах в одном и том же виде.

Каждое слово на публике было выверено заранее, чтобы производить максимальный эффект. Майкл рассказывал, как брал уроки верховой езды, танцев, как делал трюки — и это склоняло в его сторону сердца тех, кто когда-то в своих проектах делал то же самое. Питер говорил, как его роль оказала огромное влияние на его жизнь, стала для него глубоко личной, помогла раскрыть свой потенциал. Шене повторял, как тщательно он подбирал команду: не по звездности, не по известности, а исключительно из людей, способных полностью, искренне вовлечься в эту необычную историю. Джеймс рассказывал, как отношения его родителей, их мезальянс, вдохновил его на создание книги, и в какой степени эта история — попытка переосмыслить историю своего детства.

Врал, конечно же — но у него не было выбора. Ларри старался захватить максимум голосов, и, делая ставку на Майкла, он не забывал и о тех, кого Майклом не зацепить, но кого можно было достать сквозь сентиментальную ностальгию семейной истории. Чтобы в нужный момент, занеся руку над бюллетенем или приготовившись нажать кнопку мыши, чтобы поставить оценку, они вспомнили все это — и эмоции подсказали бы им нужный выбор. Нужный для Ларри, разумеется.

Майкл не успевал замечать, как дни мелькают перед глазами. Когда с утреннего телешоу он уезжал на радиостанцию, оттуда — на обед с членами Академии, оттуда — на интервью, а оттуда — на вечернее шоу, после которого можно было упасть в кровать и отрубиться до следующего утра — он считал такой день спокойным и не очень нагруженным. Нагруженным тот становился, когда после пяти-шести появлений на публике с заранее составленным и выверенным текстом ему приходилось садиться в самолет и лететь на вечеринку в другом городе, чтобы тусить там до двух-трех часов ночи, а в шесть подниматься и снова садиться на самолет. Спасал лишь кокаин — дважды в день, утром и вечером. Иначе было не продержаться.

Они все работали на износ. Они прокатывали «Баллингари» по всей стране, не останавливаясь. Если Майкл где-то и лелеял надежду, что у них с Джеймсом будет хотя бы немного времени друг на друга — он быстро понял, что об этом и речи не будет. Иногда они неделями не встречались: Джеймс подписывал книги на Западном побережье, Майкл появлялся на встрече ирландского сообщества на Восточном. Джеймс давал интервью телевидению в Чикаго, Майкл произносил речь на открытии памятника в Бостоне. Джеймс делал фотосессию для Vanity Fair, Майкл обсуждал вопросы дискриминации иммигрантов.

Парадоксально, но больше всего времени вместе они проводили на совместных интервью: под камерами, на вечерних шоу, сидя в соседних креслах и сдерживая нервический смех. Или когда рассредоточенный по городам каст нужно было собрать в одной точке, и всех селили в одном отеле, и тогда, чтобы встретиться, нужно было пройти всего несколько шагов по коридору. Поначалу Джеймс еще снимал кольцо при появлении Майкла, но потом Майкл предложил: не парься. Лучше вообще не снимать, чем случайно где-то оставить.

Иногда, когда Майкл сидел и курил, глядя из кресла на новый город за огромными окнами, Джеймс, одевшись, подходил и садился к нему на колено. Обнимал за шею, клал голову на плечо, и они молчали. Майкл не обманывал себя и не представлял, что Винсента не существует. Не воображал, что есть какая-то другая жизнь, кроме этой безумной гонки, в которой они могли быть лишь любовниками.

И они были ими — на бегу. Полчаса или двадцать минут, выкраивая время в гримерке телестудии, в машине по дороге в аэропорт, в кабинете чужого особняка, прямо у стола, чуть не смахивая на пол письменный прибор, скрюченными пальцами впиваясь в твердые плечи, выдыхая друг другу в рот запах виски, джина, шампанского, водки с мартини.

День рождения Майкла в конце декабря они отметили второпях, в отеле. У них было всего полчаса, потом Джеймса ждала автограф-сессия, Майкла — вечеринка, устроенная Ларри в его честь. Новый год они встретили порознь, вися на телефоне в разных часовых поясах.

Любой промах сейчас был бы фатален. Любая двусмысленно брошенная шутка была бы поднята конкурентами и с осуждением обсосана до палочки от Чупа-Чупса. Они прятались, как могли. Осторожничали до паранойи. Майкл не хотел никому ничего портить — ни ему, ни себе, ни фильму, ни Ларри — но тяжесть гонки сказывалась на нем, взвинчивая и разбалтывая нервы. Обнимаясь для фото с Питером, Миллиган, Коди, Шене, Ребеккой или даже Викторией, которая иногда с мылом влезала в компанию, чтобы «поддержать Майкла», он постоянно искал глазами Джеймса. Находил, брал за талию — и не выпускал. Он держался за него, будто лишь рядом с ним мог дышать. Он нашептывал ему идиотские шутки, чтобы поднять бодрость духа — Джеймс едва выдерживал график. Падая в отельную кровать, Майкл подгребал Джеймса к себе — а тот иногда успевал отрубиться раньше, чем Майкл успевал расстегнуть ему ширинку. Иногда они занимались сексом в полусне, льнули друг к другу, полумертвые от усталости — или просто лежали, обнявшись, дышали один другому в затылок. А иногда Майкл, всего на минутку закрыв глаза, вздрагивал от звонка будильника или стука в дверь — и с отвращением смотрел в белое, синее, голубое, серое утро, заливавшее окна.

В одно такое хмурое утро Майкла разбудил телефонный звонок. Он высвободил руку из-под головы Джеймса (тот не проснулся), нашарил на тумбочке телефон.

— Да, — невнятно выдохнул он в трубку, пытаясь расклеить глаза. Даже неяркий свет бил по ним, заставляя жмуриться, под сухими веками жгло и зудело от хронического недосыпа.

— Майкл, — сказал участливый голос Винсента. — Прости, я тебя разбудил? Не могу дозвониться до Джеймса — наверное, он выключил телефон.

— Э… да, — сказал Майкл, ошеломленно хлопая глазами. Он сел в постели, глянул на Джеймса, беспробудно спавшего рядом, глянул на его телефон — тот недвижимо лежал на тумбе с другой стороны кровати. — Да… наверное, — запоздало добавил он.

— Я решил предупредить заранее, сказать, что уже в аэропорту, беру такси. Буду в отеле через час. Ты сможешь ему передать?

Майкл смотрел на косматую голову Джеймса на соседней подушке, пытаясь проснуться. Протер глаза, кашлянул, чтобы прочистить горло.

— Э… да.

— Хорошо, — удовлетворенным голосом сказал Винсент. — Спасибо. С ним все в порядке? Он сейчас с тобой?

— Э… что? — спросил Майкл, пытаясь себя ущипнуть и не понимая, то ли это какой-то сюрреалистичный сон, то ли он бредит.

— Он сейчас с тобой? — повторил Винсент.

— Он спит, — сказал Майкл. — Он очень устал. Вчера.

— Я так и подумал, — успокаивающим тоном сказал Винсент. — Просто у него выключен телефон, я волновался, поэтому решил позвонить тебе.

— Почему мне? — заторможенно спросил Майкл. — Почему не Заку? Он у него все координирует.

Винсент издал тихий смешок.

— Знаешь, как говорят?.. Глупый муж не знает о любовнике, умный муж знает о любовнике, а мудрый муж знает телефон любовника.

— А откуда ты знаешь мой телефон?.. — чувствуя себя до странности тупым, спросил Майкл.

— Ты, наверное, тоже очень устал, — с сочувствием сказал Винсент. — Я один из продюсеров фильма, Майкл — конечно, я знаю твой телефон.

Майкл замолчал. Винсент подождал немного, потом спросил:

— Алло?

— Да, я… — ошеломленно отозвался Майкл. — Здесь. Ты в аэропорту?

— Беру такси, — отозвался Винсент.

— Это похоже на какой-то бред, — вполголоса сказал Майкл. — Ты звонишь мне вот так — и что, ты скажешь, что тебе это… нормально?

Винсент глубоко вздохнул в трубку.

— Майкл, я взрослый человек. У нас с Джеймсом нет секретов. Ты всегда был особенным в его жизни, ему просто нужно время. Вы сейчас очень плотно общаетесь, я все понимаю. Пожалуйста, передай ему, что я скоро буду.

— Хорошо, — повторил Майкл. — Я… могу его разбудить?.. — предположил он.

— Нет, не надо, пусть отдыхает, — тут же сказал Винсент. — Скажешь позже.

Майкл положил обратно погасший телефон — осторожно, будто тот мог взорваться у него в руках. Взъерошил волосы, моргая в одну точку.

— Кто тебе звонил?.. — сонным и хриплым голосом спросил Джеймс, поворачиваясь на спину.

Майкл посмотрел на него сверху вниз — на его лицо, бледное и осунувшееся, усталое после нескольких часов сна.

— Твой муж, — сказал он.

— Ха. Ха, — отозвался Джеймс, морщась. — Это тупо, Майкл.

— Это правда, — сказал тот, сам не веря в то, что говорит. — Он сказал, у тебя выключен телефон. Он не смог до тебя дозвониться.

— Какое сегодня число? — со стоном спросил Джеймс.

— Шестое января, — сказал Майкл, сверившись с телефоном. И вспомнил: — Завтра «Золотой Глобус»!.. А, вот почему он здесь. Он же твой «плюс один».

Джеймс растер лицо ладонями, уронил руки, уставился в потолок. Майкл наклонился, чтобы поцеловать его — но Джеймс закрылся локтем, отвернулся:

— Нет… нет. Мы не будем, Майкл. Он же почти здесь.

— По-моему, он не против.

— Я против! — уверенно сказал Джеймс, вдруг обретя голос, и глянул на Майкла внизу вверх. — Я не могу так цинично!.. Он прилетел ко мне, и я хочу побыть с ним. Пока он здесь… просто забудь обо мне.

Майкл недовольно фыркнул, спустил ноги на пол.

— Как будто расстояние что-то меняет.

— Меняет! — сказал Джеймс. — И очень многое.

Майкл пожал плечами.

— Он потом улетит, а ты останешься здесь, со мной.

— Да, он улетит, потому что он не может надолго оставить бизнес! Майкл, я прошу тебя — не делай ситуацию еще сложнее, чем она есть! Если бы я мог…

Он оборвал себя, на мгновение закрыл лицо руками. Потом продолжил, мучительно, будто через силу:

— Если бы я мог выбрать его, если бы я мог хотеть его — или не хотеть тебя — я бы сделал этот выбор сегодня, сейчас! И все бы решилось! Но я не могу. Он любит меня, я люблю его, он прекрасный, тонкий человек. Я никогда не изменял ему — до тебя! Ты не можешь себе представить, как меня это мучает. Как я противен себе за свою слабость. Поэтому, пожалуйста, просто уйди сейчас и не приближайся ко мне, пока он не уедет.

Джеймс поднял на него страдальческие глаза, покрасневшие от недостатка сна. Майклу хотелось сказать ему что-то резкое. Что-нибудь про него самого и его прекрасного, тонкого Винсента. Но в голову ничего не пришло, и он промолчал. Просто ушел, одевшись, молча закрыл за собой дверь.

До поры до времени им удавалось прятаться. Но в мире мобильных телефонов с камерами ты никогда не знаешь, с какого угла тебя сейчас снимают, особенно когда ты набираешь критическое число фанатов, особенно когда ты участвуешь в гонке на выживание, где за каждым твоим шагом следят не только те, кто в тебе лично заинтересован, но и те, кому хочется вытащить на свет какую-нибудь неприглядную историю из твоего прошлого.

Конечно, Академия прямо запрещала нападки на конкурентов. Конечно, этот запрет можно было обойти сотней различных способов. Фильм обвиняли в расизме, поскольку у Терренса был слуга индус. Его обвиняли в отсутствии репрезентации афроамериканцев, хотя какое отношение афроамериканцы имели к Ирландии девятнадцатого века, толком никто не мог объяснить. Снова зашуршали скандалом о романе Майкла и Питера, а потом всплыла настоящая бомба.

Это было случайное фото с какой-то чужой вечеринки. Там была спина Майкла, его лицо в полумраке, вполоборота — его узнаваемый профиль. И второй человек, различимый довольно смутно — слегка ниже ростом, определенно мужчина, прижавшийся к Майклу не вполне дружеским образом. И рука, обнимающая Майкла за талию — рука с татуировкой по запястью.

Джеймса определили быстро: татуировки были приметными, нашлось не одно фото со съемок «Баллингари» или с самой оскаровской кампании, где они были отчетливо видны. Майклу пришлось объясняться — непринужденно публично врать, что это было обыкновенное дружеское объятие, что они оба были слегка пьяны, а Джеймс просто оступился и схватился за Майкла, чтобы не упасть — обычное дело. Просто неудачный кадр в неудачный момент.

Но тут всплыли старые материалы — кто-то выкинул вырезку из новостной программы о «Глории Дэй», где Майкл и Джеймс вместе засветились в больнице, кто-то собрал десяток фотографий с благотворительного вечера «Эмнести Интернэшнл», где они появлялись, потом посыпались фото со съемок, фестивальные промо-ролики. Их собирали, сопоставляли, изучали под лупой взгляды, жесты, выражения лиц.

В поднятой шумихе кто-то вспомнил, что видел их в парке с собакой, в кафе, в казино, в ресторане. Кто-то начал рассуждать, не странно ли, что Джеймс, вдохновившись своими родителями, сделал парой Эрика и Терренса, а не Эрика и сестру Терренса, что было бы куда более логично, и не является ли эта история, на самом деле, учитывая удивительную похожесть по типажу Джеймса и Питера, на самом деле завуалированной историей Джеймса и Майкла? И чьи же это на самом деле инициалы, вокруг которых Майкл устраивает такую таинственность? Майклу вспомнили ляпнутое «мой любимый писатель», им обоим припомнили, что они «давно знакомы» и задались вопросом, при каких обстоятельствах они познакомились.

Обсуждения были горячими. Питер, невинная душа, сочувствующе вздыхал и предлагал Майклу не обращать на все это никакого внимания, ведь это просто высосанная из пальца чушь. Майкл кивал и говорил — да, чушь, конечно, происки конкурентов, бред.

Джеймсу пришлось, делая вид, что из него вытаскивают сокровенные творческие секреты, врать, что на самом деле их с Майклом связывают творческие планы, и что их встречи объясняются тем, что еще летом, вдохновившись фильмом, он задумал продолжение «Баллингари» и сейчас работает над ним, но деталей раскрывать не может.

Винсент, прилетая на очередное награждение, чтобы выполнить роль «+1» рядом с Джеймсом, охотно подтверждал, что все эти слухи ничего не стоят — они с Джеймсом давно вместе, они с Джеймсом счастливы в браке, Джеймс работает над новой книгой, а видеть в любой дружеской встрече сексуальный подтекст — скрытая гомофобия, и что реакция общества на этот фильм отчетливо демонстрирует, как сильны в в головах людей предрассудки: если мужчина не скрывает свою гомосексуальность, подразумевается, что он сексуально заинтересован в каждом мужчине, с которым общается.

Джеймс, стоя рядом с ним, натянуто улыбался. Им обоим было понятно, что Винсент старается сохранить хорошую мину при плохой игре и в первую очередь защищает от гнева толпы Джеймса. Если сейчас всплывет то, что происходит у них с Майклом, они не просто споткнутся на пути к «Оскару» — они могут вообще не добежать.

Даже Майклу от этого круглосуточного вранья было тошно. Но Джеймсу было тошнее. Он был вымотан, издерган, пристыжен. На публике он еще держался, но когда камеры исчезали, они с Майклом ссорились на каждом шагу, на пустом месте. Винсент подхватывал Джеймса в заботливые руки, и Майкл снова его ненавидел. Он так — не мог. Он сам был изможден и задерган, держался сам не зная на чем.

А Джеймсу, кажется, даже эти заботливые руки не приносили успокоения. Иногда, словно вспышка, он льнул к Майклу, чтобы спрятать в него лицо, торопливо трахался с ним, чтобы забыться — и сразу после они скандалили с полоборота, иногда даже не успев одеться, иногда даже в процессе, когда Майкл, схватив Джеймса за челюсть, удерживал его возле себя и яростно шептал ему на ухо, что не даст ему даже дернуться в сторону. Джеймс отвечал, не менее яростно, что ждет — не дождется, когда Майкл наконец «не даст».

От горечи этих слов Майкл заводился еще сильнее. Вот такой была его жизнь, и он сам с ней едва справлялся. Он смутно надеялся, что Джеймс, когда трезвость возвращалась к нему, все-таки понимал, почему Майкл не зовет разделить эту жизнь с ним.

Получив четыре Золотых Глобуса и несколько премий Британской киноакадемии, в том числе за «Лучший фильм» и «Лучшую мужскую роль», они рассчитывали, что на «Оскаре» будут в числе фаворитов. И когда объявили номинантов, Майкл совершенно не удивился: «Баллингари» упомянули пять раз.

Он надеялся, что получит передышку до награждения, ведь после объявления Академия запрещала студиям устраивать мероприятия, на которых номинанты встречались бы с академиками. Но Ларри находил способы обойти даже это. Он устраивал вечеринку для ирландского сообщества, на которую приглашал пару-тройку академиков, а для привлечения внимания прессы втискивал туда же пару звезд со своей студии, среди которых, совершенно естественно, оказывался Майкл с его ирландскими корнями. И не менее естественно там же оказывался Джеймс, чтобы бесплатно передать ирландскому сообществу пару экземпляров своей книги об Ирландии. Чуть менее естественно там оказывался Питер, который не имел никакой связи с Ирландией, но когда Ларри упрекали в этом, он отвечал — простите, это было мероприятие для прессы, а чтобы пресса соизволила явиться, я был вынужден дать им кого-то из знаменитостей.

На вечеринке Майкл уже не сдерживал себя в выборе стимуляторов, старался только не слишком активно мешать алкоголь с кокаином. Награды не радовали, грядущий «Оскар» — тем более. Он мечтал о времени, когда все это кончится. Ему было одновременно так плохо и так хорошо, среди знакомых и незнакомых лиц, что он сам уже не знал — каково ему. Он обжимался с Викторией, позируя для фотографий, держал лицо, поглядывал туда, где поодаль, на диванчике, почти весь вечер сидели две одинаково молчаливые пары: Питер со своей девушкой и Винсент с Джеймсом.

Никто не ждал, что Питер и Шарлотта появятся вместе. Самые упертые поклонники до сих пор ждали, что на вечеринке Майкл обязательно признается в любви к Питеру и как минимум порвет помолвку с Викторией. Другие были уверены, что Питер придет с другим парнем, раз уж Майкл так мерзко повел себя, соблазнив бедного мальчика, а потом уверяя всех, что ничего не делал. Но Питер пришел с Шарлоттой. Она была симпатичной, длинноногой, а на каблуках так даже повыше Питера. Они сидели, держась за руки, едва обмениваясь парой слов друг с другом. Помирились или нет? Или и до нее дотянулись руки «Нью Ривер», заставили изобразить возобновление чувств там, где его и быть не могло?

Винсент и Джеймс, наоборот, были заняты разговором. Сидели, склонив головы друг к другу, чтобы общий гам не мешал слышать друг друга. Если Питер с Шарлоттой выглядели поссорившейся влюбленной парочкой, то эти двое были просто картинкой семейной пары. И, как бы Майклу ни хотелось увидеть в них что-то слащавое, приторное, неприятное — не получалось. Его Джаймс сидел и болтал со своим мужем, ни на секунду не переставая быть ни его Джаймсом, ни чужим мужем. Наверное, что-то похожее постоянно чувствовал Винсент, когда в их разговорах раз за разом мелькало имя Майкла.

У него мелькнула шальная мысль проверить терпимость Винсента на разрыв. Он втиснул Викторию в компанию каких-то девчонок, под обстрел фотографов, упал на диванчик рядом с Джеймсом, притиснув его к Винсенту. Джеймс отодвинулся, плотнее прижался к мужу.

— Надо поговорить! Отойдем? — позвал Майкл, почти не скрываясь.

Джеймс помотал головой, прильнув к плечу Винсента. Схватил свой бокал со столика перед ними. Винсент ладонью поманил Майкла к себе, тот наклонился, отчасти из любопытства, отчасти просто от желания притиснуться ближе к Джеймсу.

— Ему нельзя много пить! — громко сказал Винсент, перекрывая музыку. Забрал у Джеймса бокал, передал Майклу. — Присматривай за этим, ладно?

Майкл шатнулся назад. Винсент, очевидно, решил, что это знак согласия, что его роль заботливого мужа выполнена, и коротко улыбнулся вдогонку.

Время летело вихрем.

На красной оскаровской дорожке Майкл чувствовал себя марафонцем, который бежал почти четыре месяца, не останавливаясь. Это была радость, но радости он не чувствовал. Он чувствовал, как закладывает уши от криков толпы и как болят глаза от слепящих огней и вспышек. Он чувствовал отупение. Виктория рядом сияла: ее главной проблемой было Оскаровское платье, и она, перебрав предложения всех дизайнеров, за неделю до награждения вспомнила про Нтомбе и умолила ее приехать. Та сшила платье за пять дней, последние швы делала уже на самой Виктории, за пару часов до красной дорожки.

Приглушенный свет зала показался Майклу блаженством. Приятнее всего ему думалось о том, что «Неверлэнд» не будет номинирован ни на что настолько же значительное: любой промо-тур по сравнению с этим адом был бы просто приятным круизом.

Он думал о том, что много лет уже толком не останавливался. Так, чтобы просто жить, ничего не преодолевая. Заниматься хобби, какой-то приятной рутиной. Гулять по приятным местам. Он смотрел на сцену, пропуская мимо ушей шутки ведущих, реагируя только на знакомые имена — и пропустил в своем оцепенении тот момент, когда статуэтка за лучшую мужскую роль ушла другому. Питер сочувственно сжал его руку, кто-то рядом даже обнял — а Майкл вместо разочарования чувствовал облегчение. Не потому, что он собрал достаточно других наград, не потому, что номинация — это тоже престижно. А потому, что устал от этого безумного темпа жизни и думал, что вряд ли в ближайшие годы ввяжется во что-то подобное.

Фильм получил три статуэтки. За лучшую женскую роль второго плана. За костюмы. И — за сценарий.

«Оскара» получил Джеймс, который был, кажется, изумлен больше всех. Он протиснулся мимо Майкла, пробираясь к проходу, тот успел только шепнуть «Поздравляю!». Джеймс забрался на сцену, радостный, но больше всего — удивленный. Майкл смотрел на него, затаив дыхание. Уставший, измученный, но какой же красивый. Эта статуэтка была заслуженной. Он вложил в историю всю свою боль, всю свою жизнь, написал ее собственной кровью — и вот за этот успех Майкл радовался куда сильнее, чем за любой другой. Джеймс заслуживал этого признания, он заслуживал быть видимым. Ярким. Он заслуживал быть тем, на кого смотрят — тем, на кого Майкл хотел бы смотреть из зрительного зала.

И Майкл смотрел.

— Я хочу поблагодарить всю команду, рядом с которой я был счастлив провести этот год, — сказал Джеймс. — Всех людей, которые вдохновляли и продолжают вдохновлять меня своим терпением, трудолюбием и упрямством. И отдельно — одного человека, который, я уверен, однажды обязательно окажется на этой сцене. Человека, который восхищает меня своей скромностью и своим талантом. Он сумел воплотить собой все, что я даже не мог представить, открыть для меня самого глубину, которую без него я не смог бы увидеть. Питер Лейни, — Джеймс взмахнул рукой, и Питер, вспыхнув, встал, чтобы ответить поклоном на апплодисменты. И Майкл апплодировал вместе со всеми, считая, что это совершенно заслуженно.

— И, конечно, — улыбаясь, продолжал Джеймс, — я от всего сердца хочу поблагодарить своего мужа за всю его любовь и поддержку. С момента нашей первой встречи и до сегодняшнего дня.

Майк улыбался, стараясь, чтобы выглядело не слишком кисло. «Любовь и поддержку», видимо, Джеймс мог получать лишь из рук Винсента. А у него, Майкла, руки, наверное, были как-то не так устроены, что из них все вываливалось.

— Надо поговорить, — шепнул он Джеймсу, когда тот пробирался по ряду мимо него к своему месту рядом с растроганным мужем.

— Потом, — шепнул Джеймс.

«Потом» им удалось поговорить далеко не сразу. Джеймс не поехал на вечеринку после награждения, а Майклу деваться было некуда — он был обязан провести эту ночь на виду. Опустошение было таким сильным, что теперь он не знал, куда себя деть, а особенно — как перестать хотеть видеться с Джеймсом. Ему казалось, его жизнь катится под откос, а он обреченно стоит, смотрит на это и ничего не может здесь изменить.

«Надо поговорить», — написал он Джеймсу, возвращаясь домой под утро, в такси по розовым рассветным улицам. Чертыхнувшись, вспомнил, что час слишком ранний и Джеймс наверняка спит. Отправил вдогонку: «Прости, если разбудил».

Но Джеймс ответил быстро — сказал, что приедет к нему домой, попрощаться с Бобби перед отлетом.

«Один?» — спросил Майкл.

«Да».

Джеймс приехал умытый, невыспавшийся, кудрявый. Майкл потянулся обнять, но Джеймс отступил от него, подняв плечи.

— Детка?.. — спросил Майкл. Меньше всего ему хотелось сейчас снова ссорится, но тревожный холодок пробрался ему в грудь, предвестник чего-то ужасного и неотвратимого.

— Я больше не хочу ему изменять, — негромко сказал Джеймс.

Сердце упало, забилось где-то в животе.

— Нет, не начинай, я это уже слышал.

— Я больше так не могу, Майкл, — сказал Джеймс, поднимая взгляд. — Я не могу.

— Слушай, — Майкл выставил руки вперед, защищаясь, — погоди решать. Давай поговорим. Ты устал, мы оба вымотались…

— Да, — Джеймс кивнул. — Да, мы оба вымотались. Я увидел твою жизнь. Твою настоящую жизнь. Это то, чего я никогда себе не хотел. Ты стремился к славе, она — твоя. Мне тяжело под таким обстрелом. Я этого не хочу.

Он глубоко вздохнул, прошел мимо Майкла в гостиную. Бобби подбежал к нему, радуясь, завилял хвостом. Джеймс сел на диван, обнял пса, погладил.

— Я чувствую себя таким пустым, — сказал он. — Я никогда не смогу жить так. И продолжать разрываться между вами — мучительно. Я вздрагиваю от его звонков, я каждый раз боюсь, что он скажет, что больше не хочет меня видеть. Я боюсь этого так сильно, что мне трудно с ним говорить. Пойми, Майкл… С тобой хорошо. С тобой весело, ты интересный, талантливый. Я восхищаюсь тобой. Но мне нужна спокойная жизнь. Не такая.

Майкл чувствовал ужас, понимая, что Джеймс ускользает. Отчаянное положение требовало отчаянных мер.

— Уходи от него, — решительно сказал он. — Иди ко мне. Живи со мной.

— Куда я уйду?.. — с похожим отчаянием спросил Джеймс. — Вот сюда? В эту жизнь, которая меня убивает? Я не смогу. И Винсент любит меня.

— А ты его — нет! — бросил Майкл.

— Неправда.

— Правда!.. Ты бегаешь от него ко мне! Может, тебе с ним и хорошо, уютно, спокойно. Но ты его не любишь. Он тебе не нужен.

Джеймс шумно втянул носом воздух, у него заблестели глаза.

— Ты не можешь себе представить, — сказал он аккуратным голосом человека, который сдерживает слезы, — как мне омерзительно то, что я делаю. Что я мечусь между вами и не могу остановиться. А он терпит это. Мы больше не обсуждаем, что происходит, и это молчание убивает меня. Я знаю, что он делает это ради того, чтобы я выбрал… А я не могу. Не могу выбрать. Это неправда, что я не люблю его, — Джеймс резко встряхнул головой. — Люблю. Просто не так, как тебя. Я бы хотел!.. Хотел бы любить его иначе. Он очень близкий мне человек, я чувствую к нему благодарность, нежность, привязанность, все эти чудесные чувства — все, кроме страсти. Любить его было бы проще! Он бы принял, он бы оценил. Он подходит мне, как никто другой, у него есть только один, единственный недостаток. Он — не ты. Но я могу на него положиться. Я знаю, что в любой момент, стоит мне позвать — он бросит все и приедет куда угодно. Он простит мне даже тебя. И это меня ужасает, потому что чем дольше он прощает меня — тем все становится хуже. Он не заслуживает этого. Я никогда не видел от него ничего, кроме добра, заботы, поддержки — и я не могу заставлять его мучаться из-за своих метаний. Мне было бы проще, если бы он возразил мне, если бы сказал, что я должен остановиться, если бы — просто — стукнул по столу кулаком и приказал мне перестать встречаться с тобой. Но он не делает этого. Он молчит. И если это протянется дольше — я боюсь, я начну презирать его, и тогда потеряю единственного человека, который у меня есть.

Джеймс глубоко вздохнул, поднял взгляд.

— Он не может все это прекратить. И я не могу. Видимо, ты сильнее нас обоих. Отпусти меня, Майкл, — попросил он. Губы у него почти не дрожали. — Дай мне уйти. Пожалуйста.

— Нет, — зло сказал Майкл. — Нет! Не проси. Я не пущу тебя, ты мой. Ты должен быть моим, быть со мной.

— Быть с тобой?.. — воскликнул Джеймс. — Как? Как сейчас?.. Прятаться по отелям, чтобы никто не заметил? Вечно дрожать и оглядываться, делить тебя с твоими… — он резко вдохнул, выдохнул: — бабами?.. Хочешь, чтобы все это у меня перед глазами было? Я не хочу такую жизнь, Майкл!

— А какую ты хочешь? — требовательно спросил тот. — Я могу дать тебе все! Сможешь позволить себе, что угодно! Любую жизнь!

— Майкл, — обреченным голосом позвал Джеймс. — Это не вопрос денег. Это никогда не было вопросом денег, ни тогда, ни сейчас. Я хочу жить спокойно. Не бояться взять любимого человека за руку, пригласить на свидание, появиться на публике с ним вдвоем. Я хочу перестать врать. Перестать панически думать, что нас кто-то увидит и это разрушит твою жизнь. Я не хочу притворяться, что ты влюблен в кого-то другого, я вообще никого не хочу видеть рядом с тобой — ни мужчин, ни женщин!

Майкл пробежался пальцами по волосам. От паники у него холодели руки. Ему казалось, что если он немедленно не сделает что-то прямо сейчас, не прыгнет выше своей головы, то жизнь разрушится. И на этот раз уже окончательно.

— Ладно! — жестко ответил он. — Хорошо! Я понимаю — у моей работы есть неприятные стороны. Ты не хочешь их видеть.

Он сделал паузу, зная, что скажет дальше, и замирая от пустоты в груди, словно перед шагом с обрыва.

— Я все брошу, — с вызовом сказал он. — Он ради тебя может все бросить? Я тоже могу! Уеду отсюда. Ты этого хочешь? Возьми! Что теперь? Что-нибудь поменялось?

Джеймс смотрел на него круглыми, почти потрясенными глазами.

— Майкл, ты с ума сошел, — тихо сказал он. — Ты не можешь все бросить. Я не хочу такой жертвы, я не приму ее.

— Почему? — зло спросил Майкл. — Почему от него — примешь, а от меня — нет?

— Потому что это твоя жизнь, твоя мечта, ты любишь эту работу.

— А еще я люблю тебя! Так, как ты и хотел — помнишь? — едко спросил Майкл. — Что ты теперь еще хочешь? Давай, скажи! Тебе не нравится, что я стал таким? Не нравится, что я от тебя не завишу, хочешь, чтобы я снова был нищим? Никому нахрен не нужен, кроме тебя? Так я могу! Так тебе будет удобней со мной? Тогда тебе точно не придется думать, что я нужен кому-то еще! Поиграешь снова в Пигмалиона, да? Будешь меня поднимать, но так, чтоб не слишком, чтоб тебя не затмевал! Да?!

— Перестань, Майкл! — крикнул Джеймс.

— Заведешь себе наконец хомячка Майкла!

— Перестань! Услышь меня хоть один раз!.. Я говорю — «нет»! Я не могу так больше, я не хочу твоих жертв, я не хочу жить с тобой! Ты принес в мою жизнь только боль, стыд и вину! Я теперь только их и чувствую — с ним, с тобой! Постоянно! Перестань разрушать мою жизнь!..

Он вскочил, прошелся вдоль стеклянного камина. Бобби нервно дернулся за ним — оглянулся на Майкла, не понимая, почему они ссорятся.

— Я разрушаю твою жизнь?.. — с тихим гневом спросил Майкл.

— А ты не видишь? Ты делаешь то же самое, что сделал тогда! — крикнул Джеймс. — Как по нотам! Врываешься, ломаешь все, что было построено до тебя, и исчезаешь! Я десять лет собирал себя по кусочкам после первого раза!.. Я не хочу провести еще десять лет, делая то же самое!.. Опять!..

У него покраснело лицо. Он смотрел на Майкла, тяжело дыша — но вместо слез в его взгляде была злость.

— Когда ты исчез в тот раз, — выговорил он, — я оказался в таком… одиночестве. В таком вакууме. Я был как тот гребаный кит, который кричит в пустоту — и которого никто не слышит! Так всегда было — до тебя, но с тобой я впервые понял, что меня кто-то видит. Меня, меня — а не картинку хорошего мальчика! Ты понимал меня. А потом ты исчез! И я опять остался один! Только, благодаря тебе, теперь в одиночестве мне было гораздо больнее! — крикнул Джеймс.

Майкл гневно смотрел на него, не находя слов.

— Мне постоянно снились кошмары, что я умираю, — сказал Джеймс сквозь зубы. — Что я тону, что меня закапывают в землю живым. Я до сих пор их вижу.

Он заметил на столике в саду оставленную Майклом пачку сигарет, вышел наружу, вытряхнул из нее сигарету.

— Я пил, сколько мог, и писал стихи, — сказал Джеймс с сигаретой в зубах. Майкл достал зажигалку из кармана, протянул ему. — У меня из головы не выходили твои слова. Про ледники, океан… Про солнце, которое топится в океане. И превращается в кита, которого некому приручить.

Майкл слушал его, холодея. Понимая, что это конец. Что если Джеймс говорит ему это — все потеряно, больше терять уже нечего.

— Когда Винсент нашел меня, я впервые за долгое время почувствовал, что я не один. Он услышал меня. Рядом с ним у меня перестало болеть то место, где всегда был ты. Чего ты хочешь теперь?.. — с вызовом спросил Джеймс. — Доломать меня?..

— Ты всегда жил на готовеньком, — процедил Майкл. — Даже мнение брал только чужое, всегда позволял другим решать за тебя. Ты не страдалец, детка — ты просто слабак. Раньше слушался папу, теперь нашел папика — его слушаешься, ему в рот смотришь. Без чужой указки жить не получается?.. Нравится, когда за тебя все решают — с кем тебе жить, с кем встречаться, с кем трахаться?.. Эй, детка, у вас же открытые отношения! — язвительно напомнил Майкл. — Тебе ведь можно трахаться на стороне!.. Тебе же позволили! А ты без папиного согласия шагу сделать не можешь, да? Знаешь, что, — бросил он. — Я тебя отпускаю. Катись. Ты ко мне пришел по его указке — от меня уйти не можешь, пока я не разрешу… Ну так я разрешаю. Вали отсюда. Только я кое-что заберу.

Он шагнул к Джеймсу, и прежде, чем тот отшатнулся, залез ему пальцами за ворот рубашки и ухватил шнурок. Дернул, срывая с шеи подвеску. Зажал в кулаке.

— Все. А теперь пошел, — сказал Майкл, кивнув на стеклянную дверь в дом. — Отпускаю. Свободен.

Джеймс пару мгновений смотрел на него в упор, во взгляде была ярость. Потом протянул руку ладонью вверх:

— Отдай.

Голос был таким жестким и твердым, какого Майкл не слышал от него никогда. Он заколебался. Джеймс стоял, глядя на него почти с ненавистью.

— Это мое, — с нажимом сказал Джеймс.

Это была правда. Это было его. Такие подарки нельзя взять назад, нельзя отмотать время и вынуть из памяти чувства. Майкл хотел швырнуть подвеску ему под ноги, наступить каблуком — но не смог. Он мог как угодно поступать со своими чувствами. Забивать на них, забывать, оскорблять их. Но не мог — с чувствами того Майкла из каменного домика под Чидеоком, который, волнуясь, застегнул замочек на шее у Купидончика. Того Майкла, который не знал, что их ждет. Их обоих.

Майкл протянул руку и положил шнурок на открытую ладонь Джеймса. Тот сжал кулак и ушел, не оглядываясь.

Глава 31

Жизнь не кончилась. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю. Майкл иногда вздрагивал, вспоминая, что всего год назад они с Джеймсом жили в Ирландии, делали общий проект — но постепенно воспоминания блекли, задавленные реальной жизнью. Ларри был им доволен. Впереди были новые фестивали, впереди был промо-тур второй части «Неверлэнда» по всем континентам. Ценник Майкла стремительно рос, с других студий начались вежливые звонки с вопросами, не хочет ли Майкл поработать с ними.

— Ты решай, — равнодушно сказал Майкл, когда Зак передал ему эту новость. — Ты мой агент, а я в этом не разбираюсь.

Зак, положив локти на свой офисный стол, подался вперед, буравя Майкла черными глазками. Агентство Зака было не самым крупным в Лос-Анджелесе, но достаточно успешным, чтобы снимать несколько этажей небоскреба в сердце города. Здесь всегда был гул и беготня, визиты звезд часто сопровождались караваном личных помощников, криками, оскорблениями и швырянием в воздух бумаг. Майкл приезжал один.

— Твой контракт с «Нью Ривер» кончается в этом году, — сказал Зак. — На твоем месте я бы серьезно подумал, куда двигаться дальше. Ты привлек много внимания. Но поверь мне, это далеко не предел твоих возможностей.

Майкл, качая ногой, смотрел в окно.

— Угу.

— У тебя творческий кризис? — настойчиво спросил Зак, почти ложась грудью на стол. — Поговори со мной, Майки. Чего тебе не хватает? Я достану.

— Нет у меня никакого кризиса.

— Это хорошо, — с энтузиазмом сказал Зак. Но по тону было слышно, что он ни на секунду ему не поверил. — Потому что вот эта стопка, — он положил руку на высокую кипу сценариев у себя на столе, — лежит и ждет, пока ты выберешь себе что-нибудь по душе. Они все просят, требуют, умоляют дать им тебя. Они готовы платить столько, сколько ты скажешь, потому что они наконец осознали, какое ты золото. Но ты мое золото, — угрожающе сказал Зак. — И я хочу знать, что происходит с моим золотцем, с моей Джин Харлоу.

— Не подлизывайся, — отозвался Майкл и съехал к краю сиденья, уронив голову на спинку дивана. Задрал ногу на ногу. — Мне все равно. Выбери сам.

— У тебя нервный срыв, — обреченно констатировал Зак. — Тебе надо взять отпуск. Давай я отправлю тебя в какое-нибудь тихое, приятное место?

— В Антарктиду, — без улыбки предположил Майкл.

— Тихое, приятное, теплое место, — поправился Зак, явно начиная всерьез тревожиться.

— Сомали.

— Майки!.. Ты заставляешь меня волноваться.

— У меня все хорошо, — отозвался тот, глядя в окно.

Он точно знал, что у него нет ни творческого кризиса, ни какого-либо другого. Ему просто нужно было немного взбодриться, пока Зак выбирал, кому продать его подороже, чтобы отхватить себе десять процентов пожирнее. Даже всемогущему Ларри можно было начать ставить условия. Спрашивать с него не семь миллионов, а десять. Пятнадцать.

Для Майкла все эти цифры так и оставались абстракцией. Реальности в его жизни оставалось все меньше и меньше, но тут спасала Виктория — и кокаин. Под ним было хорошо. Под ним Майкл чувствовал себя классным, живым, он нравился сам себе и думал — какой же Джеймс дурачок, что отказался от него, вот такого. Зря отказался.

А время бежало, сливаясь в бесконечные ночи, залитые знакомыми огнями чужих вечеринок. Танцы, бассейны, девчонки в бикини, огни, снова ночь, опять ночь, все еще ночь. Днем он спал, а ночью отпускал тормоза, закрывал глаза и не следил, куда его принесет.

Оглянувшись, он мог неожиданно обнаружить себя под мостом, рядом с темнокожей бездомной в дредах, в середине спора о том, почему Лейкерс продули в последнем чемпионате — не имея понятия о том, кто такие Лейкерс и какой вид спорта они вообще представляют — бейсбол, хоккей или волейбол? Он оглядывался и видел, что оказался на чужой свадьбе, в одной руке у него — кусок свадебного торта, в другой — розовый садовый фламинго. Он открывал глаза и просыпался в чужой спальне, в кровати с балдахином из золотой парчи, в одном кроссовке, в наполовину расстегнутых штанах, с футболкой, залитой вином и сладким парфюмом. Он поднимал голову с черного сиденья лимузина, который катал его по городу, пока он спал. И если ему становилось тошно от самого себя, он просто пил больше.

В одно из таких пробуждений он очнулся у себя дома — одетый, в постели, с огненной головой. Голова болела так, словно кто-то спилил ему череп и насыпал внутрь горячих углей, а глаза заменил печеными яйцами. Он поднес руки к лицу, осторожно приложил к нему ладони — даже хмуриться было больно. Дышать получалось лишь через рот, носа он не чувствовал.

Он не помнил, какой сегодня день. Какой месяц. Что с ним было последние несколько дней?.. недель?..

Он приложил холодные пальцы к глазам. Любое прикосновение причиняло боль, но от холода становилось легче. Ему нужно было бы подняться, дойти до ванной комнаты и забраться в холодную воду, но это путешествие казалось настолько же нереальным, как путешествие пешком до Нью-Йорка. Он не мог даже пошевелиться, не то чтобы встать.

Тихо раскрылась дверь, тихий шепот позвал:

— Майкл?..

Голос принадлежал Эвану.

— Что ты тут делаешь… — беззвучно отозвался Майкл.

— У меня запись диска с Лос-Анджелесским филармоническим оркестром. Как ты себя чувствуешь?

Эван на цыпочках скользнул по полу, присел на край кровати. Наклонился, тронул пальцами лоб. Вид у него был взволнованный.

— Ты меня пригласил, — сказал он. — Сказал, я тебе совершенно не помешаю, если остановлюсь здесь. Если тебе неудобно, я могу…

— Нет, — шепотом перебил Майкл. — Нет, оставайся. Все хорошо. Я просто…

— Ты просто выпил больше, чем нужно, — с ужасающим сочувствием сказал Эван.

Такой понимающий, такой деликатный, что Майкл почувствовал, как нос вдруг распух, будто по нему врезали кулаком. Глаза начало жечь, как от соли. Он разлепил губы, вдохнул. Горечь, гнездившаяся где-то там, под языком, подступила ближе, начала просачиваться медленным ядом наружу — в дыхание, на кожу сквозь поры, в слюну. Эван был таким чудесным — и таким наивным, что от его присутствия Майкла начало знобить. Эван ничего не знал ни о нем, ни о его жизни. Майкл всегда берег его. А теперь он был здесь, а Майкл лежал, как медуза, перемолотая штормом. Еще живая, но уже умирающая.

— Ты знаешь, что я любил тебя?.. — безнадежным шепотом спросил Майкл.

— Что?.. — переспросил Эван, подняв брови, и наклонился чуть ближе, явно уверенный, что ослышался.

— Я любил тебя, — повторил Майкл. — В детстве. С первого взгляда. Во мне все останавливалось, когда я смотрел на тебя. Я хотел на тебе жениться.

Эван заморгал. Он выглядел крайне смущенным, даже порозовел от неловкости. Наверное, это было самое неподходящее время для признаний, но Майклу на это было плевать. Его никогда не заботил вопрос подходящего времени.

— Пока ты был рядом, я точно знал, что в моей жизни все правильно. В ней был смысл. Защищать тебя и то, что ты делаешь. Я восхищался тобой так сильно, что у меня не было слов. Иногда мне было боязно брать тебя за руку. Мне все время казалось, у тебя на пальцах должна быть волшебная пыльца… как у фей.

— Майкл, — виноватым тоном сказал Эван, выпрямляясь. — У тебя ужасная температура. Ты бредишь.

— Нет, — шепотом сказал тот, не отводя глаз он его растерянного лица. — Это правда. Когда ты уехал, я чуть не умер. Мне хотелось умереть — я просто не знал, как. Я надеялся, что если лягу и буду лежать достаточно долго, все случится как-нибудь само собой.

Эван смотрел на него недоверчиво. Потом взял за руку, погладил по запястью.

— Майкл, это ужасно, — с сочувствием сказал он. — Нет, я не про твои чувства, а про то, что ты так переживал. Я не знал.

— Я сам не знал, — шепотом сказал тот, закрывая глаза. — Что я мог знать? У меня даже слов не было. Я мог об этом только молчать.

— Я с тобой посижу, — успокаивающим шепотом сказал Эван. — Хочешь?..

— Лучше ляг, — попросил Майкл.

— Ладно, — охотно отозвался тот. — Я только выключу… у меня там тушится кое-что. Хочешь есть?..

— Меня стошнит, — честно сказал Майкл, приоткрывая глаза. — Лучше просто воды.

Эван коротко сжал его руку, поднялся и вышел из темной спальни. Майкл лежал, слушая. Эван сбежал по ступенькам лестницы, все затихло. Только за окнами в отдалении слышался собачий лай и детские голоса. Майкл лежал, пережидая головокружение. Медленно поднимая руку, прикладывал пальцы к горящему лбу и щекам. Надо было попросить Эвана принести льда, но он слишком плохо соображал, чтобы сказать вовремя. Надо было сказать. Он крутил в голове эту мысль, повторяя ее на разные лады, будто вертел кубик, где на каждой стороне была часть картинки. Все эти части как-то нужно было сложить в одну, но он не понимал — как, если картинка одна, кубик — один, а сторон у него — шесть.

Эван вернулся, сел на прежнее место, протянул стакан:

— Пей.

Майкл со стоном попытался подняться, но не смог.

— Поставь, — хрипло попросил он, жмурясь. — Я потом…

Эван ничего не ответил — но Майкл почувствовал, как узкая ладонь с длинными пальцами просунулась под влажный от пота затылок, потянула, приподнимая. К губам прижался стеклянный край. Майкл сделал несколько жадных крупных глотков, чувствуя, как холодная вода проливается из края губ и течет по шее. Выдохнул почти со стоном, падая назад, на подушки. Стало немного легче. Он утер рот, провел влажными ладонями по лицу. Шепотом попросил:

— Ложись.

Эван поставил стакан на тумбу возле лампы, обошел кровать и лег рядом, придвинувшись ближе. Майкл, не открывая глаз, повернулся, ткнулся в него горячим лбом, куда-то в грудь. Там была, кажется, пуговица, и она вдавилась в кожу над бровью, жгучая, как сигаретный ожог. Майкл глубоко вздохнул, но не отодвинулся. Он слышал мятно-фруктовое дыхание Эвана, запах его дезодоранта. Протянув руку, он вслепую нашарил его кисть, взял длинные пальцы, подтянул их к себе, к груди. Эван второй рукой молча пригладил ему волосы. Прочесал их кончиками пальцев, будто выпутывая из них раскаленную железную сеть.

— Давно ты здесь? — вполголоса спросил Майкл.

— Два дня. Ты со вчера в ужасном состоянии. Что с тобой происходит?.. — шепотом спросил Эван.

— Не знаю, — честно отозвался Майкл. — Кажется, я просто мудак. И всегда им был. И всегда буду. И это неисправимо.

— Мне кажется, ты зря столько пьешь, — осторожно сказал Эван.

— Я не только пью, поверь мне, — отозвался Майкл.

— Зачем?..

Это был очень простой вопрос, на который не было никакого ответа. Ни простого, ни сложного.

— Я не знаю.

Он почувствовал, как прохладные узкие губы прижались к его воспаленному лбу.

— Майкл, — тихо сказал Эван в его лоб. — Ты должен знать, скольким в своей жизни я обязан тебе. Мне всегда казалось, что ты это знаешь. Ты не можешь не знать, потому что ты это делаешь — нельзя же делать и не понимать?

— Еще как можно…

— Мы никогда об этом не говорили. Я не знаю, почему — мне казалось, все это так очевидно… Ты всегда верил в меня. Мои родители не всегда в меня верили. Мои учителя. Я сам не всегда в себя верил. Иногда мне казалось, что я не справлюсь. Что я не смогу научиться, что все, что я слышу, я никогда из себя не выпущу… Потому что у меня слабые пальцы, потому что мне трудно, потому что мне не хватает терпения… А ты верил. Просто верил. Не сомневаясь. Всегда. И когда мне хотелось сдаться, когда у меня болели руки, спина, когда мне хотелось все бросить и забыть про музыку — у меня перед глазами вставал твой взгляд. Как ты смотрел на меня, когда я играл. Каким ты был светлым. Ты слышал меня. Ты вдохновлял меня.

— Ну и кто теперь бредит?.. — пробормотал Майкл.

— Я играл, словно ты все еще рядом, — сказал Эван. — Я так привык к тебе, что я, кажется, с тобой просто не расставался. Ты всегда был у меня в голове. И в сердце. И что бы ты там о себе ни думал, — мягко и уверенно сказал он, — для меня ты всегда будешь тем Майклом, который слушал меня. Который защищал меня, провожая из школы. Самым лучшим, самым прекрасным другом, который только может существовать. Мечтателем. Фантазером.

— Его больше нет, — сипло сказал Майкл.

— Есть, — невозмутимо сказал Эван. — Для меня — есть. Сейчас и всегда.

Майкл прижался лбом к его пуговице еще теснее, подставляя голову под ласковые пальцы.

— Я повел себя, как урод, с одним человеком, — шепотом признался он. — Которого очень люблю. И он ушел.

— Вы расстались с Викторией?

— При чем тут Виктория… — вздохнул он. — Нет. Есть… один парень.

Эван молча гладил его по голове, будто для него это была не новость — или, может, ему было абсолютно плевать, из-за кого убивался Майкл, был ли это мужчина или женщина. Майкл молчал, не зная, что еще сказать, да и не испытывая большого желания говорить, пересказывать всю историю своих отношений с Джеймсом. Голова болела, лицо пылало, будто его сунули в костер. Даже кожа головы ныла. Он лежал, закрыв глаза, сосредотачиваясь на том, чтобы дышать, отвлекаясь от боли, высверливающей виски и стреляющей огненными молниями через челюсть.

— Это правда, — прошептал Майкл, иррационально возвращаясь к оставленной теме. — Ты же помнишь, как мы целовались?..

Эван издал тихий звук — то ли вздох, то ли смешок.

— Помню, — по голосу было слышно, что он улыбается. — Мне казалось, ты просто дурачишься.

— Нет, — тихо сказал Майкл. — Это было всерьез. После тебя я никого не любил. Пока не встретил его.

— А он?..

— Он женат. И я не хочу портить ему жизнь. Уже и так испортил. Все, что мог.

Эван молча гладил его по вискам, едва нажимая на них. Майкл жмурился, под веками плавали золотые и красные пятна.

— Я не знаю, что тебе сказать, — прошептал Эван. У него был голос, полный сочувствия и смирения. — Мне очень жаль. Я бы хотел помочь тебе. Но ты никогда не давал мне возможности.

— И не дам, — сказал Майкл. — У меня в жизни осталось мало хорошего. Если ты в нее влезешь — с тобой будет, как со всеми. Я не хочу быть с тобой мудаком. Поэтому не пускаю.

Эван длинно вздохнул. Подложил локоть под голову, сполз чуть ниже, чтобы оказаться с Майклом нос к носу. У него были грустные глаза. Большие, очень красивые, опушенные золотыми ресницами. И светлые веснушки под ними.

— Тебе лучше поспать, — тихо сказал он. — Я скоро уеду на студию.

— Ладно, — шепнул Майкл. — Иди. А где Бобби? — вспомнил он.

— Бран повел его погулять. С ним Дакота. Тебе не кажется, — вдруг с таинственной улыбкой спросил Эван, — что у них что-то есть?

Майкл рассмеялся от этой внезапной наивности, поморщился — голова загудела от смеха.

— Они же были вместе на свадьбе.

Эван смущено заулыбался.

— Ой. Я не обратил внимания, — признался он. — Я помню, что они были вместе, но я думал, они просто друзья.

— Они встречаются, — сказал Майкл. — Ладно, иди… Я постараюсь поспать.

Второй раз Майкла разбудил Бобби, вернувшийся с прогулки. Он залез на кровать, пристроил Майклу голову на плечо и шумно вздохнул. В последнее время он начал сдавать, и Майкл с ужасом думал, что будет, когда тот умрет. Однажды ведь он умрет. Майкл винил себя за то, что не уделяет ему достаточно времени, пропадая то на съемках, то в водовороте тусовочной жизни. У Бобби потихоньку седела морда, и если раньше это было незаметно в сизой шерсти, то теперь было уже очевидно. На прогулках он больше не гонялся за белками, которых раньше считал своими личными врагами, а позволял им мирно заниматься своими беличьими делами. Когда он умрет, последняя связь с Джеймсом прервется. Как сказать ему об этом тогда?..

Майкл гладил его по шее, прислушивался к голосам в доме. Дакота смеялась, Бран громко рассказывал что-то уморительное, как он умел.

Счастливые. Майкл так завидовал им. Эвану почему-то — нет, хотя тот в личной жизни тоже был счастлив. Но его жизнь не проходила на глазах у Майкла, она была всегда где-то там, за горизонтом. Майкл, конечно, часто спрашивал, как дела у его жены и детей, что происходит в их жизни — но никогда по-настоящему не был близок с его семьей. А вот Дакота и Бран были близкими. И он завидовал им так, что его тошнило. То ли у него продолжалась мигрень, то ли это затянулось похмелье — но он лежал, слушал и почти ненавидел их.

Устав валяться и ненавидеть, он выполз из постели. Добрался до ванной комнаты, напился холодной воды. Вернулся обратно в кровать. Голоса стали громче — Дакота и Бран поднялись на второй этаж, вполголоса споря, кто где будет спать. Одну гостевую уже занимал Эван, эти двое делили оставшиеся три: Дакота настаивала, что спать будет одна. Бран не то чтобы спорил, скорее предлагал компромисс в виде надувного матраса, на котором он разместится в ее комнате. Та отказывалась наотрез. Майкл слушал и думал, что ее выебоны начинают просто бесить.

Просочившись в спальню, Бобби, разумеется, не закрыл за собой дверь, и чуть погодя в нее заглянул Бран — проверить, все ли путем. Майкл вяло махнул ему рукой, не вставая.

— Что, вечеринка не удалась? — поддразнил тот. — Или годы уже не те?

— Иди нахер, — посоветовал Майкл, абсолютно не настроенный шутить.

Бран перестал улыбаться, плечом отодвинул дверь и зашел уже целиком, а не только бритой башкой.

— Выглядишь дерьмово, — сказал он, подойдя ближе и складывая руки на груди. — Пахнешь тоже не очень. По-моему, тебе пора к анонимным алкоголикам.

Майкл пренебрежительно фыркнул.

— Я еще не настолько слетел с катушек, чтобы лечиться.

— А когда ты достаточно слетишь, будет уже поздно, — серьезно сказал Бран. — Эван мне чуть ли не в панике позвонил. Ты при нем себе раньше такого не позволял.

— Он неожиданно приехал, — раздраженно сказал Майкл. — Я вообще не знал, что он ко мне собирается.

— Ты ж его сюда и позвал, — напомнил Бран, хмурясь. — Ты мне еще неделю назад твердил, что не пустишь его ни в какой отель, если он может остановиться у тебя. Что, не помнишь?

— Помню, — недовольно соврал Майкл, судорожно шаря в памяти и абсолютно не находя в ней тот момент, когда он узнал о приезде Эвана и тем более когда успел сказать об этом Брану.

— А по-моему, ты пиздишь, — сказал Бран и шагнул ближе. Нахмурился еще сильнее. — Вы что, так и будете с ним сраться, как по расписанию?

— С чего ты вообще взял, что дело в нем? — с вызовом спросил Майкл, мгновенно сообразив, что речь уже не об Эване.

— Да с того, что как он появился, вы только этим и занимаетесь! То вас не отлепить друг от друга — только с хирургом, как сиамских близнецов, блядь!.. То он от тебя типа уходит, а ты идешь в запой. Не, если это у вас такие вот отношения, — Бран поднял ладони, — если тебя все устраивает, то мне плевать. Но че-то по тебе не скажешь, что тебя все устраивает.

— Заткнись, а, — попросил Майкл. — Нет никаких отношений.

— Ну, то есть он опять от тебя ушел, — кивнул Бран. — Мужик, давай ты мне заранее составь график, какая у вас регулярность этой вот карусели. Месяца три? Четыре? А то я не могу каждый раз внезапно к тебе подрываться, у меня своя жизнь есть.

— А я тебя не просил ко мне подрываться! — Майкл взъярился так, что аж нашел в себе силы сесть. Бобби недовольно заворчал и переложил голову ему на колени. — Я не просил ко мне приезжать! Занимайся своей жизнью — я тебе что, мешаю?!

На громкие голоса явилась Дакота. Оглядела их обоих, подняла брови. От ее вида Майклу стало еще хуже. Кажется, он всерьез ненавидел и их, и эту непрошенную заботу, и недоступную возможность вот так, как они сейчас, молча переглядываться с Джеймсом и понимать друг друга без слов.

— Что ты смотришь на меня! — выкрикнул он. — Тоже что-нибудь сказать хочешь?! Совет дать! Ты же специалист в отношениях!.. Узкопрофильный…

— За языком следи, — резко перебил его Бран.

— Не надо меня защищать, я сама могу! — мгновенно ощетинилась та, и у Майкла перехватило горло от обиды за Брана, который позволял с собой так по-свински обращаться. Как она вообще смела затыкать ему рот?! Как она вообще смела так мотать нервы и душу и все, что можно, его лучшему другу?!

— Конечно, ты все можешь! — язвительно бросил он. — Нахер тебе вообще мужики, если ты все сама? Трахалась бы с лесбиянками, раз мужики тебе так противны!

— Майкл, — Бран угрожающе наклонил голову, и никакой прежней шутливости в нем не осталось — той, грубой, задиристой, которая была еще минуту назад. Теперь он смотрел на Майкла так, как когда-то смотрел на тех, против кого вставал вместе с Майклом. Как на врага. Как на того, кого сейчас будут пиздить.

— Он тебя еще защищает, смотри!.. — не выдержал Майкл. — Смотри! Тебя! Дуру! Ухаживает за тобой, все твои капризы дебильные готов выполнять! Добрый, заботливый, сильный!

Бран шагнул к кровати, схватил Майкла под мышки двумя руками и выволок на пол, поставил. Но Майкл был так увлечен, что не заметил — только схватился за плечо Брана, чтобы не упасть.

— Красивый! Умный! Обеспеченный! — не унимался он.

Застывшее лицо Дакоты было похоже на фарфоровую маску с нарисованными глазами и неподвижным ртом. Бран сбросил с себя его руку — Майкл схватился снова, иначе не устоял бы.

— Че тебе еще надо? — выкрикнул Майкл Дакоте. — Че тебе еще не хватает? Если он тебе никогда не скажет — так я скажу!

Бран сбросил руку, Майкл схватился второй — его шатало, стоять без опоры он не мог.

— Я все понимаю, — Майкл мотнул головой и с запозданием понял, что зря — его замутило, пришлось зажмуриться, переждать. Бран тоже ждал. И Дакота молчала. — Я понимаю, — проникновенным голосом сказал Майкл, сжимая плечо Брана, и пытаясь сфокусировать взгляд на его лице. — Когда любишь кого-то, а он мудак, — Майкл вяло взмахнул рукой, изображая смирение перед сложными жизненными обстоятельствами, — как-то закрываешь на это глаза. Сил нет, — Майкл костяшками ткнул себя в грудь, — одновременно любить и все видеть. Я знаю, — он попытался тряхнуть Брана за плечо, но тот стоял, монолитный, как скала, и смотрел на Майкла, не мигая. — У меня такой же. В Париже. Мужу со мной изменять не хочет. Сегодня хочет, завтра не хочет!.. — выкрикнул Майкл в сторону Дакоты. — Поди, блядь, пойми! Так я тебе за него скажу, раз он молчит! Знаешь, почему он молчит? Потому что тебя обижать не может!

Майкл сглотнул, переступил на месте, продолжая держаться за Брана, глядя на Дакоту с выражением «А?! Каково?!»

— А я могу и обидеть, — широким жестом предложил Майкл. — Мне можно.

Бран придержал его за пояс, чтобы стоял ровнее. Отступил на шаг, оставив Майкла балансировать на двух ногах. Это была задача нетривиальная, Майкл махнул руками — шагнул за Браном, уцепился опять. От такого маневра он оказался еще ближе к Дакоте, чем был, и это вызвало у него новый приступ ярости. Особенно то, что она не возражала, не спорила, даже не плакала — просто смотрела на него мертвым взглядом, как на муху на потолке.

— Ты, стерва, его изводишь, — гневно продолжил Майкл, тыкая пальцем в ее сторону. — А он все терпит! Потому что любит! А твои закидоны у него уже вот где!.. И у меня! Единственному мужику, который тебя любит, дать не можешь!.. Да просто скажи, что ненавидишь его! Как всех! Потому что мужик! И плевать, какой он! Перестань над ним издеваться! — яростно потребовал Майкл. — Феминистка херова!.. Ебал я таких феминисток!..

Бран резким жестом скинул с себя обе его руки. Майкл, качаясь на неустойчивых ногах, с непониманием глянул ему в лицо — мол, я тебя тут защищаю, что ты мне тут мешаешь?.. Бран выждал две секунды, убедился, что Майкл стоит. Шатаясь, но стоит сам. И врезал от души, кулаком в лицо, разбив сразу и нос, и губы. Майкл отлетел к кровати. Та подсекла его под колени, он рухнул лицом в подушки. Бобби вскочил, взвизгнув, гавкнул на Брана. Дернулся к нему, замер на месте над Майклом, непонимающе заскулил.

Майкл лежал мордой в подушках, не шевелясь, только хлюпая кровью из носа и кащляя от тошноты — от удара голова, кажется, наконец взорвалась, и боль временно отступила, но стремительный полет на кровать вызвал острый приступ головокружения. Сквозь звон в ушах Майкл расслышал, как Бран тихо позвал за собой Дакоту:

— Идем.

Та не ответила. Но, судя по цоканью каблуков, ушли они вместе.

Потом внизу хлопнула дверь. Поднялись гаражные ворота, Майкл услышал мотор Мустанга, который водил Бран. Машина, недовольно ворча, задержалась на подъездной дорожке, что-то характерно звякнуло. Кажется, Бран выкинул из окна ключи от его дома.

Бобби, взволнованно тявкая, тыкался в Майкла мордой, толкал лапой, чтобы перевернуть. Майкл перевернулся сам, чтобы тот не пугался. Пощупал лицо. Нос и губы вспухли, залитые кровью. Боль отдавалась даже в затылок. Нужно было умыться до прихода Эвана — но Майкл не успел. Он хотел полежать всего минутку, прийти в себя, прежде чем доползти до ванной — но отрубился, его разбудил испуганный возглас Эвана:

— Майкл!..

Он зашевелился, давая понять, что жив, кое-как сел на краю постели.

— Все нормально, — пробормотал он. Челюсть и рот болели так, словно по ним проехалась газонокосилка. — Это Бран заходил. Мы поссорились.

Эван смиренно вздохнул.

— И ты еще будешь мне говорить, что ты изменился, — мягко сказал он. — Ты никогда не умел держать язык за зубами, а чуть что — лез в драку.

Майкл пожал плечами и неловко улыбнулся. Засохшая кровь, стянувшая губы, треснула. Эван прошел мимо него в ванную комнату, примыкавшую к спальне. Включил воду, немного пошумел. Вернулся с мокрым полотенцем. Майкл сидел на краю постели, не двигаясь, поддерживая голову руками. Эван присел перед ним на колени, заставил убрать руки от лица.

— Ты весь в крови, — с укором сказал он, аккуратно протирая Майклу подбородок. — Тебе же и так плохо. О чем вы только думали?

— Тебе лучше тоже уйти, — шепотом попросил Майкл. — Пожалуйста?.. Я тебя тоже обижу.

— Ну-ну, попробуй, — скептически сказал Эван, чистым уголком полотенца стирая засохшую кровь у него под носом.

И он остался, хотя Майкл считал, что это он зря. Но у Эвана на все было собственное мнение, и при всей его мягкости, если он упирался, переубедить его не мог никто. Никогда. Переубедить можно было Майкла, можно было воззвать к разуму Брана, можно было уговорить Томми. Но Эван оставался непоколебим.

У него был твердый график — в отличие от Майкла, который во время любого проекта чувствовал себя на работе круглые сутки. Съемки могли идти на рассвете, днем, глубокой ночью — когда угодно, и он всегда должен был быть готов. У Эвана даже близко не было такого сумасшедшего расписания. Он уходил утром, возвращался вечером. Возвращаясь, негромко шумел, бродил по дому, напевал под нос.

Чтобы не портить ему жизнь, Майкл прибегнул к испытанному средству. Постоянно одалживаться у приятелей и Виктории он не хотел, а оскаровская компания, включающая в себя расходы на кокаин, давно закончилась. Закончились и оставшиеся от нее запасы, рассованные по карманам, там же забытые и там же найденные. Ему нужен был собственный надежный дилер, и он позвонил Заку с требованием найти подходящего.

Зак ничуть не удивился — он словно ждал такого звонка.

— Я согласен, тебе не повредит немного расслабиться, — деловым тоном сказал он. — Я дам тебе месяц. Потом откатаешь промо-тур «Неверлэнда» — и поедешь в рехаб, я прямо сейчас забронирую тебе место на август. Сделаем все тихо, вернешься свежим и отдохнувшим. Я приеду к тебе сегодня, подпишешь соглашение.

— Когда приедешь? — нетерпеливо спросил Майкл.

— Дай мне три минуты найти типовой бланк и вписать твое имя, — съязвил Зак. — Уже еду.

Когда через пару дней после визита Зака ему стало легче, ему пришла в голову удивительная мысль о том, что он, наверное, с Джеймсом был немного неправ. Не во всем. Но неправ. Главным образом он был неправ в том, что, вымотанный этой Оскаровской гонкой, позволил себе поддаться гневу. И точка, которую они хотели поставить совместным фильмом, вышла какая-то некрасивая.

Майкл нашел в себе силы посмотреть «Баллингари» только когда его закончили прокатывать по всем крупным кинотеатрам, и он остался лишь в тематических программных подборках. Он с трудом отыскал маленький пыльный кинотеатр на далекой окраине, где сеанс начинался в половину одиннадцатого. Сделал лицо попроще, чтобы не казалось настолько узнаваемым, взял самое большое ведро попкорна, чтобы нервно закидывать в рот, пока будет смотреть. Кроме него, в зале была только расстроенная темнокожая домохозяйка средних лет и мужик в клетчатой рубахе, с круглым животом и седеющей бородой, похожий на дальнобойщика, которому негде скоротать время. Они его не узнали, да и вообще не были намерены его рассматривать, очевидно приняв за такого же неудачника, которому некуда больше податься.

Они распределились по залу максимально далеко друг от друга. Майкл устроился, сунул ноги под кресло впереди. Перекрестился бы еще, если бы думал, что поможет. Переждал чужие трейлеры. Глубоко вздохнул, когда началось.

Когда камера поплыла вверх по сапогам, заляпанным грязью, он с шумным выдохом сунул в рот горсть соленого попкорна, зажмурился — но заставил себя открыть глаза. И увидел Эрика. Сразу. Не себя — его. Все, что он делал — они делали — на протяжении нескольких месяцев, ожило, задышало и обрело плоть. Майкл помнил, как они это снимали, помнил, как сам отсматривал рабочие дубли — но вот так, на экране, смонтированное в единую ленту, оно выглядело совершенно иначе.

Ощущение было даже немного жутким. Когда он смотрел в глаза Эрика, он не видел себя. Его там просто не было. Там был Эрик. Там, за этими глазами, был другой человек, другой мир, другая вселенная. Он ни на миг не узнавал себя. Отчасти это даже пугало — видеть, что в твоем теле, с твоим лицом, расхаживает другой человек. Майкл смотрел во все глаза и с удивлением обнаруживал, что не помнит части сцен, каких-то деталей. Не помнит, почему там, за столом с Терренсом и семьей, на ужине в честь приезда хозяина поместья, он переглядывается с Мойрин и раздраженно качает вилку в пальцах — он просто не помнил, что делал так. Он слышал свои слова, будто впервые. Внутренне вздрагивал, когда Эрик, бросив спокойный тон, вдруг взвивался на пустом месте. Видел едва заметную дрожь, пробегавшую по его лицу. Видел взгляд — абсолютно чужой, незнакомый. Будто что-то влезло в него и поселилось в нем, и живет и дышит через него. У него мурашки пробегали по рукам каждый раз, когда он замечал это.

Напряжение между Эриком и Терренсом росло с первой же минуты знакомства, вылившись наконец в сцену на маяке — страстную и очень злую. Питер был бесподобен. Напуганный, оглушенный, жадный одновременно. Он вкладывал себя целиком и выворачивался наизнанку — глядя на него, Майкл бы сам усомнился, что тот играет, а не чувствует все, что творилось там на экране. Они все были настолько живыми, настолько естественными, что Майклу все время мерещилась какая-то мистика — они не играли, они просто были там, они просто скатались на пару месяцев в прошлое и засняли то, что произошло. Одна маленькая история во времена большой трагедии. История, которая не могла кончиться хорошо. Любовь во время войны — любовь ли? Что их связывало друг с другом? Как, из чего родились их решения — те, последние?..

У Питера с пистолетом было жесткое, решительное лицо — будто в какой-то момент он и правда одолжил у Эрика его непреклонность. У Эрика в глазах был огонь, ужас — и жажда, когда Терренс хлестнул его по лицу лошадиным стеком. Майкл помнил этот удар — Питер врезал всерьез, от души, синяк потом пару дней пришлось прятать за гримом.

Он знал, чем все кончится — и все равно, кажется, не дышал, когда заполыхало поместье. И когда Эрик, оглядываясь в последний раз, понимал, что больше никогда не увидит ни этого неба, ни этой земли.

Потом он сидел, глядя на титры. Пропустил мимо глаз свое имя, Питера, режиссера. Дождался, пока появится Джеймс. Их имена были далеко друг от друга, — но ближе сейчас, чем они сами.

Джеймс не ответил ни на первое, ни на второе сообщение. Звонить Майкл не решился, но поговорить было нужно. У него мелькнула безумная мысль позвонить Винсенту — но он решил, что это будет уже чересчур. Несмотря на то, что у него не было намерения встретиться с Джеймсом, чтобы вымолить у него пару новых встреч, разговаривать об этом с Винсентом казалось ему то ли верхом цинизма, то ли той вершиной цивилизованных коммуникаций, до которой ему было не доползти.

Поэтому он решил приехать.

И извиниться лично.

Сказать, что бы неправ. Сказать, что они сделали невероятный фильм. Поздравить, нормально уже, с полученным «Оскаром». Сгладить это муторное впечатление, которое у него оставалось от их последнего разговора. Может, Джеймс его и не простит. Но Майкл понимал, что должен ему что-то сказать, даже предполагая, что говорить придется через закрытую дверь. Все равно надо было сказать, что он сожалеет. Даже если это ничего не изменит.

И он улетел в Париж.

В квартире на улице Розье ему никто не открыл. Внутри тоже было тихо. Майкл уселся под дверью, прислонился к ней головой, намереваясь дождаться Джеймса. Он сидел на полу, привалившись к двери, и курил. Он был готов провести здесь неделю, месяц. Но ожидание закончилось гораздо раньше.

Винсента он узнал по шагам, но не сдвинулся с места. Тот остановился рядом, позвал:

— Майкл.

Голос у него был усталый. Майкл даже испытал к нему что-то вроде сочувствия. Винсент, наверное, надеялся, что избавился от него окончательно — но смотри-ка, опять этот мудак сидит под дверью, караулит твоего мужа.

Майкл раскрыл глаза и молча посмотрел на него снизу вверх. Он сейчас не испытывал к Винсенту ни ненависти, ни злости. Только зависть.

— Джеймс на Луаре, — сказал Винсент, сунув руки в карманы легкого пальто. Красивый кашемировый шарф крупными складками лежал на его шее. — Его здесь нет.

— Мне надо поговорить с ним, — сказал Майкл, не поднимаясь. Он сидел, загораживая Винсенту дверь, но тот почему-то не торопился возмущаться ни этим фактом, ни наглостью заявления.

Он только покивал, подняв брови, будто мысленно с чем-то соглашался. Взгляд у него был рассеянным.

— Ну, раз так, — задумчиво сказал он, и достал из кармана связку ключей, — давай мы с тобой тоже поговорим. Хочешь выпить?..

— А ты предлагаешь?.. — почти мирно спросил Майкл, поднимаясь на ноги.

Винсент неопределенно пожал плечами, мол, у меня нет выбора. Когда Майкл посторонился, отпер замок и шагнул вглубь квартиры, оставив створку двери открытой, явно приглашая Майкла зайти.

— Прошло больше года. А он все еще не может определиться, — спокойным тоном сказал Винсент, разматывая шарф. — Нам нужно ему помочь. Решить, что с этим сделать.

— Что с этим можно сделать? — заторможено спросил Майкл, ошарашенный таким прямым ходом. Что значит — «он все еще не может определиться»? Определился же вроде? Нет?..

Винсент покосился на него, смерил глазами с головы до ног. Хмыкнул.

— Я вижу только один вариант, — сказал он и ушел в комнаты. — Вино?.. Коньяк?.. — громко спросил он оттуда.

— Какой вариант?.. — спросил Майкл, следуя за ним.

Винсент развернулся к нему от винного шкафа с бутылкой в руке.

— «Шато Сен-Патрис-сюр-Луар». Наше маленькое семейное хобби. Садись, — он кивком указал на диван. — Поговорим.

Глава 32

Майкл никогда не разбирался в вине. Как-то все не складывалось разобраться. Он мог сделать сложное выражение лица, которое при желании читалось, как «впечатленное вежливое одобрение» или «сдержанное недоуменное отвращение», оставляя трактовку в ту или иную сторону на совести наблюдателя. Но по-настоящему отличить хорошее вино от плохого он не мог никогда. Да и вообще не был ни знатоком вина, ни знатоком алкоголя. Пил, что пилось. И все.

«Шато-Сюр-Пюр-Мюр», предложенное Винсентом, пошло у него так же, как и дешевое калифорнийское из картонной коробки. Знаток, может быть, распознал бы в нем редчайший сорт винограда, удобренный розами, с оттенками цитрусов, эвкалипта и баклажана (Майкл на подобных перечислениях всегда мгновенно отключался, для него не было лучшего снотворного, чем кулинарная книга) — Майкл на вкус распознал только то, что вино красное, а не белое. Но это он мог определить и на глаз. На вкус он определял, что оно, вроде как, ничего. Но для него все было «ничего», если не отдавало керосином.

Майкл сидел, гоняя тонкую ножку бокала в пальцах, глядя, как вино плещется по стенкам туда-сюда рубиновым водоворотом. В квартире было тихо. До окон едва-едва долетал гомон туристов, наводнивших Париж в самом начале лета. Это был даже отчасти приятный гул — словно белый шум, из которого изредка вырывались выкрики на незнакомых языках, будто резкие голоса чаек над прибоем. Майкл сидел, слушал. Теплый ветер колыхал тонкие белые занавеси. На широких подоконниках стояли керамические горшки с цветами. Белые, бирюзовые, красные, в горошек — всякие. За подоконником цвела герань. Майкл отвлеченно думал, кто ухаживает за этим садом. Джеймс? Вряд ли. Винсент, наверное. Его легко было представить за пересаживанием какой-нибудь бегонии или пуансетии из горшка в горшок. Наверное, раскладывает на кухонном столе газеты, чтобы не пачкать землей, надевает очки, аккуратно вытряхивает из горшка комель, оплетенный белыми корнями. Может, даже разговаривает с ним, типа, ты мой хороший, разросся-то как, вымахал. Великан. А Джеймс крутится рядом, заглядывает через плечо, как кот, наблюдает — но руки не тянет — не любит грязь.

Картина была даже трогательной. Майкл усмехнулся. Поднял голову, огляделся.

Книги стояли на полках плотным фронтом, будто войска. Столько и за год не прочитать, и за десять лет. Смотришь на них и мучаешься — а вдруг там спрятано что-то интересное? А ты сидишь и не знаешь, что тебе только руку протянуть, чтобы ухнуть в приключения. Интересно, каково живется здесь Джеймсу. Где он обычно сидит?.. Что он тут делает?.. Смотрит ли в окна? Может, курит в окошко, тайком сбрасывая пепел в цветочный горшок. Может, сидит на подоконниках, среди всех этих кактусов — места хватит. А где пишет? От руки или на ноутбуке? Ходит, наверное, слова подбирает, бормочет что-нибудь вслух, дергая себя за губу? Дорожку в ковре, наверное, протоптал, сочиняючи.

А как он читает? Сидит на диване, с кружкой чая? Или перед сном, в постели? Вот картина, наверное, когда они оба утыкаются каждый в свою книжку. А Джеймс еще и в очках. А у Винсента рукопись молодого дарования, от которой глаза на лоб лезут.

А о чем они разговаривают? Как, где? Сидят ли в обнимку на диване?.. А что обсуждают, когда сидят за столом? Кто у них чаще готовит?.. Чем они завтракают? Завтракают ли вместе?..

Семейная жизнь — это столько всего. Миллион дней бок о бок. Миллион завтраков, миллион цветочных горшков. Вот сюда Джеймс каждый раз возвращался, вот это он здесь любил. Тишину. Рутину. Солнечные пятна на желтом паркете, белые занавески, каминные трубы, полки с книгами. То, чего Майкл никогда не смог бы ему дать.

Он посмотрел на Винсента, который устроился на диване рядом, и тоже катал вино по бокалу, тоже думал о чем-то невеселом. Майкл уже хотел сказать ему, мол, мужик, ты не парься. Я — все. Точно, все. Отвалил. Живите, любите… Я так не умею. Я так не могу. Уже даже рот открыл, чтобы начать, но Винсент опередил:

— Иногда я думал, что именно к этому все и придет, — сказал он, не поднимая взгляда.

Майкл выдохнул набранный воздух, уставился на него. Винсент молчал. Потом привычным жестом закинул локоть на спинку дивана, пощелкал себя ногтем по губам. Спохватился, убрал руку.

— Тебе бы пьесы писать, — сказал Майкл. — Вместо Джеймса. У тебя эффектно получается вешать фразы в воздухе. Повесил — и держишь паузу, пусть зрители ломают голову, что это значило.

Винсент неожиданно улыбнулся, глядя на него. Нормально улыбнулся, почти весело. Без издевки. И смотрел прямо в глаза, не бегал по углам взглядом.

— А ты ломаешь?..

Майкл пожал плечами.

— Нет. Я подожду, пока ты сам скажешь. Эффектные банальности меня не впечатляют, я сам так могу.

Винсент глубоко вздохнул, зачесал назад короткие волосы.

— У тебя всегда было особенное место в его жизни. Ты же «тот самый Майкл». Он никогда тебя не забывал. Я думаю, никогда не забудет.

Винсент казался спокойным, но что-то подсказывало Майклу, что это спокойствие — лишь видимость. Французский акцент в его чистой речи слышался сильнее обычного. Но что за ним крылось, угадать Майкл не мог. Он бы легко понял, если бы Винсент набил ему морду, спустил с лестницы, наорал на него. Но тот сидел, покачивал ногой, пил вино и грустил бровями.

— Творческие люди — всегда в чем-то дети, — сказал Винсент, устав молча качать ногой. — Так устроен мир. Я не слишком религиозный человек, но я убежден, что талант — это божий дар. Искра. У одних она есть, у других ее нет. Ее невозможно в себе воспитать, купить, украсть… Джеймс талантлив, — искренне сказал он. — Я старался уберегать его от проблем, но, как видишь, не преуспел. Потому что есть ты. И вас притягивает друг к другу… Потому что в каждом из вас есть этот божественный свет.

Майкл чувствовал себя неуютно. Его иррационально тянуло оправдываться, мол, все не так, я не такой — но Винсент его толком ни в чем не обвинял, так что и оправдываться-то было не в чем. Он хвалил Майкла, вообще-то. А Майкл моргал, не зная, что на это сказать.

— Спасибо?.. — наконец сообразил он.

Винсент отмахнулся, мол, оставь, пустяки.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил Майкл.

Винсент дотянулся до бутылки, жестом предложил еще, и Майкл подставил бокал. Винсент выдержал паузу в пару длинных глотков, явно собираясь с мыслями.

— Я не хотел с тобой ссориться, когда приезжал в Ирландию, — сказал он. — Я сказал тебе много неприятных вещей, прости за это.

Майкл вспомнил их разговор у конюшни, ощутил странное смущение. По правде говоря, просить прощения нужно было ему. Это он тогда вел себя, как свинья.

— Я просто не ожидал, что ты будешь так груб, — словно извиняясь, сказал Винсент.

— А чего ты ожидал? — недовольный своим смущением, буркнул Майкл. — Что мы мило поговорим о погоде?

Винсент чуть удивленно поднял брови.

— Я ожидал, что мы поговорим совсем о другом. Видишь ли, в моем мире люди сохраняют дружеские отношения, даже если они расстаются. Так случается, это жизнь. Иногда люди расходятся. Бывшие супруги, бывшие любовники сохраняют хотя бы приятельские отношения и не бросаются с кулаками ни друг на друга, ни на новых партнеров тех, с кем они были близки.

Майкл пренебрежительно хмыкнул. Потом все же спросил:

— Так о чем ты хотел поговорить?.. Тогда.

Винсент еще раз глубоко вздохнул.

— Я хотел сказать, что я рад быть причастным к тому, что вы делаете. Я считаю тебя очень хорошим актером, Майкл, — сказал он, и по голосу было слышно, что он не шутит. — Большим актером. Я вложился в этот фильм, потому что знал, что ты справишься. И дело не в финансовой стороне вопроса. А в том, на что ты способен как профессионал. Знаешь, я много думал… о том, что он нашел в тебе. Ты не самый приятный человек в жизни. Прости за резкость, но иногда ты более чем неприятный человек. Но именно это и делает тебя — тобой. Резкость. Прямолинейность. Острота. Каждая твоя роль — это вызов. Ты к каждой относишься так, словно она главная в твоей жизни. И когда я увидел ваш фильм — я наконец понял, почему он так любит тебя. Ты его вдохновляешь.

— Джеймса?.. — недоверчиво спросил Майкл, будто они могли говорить о ком-то другом.

Винсент усмехнулся с какой-то сдержанной завистью.

— Он прожил со мной много лет, — сказал он. — Но все, что он писал — всегда было о тебе. В той или иной степени. Ты его муза. Рядом с тобой он начинает сиять. Я не могу ему дать этого, я не творческий человек. Я могу дать ему дом, семью, заботу. Но огонь в него вдыхаешь именно ты.

Майкл внезапно перестал понимать, о чем они сейчас разговаривают. Он молчал, только смотрел на Винсента, прихлебывая вино, чтобы запить шок. Оно шло, как виноградный сок, и кончилось совершенно внезапно. Майкл посмотрел на предательски пустой бокал — и Винсент потянулся к бутылке, чтобы налить ему еще. Майкл бы с удовольствием выпил чего-нибудь крепче, а то вино забирало его слишком медленно. Но решил не выкобениваться. Тем более что сам Винсент пил мало, и хер его знает, что он задумал с такими разговорами.

— То, что сейчас происходит, приносит всем только страдания. Ему, тебе, мне. И дело не в ревности, — Винсент плеснул и себе, вернул бутылку на столик возле дивана. — Я взрослый человек, я давно вышел из подросткового возраста и не считаю, что люди являются собственностью друг друга. Даже в паре, и даже в браке. Мы с Джеймсом договорились ничего друг от друга не скрывать, и он никогда меня не обманывал. До твоего появления.

Майкл молча пил вино и смотрел. Так, если взглянуть отстраненно — Винсент был вполне красивый мужик. Породистое лицо, темные волосы с едва заметной рыжиной, голубые глаза. У них с Майклом даже было что-то неуловимо общее в чертах лица. Он весь был какой-то мягкий и обтекаемый, но это была не воздушная пухлость облачка, а, как Майкл начал догадываться, обманчивая маскировка. Мягкий-то мягкий, а под этой мягкостью — танк. Мягкий, просто чтобы не зашибить при столкновении.

— Я был очень огорчен, что он скрывал от меня правду, — сказал Винсент. — Но когда я подумал над этим как следует, я понял, почему он так делал. Связь с тобой для него была значима. Он не хотел ранить меня, признаваясь в этом. Он пытался пощадить мои чувства. И когда я это понял… — Винсент щелкнул себя по губам, бегло глянул на Майкла, — я понял, к чему все движется.

— К чему?.. — непонимающе спросил Майкл.

— Мы взрослые люди, — убежденно сказал Винсент. Майклу хотелось перебить и сказать, чтобы тот говорил только за себя — но сдержался, набрал в рот вина. — У нас есть возможность решить все максимально мирным путем. Для меня нет никакого смысла, никакого удовольствия в том, чтобы заставлять тебя мучаться. Поверь, Майкл, я меньше всего хочу, чтобы кто-то вообще мучался.

— Кому-то придется, — сказал Майкл. — Я как раз вот это хотел поднять…

Винсент согласно покивал, головой, глядя в пол, потом посмотрел на Майкла.

— Нет.

— Нет?.. — переспросил Майкл.

— Мы оба любим его, — прямо сказал Винсент. — И он любит нас обоих.

— И что?.. — спросил Майкл. Дикая мысль крутилась у него в голове, но он не верил, что это в самом деле сейчас происходит, то, на что Винсент так уклончиво намекает. Быть такого не мог просто.

— Ему больно вдали от тебя, — сказал Винсент. — Он страдал, встречаясь с тобой, но сейчас ему еще хуже. И это бессмысленно. Зачем нам устраивать трагедию там, где можно найти выход?..

— Какой выход?.. — спросил Майкл, чувствуя себя попугаем, который задает вопросы невпопад и не получает на них ответа.

— Он не может выбрать одного из нас, — сказал Винсент, глядя прямо на него. — Может, и не надо его заставлять?.. Я могу быть для него опорой. Ты — вдохновением. Он нуждается в нас обоих. Заставлять его отказываться от одного из нас — жестоко. Весь этот год — это пытка. И чем дальше, тем больнее становится нам всем. Зачем это тянуть? Если для счастья ему не хватает тебя, мы должны дать ему то, что он хочет. Сделать его, наконец, счастливым. Ты же хочешь, чтобы он был счастлив?

— Мы?.. — переспросил Майкл.

— Да, — сказал Винсент. — Мы. Я и ты. Мы поступим, как взрослые люди, возьмем ситуацию в свои руки. Ради него.

— Что ты мне предлагаешь? — недоверчиво спросил Майкл. — Встречаться с ним с твоего ведома?.. По твоему разрешению?

Винсент покачал головой.

— Ему этого будет мало.

— Так, стоп, — сказал Майкл. — Стоп. Что происходит? Скажи прямо, чтобы потом не было разговоров, мол, я тебя неправильно понял.

— Я приглашаю тебя в нашу семью, — сказал Винсент, дружелюбно глядя на него. — Ты и так всегда был ее частью: память о тебе, разговоры о тебе. Давай уже превратим многоточие в точку.

— Ты что, предлагаешь нам жить втроем?.. — с недоверчивым ужасом спросил Майкл.

Винсент все ходил вокруг да около, не выражясь прямо, так что слово «втроем» пришлось сказать Майклу, и это слово ему не понравилось. Он не мог представить себя частью этой жизни, этой тихой квартиры. Среди книг? С геранью на окнах? За завтраком — с ними?.. Он не вписывался сюда. Он не мог даже представить, что будет здесь частым гостем, не то что — будет здесь жить. Это был чужой мир, он не мог уместиться в него, как не смог бы жить в кукольном домике Фредди.

— «Жить» — не вполне верное слово, — сказал Винсент, наблюдая за ним. — У твоей профессии есть свои сложности — репутация, частые разъезды. Ты не сможешь жить здесь, потому что твоя карьера — не здесь. Но ты можешь стать частью этого дома. А наш с Джеймсом брак будет служить защитой твоей репутации, и объяснить твои визиты к нам или наши — к тебе, обыкновенной дружеской связью — очень легко. У тебя же есть друзья, с которыми ты часто делишь дом. Кто скажет, что мы от них чем-то отличаемся лишь потому, что мы — гей-пара?

— Тебе не кажется это абсурдным? — спросил Майкл.

— В рамках патриархального института брака это действительно может выглядеть странно, — уклончиво согласился Винсент.

— Но так уж сложилось, — он развел руками. — Так бывает. Очень редко, но так бывает. Пойми, Майкл, — он чуть наклонился вперед, поставил локоть на колено. — Больше всего я хочу, чтобы он был счастлив. И если бы я видел, что он будет счастлив с тобой — я бы его отпустил. Он не уходит к тебе не потому, что я держу его. Я не держу. Я был готов отпустить его еще тогда, когда мы начали этот проект. Но для него нет места в твоей жизни. И Джеймс пытается поступить правильно — так, как было бы правильно для большинства. Отказаться от любовника, вернуться к мужу. Но что, если мы все — не «большинство»? У нас сложилась уникальная ситуация, ему нужны мы оба. Так почему мы не можем договориться о том, что устроит нас всех?

— А тебя-то что в этом устраивает? — с подозрением спросил Майкл.

— Меня, — резко начал Винсент, сжав кулак, но тут же заставил себя расслабиться и продолжил прежним родительским тоном: — Меня устраивает то, что он перестанет разрываться между нами. Он по-прежнему будет со мной, но он перестанет стыдиться своих чувств к тебе. Я хочу перестать жить в неизвестности, что будет дальше, кого он выберет.

Майкл взялся за голову, прочесал пальцами волосы. Ситуация была настолько дикой, что ему казалось — он перебрал с веществами, что в последний раз, еще перед отлетом, это был не кокаин, а ЛСД, грибы, какая-то настолько мощная хрень, что сейчас он валяется в бэдтрипе на полу у себя дома, а не ведет светский разговор с мужем Джеймса.

— Почему ты меня не ненавидишь? — спросил он, снизу вверх глядя на Винсента.

— А кому будет легче, если я начну тебя ненавидеть? — спокойно спросил тот. — Джеймс будет меньше любить тебя, если я буду тебя ненавидеть? Майкл, ненависть — это варварство. Я видел твои фильмы. Я вижу, что он нашел в тебе. Я знаю его — полного мудака он бы не полюбил. Пойми… — он вздохнул. — Я посвятил всю свою жизнь тому, чтобы отыскивать таланты. Отыскивать в людях эти божественные искры, помогать им раскрыть себя. В тебе это есть. Ты талантлив. И я не могу ненавидеть это. Я сам не обладаю тем, что есть у тебя или Джеймса. Ты несешь на экран все, что в тебе есть — неприятное, уродливое, жуткое. Но еще и прекрасное, чистое, тонкое. И я слишком ценю это, чтобы ненавидеть тебя.

Майкл проморгался, протер глаза. Винсент разлил им остатки вина, давая ему время переварить все эти признания.

— И ты думаешь, мы сможем нормально общаться?.. — с сомнение спросил Майкл. — Ты и я?..

— Мы уже общаемся, — усмехнулся Винсент. — Я всегда жил с твоей тенью где-то поблизости, так что, поверь, я привык к тебе за эти годы. Кроме того, у нас достаточно общего — помимо любви к Джеймсу. Нам ведь не нужно пылать страстью друг к другу. Будет достаточно, если мы станем друзьями. Мы же взрослые люди, — повторил он, как мантру. — Все можно решить. Я готов оказывать поддержку тебе, если потребуется. Ты, как творческий человек, тоже наверняка знаком с эмоциональными спадами, а я работаю среди талантов всю жизнь и точно знаю, как с ними обращаться, — он улыбнулся.

— Спасибо, я с этим справляюсь, — резко отозвался Майкл. Потом подумал, что прозвучало грубее, чем он хотел. Винсент, в конце концов, не предлагал ему ничего, что заслуживало бы грубости. Спросил спокойнее: — Джеймс в курсе этого разговора?..

— Нет, — сказал Винсент. — Пока нет. Мы с ним это еще не обсуждали. Это моя идея. Сначала я хотел поговорить с тобой.

— И как ты себе представляешь такую жизнь?.. — спросил Майкл. — Быт… секс?..

— Мы попробуем и узнаем, — сказал Винсент. — Что касается секса, то я не ханжа. Но обсуждать такие детали без Джеймса я считаю неправильным. Решающий голос должен быть за ним. Мы окажемся в одной постели, только если он этого захочет, я не собираюсь ни на чем настаивать.

— А если не захочет — мы составим расписание?.. — язвительно спросил Майкл.

— Мы живем в двадцать первом веке, — сказал Винсент. — Семья как союз двух человек умирает. Мы найдем решение, которое устроит всех нас.

«Нас».

Майкл молчал, кружил вино по бокалу. Предложение все еще казалось ему диким. Неправильным. Он вообще ехал сюда не за тем, чтобы влезать в чужую семью! Но в голове все отчетливее звучала мысль, что, может быть, Винсент прав?..

Может, он прав, может, это выход. Для всех. Можно оставить все, как есть. И это… удобно? И можно не прятаться хотя бы от Винсента, раз уж он такой понимающий. Можно в любой момент прилететь в гостеприимный дом — или позвать Джеймса к себе. Может, так будет лучше для всех?..

Он не знал, что решить, и тянул время. Ответа не было. Он спрашивал у себя, что делать, но правда была в том, что он не знал. Он давно перестал оценивать свою жизнь — что в ней было правильно, что — нет. В его профессии слишком многое, значимое для обычных людей, теряло смысл. Правильным ли было врать на публику об отношениях, которых нет? Прикрывать собой Ларри, который пользовался зависимым положением Виктории?.. Правильно ли было служить его алиби, чтобы он мог спокойно трахать ее, не опасаясь скандала?.. Правильно ли было закрывать глаза на то, что Виктория ложилась под Ларри только ради своих ролей?.. То, что она делала, что он делал, было точно такой же проституцией, как та, которой занималась Дакота. Только Дакота была честнее. Она не называла это другими словами. Она прямо говорила, кто она есть и чем зарабатывает.

Так ему ли было теперь сомневаться, правильно ли, что они попробуют устроить отношения на троих?.. Если задуматься, такой вариант был куда здоровее, чем все, что он имел раньше.

И что ему терять, кроме своих мучений?..

Он потер лицо ладонями, посмотрел на Винсента сквозь пальцы.

— Ладно. Хорошо. Давай попробуем. И как мы ему это предложим? Не по телефону же?

— Давай съездим к нему, — сказал Винсент. — Поговорим там. Последнее слово будет за ним.

Он качнул своим бокалом и потянулся к Майклу, предлагая закрепить договоренность. Майкл дернулся вперед, бокалы, соприкоснувшись, истерически взвизгнули.

Винсент водил скромный, далеко не новый Пежо ярко-голубого цвета. Он сам предложил поехать на нем, не на поезде. Он, как оказалось, вообще любил быть за рулем. Майкл сидел на переднем сиденье, смотрел, как мимо плывут зеленые и желтые поля. Пытался свыкнуться с новыми обстоятельствами. Кто будет здесь третьим?.. Он прилепится к Джеймсу и Винсенту?.. Или Винсент был для них вроде камеры хранения, из которой Майкл заберет Джеймса?.. Или их треугольник как-то сам организуется со временем, у каждого будет своя роль в нем, свое место.

Он смотрел в окно, думал, что надо было бы поговорить с Винсентом. О чем-нибудь. Отвлеченном. Им предстояло стать ближе, им стоило бы начать… дружить?.. Хотя бы разговаривать, а не ехать в полном молчании. Майкл все искал подходящую тему. Пытался представить, как это будет. Вообще. Как они смогут. Втроем.

— Майкл, — позвал Винсент, глянув на него. — Может, не все получится сразу. Но мы попытаемся. Не волнуйся.

Он звучал покровительственно, но ласково. Будто уже решил взять его под свое крыло, опекать так же, как Джеймса. Раздувать в нем «божественную искру». Майкл поморщился, повел шеей, сбрасывая напряжение.

— Не самые странные отношения в моей жизни. Бывало и хуже.

— Я думаю, у нас получится, — довольно спокойным тоном сказал Винсент. — В сущности, мы все хотим одного и того же.

Майкл почесал нос. Ужасно хотелось выпить. Хотя бы немного. Конечно, он не хотел заваливаться к Джеймсу пьяным, но пропустить глоток-другой просто для расслабления было бы очень полезно. Где-нибудь по дороге. В этом же не было ничего плохого, так?

— А нам не надо привезти вина и букет цветов?.. — спросил он. Это все еще звучало абсурдным, но он уговаривал себя, что так будет лучше. Потом не выдержал: — Господи, как ты вообще представляешь заявиться к нему с этой идеей?.. «Привет, теперь нас будет трое»?..

— Можем обсудить, время есть, — покладисто предложил Винсент таким тоном, что становилось ясно: он обсуждал в своей жизни все, буквально каждый чих.

— Я предпочитаю импровизировать, — сказал Майкл, отворачиваясь к окну.

У него было странное чувство. Его слегка подташнивало, словно он проглотил подгнившую надежду, и желудок теперь бурлил, решая, каким путем отправить ее назад, поверху или понизу. Но надежда была. Странная, иррациональная надежда, что сейчас все проблемы решатся. Потому что кто-то пришел и решил их. Винсент ведь сам предложил. Он разумный, цивилизованный, Джеймс всегда в нем этим и восхищался. Он же не может предлагать полный бред? В этом должен быть смысл.

В голове застыла неотвязная мысль, что если им удастся заняться сексом втроем, значит, все получится. Все остальное — неважно. Быт, отношения, притирки — это все сложится само собой. Главное — разобраться, кто кого. И как. И когда.

— У вас, — спросил он повернув голову к Винсенту, и заметил в ответном взгляде мгновенное понимание, — как было обычно?.. Кто был сверху?..

— Обычно это был я, — ответил Винсент с каким-то неожиданным облегчением, будто тоже думал на эту тему, но не решался задать вопрос. Перехватил руль расслабленнее, коротко вздохнул. — А у вас?..

— Тоже, — сказал Майкл. — Чаще всего. Почти всегда.

— Хорошо, — Винсент кивнул. — Хорошо. Меня это устраивает. Думаю, так и останется.

— Нам же не обязательно… — начал Майкл, но Винсент понял его с полуслова:

— Нет. Нет, нам — не обязательно. То есть, я, конечно, буду не против, — с проблеском энтузиазма добавил, и Майкла опять замутило. Наверное, это просто был обычный эффект перелета с континента на континент.

— Нет. Я думаю, это лишнее.

— Как скажешь, — согласился Винсент с тем же энтузиазмом. — Мы можем ограничиться чем-нибудь очень простым.

— Да, — сказал Майкл, который открыл в себе совершенно неожиданную способность едва ли не читать мысли Винсента. — Чего-то простого будет достаточно.

— Отлично, — кивнул Винсент. — Я рад, что мы понимаем друг друга. Может, со временем…

— Сомневаюсь, — быстро сказал Майкл. — Я ничего не имею против тебя, — тут же добавил он, — но мне кажется, это лишнее.

— Давай для начала попробуем просто стать ближе, — предложил Винсент.

— Да. Просто попробуем, — отозвался Майкл. — А потом будем решать.

Винсент явно приободрился, Майклу тоже стало полегче. На душе посветлело. Франция показалась ему не такой уж унылой. Он начал обращать внимание на домики, на дымок, поднимающийся из труб, на мосты через живописные речки. Через два часа после выезда из Парижа по обе стороны от дороги потянулись виноградники. Майкл скользил по ним глазами, пока не задремал. Проснулся, только когда Винсент легонько потряс его за плечо и сказал, что они на месте.

Старинный французский коттедж с острой крышей, выложенной серой черепицей с пятнами лишайника, выглядел почти как картина Кинкейда. Он был старым, но очень ухоженным. Следы времени, видневшиеся то там, то здесь, казались небрежными и естественными, но выглядели слишком живописно и явно были оставлены намеренно. Немного мха и лишайника на черепице, чуть нестриженые кусты, подвязанные веревкой, яркие пучки цветов, торчащие в глиняных горшках — все это было очаровательным настолько, что даже Майкл почувствовал какое-то умиротворение. Этому маленькому мирку было, наверное, лет триста. Все эти годы здесь жила одна и та же семья, сменяя друг друга поколение за поколением. Здесь когда-то бегали дети в платьицах и штанишках, сида приезжали кареты, здесь, возможно, прятались от революций нищие аристократы — а может быть, наоборот, здесь собирались опьяненные кровью и свободой сторонники революций?

Майкл подумал, что было бы здорово как-нибудь расспросить Винсента о его семье. Раз она такая огромная, они помнят свою историю. Кто они?.. Чем занимались? Как далеко уходят их корни?.. Он бы послушал. Он бы даже, наверное, спросил его, что они находят в этом своем вине, научился бы его пить. Однажды.

— Твоя сестра будет не против, что мы так заявились? — спросил он.

Винсент хлопнул дверцей машины, пожал плечами.

— Они уехали в горы, кататься на лыжах. Весь дом в нашем распоряжении, мы никого не побеспокоим. Идем?..

Джеймс нашелся в саду позади дома. Он стоял под садовой аркой, увитой вечнозеленым плющом, курил Голуаз. Заслышав шаги, обернулся. Заулыбался было, но, заметив Майкла — замер, распахнув глаза. Непонимающе посмотрел на Винсента.

— Я хочу тебе сказать кое-что, — мягким тоном начал тот, подойдя ближе.

— Что происходит?.. — напряженно спросил Джеймс.

— Все хорошо, просто я хотел обсудить…

— Мы уже все обсудили, — ничуть не успокоенный его тоном, сказал Джеймс. — Зачем он здесь?..

Майкл не знал, что сказать, но тоже подошел ближе. Встал, сунув руки в карманы. У него было странное чувство, будто Винсент, поставив его перед Джеймсом, сейчас заведет своим мягким голосом волынку про то, какой он мудак и как Джеймс в нем всегда ошибался. Он чувствовал вину — непонятно за что. Потом вспомнил — было за что, за их последнюю встречу. Он же приехал сюда извиняться. Такой был план. Главное — не забыть об этом.

Джеймс переводил непонимающий, почти враждебный взгляд с одного на другого.

— Все может быть не настолько сложно, как нам казалось, — сказал Винсент.

— Что — все?.. — спросил Джеймс, явно отказываясь понимать, о чем идет речь.

Майклу казалось, это пройдет легче. Он был почти уверен, что Джеймс все поймет, стоит ему увидеть их вдвоем с Винсентом. Потому что, ну, что же еще можно подумать?.. Но Джеймс даже не попытался догадаться. Или побоялся?.. Майкл смотрел на него во все глаза, но понимания в ответном взгляде не видел. Ему безумно захотелось сбежать, но он остался. Винсент оглянулся на него, будто приглашал тоже высказаться.

— Ну, — сказал Майкл. — Мы тут поговорили. Типа, есть тут один вариант.

— Нет никаких вариантов! — отрезал Джеймс и почти гневно посмотрел на Винсента. — Я даже знать не хочу, о чем вы там говорили!

— Просто выслушай нас, — попросил тот.

— «Вас»? — возмущенно переспросил Джеймс. — Вас?! Так вы теперь заодно?!

— Это просто идея, — просящим тоном сказал Майкл. — Дай же ты просто сказать.

— Воплощайте свои идеи как-нибудь без меня, — резко сказал Джеймс, мотнув головой в сторону дороги.

Винсент переглянулся с Майклом, незаметно вздохнул. Кажется, ему тоже казалось, что разговор выйдет проще. Он отступил назад, недвусмысленным жестом приобнял Майкла за плечи. У Джеймса в глазах промелькнула паника.

— Я хочу предложить тебе нас, — сказал Винсент.

— Вас?.. — потрясенно переспросил Джеймс, бледнея.

— Нас, — подтвердил Винсент. — Нас обоих.

— Вы оба спятили?.. — изумленно спросил Джеймс. — Накурились?.. Бредите?.. Как вы себе это… нет, — Джеймс оборвал сам себя. — Нет. Я даже знать не хочу, как вы себе это представляете.

— Почему нет?.. — спросил Майкл, удивленный больше, чем раздосадованный. Ему казалось, Джеймс должен был быть рад. Это же все решало!.. Да?..

— Потому что это бред! — твердо сказал Джеймс. — Я поверить не могу, что вы решили это за моей спиной!

— Мы не решили, — возразил Майкл. — Мы подумали, что стоит попробовать. И пришли узнать, что ты скажешь.

— Я уже сказал! Нет!

— Почему? — мягко спросил Винсент.

Его рука естественным образом соскользнула Майклу на пояс. Тот чуть поморщился, но отодвигаться не стал. Джеймс бегал глазами от одного к другому, от лица к лицу, к руке на поясе Майкла. Гневное и слегка испуганное выражение постепенно исчезало у него, сменяясь на растерянное.

— Это все упростит, — убаюкивающим голосом сказал Винсент.

— И что я должен ответить?.. — спросил Джеймс.

— Ты сам понимаешь, что с самого начала все к этому шло, — смиренно сказал Винсент. — Просто подумай… Больше не надо бегать. Винить себя. Мучаться. У тебя есть мы оба. Мы будем рядом.

Джеймс молчал, ничего не отвечая.

— Мы уже попробовали все, что могли, — сказал Винсент. — Ничего не вышло. Ты не можешь быть только со мной. Или только с ним. Ты пытался, но от этого всем становилось хуже. Если это не вариант — то что тогда?.. Что мы еще можем тебе предложить?

— Кроме нас самих? — неожиданно для себя сказал Майкл. — У тебя остается твой дом, прежняя жизнь. И я остаюсь. Что в этом плохого?

— Никто не должен больше страдать, — поддержал Винсент. — Ни ты, ни Майкл. Если ты не можешь выбрать — не выбирай.

Джеймс громко вздохнул, его лицо неожиданно посветлело так сильно, что показалось, будто он побледнел. Он смотрел на их лица, то на одно, то на другое, будто у каждого искал защиты — но не находил. Хотя защита была — вот она, стояла прямо перед ним в двойном экземпляре.

— Я знаю, что это не вполне обычная ситуация, — продолжал Винсент. — Но так будет лучше. Это избавит нас от всех этих сложностей.

— И это действительно то, чего вы хотите? — спросил Джеймс. — Вы, оба?..

— Да, — сказал Винсент.

Майкл пожал плечами. Не то чтобы он действительно этого хотел, но это определенно был лучший вариант из возможных.

— А как же твоя карьера? — вполголоса спросил Джеймс.

— Но вы же женаты, — сказал Майкл. — Будем говорить, что я друг семьи.

— Друг семьи, — задумчиво повторил Джеймс.

Он бросил сигарету на землю, затоптал каблуком. Покачал опущенной головой, будто окончательно отказывался. Майкл шагнул к нему, взял за руку, притянул к себе. Джеймс безвольно ткнулся ему носом в плечо, судорожно вдохнул. Поднял руки, вцепился в отвороты легкого пиджака, вдохнул снова.

— Ладно.

— Ладно?.. — переспросил Майкл — ему показалось, это был просто выдох.

— Ладно. Да. Хорошо, — тихо сказал Джеймс.

Винсент шагнул к ним, обнял. Майкл почувствовал его тяжелую руку у себя на плече. Джеймс вздрогнул, сильнее вжался в Майкла.

— Все будет хорошо, — успокаивающе сказал Винсент — то ли себе, то ли им обоим. — Все в порядке.

Они ушли в дом. Винсент предложил выпить, Майкл горячо поддержал идею — выпить было самое время. Теперь надо было привыкнуть к этому решению, осознать, что все изменилось. Он думал, что теперь, когда все решилось, ему должно было стать легче, но легче пока не становилось. Наверное, им всем просто нужно было время. Джеймс казался потерянным, иногда недоверчивым взглядом скользил по их лицам, брал себя за локти, ежился, будто от холода. Винсент ушел на кухню, взял бутылку их семейного вина с решетчатой стойки. Выставил бокалы на столешницу. Разлив вино, обнял Джеймса, энергично растер ему руки. Джеймс приткнулся к нему лбом, глухо вздохнул.

— И как все это будет выглядеть? — вполголоса спросил он. — Что вы хотите, чтобы я делал?..

— Мне кажется, кардинально у нас ничего не изменится, — ответил Винсент.

Джеймс, не отрываясь от его плеча, протянул руку в сторону, взял вино. Винсент погладил его по затылку, поцеловал в висок. Майкл подошел, встал рядом, тоже не очень представляя, как себя вести, но надеясь, что все сейчас само как-нибудь утрясется. Винсент поманил его ближе. Майкл шагнул к ним, положил Джеймсу руки на пояс. Потянул спиной к себе — и тот поддался, со вздохом откинулся ему на грудь. Винсент чуть подался вперед, зажимая Джеймса между их телами. Будто хотел успокоить, физически показать, что они оба рядом, оба с ним, оба его. Джеймс взволнованно дышал, но, кажется, успокаивался. Их присутствие рядом явно действовало на него благотворно.

Так тому и быть. Майкл старался расслабиться. Они все были слегка на нервах, но он был уверен, что этому не стоит придавать большого значения. Они успокоятся. Все придет в норму. Зато теперь они смогут видеться, не думая хотя бы о том, что по этому поводу думает Винсент. Майкл прижался щекой к голове Джеймса, слегка качнул его. Может, и не обязательно вычеркивать из этого уравнения Винсента. Может, пусть его. Джеймсу ведь правда нужна забота, нужен надежный человек рядом, а не тот, который вечно мотается где-то, как собачий хвост.

Он сдержал зевок, чувствуя, как от тепла постепенно начинают закрываться глаза. Взял бокал у Джеймса, который стоял, опираясь на них обоих, отпил пару крупных глотков.

— Тебе стоит прилечь, — предложил Винсент. — Представляю, как тебя выматывают эти перелеты.

— Нормально, — пробурчал Майкл. — Я почти привык.

— Я думаю, нам всем стоит немного отдохнуть, — настойчиво сказал Винсент. — Да? — спросил он у Джеймса, и тот что-то согласно угукнул. — Идем. Я все покажу.

Майклу казалось, это не самая лучшая идея, но лечь и правда хотелось. Он кивнул. Взял Джеймса за руку. Винсент сделал то же самое, увлекая их за собой. Открытое вино осталось стоять на кухне.

В гостевой спальне была широкая кровать — прямо как на троих, — невольно подумал Майкл. Он сбросил обувь, сел на упругий матрас. Винсент кивнул Джеймсу туда же:

— Давай приляжем.

Джеймс опустил глаза, не решаясь спорить. По нему было видно, что ему все это неловко. Но Майклу тоже было неловко, и он объяснял себе это тем, что просто ситуация очень уж необычная, к ней надо еще приноровиться, приспособиться как-то. Он завалился набок, выжидательно глядя на Джеймса. Подгреб его ближе к себе, когда тот опустился рядом, развернул спиной к себе и обнял поперек живота. За Джеймсом лег Винсент. Положил руку на них обоих, поверх. Майкл лежал молча, постоянно проверяя себя — как ему с этим? Нормально? Вроде бы ничего? Вроде бы ничего, да. Хотя без Винсента было бы вообще идеально, но можно немного подвинуться, в конце концов. Он же не последний человек в жизни Джеймса, надо с этим считаться. И Майкл считался. Правда, от такого соседства спать расхотелось.

Он лежал, дышал теплом Джеймсу в затылок. Тот явно пригрелся, расслабился. Устроился поудобнее. Майклу показалось, он начинает этим всем как-то проникаться даже. Это было даже приятно — лежать, обниматься, молчать. Иногда касаться друг друга, поглаживать.

Он же никогда не имел ничего против секса хоть втроем, хоть вдесятером. Он всегда думал, что чем больше людей — тем веселее. Его увлекал не только процесс, но и комбинаторика. Конструктор из человеческих тел, где свободных отверстий всегда больше, чем участников, и выигрывает тот, кто сумеет занять собой максимум. Может, и здесь все как-нибудь сложится. Постепенно. Он пока, правда, совершенно не представлял себе — как. Но, наверное, что-нибудь они придумают.

Джеймс дышал ровно, спокойно. Его отпустило. Майкл тоже чувствовал, что ему легче дышать. Винсент скользнул рукой по Джеймсу вдоль тела, взял Майкла за руку. Недвусмысленно погладил по тыльной стороне ладони большим пальцем. Майкл раскрыл глаза, приподнялся на локте. Джеймс тоже проснулся, вопросительно глядя на Винсента.

— А мы не слишком торопим события? — спросил Майкл. Но руку отнимать не стал. Джеймс оглянулся на него, вновь посмотрел на Винсента распахнутыми глазами, будто ждал, что тот скажет ему, что делать.

— Ты точно этого хочешь? — тихо спросил он.

— Я хочу, чтобы вся эта чертова карусель прекратилась, — сказал тот, едва ли не впервые на памяти Майкла позволяя себе экспрессивное выражение. — Я хочу перестать видеть, как вы оба мучаетесь — и сам хочу перестать изводиться.

— Тебе не кажется, что это немного безумно?

Винсент усмехнулся — чуть нервно. И почти весело.

— Я почти всю жизнь был правильным и разумным. Немного безумия мне точно не повредит.

— Ты хоть как себе все это представляешь?.. — с сомнением спросил Майкл, которого здорово волновала техническая сторона вопроса.

— А мы попробуем — и узнаем, — с легкой бравадой сказал Винсент.

Он смотрел на Джеймса еще пару мгновений — а потом поцеловал. Джеймс ответил, прильнув к нему. Майкл смотрел на них, застыв, словно его ударили по голове. Ревности не было — был, кажется, только шок. Отчетливое осознание, что все это — на самом деле — сюрреалистичный бред. Дурной сон. Ему хотелось, чтобы этот сон поскорее закончился, он зажмурился, надеясь, что, когда он откроет глаза, Винсент исчезнет — и окажется, что они с Джеймсом вдвоем, и можно будет сказать ему, нервно смеясь, слушай, мне такой бред приснился — аж мурашки по всему телу.

Но Винсент не исчезал. Заставить его исчезнуть можно было, лишь отобрав у него Джеймса, а как раз этого Майкл сделать не мог. Потому что Джеймсу были нужны они оба, и он держал эту мысль в голове, не давая ей сорваться с поводка. Ему нужны оба. Они раздели Джеймса в четыре руки, сами выпутались из рукавов и штанин, и Майкл практически не волновался о том, как все пройдет — он знал, что на этом поле он точно сильнее, Винсент хорош в заботе, в ежедневной рутине, а он — он хорош в сексе, и мало кто может его превзойти. Уж точно не Винсент.

Джеймс льнул то к одному, то к другому, с беспомощными глазами, опять разрываясь, кого целовать, кого гладить. Майкл придерживал его, шептал, что все хорошо. И все было бы хорошо, если бы к ним обоим не тянул руки Винсент, привлекая к себе и отвлекая их друг от друга. Этот пазл никак не складывался, а сложить его привычным образом, трахнуть Джеймса с двух сторон, например, Майклу казалось кощунственным. Он не мог. Отпускал по его телу руки и губы, пальцы, но взять его, здесь, вот так — от одной мысли у него в паху все слабело. Винсент, заметив, даже попытался (по-дружески?) ему помочь, и минет, кстати, он делал неплохо, но Майкл был уверен, что для первого раза так далеко они заходить не будут. Ни он, ни Винсент.

Джеймс, перенервничав, тоже был не в самом боевом состоянии, из них троих стояло и не падало только у Винсента, Майкл удивлялся даже — вот выдержка у человека, это ж какие нервы надо иметь?..

Нервы у Винсента были — канаты, после Майкла он взял и у Джеймса, и они не сразу приноровились к единому ритму — рот Винсента, пальцы Майкла, напряженное тело Джеймса. Майкл никак не мог понять, почему же раньше все складывалось так легко, само собой, почему же теперь все так — неудобно, не так, не эдак, никак не прийти к согласию. Может, дело было в джетлаге, может быть — в кокаине. Может, Джеймс почему-то был чересчур напряженным, может, Винсент был слишком уж покровительственным, и у Майкла мелькала мысль, когда он жестко отвечал на опытный поцелуй, что надо просто трахнуть Винсента — вместо Джеймса — чтобы наконец перестал разыгрывать из себя умудренного жизнью отца психованного семейства.

Белый день заливал комнату ярким солнцем. За окном заливались птицы — так громко, что Майклу спросонок казалось — это будильник. Он нашарил свой телефон, попытался выключить звук — не получилось. Телефон молчал черным экраном. Птицы были живые, за окном.

Майкл приподнялся на локтях, огляделся. Вокруг была настоящая пастораль — картинки на стенах, деревянный пол, белый потолок с темными балками. Французская сказка. Хотелось пить. И выпить. Майкл помнил, что вчера они чуть-чуть приложились к местному вину, прежде чем подняться сюда. Майкл был бы очень не против повторить. В смысле вина. Оно наверняка так и стояло там, на кухне, оставленное на всю ночь.

На второй стороне кровати виднелась темноволосая голова, закопанная в подушки. Судя по широким плечам с россыпью родинок — это был Винсент. Майкл кашлянул, прочищая сухое горло, и тот поднял голову, взглянул на него. Выглядел он помятым.

— Утро, — сказал Майкл. Он не был уверен, на какой стадии близости они сейчас находятся с Винсентом, так что решил на всякий случай дистанцию держать нейтральной.

— Да. Доброе утро, — отозвался тот. Приподнявшись, поискал глазами Джеймса. Его самого и его одежды в комнате не было — наверняка ушел умываться или, там, курить за чашкой кофе, решив никого не будить.

— Как думаешь, как все прошло?.. — спросил Майкл.

Винсент неопределенно пожал плечами, сел. Потер руками лицо. Встряхнул головой, начал что-то говорить по-французски, но спохватился и перевел:

— Мне кажется, для начала неплохо. Нам еще надо будет притереться друг к другу, но в целом…

— Да, — согласился Майкл. — Кажется, ничего так.

Винсент, странным образом, бесить его перестал. Наверное, давно надо было так сделать. Майкл не горел желанием повторять в ближайшее время вчерашний опыт, но результат его более чем устраивал. Винсент, в сущности, оказался не такой уж плохой мужик. С ним можно общаться. С ним можно будет дружить. А что еще нужно?..

Майкл встал, начал одеваться. Натянув трусы и накинув рубашку, заметил на старинном трюмо в углу белый лист бумаги, сложенный, как записка. Вчера его вроде не было. Он подошел. Развернул.

«Дорогой Винсент,

я должен попросить у тебя прощения, хотя понимаю, что простить это будет трудно даже такому человеку, как ты. Все зашло слишком далеко. Туда, куда я никогда не хотел заходить. Я поддался слабости, вашей настойчивости, но прежде всего — своей слабости. Я согласился, и сейчас одновременно жалею об этом — и благодарен тебе за то, что ты дал мне повод. Настолько веский повод. Любой другой не побудил бы меня сделать то, что я собираюсь.

Я виноват перед тобой больше, чем перед кем-либо еще. Но я не могу. И не хочу — так.

Я всегда был и всегда буду благодарен тебе за все, что ты для меня делал. И даже за то, что ты попытался спасти то, что рушилось. Ты всегда делал все, что мог, ради меня.

Но мне омерзительно, что я не нашел в себе силы сказать вам «нет» столько раз, сколько было нужно, чтобы вы услышали.

Я не могу сделать тебя счастливым. Мне жаль. Я не знаю, как выразить в этих словах все свое сожаление, я могу лишь повторять: мне жаль, очень жаль, горько жаль, мне безумно жаль. Ты заслуживаешь счастья. Ты заслуживаешь любви. Ты столько сделал для меня, стольким был для меня! Я полагался на тебя в стольких вещах!.

Но, полагаясь на тебя, я разучился быть самостоятельным.

Весь этот год меня сопровождала она ужасная мысль. Я панически боялся потерять тебя. Панически.

Потерять вас обоих.

И ради того, чтобы вы оба продолжали оставаться со мной, я делал то, что теперь вызывает у меня только стыд и раскаяние.

Я до сих пор боюсь остаться один. Это всегда было моим кошмаром — жизнь в одиночестве. Эта мысль и сейчас пугает меня настолько, что мне хочется разорвать это письмо, вернуться к вам, вцепиться в вас и просить вас никогда не оставлять меня. Умолять вас не отказываться от своего предложения, оставаться со мной, всегда, вечно.

Я не секунды не сомневаюсь в том, что вы меня любите.

Я всегда соглашался с тем, что другие решали для меня, за меня. Я всегда шел за чужими желаниями.

Мне стыдно это писать, но это правда — я всегда прилеплялся к тому, кто сильнее меня, и отдавал контроль в чужие руки. И больше всего на свете меня пугала мысль, что однажды мне придется что-то решать самому.

Если я останусь с вами сейчас, вам скоро некого будет любить. Меня не станет. Вы — два сильных, ярких, талантливых человека. Вы оба привыкли прогибать жизнь под себя. Каждый из вас владеет моим сердцем. Но если я буду с вами, никто не заметит, и вы, что ужаснее всего, тоже этого не заметите — как я тоже прогнусь под вашу волю. Чтобы не потерять никого из вас.

И меня не станет.

Это самое отчаянное решение в моей жизни, но мне кажется, оно единственно правильное. Я ухожу. Я не останусь ни с кем из вас. Я должен попробовать сам. Мне тридцать лет, а я никогда не пробовал жить один. Я был уверен, что я не справлюсь — ведь я слишком слаб, я не смогу, я не выживу в одиночестве, без опоры на того, кто сильнее.

Пришло время узнать, так ли это.

Майкл,

меня всегда восхищало в тебе, что ты делаешь только то, что по-настоящему хочешь делать и что считаешь правильным. Пожалуйста, никогда больше не изменяй себе. Смотреть, как ты ломаешь себя — мучительно.

С любовью,

Джеймс»

Глава 33

— Есть пульс, — услышал Майкл.

Рядом были голоса, неровный отрывистый писк — типично больничный, знакомый. Что-то яркое ударило ему в глаза, он поморщился, застонал, пытаясь закрыться. Свет исчез.

Все вокруг было мутным, расплывчатым, будто он смотрел сквозь натянутый на голову пакет. Он потянулся протереть глаза — руки были тяжелыми, он едва смог их поднять, до глаз даже не дотянулся.

Чувства возвращались, включаясь одно за другим. Потолок — белый, вокруг — светло. Он лежит, под спиной — твердо. В голове чугунная тяжесть. Руки, ноги — отзываются слабо, грудь — горит. На нее что-то давит, мешает вдохнуть. Рубашка распахнута, воздух касается кожи, печет, как свежий ожог.

Сгиб локтя остро кольнуло, его руку прижали, потом отпустили.

— Майкл, — над ним возникло нечеткое молодое лицо темноволосой девушки в униформе, с надписью AMBULANCE на нагрудном кармане. — Майкл, ты меня слышишь?..

Майкл слышал — через тяжелый гул в ушах. Хотел ответить, но понял, что губы тоже болят — и челюсть, вся, будто ее пытались выломать с двух сторон, и, кажется, преуспели. Держать глаза открытыми было по-странному тяжело. Что-то видеть, осознавать реальность — на это требовалась такая прорва сил, что Майкл закрыл глаза, возвращаясь в блаженную темноту.

На груди лежала бетонная плита — каждый вдох давался с трудом. Майкл потянулся было пощупать, где она там, сдвинуть ее — но наткнулся только на провода и две шершавые нашлепки. Его руки сразу же отвели, чтобы не пытался себя пощупать. Вокруг была типичная медицинская суета, как каждый раз, когда… Будто он…

Дыхание встало.

На одно пугающее, невероятное мгновение Майкла прострелила мысль — ничего не было, ничего не случилось, ему привиделась в нелепом бреду вся его жизнь. Он очнулся сейчас после той аварии. Той аварии, когда жизнь еще не изменилась, когда еще все можно исправить. Все можно предотвратить. Сейчас он придет в себя, оглядится — а рядом Джеймс, психует, молоденький. Ему восемнадцать, девятнадцать исполнится только в июле, он студент — здесь, в Лондоне, ни в какой не в Сорбонне. И Винсента никакого нет, они знать не знают никакого Винсента. Он останется с ним в палате, ночью будет реветь от испуга, но ему еще можно сказать — эй, кудряшка. Ты прав. Ты прав, вытри слезы, я сделаю, как ты скажешь. Я пойду, буду учиться, куда ты там предлагал. Даже спорить не буду. Не хочу с тобой спорить. Ты здорово все придумал, я знаю. У нас будет дом, заберем Бобби, я помню адрес, где мы хотели жить, наверняка он еще сдается. Уже, конечно, — уже сдается. Бобби будет такая лошадь — ты не поверишь. Надо много успеть, понимаешь — у меня через полгода сестра будет… А может, не будет, может, ничего не будет — Голливуда, Фредди, Виктории, твоей книги — все будет иначе, по-другому, набело. Давай?.. Давай, пожалуйста… Я поговорю с предками, я поговорю с Браном — он поймет, не сразу, но он поймет. Все будет хорошо. Мне приснился кошмарный сон, что я тебя потерял — просто обними меня, и прости, дурака, я буду слушать тебя — я не гордый, правда, я не мудак, я просто не знал, что все так обернется, — прости меня…

Майкл цеплялся за эту иллюзию, чтобы не вспоминать. Не давать памяти просочиться в сознание — лучше сойти с ума, чем помнить, нельзя помнить, надо верить — зажмурившись, истерически, как дети верят в рождественские чудеса, как в фей. Так и лежать, верить, не открывать глаз. В эфемерном, миражном не-знании. Пока ты не-знаешь — этот мир бинарен. Пятьдесят на пятьдесят. Когда ты откроешь глаза, ты увидишь себя в той самой палате — или нет. Да или нет. Сон или явь. Реальность или фантазия. Один шанс из двух. И если что-то сдвинется на точнейших вселенских часах, если случится чудо, если верить достаточно сильно, если в твою пользу возникнет микроскопический перевес, крошечный, тоньше волоса — все получится. Ты откроешь глаза, поумневший на десять лет — в тот самый день, когда все еще можно спасти. И спасешь. Обязательно.

— Майкл!.. — голос Дакоты вырвал его из сумбурных метаний внутри своей головы. Он открыл глаза.

Дакота — бледная, ненакрашенная, с пучком волос на затылке, смотрела на него и улыбалась трясущимися губами. Схватила за руку, сжала.

— С возвращением, гребаный ты ублюдок, — прошептала она.

— Что случилось? — шепотом спросил Майкл.

Что-то определенно случилось, если вокруг была такая суета.

Дакота по-девчоночьи шмыгнула носом, села рядом, к нему, прямо на пол.

— Я знала, что с тобой что-то не так, — нервным от облегчения голосом сказала она. — Знала! У меня было чувство.

— Какое чувство? — шепотом спросил Майкл, запрещая своей памяти двигаться назад, в прошлое, отвлекая ее сиюминутным разговором, пустыми вопросами, разглядыванием двух бриллиантовых гвоздиков в ухе Дакоты.

— Что с тобой что-то случилось!

— Прости, — зачем-то сказал он.

— Майкл, — в поле зрения снова показалась девушка из службы спасения, двумя быстрыми движениями отлепила от его груди пластины дифибриллятора, — мы отвезем тебя в госпиталь. Сейчас переложим тебя на носилки.

— А обязательно?.. — замутненно спросил Майкл.

— У тебя была остановка сердца, — пояснила девушка. — Пару дней побудешь под наблюдением.

— Ясно, — сказал Майкл. — Ладно.

Безжалостная память вернулась, и он сдался ей. Всему, что он помнил, но хотел бы забыть. Глаза Джеймса в ту ночь — как синий экран смерти. Белое утро. Записка. Ярость. Растерянный взгляд Винсента, когда он прижал его к стене, рыча ему в лицо, что это он виноват. Он виноват в том, что Джеймс ушел. Виноват, что все это затеял, виноват, что запутал всех своим "так будет лучше" — кому теперь стало лучше, кому?! Майкл хотел разбить ему голову об эту белую стену — но не сумел.

Желание разбить голову себе было сильнее.

Себе, не ему.

Он смотрел в лицо Винсенту, держал за горло и не мог отвернуться, потому что знал: нельзя поворачиваться, за спиной — пропасть, и это ее дыхание шевелит волосы у него на затылке. Из ее глубины поднимаются теплые потоки воздуха, прогоняют по спине мурашки. Странно, что они были теплые. Он бы ожидал ледяного мороза в спину. Но нет. Ледяной мороз был ни к чему. Он не сделал бы хуже. Майклу уже было — так, что никакой мороз не сделал бы хуже.

Потому что он, вдвоем с Винсентом, они оба, в полном сознании, сделали то, что теперь Майкл тщетно пытался вычеркнуть из своей памяти — а оно не вычеркивалось, не стиралось, оно было там, и теперь оно будет там навсегда.

Они его изнасиловали.

У него холодело лицо и тряслись руки, когда он думал об этом по пути назад. Когда пешком шел до станции, когда сидел в поезде, когда сидел в самолете, парализованный таким ужасом, что не мог даже дышать. Ни дышать. Ни жить с тем, что он сделал. Он сделал. С Джеймсом. Он. Сам.

Почему он не слышал? Он же помнил как Джеймс говорил “нет”. "Нет!" Всей этой идее. Его появлению. Всем разумным и мягким словам Винсента. Джеймс сопротивлялся, как мог — а они не слышали, не обращали внимания. Требовали объяснить, почему — нет. Ведь так будет лучше. Ведь это все упрощает. Ведь это удобно. Разумно. Правильно.

Они заставили его. Сломали. Принудили. Так и не услышав его отказ.

Да почему же у него все выходит именно так? Его как будто просто нельзя подпускать к Джеймсу. Он все рушит. Все разрушает. Сколько раз Джеймс просил его остановиться? И сколько раз Майкл послушался? Ни одного. Привык, что между ними “нет” — это игра. Привык, что эта игра не кончается. Не услышал, когда “нет” было всерьез. И теперь с этим надо было как-то жить, а жить с этим не получалось. Жить с этим было нельзя.

Почему он не защитил? Почему не остановил Винсента? Как он мог его не остановить? Как он мог его слушать, этот бред про семью втроем, почему, почему это казалось настолько разумным?..

Хотелось получить все и сразу? Обрести Джеймса, но позволить ему жить с другим. Быть с ним рядом, лишь когда хочется немного развлечься. Когда хочется острых ощущений. Да еще и с позволения официального мужа! Кто откажется? Пусть другой будет с ним в горе и в радости, в болезни и в здравии — прилетать, вырываясь на пару дней из своей сумасшедшей жизни, трахаться, улетать. Получать все, ничем не расплачиваясь. Утешать себя — мы же вместе, просто, ты понимаешь, карьера…

"Не изменяй себе", — просил Джеймс.

"Сохрани в себе самое важное", — говорил он.

Что он увидел тогда, в Бирмингеме?.. Было ли это видением судьбы?.. Может, это он, Джеймс, знал будущее, знал, как все обернется, и поэтому всеми силами пытался Майкла затормозить — а тот пер, не разбирая дороги?.. А Джеймс кричал ему, как тот кит, которого никто не слышит, и Майкл — не слышал. Смотрел на него — и не слышал ни звука. Думал лишь про себя.

Он вернулся домой, не чувствуя ног. Ничего не чувствуя, кроме вины, ужаса и отчаяния. Дома был кокаин — Майкл точно не помнил, сколько он принял. Много, кажется. Он просто хотел перестать чувствовать боль. Он просто хотел не сойти с ума — и, кажется, перестарался.

Майкл почувствовал, как его подхватили и подняли, переложив на каталку. Накрыли одеялами, повезли. Колесики громко катились по плитке, Майкл смотрел в потолок своего дома и думал о том, что никогда не разглядывал его с такого ракурса — потолок казался почти незнакомым. В гостиной заходился истерическим лаем Бобби, но кто-то крепко держал его за ошейник. Кажется, это был Бран, хотя Майкл бы не поручился, что разглядел его.

Он всегда был уверен, что такие вещи могут случиться с кем угодно — только не с ним. Он точно знал, что всегда может остановиться. Сколько бы он ни пил, сколько бы он ни прикладывался к кокаину, это просто разбавляло его жизнь, делало еще проще, веселее, помогало скоротать время. Он знал, что в любой момент может сказать себе “хватит”. Он не был зависимым — это просто смешно. Он все контролировал. Он всегда понимал, что он делает.

Передоз?.. У него?.. Это звучало дико. Это должно было бы ошибкой, и он искал причину своей ошибки, глядя на звездное небо, под которое его выкатили из дома. Он не хотел умирать. Это была случайность. Он просто хотел забыть.

Дакота вновь оказалась рядом, заглянула в лицо.

— Майкл схватил ее за руку.

— Прости, — попросил он. — Прости за все, что я говорил.

Она усмехнулась. Наклонившись, поцеловала его в лоб над бровью.

— Котик, я знаю, что такое кокаиновая депрессия, — сказала она. — Видела у своих девчонок.

— Неважно, — сказал Майкл. — Я был мудаком. Я очень жалею.

— Я знаю, — мягко сказала она и вздохнула. — Я же знаю тебя. Могу отличить, когда ты мудак — а когда у тебя от кокса поехала крыша.

?

Когда он открыл глаза, уже в палате, у его койки сидел Бран и смотрел на него. Майкл зашевелился, приподнимаясь. Хотел попросить, чтобы он в этот раз обошелся без своих шуточек, но Бран опередил его, заговорил первым.

— Это все она. Она мне весь день твердила, что что-то не так. А я слышать не хотел. Она говорит — надо съездить, я чувствую, надо. А я говорил — да он нахер пошел бы. Я бы себе не простил, понимаешь? — спросил Бран дрогнувшим голосом. — Я бы себе не простил, если б ты помер!..

Он страдальчески свел брови, неловко провел рукой по круглой башке. Майкл смущенно молчал.

— Ты только не помирай, ладно? — почти по-детски попросил Бран. — Если ты помрешь — кто у меня останется?.. Все кругом такие воспитанные, слова сказать нельзя. В морду не дашь — сразу визг. Душу не отведешь, хер на стол не положишь. Как в зоопарке! Кругом шарики и мороженое. С ними ж нельзя по-человечески, по-простому! Надо — цивилизованно. С этикетом. Все же люди. Выть хочется от этих людей. Нахер послать некого. Если бы не она, я бы жить с этим не смог, понимаешь? — сдавленно спросил Бран.

Он отчетливо потянул носом, утер его запястьем.

— Прости, — шепотом попросил Майкл. — Я вам столько дерьма наговорил…

— Да то первый раз! — перебил Бран. — Поднимешься — и еще столько же наговоришь!

Майкл помотал головой. Ему казалось, ему лучше будет зашить себе рот нитками и никогда в жизни его больше не раскрывать, а то у него что ни слово, то сплошной пиздец. Джеймса в тот раз, после "Оскара", с ног до головы приласкал, приехал извиниться — так лучше б не приезжал. Брану с Дакотой наговорил такого, что самому было тошно вспомнить.

— Прости, — шепотом повторил он.

— Да я прощу, — горячим шепотом пообещал Бран. — Ты только не помирай. Ты ж, гондон последний, у меня один такой. Других нет. Ты ж знаешь, какой это ужас — последний гондон потерять?..

Майкл тихо засмеялся — нервно, невесело. Бран тоже улыбался через силу.

— Прости, — повторил Майкл. — Прости, что полез к вам. Это ваша жизнь. Ваше… все. Не мое дело. Ты все правильно сделал, — торопливо шептал он, чтобы Бран не успел перебить. — Надо было, чтоб мне кто-нибудь вмазал. Ты же знаешь меня. Я останавливаться не умею. Только гнать.

Бран прерывисто вздохнул, пересел к нему на край кровати. Дернулся к нему, будто хотел нагнуться, но передумал. Потом схватил за руку своей лапищей.

— И мне плевать, что это по-пидорски! — отчаянным шепотом объявил он. — У меня все колотится, когда я думаю — если б мы не приехали!.. Ты б там помер один!.. Да я сам бы помер! Если б я тебя бросил! Жить бы не смог, понимаешь? Если бы не она!.. Женщины все чуют! Она звонила тебе весь день, ты молчал. А я отнекивался еще, не поеду… А она говорит — какой же ты друг, ты со мной всего год, с ним всю жизнь, — и бросаешь?.. Он всего-то один раз повел себя как мудак! Если каждый раз друзьями кидаться, как они хуйню вытворяют — так друзей не останется. Понимаешь, за что я ее так люблю? — громким шепотом спросил Бран. — Вот за это!..

Майкл держал его за руку, думал — а что же Джеймс?.. А если бы он узнал?.. Если бы Джеймс узнал о том, что Майкл умер от передоза после его ухода — что бы он думал?.. Винил бы себя до конца своих дней? Жил бы с мыслью, что своим уходом убил его?.. И не знал бы, что это была не его вина. Он бы не был виновен.

Просто Майкл пытался сбежать. От себя. От стыда и беспомощности. От своей вины.

И если бы удалось… Джеймс бы жил, думая, что не должен был уходить. Должен был потерпеть, приспособиться, промолчать. Согнуть себя пополам. Тогда Майкл бы не умер.

И вот так бы закончилась их история. Вот такая была бы точка. Сдохнуть в судорогах на полу, в одиночестве. Сбежать, бросить всех. Струсить.

— Тока не реви, — сиплым голосом попросил Бран. — А ну, перестал. От тебя драматические флюиды по воздуху передаются — ты что меня будешь позорить? Вытри нос, говорю. Тебе лечиться надо.

— Надо, — согласился Майкл. — Только я сейчас не могу. У меня работа…

— В жопу твою работу! — искренне отозвался Бран. — Какая работа?.. Тебе завязывать нужно, мудак. Тебе нужно в тихое место, в компанию таких же торчков, как и ты — сидеть, медитировать, считать “12 шагов”. Ты не в курсе, что уже пора?..

— В курсе, — сказал Майкл.

— Дакота сказала — у своих девчонок такое видела, — сказал Бран, продолжая сидеть и держать его за руку. — Она сказала — она же знает тебя, у тебя язык бы не повернулся, был бы ты трезвый. Сама жалела, что от шока не сразу сообразила.

Майкл глубоко вздохнул. Сделанного все равно не вернешь. Он мог изменить лишь одно — выжить. И слезть с кокаина. Чтобы это больше не повторилось. Чтобы Джеймс никогда не подумал, что зря выбрал уйти.

Нет, не зря.

— Мне нужно в рехаб, — тихо сказал Майкл.

— Дакота сказала, знает одно место в Малибу, — сказал Бран. — Как только тебя отпустят — я тебя отвезу.

— Я не могу прямо сейчас, — вспомнил Майкл, — у нас же премьера, “Неверлэнд”.

— Без шансов, — Бран покачал головой. — На премьеру ты не попадешь.

?

Дакота выбрала клинику здесь же, в Калифорнии. В "Саншайн Серенити" условия были мягкими, у них даже не было закрытой территории и решеток на окнах, как в клиниках для тяжелых наркоманов. Рехабу принадлежал здоровенный особняк в испанском стиле, с большим садом и собственным выходом к пляжу. Пациентов здесь было немного, и попасть сюда стоило дорого. Впрочем, пациентами тут никто никого не называл. Они все были клиентами, будто просто приехали поправить нервы в пансионат, а не искали спасения от жизни.

Их было десять человек. Один врач, два журналиста, пилот Аляска Эйрлайнс, незнакомая Майклу певица лет девятнадцати, адвокат, модель, баскетболист — и Майкл. Все те люди, которые из-за размера своих гонораров считали себя хозяевами жизни. Те, кто мог позволить себе сначала плотно подсесть на кокаин, а потом слезать с него в обстановке пятизвездочного отеля, занимаясь йогой, тай-чи, медитациями, арт-терапией, яхтингом, серфингом — в общем, практически не меняя свой образ жизни. Два раза в день, собираясь на групповую сессию в теньке возле каменного питьевого фонтана, они жаловались, делились, осознавали и вдохновлялись одинаковыми фразами, которые казались Майклу подхваченными из буклетов или однообразных ток-шоу. Он не мог сочувствовать этим прекрасно одетым, ухоженным людям с гладкой кожей и ровным загаром. Он видел по их лицам, что они вернутся и начнут все заново. Что они повторяют заученные слова, говорят то, что уместно сказать, но на самом деле меняться не собираются. Признания "я здесь уже третий раз" или "я пытаюсь бороться с зависимостью пять лет" вызывали у него только презрение.

Впрочем, был там один. Алкоголик. Потрясающей красоты молодой парень. Он прятал глаза за темными очками и передвигался на инвалидной коляске. Вот его Майкл понимал. Вот у него была серьезная причина. Когда тебя, молодого, красивого, — внезапная травма, авария или болезнь оставляет полуслепым и полупарализованным, хочешь-не хочешь, а будешь искать то, что поможет смириться.

У парня было прозвище — Уизли. Ему шло — из-за копны волнистых огненно-рыжих волос, которая светилась вокруг его головы, как пламя. У Уизли было тонкое, породистое лицо с узким ртом и длинным носом. Глядя на него, Майкл со своим разбитым сердцем чувствовал себя неловко. Вот у кого были настоящие проблемы. А у него самого, у всех остальных, поехавших крышей из-за иллюзии вседозволенности, были не проблемы — была просто глупость и неумение справиться со своей жизнью.

Уизли был тихим. На групповых сессиях он обычно молчал. Слушал других, о себе ничем не делился. Предпочитал заниматься медитацией, лепкой, копался в саду, насколько ему позволяла коляска и угасающее зрение. Он вообще много времени проводил на воздухе. В отличие от Майкла, который предпочитал не высовываться лишний раз под жгучее солнце.

Физически — ему было не очень плохо. Его не крутило и не метало, не рвало до пустого желудка, не лихорадило. Только хотелось сдохнуть. Он никогда раньше не испытывал подобного чувства. Он плохо спал. Много курил. Ночью глядя сквозь окна своего номера на мерцающий океан, усыпанный бликами, он не замечал, как тянется время. Первые несколько дней он был занят борьбой с жаждой свалить отсюда, чуть-чуть заправиться, просто чтобы было не так паскудно, а потом вернуться и продолжить с новыми силами. Когда жажда начала утихать и навалилась апатия, стало по-настоящему тяжело.

Он не спал по ночам. Лежал в постели, не двигаясь, глядя в окно. Или бездумно смотрел телевизор, переключая каналы, не задерживаясь надолго ни на одном, заполняя глаза визуальным шумом, переключая картинки, потому что каждая спустя минуту вызывала безумную скуку. Утром к нему приходил ассистент, отскребал его от кровати и отправлял завтракать, плавать, заниматься массажем, на тренжеры, на медитацию, на терапию. Увиливать не получалось. Майкл ненавидел всех, кто заставлял его шевелиться.

Примерно через неделю ему стало немного легче. Апатичная ненависть к жизни сменилась обычной апатией. Он начал покидать номер сам, правда, все еще предпочитая закатное время. Уизли, как оказалось, каждый день именно в это время торчал на пляже, слушал, как шумит океан. Когда Майкл столкнулся с ним там впервые, он хотел уйти, чтобы не мешать, но Уизли повернул голову, услышав его шаги по песку, и замер так. Майкл остановился.

— Я не против, — сказал Уизли после короткой паузы.

— Прости?..

— Я не против, если ты тоже посидишь здесь, — сказал Уизли.

У Майкла возникло странное ощущение, что пацан научился читать мысли в качестве компенсации травмы. Потому что именно об этом он, собственно, и хотел спросить — не помешает ли он, если побудет здесь. Майкл поколебался секунду, потом подошел и сел на песок рядом.

— Патрик, — тот протянул ему длинную ладонь с паучьими пальцами. — Но все зовут меня Уизли. А ты?

— Майкл.

— Чем занимаешься, Майкл?

В данный момент Майкл не занимался ничем, но вопрос, разумеется, был не об этом.

— Я актер.

— Хороший?..

— Не знаю. Говорят, да.

— Значит, хороший, — сказал Уизли и замолчал.

Майкл сидел рядом с ним на остывающем песке. Бездумно смотрел, как садится солнце. В последнее время он вообще был не богат мыслями.

Когда стемнело, Уизли, не прощаясь, с жужжанием электромотора развернулся и отправился вверх по пологому склону, по длинной дорожке, проложенной для инвалидных колясок. У него была стильная коляска с аэрографией, с широкими колесами, которые не вязли в песке. Точнее, у него было даже две коляски. Одна, с моторчиком, была для поездок на внешние территории — в сад или на пляж. Вторая — для внутренних помещений. Он виртуозно владел ею, огибая мебель и толкая колеса руками. Чтобы уберечь ладони, он носил перчатки без пальцев. Майкл не удивился бы, если бы обнаружилось, что на своей коляске Уизли умеет даже вальсировать.

Через две недели бессонницы и апатии, вспышек гнева, ненависти к миру, скандалов на пустом месте, медитаций, йоги, барбекю, осточертевших групповых встреч и плавания Майкл начал осознавать, что его отпускает. Медленно. С трудом. Но отпускает.

Самое время было сделать один поступок — странный, даже, наверное, почти безумный. Позвонить Винсенту. Майкл иррационально думал, что после всего этого абсурда единственное, что он приобрел — и правда стал к нему ближе. И ему по какой-то совершенно неясной причине хотелось узнать, как тот держится. Джеймс ведь ушел и от него. И, наверное, Винсенту должно было быть куда больнее. Он провел с Джеймсом девять лет, а теперь потерял его. В том, что они расстались, себя Майкл не винил — они оба с Винсентом были хороши, оба повели себя, как глухие.

Но он сочувствовал ему.

Поэтому — позвонил, со стационарного телефона клиники.

Винсент, сняв трубку, поздоровался по-французски и что-то быстро проговорил тоном вежливого извинения.

— Привет, — сказал Майкл. — Это я.

— О, — удивленным, то, как ни странно, доброжелательным тоном отозвался Винсент. — Майкл. Здравствуй.

Майкл устроился в кресле, подогнул под себя ноги.

— Я просто хотел узнать, — неожиданно для себя сказал он, — как ты.

Винсент помолчал пару секунд, потом ответил:

— Спасибо. Я… хорошо. В целом. В целом — хорошо. А ты?..

— Как-то так же, — отозвался Майкл, решив не распространяться о деталях. — Примерно так же. Как ты справляешься?.. Скучаешь?

— Держусь, — после короткой паузы ответил тот. Казалось, он просто в таком изумлении, что Майкл позвонил узнать, как у него дела, что ему приходилось прилагать усилия, чтобы после каждой фразы не спрашивать — Майкл, ты там, случайно, не двинулся? С кукушкой у тебя все в порядке?

— Он не вернулся?.. спросил Майкл. — К тебе.

— Нет, — сказал Винсент. — Я думаю, он не вернется. Он написал мне из Гонконга, попросил прислать кое-какие вещи.

— Откуда?.. — изумился Майкл.

— Он сказал, ему нужно было кардинально сменить обстановку и оказаться как можно дальше от нас обоих. Планирует пожить там.

— Ясно, — выдохнул Майкл. — Хорошо. Хорошо, что вы поддерживаете связь.

— А вы — нет?

— Нет.

— Майкл, — после новой паузы сказал Винсент. — Если ты захочешь приехать — я буду рад тебя видеть. Я понимаю, это звучит странно, но если тебе нужно будет поговорить… ты правда можешь приехать.

— Ты рассказывал, он писал стихи, — сказал Майкл, игнорируя предложение. — Ты его нашел из-за них. Помнишь?

— Конечно.

— Можешь мне их прислать?

— Да, — Винсент, кажется, даже не удивился. — В электронном виде подойдет?

— Подойдет, — сказал Майкл.

— Я отправлю в течении получаса.

В электронном виде Майкл читать их не стал. Распечатал. Ушел к себе, сел возле кровати на пол, положил листы на колени. Он сам не был уверен, почему именно сейчас решил узнать, что Джеймс писал в год их расставания.

Может, надеялся, что из-за апатии будет не так больно?..

?

Солнце болеет.

Хрипит, кашляет.

Тащится вверх, изнывая от жара,

хватается за облака

миллионом лучей,

бездомное,

пьяное.

Ползет высоко над землей,

тащит себя на небо.

Выжигает воздух вокруг,

жжет себя изнутри,

умирает само от себя,

и упрямо ползет,

чтобы встать в зените.

Встает, качается на звездном ветру.

Смотрит вниз, высоко ли падать.

Тянет лучи к земле,

хочет кого-то найти.

Шарится, ищет,

тычется в стекла,

гладит по лицам,

щупает нос и щеки,

губы. Рты.

Ищет весь день,

никого не находит

и прячется в облаках.

Думает —

хорошо бы отсюда упасть

и разбиться всмятку,

разлететься лучами,

распылиться фотонами,

стать звездным ветром.

Но земля не пускает,

держит своей атмосферой,

приходится — осторожно,

по шажочку,

по капле

стекать

лучами,

золотой кровью

пачкая облака.

Солнцу жарко,

его лихорадит.

Чумные темные пятна

проступают на солнечной коже,

оно рвет себе грудь, чтобы стало легче,

но там, внутри, только солнечный ветер,

и больше ничего нет.

Солнце тащится вниз, умирать.

Спускается к океану,

такое маленькое и слабое,

что даже арктический лед

смеется над ним.

В океане тихо и гулко,

пахнет солью,

камнями,

прибоем

и черными скалами.

В океане бездонная пустота.

Солнце шевелит плавниками,

бьет хвостом,

разевает пасть,

длинное, тяжелое,

ничье.

Далеко-далеко на севере

синий солнечный кит

уходит в черную глубину.

Дальше.

Глубже.

Далеко-далеко на севере

в океан сползает ледник.

Старый-старый.

Синий.

Соленый.

С грохотом,

с треском

разрывает себя на части,

крошит себя в океан

огромными глыбами.

Они плывут по течению,

красивые,

мертвые,

ледяные.

Солнечный кит

кусает их из глубины,

чтобы завтра, когда опять

карабкаться,

кашлять,

жечься,

внутри было холодно

северно

снежно.

Солнечный кит живет

сто тысяч лет

сто миллионов

пять миллиардов

триллион восемьсот дней.

Нас еще не было,

а он уже был.

Никого еще не было,

а он уже был.

Никого не будет,

Никого нет.

Ничего нет.

И нас нет.

Глава 34

— Почему ты здесь?.. — спросил Майкл.

Они сидели в общей комнате за одним столом. Майкл смотрел в книгу, Уизли лепил из фарфоровой глины миниатюрные вазочки и расставлял их в ряд.

С литературой у Майкла складывалось не очень. Ему проще было слышать голос, а не бегать глазами по строчкам. Он отвлекался, то и дело поднимая взгляд, и наконец отодвинул книгу. Смотреть на руки Уизли было куда увлекательнее, чем осиливать какой-то модный роман. Отложив его, Майкл понял, что даже не вспомнит, как зовут героев и в чем там суть. Хотя он намеренно выбрал чтение полегче, фэнтези, что ли. Он иногда думал, что если у него в середине чтения отобрать одну книгу и подсунуть другую — он даже не заметит, что что-то не так.

— Есть только одна причина оказаться в рехабе, — сказал Уизли, ровняя тоненькое горло вазочки. — Я хотел жить.

Он замолчал, явно не собираясь продолжать. Майкл смотрел на его пальцы, как загипнотизированный. Такие эффектные руки, что это их надо было лепить, а не ими. Артистичные, музыкальные. С удлинненными, красивыми ногтями. Может, раньше он был музыкантом?.. Майклу постоянно мерещилась у него в руках то ли скрипка, то ли что-то еще более удивительное. Лютня, что ли.

— Я имел в виду — что с тобой случилось? — спросил он, окончательно отложив книгу. — До рехаба. Почему ты начал пить.

— А почему ты сел на кокаин? — невозмутимо спросил тот. — Я что, должен вывалить тебе историю своей жизни?

— Нет. Не должен.

— Вот я и не буду.

Он сказал это резко, но как-то не зло. Будто щелкнул по носу. Майкл подпер подбородок ладонью, продолжая его разглядывать. Он был, как картина. Взгляд скользил по нему, отдыхая на копне медных волос, падающей на плечи. На ровных тонких бровях, острым уголком опущенных вниз. Ему бы позировать для художников или скульпторов. За такой типаж кастинговые агентства отгрызли бы себе руки по локоть. В такого влюбляться бы, вдохновляться им, писать ему стихи и читать их, волнуясь, с мятого бумажного листка. Майкл смотрел, рассеянно улыбаясь. Его необъяснимо тянуло разговаривать с этим парнем. Он не понимал, почему. Он ни с кем не хотел обсуждать, что с ним случилось, а сейчас — то ли хотелось излить душу, то ли думалось, что этот, искалеченный — поймет. То ли просто Уизли так спокойно молчал, что его молчание было, как колодец, в который что ни брось — все канет на дно и никогда не вернется.

— Ты здесь давно? — спросил Майкл.

Уизли почесал висок тыльной стороной запястья. Его пальцы, словно жили сами по себе — мяли, вытягивали, согревали, лепили комок белой глины.

— Год, — сказал он после долгой паузы.

— Долго. Застрял на двенадцати шагах?..

— Не хочу возвращаться, — спокойно сказал тот.

Он казался совсем молодым — двадцать пять, максимум. Почти мальчишка. Кто ему оплачивал участие в программе?.. Родители? Была ли у него девушка?.. Насколько Майкл успел узнать, Уизли не общался ни с кем за пределами клиники. Было ли ему куда возвращаться? Майкл подумал, что в таких ситуациях принято говорить, что жизнь не кончена, всегда есть выход — но он бы соврал, если бы так сказал.

У него самого, казалось, жизнь уже сорвалась под откос. Премьера «Неверлэнда» шла без него. Майкл краем глаза следил за новостями, если случайно на них натыкался: его отсутствие объясняли стрессом, тяжелой работой, последствиями Оскаровской гонки. Зак не стал делать тайны из того, что он уехал в рехаб, но активно давил на то, что Майкл вымотался за последние пару лет: он и правда работал без остановки, так что в основном тон статей был снисходительным.

— У тебя есть друзья?.. — спросил Майкл.

— Нет.

Нет?.. В каком смысле — нет?.. Он с трудом представлял, как это возможно, в принципе. Как можно обойтись без людей, близких людей в твоей жизни? Ведь рядом всегда есть кто-то, достаточно лишь посмотреть пристальнее, чтобы разглядеть. Найдется кто-то с кем зацепишься языком, кто разделит твои мысли, кто захочет тебя выслушать — и кому ты, в свою очередь, в нужный момент постучишь кулаком в лоб: эй, очнись, не твори херню. Вот, посмотри, вот это — херня, ты творишь ее, перестань. Как это — жить без друзей? Как бы он жил, если вы у него не было Брана?.. Томми?.. Эвана, Сары, Дакоты? Каково это — быть одиноким?..

Каково было быть одиноким Джеймсу?..

Майкл вздрогнул, ощутив на коже мороз.

— Я знал одного человека, — сказал он. — Он не умел заводить друзей.

Уизли поднял голову, посмотрел на него темными очками. Майкл опустил плечи. Он не знал, что тут еще добавить. Когда-то знал одного человека. А может, не знал никогда, на самом-то деле. Трахался с ним, а знать — не знал. Он поежился.

— Что с ним стало? — спросил Уизли, поняв, что Майкл ничего не добавит.

— Не знаю, — сказал Майкл. — Просто он всегда был один.

Он закрыл книгу, отодвинул ее в сторону. Подтянул к себе лист бумаги из пачки, лежащей на столе. Взял синий карандаш, начал выводить округлые линии — просто так, бесцельно. Дуги, волны. Маленькие круги.

— Есть три варианта, — сказал Уизли, наблюдая за его рукой. — Все три неправильные.

— Расскажи, — отозвался Майкл, не отвлекаясь от рисования.

— Мы ехали с вечеринки, — сказал Уизли, распрямляя спину и вытягивая руки над головой. — Отмечали мой день рождения. Все были пьяными, машина сорвалась в обрыв на Малхолланд. Водитель не выжил, меня выбросило на камни. Ремень безопасности был непристегнут. Я помню, что застегивал его — похоже, ошибся. Сломал спину.

— А зрение? — спросил Майкл.

Уизли пожал плечами, расслабленно выдохнув.

— С детства был близоруким, стресс и авария усугубили процесс.

Вариант был правдоподобным — но Уизли же сам сказал, что это только чужая теория. Причем, неверная.

— А второй вариант? — спросил Майкл.

— Он скучный, — пренебрежительно сказал Уизли. — Я с детства занимался плаванием, хотел попасть в олимпийскую сборную. На тренировке неудачно прыгнул с вышки, попал на бортик бассейна.

— Вышка была высокая? — с сомнением спросил Майкл.

— Десять метров.

— Ты бы не выжил.

— Да, — подтвердил Уизли. — Это точно. Мне нравится, когда люди пытаются понять, что со мной не так. Правда в том, — задумчиво сказал он, и Майкл услышал в его голове какую-то непоколебимую убежденность, — что со мной все так.

Сквозь темные стекла были видны его раскрытые глаза. Он моргал, глядя куда-то мимо головы Майкла. Майкл слегка заторможенно смотрел на его лицо и волнистый ореол волос. Все время казалось, он его где-то видел, но никак не мог вспомнить — где.

— А третий вариант? — спросил он.

— Ты мне скажи, — предложил Уизли. — Придумай что-нибудь неожиданное.

Майкл смешливо хмыкнул.

— Инопланетяне ставили на тебе опыты.

Уизли весело улыбнулся.

— Да. Что-нибудь вот такое. Я люблю фантастику, расскажи мне про инопланетян.

На следующем часе арт-терапии Майкл осознанно сел рядом с Уизли. Парень нравился ему все больше, и в этой симпатии не было снисходительной жалости, какая иногда возникает к тем, кто слабее тебя. Он не мог воспринимать Уизли слабее. Да, тот передвигался на коляске, потому что не мог ходить, но какая разница, кто как перемещает себя в пространстве? Не это определяет личность, ведь так?

Уизли лепил свои вазочки, как всегда. У него был явный талант. Он лепил каждую будто небрежно, но за этой легкостью явно стояли десятки часов практики и сотни уродливых горшочков, из которых со временем начало получаться что-то изящное.

Обычно на этих занятиях Майкл рисовал. В их распоряжении были краски, маркеры, гелевые ручки, пастель — все, что угодно. Майкл выбрал карандаши. Большую жестяную коробку с карандашами. Это был простой материал, не требующий никакой дополнительной подготовки, для него не нужно было запасаться водой из кулера, салфетками, губками, связкой кисточек. Заточил и рисуй.

Подперев голову кулаком, он рисовал, не стесняясь своего неумения, все, что приходило на ум. Не задумываясь, что получится — отключая рассудок, просто водил рукой по бумаге, меняя цвета, если вдохновение требовало. Потом смотрел, что получалось. Однажды у него получились развалины какого-то замка, поросшие плющом и кустами. В другой раз, решив повторить их, он неожиданно для себя нарисовал возле обвалившейся арки желтую рыбку. Рыбке потребовалась вода, он заштриховал лист синим — и оказалось, что это затопленные руины, увитые водорослями. Почему-то он был уверен, что там должны обитать русалки. Русалку он там и нарисовал, даже двух: одну — огненно-рыжую, с длинным зеленым хвостом, вторую — черноволосую, фигуристую, явно постарше. К ним, наверное, должна была прилагаться какая-то своя история, но историю он не знал.

В этот раз, заняв место рядом с Уизли, он отщипнул часть его комка глины и покатал в руках, согревая. Уизли будто бы не заметил, занятый своими бесконечными вазочками. Майкл бездумно раскатал в ладонях свой кусок. У него получилась неровная колбаса, толстая с одного конца, и он машинально разгладил ее, даже не думая о том, что из этого выйдет. Вышел длинный, обтекаемый силуэт — не то дельфин, не то акула. Майкл выщипнул со стороны хвоста плавники, разровнял их, разгладил, придал форму — и остановился только тогда, когда понял, что для дельфина у этой химеры получился слишком большой хвостовой плавник. Майкл слегка согнул фигурку дугой и посмотрел на нее, подняв к лицу.

У него получился кит.

Майкл повертел его в пальцах. Примерился, как он плывет в волнах.

В голове что-то бродило, какая-то идея. Пока еще смутная, неопределенная. Майкл даже не мог сказать, что она выражалась в словах. Ему просто грезилась темная океанская вода и длинное крупное тело в ней.

Он начал рисовать то, что видел. Огромного кита под толщей воды. Он не считал себя художественно одаренным, так что даже не пытался сделать красиво, гармонично, анатомически правильно, не думал ни о композиции, ни о цвете — просто вынимал образы из головы и клал на бумагу. Одного кита, второго, третьего, десятого… Он рисовал их и перерисовывал, не понимая, чего ему не хватает. Что-то было не так. Что-то не складывалось. То ли кит был не тот, то ли вода не того цвета, то ли рядом не хватало чего-то.

Однажды, задумавшись, нарисовал рядом с огромным китом — человека. Маленького уродливого человечка с ножками-палочками. Дорисовал ему черные ласты. Уставился на него, пытаясь понять, что это значит. Кто он? Что он тут делает? Чего хочет от кита?.. Здесь явно крылось что-то загадочное. Какое-то приключение. Человек же как-то туда попал? И теперь Майклу хотелось узнать — как. И зачем.

Он увлекся всерьез, начал думать, задавать самому себе вопросы — так, как привык, как всегда делал во время работы. Мужчина это был или женщина?.. Определенно, мужчина. Молодой. Красивый?.. Возможно. Или неважно. Не имеет значения, красивый он или нет. Как он там оказался — случайно?.. Это начало истории, это ее конец? Он упал с корабля? Он напуган? Он что-то ищет? Кто-то должен быть рядом? Кто-то ждет его на земле? Он решил утопиться? Он потерялся? Он хочет что-то сказать?..

Майкл вертел в голове вопросы, даже ночью, лежа без сна, все крутил в голове историю, искал ответы. Выбирал подходящие, как красивую гальку с каменистого берега, раскладывал их в узор. История раскрывалась медленно. То один кусочек сцеплялся с другим, то второй. Они сливались, как шарики ртути, как магниты, подтягивались друг к другу, и каждый ответ тянул за собой еще десять вопросов. Чтобы случайно не упустить детали, Майкл завел блокнот. Попытался изложить историю связно — но не сумел, получалась какая-то ерунда. Хватался за одно, за другое, перескакивал из начала в конец, забегал вперед, сам запутывался. Пришлось рисовать — с этим у него выходило гладко, несмотря на корявость.

Он чирикал в блокноте схематичные кадры. Вот кит с белым брюхом — и маленький человек. Вот еще человек, у себя дома, сидит за компом. Вот гуляет в огромных наушниках. А вот море, пляж, огромный валун, на нем сидит человек. Снова кит, он один. Опять человек, он в машине, но не за рулем. Едет куда-то. Спит у дороги. Пьет из ручья.

Где-то ближе к концу он вдруг понял — это история Уизли. Он ведь хотел необычное, так? Будет ему необычное. Такого он еще точно не слышал.

— Я могу рассказать про тебя, — однажды сказал Майкл.

Он был готов. История сложилась в единое полотно, он знал о ней столько, что боялся — рассказывать придется долго. Проще было бы показать Уизли наброски, все эти кривые эскизы, которые Майкл обводил в рамочки, будто комикс (если Фредди смогла нарисовать комикс — он и подавно может!). Но Уизли было трудно напрягать глаза, а в своем умении болтать Майкл был уверен, так что он мог и не показывать, а просто рассказать, как все сложилось.

Уизли заинтересованно поднял брови и улыбнулся.

— Я думал, ты уже забыл.

— Нет, — с энтузиазмом сказал Майкл. — Я придумал. Давай спустимся, — он махнул рукой в сторону океана. — Тебе понравится.

Уизли недоверчиво хмыкнул. Залез пальцем под темные очки, почесал нос.

— Интригуешь, — признался он. — Инопланетяне там будут?

— Кто? — переспросил Майкл, давным-давно выкинувший из головы первую идею. — Нет. Это не про них. Но это не хуже.

Они спустились к широкой полосе песка, остановились под пальмами. Океан шумел, накатывая на берег. Яркие треугольные паруса виндсерферов то взмывали вверх, то скрывались за волнами. Ветер был свежий, крепкий, зеленая бахрома пальм шуршала под ним, как пакет, которым играется кот.

— Валяй, — предложил Уизли, сцепляя пальцы на животе. — Читай.

Майкл сел на песок, скрестил ноги.

— Это не рассказ, — предупредил он. — Я так не умею. Это вроде комикса. Но я все расскажу, что нарисовано. Тут немного.

— Много, немного… Как будто я куда-то тороплюсь, — благодушно сказал Уизли.

Майкл нервно поерзал на песке, перелистал блокнот туда-сюда, будто ему нужно было освежить в памяти эти картинки.

— В общем, — начал он, облизав губы, — жил один парень. Он был немного странным. Или нет, не немного. Неважно, короче — странным. У него был такой пунктик, проблема даже — он не мог общаться с людьми. Не то чтобы он не умел — он умел. Он мог говорить, в смысле, у него не было никаких травм, там, со слухом, с голосом. Просто ему было сложно. Он не выходил из дома, избегал телефонов. Не мог даже смотреть людям в глаза.

Уизли издал тихий звук, будто хотел что-то спросить, но передумал. Судя по его лицу, начало и правда казалось ему интригующим.

— Он был аутистом, я думаю, — сказал Майкл. — Разговаривать с людьми ему было больно. Он не выносил, когда его трогают, даже когда на него смотрят — сразу сжимался, втягивал голову в плечи. Прятался. Он почти всю свою жизнь провел в одной комнате.

— Его кто-то запер?.. — с интересом спросил Уизли.

— Нет, — удивленно возразил Майкл. — Никто его не запирал, он сам закрывался. Ему так просто было спокойнее. Иногда ему казалось, — продолжил Майкл, машинально проводя кончиками пальцев по краям блокнота, очерчивая его прямоугольник, — что его кто-то зовет. Он думал, это было просто воображение, галлюцинации, может. Или просто звуки, которые слышишь в тишине. Это не было явным голосом, там не было слов. Но он все время думал, что это нечто — оно обращается к нему. Будто пытается выговорить его имя, но может справиться только с единственным звуком, и повторяет его на разные лады. Иногда этот парень, он начинал отвечать. Спрашивал — кто ты такой? Что ты хочешь сказать, где ты? А оно то молчало целыми днями и даже неделями, то вдруг возникало опять.

Уизли молчал, не задавая больше никаких вопросов. Майкл пожалел, что не захватил с собой бутылку воды — страшно хотелось пить, рот пересыхал от разговоров.

— Однажды в интернете, случайно, этот парень узнал, что существует один кит, которого не слышит никто из сородичей. Тот, который поет на частоте в 52 Гц. У всех обычных китов другая частота, намного ниже. Они просто физически не могут его услышать, для них его голос слишком высокий. И парень понял, что слышит у себя в голове именно этого кита. Одного, конкретного. И что он должен с ним встретиться.

Уизли молчал, неподвижно глядя перед собой. Он едва заметно улыбался, но улыбка была странная — тонкая, будто он очень старался сдержать ее, а она все равно расползалась. Солнце пронизывало темные стекла его очков, и Майкл видел его глаза — крупные, выразительные, с длинными ресницами.

— И этот парень, он начинает действовать, — сказал Майкл. — Он понимает, что не сумеет справиться сам, ему нужно, чтобы ему помогли добраться до цели. И он делает, что ему приходит в голову, всякие странные вещи. Он берет камеру и записывает ролик, где рассказывает, что слышит кита, которого никто больше не слышит. И что ему нужно с ним встретиться. И выкладывает в интернет. Сначала никто не обращает на это внимания — ну, еще один чудик. Его никто не принимает всерьез. Над ним никто особенно не смеется, но все думают, когда видят этот ролик — блин, вот придурок, бывают же такие — ему надо найти кита, который поет ему в голову. Шизик какой-то. И, в общем, этот парень, он понимает, что всем, в общем, плевать. Никому нет дела до него и до его кита. И он понимает, что должен сделать все сам, что никто не придет и не скажет — слушай, друг, меня так проняла твоя история, я тут случайно владелец какой-нибудь корпорации, я дам тебе частный самолет и батискаф, чтобы ты нашел своего кита. А этот парень, он, ну, получает какое-то пособие, ему хватает на еду, может, он даже подрабатывает где-нибудь, может, он, например, художник, продает картинки на стоках.

Он совсем не богач, а чтобы выйти из дома, добраться до цели — нужны деньги. И он решает, что поедет до океана автостопом. Доберется — а там решит, что делать дальше. У него нет никакого четкого плана. И он пишет у себя в блоге, что собирается сделать. Потом, на всякий случай, заводит проект на Кикстартере, потому что слышал, что так можно собрать денег. И вываливает туда все свои планы, сумбурно — у него нет никакого маркетинга, он ничего не знает про рекламу, продвижение — он просто рассказывает, как есть. И этот проект замечает один человек, другой… третий. И они начинают скидываться. Кто по доллару, кто по десять… Сколько не жалко. История начинает расходиться, о нем кто-то пишет, на его проект дают ссылки — и вдруг, неожиданно, история получает резонанс, и на него обрушивается шквал внимания. С ним хотят встретиться, поговорить, взять интервью, сфотографировать. Сначала он пугается, паникует, он в ужасе запирается дома. Но сообщения продолжают приходить, кто-то перечисляет ему двадцатку, кто-то сотню, кто-то тысячу. Он смотрит на это, слышит кита в голове, все отчетливее — и понимает, что не сможет без других людей. Ему придется выйти из дома, говорить с ними, дать им смотреть на себя.

Уизли рассеянно смотрел на горизонт, будто отвлекся на свои мысли. Но стоило Майклу прерваться, как он провернул голову и требовательно спросил:

— Что было дальше?

Майкл перевел дыхание. Рассказывать все это было непросто. В его голове история существовала единым куском, а тут следовало разматывать ее постепенно, хронологически. А она буквально на ходу обрастала деталями, о которых он раньше не думал, и он боялся упустить что-то, сказать — и забыть. Он пожалел, что не предусмотрел захватить с собой карандаш, чтобы на месте записать новые детали.

— Дальше, — сказал он, — дальше этот парень решает, что примет помощь. Хотя ему трудно, он не меняется волшебным образом, стоит ему выйти из дома. Он все так же не может смотреть людям в глаза, не выносит, когда его трогают — но он постоянно думает о ките, которого слышит, прокручивает у себя в голове его голос и не дает самому себе забыть, зачем он все это делает. И он отправляется в путь. Автостопом. Водители подбирают его, везут каждый докуда может. Иногда тот, кто его везет, как-то координируется со своими приятелями, передает его, как посылку, предупреждает: не говори с ним, не трогай его, просто довези до этой точки.

Уизли опять хмыкнул — тихо, будто не хотел мешать рассказу. Он улыбался, уже не скрываясь.

— Дальше, — велел он.

— А у тебя нет воды? — спросил Майкл. — Я как-то не ожидал, что так долго получится.

Уизли порылся в багажной сумке, достал бутылку прохладной колы. Майкл скрутил крышечку, сделал несколько долгих глотков.

— В общем, он добирается до океана. Каждый день ему приходится говорить с людьми, по ночам он не спит, потому что его почти трясет от напряжения, у него чешутся руки, он нервничает, у него бывают панические атаки — но он все равно движется дальше. Когда он добирается, его там уже встречают. Он известен. Кто-то дарит ему акваланг, кто-то нанимает ему учителя по дайвингу, кто-то находит яхту. Ему помогают. Он думает только о том, что должен найти кита, хотя его никто никогда не видел. Он уверен, что они встретятся, ведь они одинаковые, ведь он слышал голос. Они обязаны встретиться.

Майкл ненадолго прервался, перевел дыхание. Он сам не заметил, когда оно разволновалось, и ему пришлось немного помолчать, глотая колу, чтобы вернуть его. Уизли ждал молча.

— Когда его отвезли к сезонному маршруту кита, — тихо сказал Майкл, — этот парень надел акваланг, кувырнулся через борт и остался один. Под водой. Вода была холодной, но в гидрокостюме он этого не замечал. Вокруг было темно. И очень тихо. Он не знал, как искать этого кита, океан ведь такой большой, а в последние недели людей вокруг него было так много, что он перестал его слышать. У него в голове, и вокруг — все было тихо. И он просто висел, в пустоте, и оглядывался. И слышал только воздух, как булькают пузыри, которые он выдыхает. Он ждал. А потом… он увидел, — тихо сказал Майкл. — Он увидел, как далеко впереди, в темноте, появляется что-то еще темнее, чем она. Появляется, приближается… и плывет к нему.

Пришлось снова прерваться. Майкл запустил пальцы в песок, сжал его в кулаках, отвлекаясь на то, как он скользит сквозь них.

— Когда они встречаются, кит подплывает к нему вплотную. Парень протягивает руку и касается его. Кит — огромный, настолько огромный, что кажется размером с дом или самолет. Он раскрывает пасть, и парень слышит его — не только у себя в голове, но и всем телом, как вибрацию, которая проходит сквозь него. Они проводят вместе какое-то время, а потом… А потом, — сказал Майкл, — потом кит уплывает, и парень остается один. Он расстроен, он даже разочарован. Ему казалось, все будет не так. Они встретятся и будут вместе. Он подсознательно ждал какого-то чуда — может, он сам превратится в кита или у него отрастет хвост, как у русалки. Он точно знал, что они должны быть вместе, ведь они понимают друг друга, они существуют друг для друга.

Ветер шумел в пальмах, мокрая полоса песка блестела под солнцем. Широкие ленивые волны накатывали на нее и отползали обратно.

— Он оглядывается и понимает, что потерялся, — сказал Майкл. — Он совершенно один, а наверху уже ночь и он не может определить, где поверхность, куда ему плыть. Он не понимает, где верх, а где низ — все вокруг просто темно. Он паникует. Начинает задыхаться от страха. Ему кажется, что он погружается все ниже и ниже, и когда у него кончится воздух — он просто утонет. Но потом он чувствует движение под собой, видит гигантскую черную тень — и кит, вильнув хвостом, выбрасывает его на поверхность.

Уизли еле заметно выдохнул, улыбнувшись. Он все так же молчал, но длинные тонкие пальцы едва заметно поглаживали подлокотники кресла.

— В общем, этот парень, вынырнув на поверхность, вдруг понимает, что он не один, — сказал Майкл. — Он все это время был не один. Хотя он совершенно не изменился, он остался таким же, как был — он все еще аутист, ему все так же трудно оставаться среди людей. Он не находит себе ни девушку, ни парня среди тех, кто помогал ему. Он вообще, я думаю, асексуал, он и не может, и не хочет ни с кем никаких отношений. Но он понимает, что иногда с людьми можно общаться, если есть, ради чего. А еще он понимает, что неважно, на каком расстоянии от тебя твой кит. Если вы слышите друг друга, расстояние не имеет значения. И потом, в самом конце, он сидит на берегу океана, смотрит на волны. Он знает, что где-то там плавает его кит и поет для него. Он теперь слышит его ясно и четко. А кит теперь тоже знает, что он не один. Что его кто-то слышит.

Майкл замолчал. Они сидели, не двигаясь.

— Это сильная история, — наконец сказал Уизли. — Она мне нравится. Но я все ждал, когда же появится акула и откусит этому парню ноги.

— Что?.. — Майкл вздрогнул. — Зачем?..

Уизли ухмыльнулся и похлопал по подлокотнику своего кресла.

— Просто твоя история не обо мне. Больше похоже на то, что это ты потерял своего кита.

Майкл смотрел на него растерянно.

— История все же отличная, — после паузы добавил Уизли. И показал большой палец: — Вот такая.

Майкл сидел на песке с блокнотом в руках, рассеянно листая страницы. Картинки в квадратиках были молчаливыми. Безмолвный комикс, в котором не было ни одного слова. Майкл листал их, пока вдруг не понял, на что же это было похоже все это время. Не просто рисунки. Не просто комикс.

Раскадровка фильма.

Время шло. Дни, недели. Иногда люди менялись. Приходил кто-то новый, провожали кого-то старого. Неизменным оставался только Уизли. Майкл старался проводить с ним больше времени, даже если они просто сидели рядом и молчали, а не разговаривали. С ним было приятно молчать, с ним было приятно болтать о чем-нибудь отвлеченном. Он не рассказывал о себе, но был не против слушать, когда говорил Майкл. С ним было куда легче, чем со штатным консультантом, которого Майкл, как и все, посещал два раза в неделю. Откровенничать с чужим человеком, чья работа заключается в выслушивании проблем твоего детства, казалось Майклу каким-то странным извращением. Для того, чтобы выговориться, у человека всегда есть друзья. Психоаналитикам платят те, у кого друзей нет. Так что на сеансах он всегда говорил о чем-то не слишком серьезном, о том, что прекрасно знал и без чужих советов. По-настоящему откровенным был только с Уизли. А тот, кажется, иногда расспрашивал Майкла с каким-то исследовательским, прохладным интересом. И говорил, что думает, не собираясь быть тактичным.

— Интересно, что все твои отношения постоянно завязываются в треугольник, — однажды сказал он.

— С чего это все? — недовольно сказал Майкл.

Уизли не обратил на его слова никакого внимания.

— Я думаю, все началось с детства, — менторским тоном начал он, пристроив руки на подлокотники и сцепив на животе пальцы. Майкл весело фыркнул.

— Хотел бы я посмотреть на человека, у которого «все» началось в какое-нибудь другое время.

— Ты совершенно не виноват в том, что все твои отношения рано или поздно разваливались — или что им что-то препятствовало, — продолжал ехидничать Уизли. — Вот, например, твой друг Эван, которого отняла музыка.

— Ничего она у меня не отнимала, — горячо возразил Майкл. — Я сам отправил его учиться — и ничуть не жалею!

— Это ты сейчас не жалеешь, — сказал Уизли, для пущей важности прижимая подбородок к шее. — А в детстве ты без него скучал. Но винить тебе было некого, ведь нельзя же винить человека, который пошел за своей мечтой?

— Конечно, нельзя! — подтвердил Майкл.

— И нельзя винить музыку, потому что она эфемерна, ее нельзя ударить или затоптать ногами. И невозможно винить себя, потому что ты ведь точно ни в чем не виноват.

— Так и есть, — сказал Майкл, весело улыбаясь.

— Но если все отношения кончаются, кто-то же должен быть в этом виноват? — спросил Уизли. — Значит, нужно, чтобы всегда был кто-то третий, на которого можно свалить всю вину. Вот так и получается, что в твои отношения постоянно вмешивается какой-нибудь негодяй и разлучает тебя с твоими возлюбленными.

— Ты бредишь, — жизнерадостно сказал Майкл.

— А ты отрицаешь очевидное.

— Я отрицаю бред!

— Ну и ладно, — сдался тот, не собираясь спорить. — Я в бассейн, ты со мной?

Майкл угукнул, выкидывая дурашливый разговор из головы, но тот не выкидывался. Уизли был подозрительно близок к правде. Всегда что-то вмешивалось, что-то — или, чаще всего — кто-то. Он никогда не строил отношения с одним человеком, всегда где-то рядом маячил неизменный «+1». Например, Бран, которому Майкл с легкостью передавал из рук в руки недолгих подруг. Сара, от которой он свинтил к Джеймсу. Джеймс, который нашел себе Винсента. У Фабьен был Гийом, у Виктории был Ларри. Этот сценарий повторялся столько раз, что Майкл привык к нему, начал принимать, как должное. Может, настолько привык, что только таких и искал себе?

Это было странное чувство и странное осознание. Он ведь всегда знал, что все отношения — конечны. Он жил с этой уверенностью до тех пор, пока не столкнулся с Джеймсом, и только с ним, впервые, поверил, что все может быть не так. Ничего не кончается, даже если между вами время и расстояния. Отношения просто встают на паузу, а при случае продолжаются, будто не было никакой разлуки. Но как-то так выходило, что у всех, кого он любил, и правда был другой спасательный круг рядом. Будто Майкл внутри себя продолжал верить: все кончается, а раз это так — ничего не бывает всерьез.

Почему он так и не решился позвать Джеймса к себе? Тянул больше года. Привык к роли любовника. Боялся, что ничего не выйдет? Или — что выйдет?.. Боялся, что все получится, все станет — всерьез? И что тогда? Если б позвал. Если бы нашел вариант, если бы, как советовал Бран, спустился. Что тогда? Чего бы больше боялся — снова остаться без Джеймса — или по-настоящему остаться с ним? Жить. Делить дом. Почему-то тогда, в двадцать, совместная жизнь влекла и манила, касалось — будет круто, все получится, любые проблемы можно решить. А теперь? Понял, что не любые?

Чего боялся-то? Кости на гонках ломать — не боялся. Встал, отряхнулся, дальше пошел. А тут — не кости. Тут что-то другое. Всегда был победителем. Не научился быть проигравшим. Вот и избегал любых проигрышей, как мог.

Потому и фильмы боялся смотреть. Боялся увидеть, что налажал, и это запечатлела пленка. Это останется навсегда, это увидят другие.

Майкл сидел, с потным лбом и трясущимися руками. Будто все уже проиграл, все, что мог, остались только руины. А разве нет? Джеймс ушел. Осталась карьера, но чтобы ее сохранить, придется опять бежать в два, в три раза быстрее. И пойдет у него череда рехабов. Ради чего? Ради одобрения Ларри? Ради гонораров, смысл которых он до сих пор не понимает? Ради мечты, ради звездной роли, ради возможности сказать себе — я справился, я молодец?

А с чем справился? Хорошо сыграл роль чужого алиби? Был ему лучшим алиби из возможных — с этим?

Или, может, с чем-то другим было нужно справляться, а он так и не понял?

Или не нужно было. Не справляться требовалось, а признать. Он проиграл. Еще тогда, много лет назад, проиграл самому себе. И сделал это опять. И можно было бы продолжать убегать от чувства вины, справляться и побеждать, или можно было бы полировать свою вину тряпочкой, как золотой «Оскар», и держать на самой видной полке, не выпуская из вида.

Или можно было смириться и как-то жить дальше. С этим чувством вины. С этой горечью. Просто жить дальше. Чтобы Джеймс тоже мог — спокойно, не тревожась о том, что его уход сломал Майклу жизнь. Не сломал ведь.

Однажды что-то случилось. Майкл не понял, что именно — они с Уизли могли все так же сидеть и молчать, но они больше не молчали вместе. И больше не разговаривали так, как прежде. Уизли отвечал ему односложно, бросил расспрашивать. Начал затыкаться наушниками, демонстрируя, что не расположен общаться. Майкл думал, что у всех есть дни, когда настроение без повода падает вниз, и терпеливо ждал, когда этот период закончится — но он не кончался. А однажды Уизли, заслышав его шаги по садовой дорожке, просто развернул коляску в другую сторону.

Майкл догнал его.

— Эй. Все нормально?.. — обеспокоенно спросил он.

— У меня — да, — спокойно отозвался тот, не остановившись. — Спасибо, что спросил.

Майкл остался стоять на садовой дорожке, глядя ему в спину — неприятно удивленный и даже обиженный. Потом нагнал Уизли, пошел рядом.

— Что не так?.. Что случилось? — прямо спросил он.

Уизли остановился, вздохнул. Сняв с носа темные очки, протер их футболкой, опустив глаза с фантастическими рыжими ресницами. Будто это было важно, будто он мог заметить разницу между пыльными и непыльными очками!

— Ты меняешь одну зависимость на другую, — сказал он. — Извини, Майкл. Ты мне нравишься, но я не хочу быть твоим наркотиком. Это утомляет.

— Я не завишу от тебя! — возмутился Майкл. — Мы просто дружим!

— Да?.. — Уизли поднял на него взгляд. Он смотрел широко раскрытыми глазами, расфокусированно, как очень близорукий человек, куда-то сквозь лицо Майкла.

Цвет глаз у него был потрясающий. Чистый, зеленовато-синий, будто ему в глаза капнули цветной тушью. — Ну тогда поживи сам, без меня, раз ты от меня не зависишь.

Майкл опешил от такого заявления. Стоял, не зная, что и сказать. Уизли склонил голову набок, будто прислушивался к голосам в голове.

— Майкл, ты так мастерски входишь в раппорт, что от тебя трудно избавиться. Оглянуться не успеваешь, как ты становишься физиологическим симбионтом. Иногда это приятно, ты интересный человек, с тобой здорово. Просто, знаешь, иногда хочется подышать воздухом, который не пахнет твоим окситоцином и тестостероном.

— Ты хочешь сказать — я навязываюсь? — изумленно переспросил Майкл.

— Да, — спокойно согласился Уизли. — Ты навязываешься.

— Я думал, мы дружим!..

— Мы не дружим.

— Ладно, — сказал Майкл, перебарывая неприятное изумление, — если тебе нужно время…

— Хочешь спросить — сколько мне его нужно?..

Уизли нацепил очки на нос, поправил дужку указательным пальцем.

— А я не знаю, — беспечным тоном спросил он. — Может, год? Почему я вообще должен с тобой это обсуждать? Перестань, пожалуйста, бегать за мной и размахивать своим одиночеством. Это задалбывает. А еще больше меня задалбывает выяснять с тобой отношения.

Он объехал Майкла.

Майкл стоял, глядя ему в спину. Смотрел, как тот, подхватив длинный садовый шланг, утянул его за собой. Нажав гашетку разбрызгивателя, принялся поливать клубмы. Майкл стоял. В его голове было так пусто, будто все мысли разбежались. Он был изумлен и оскорблен одновременно. Зависимость от людей? Что за бред. Он просто отлично умел общаться — всегда умел. Он умел быть отличным другом, он нравился людям — и он искренне интересовался ими, если они ему нравились. Да что в этом плохого, в конце концов?.. Уизли просто черт знает что о себе возомнил, раз решил, что Майкл не проживет без общения с ним!..

…И гребаный рыжий оказался прав. Через два часа насильного удерживания себя подальше от Уизли Майкла начало ломать всерьез. Он следил за собой с каким-то странным, холодным недоверием. Как трясутся руки, как его бросает то в жар, то в холод. Ему физически, мучительно не хватало возможности повернуть голову и посмотреть в ту сторону. Он понимал, что этого не может быть, он уже месяц не то что не нюхал никакой дряни и не пил — он даже кофе видел только раз в день. У него не могло быть ломки, но она была.

Его накрыла паника, что все отношения в его жизни были — вот этим. Зависимостью. Физиологией. Биохимическим сбоем в мозгу. Привязанностью, которая развивалась не к людям — к адреналину и окситоцину, которыми организм ширял себя сам в чужом присутствии. И с этой точки зрения было абсолютно плевать, кто находится рядом. Любой, вызвал нужную реакцию, становился ему другом… любовником.

Все было иллюзией. Не было ни дружбы, ни близости, ни радости от того, что ты не один, что кто-то тебя понимает.

Ты один.

Если до этого Майкл активно занимался всей этой жизнью в рехабе, занятиями, практиками и терапией, то сейчас он полностью утратил к ней интерес. Какой смысл вообще лечиться от зависимости, если это не кокаин, не алкоголь, не амфетамины — если это сама жизнь, люди, любовь к ним?..

Да существовала ли она вообще, эта любовь? Не была ли она такой же иллюзией, как и все остальное?.. Набором нервных импульсов. Гормональным коктейлем, от которого чаще стучало сердце и повышалось давление. Обыкновенным наркотиком.

Он мог бы, как Уизли, провести здесь год. Или всю жизнь. Какая разница была теперь, где ему жить, здесь или там, в клинике или на воле?.. Он чувствовал чудовищную апатию и пустоту. Правда, открывшаяся ему, была слишком страшной, чтобы ее можно было вынести.

Какая разница, какой наркотик ты потребляешь, если все равно ты подсажен на самый главный, воспетый, прославленный, обожествленный?.. Любовь. Останешься ли ты человеком, если слезешь с него? Да и можно ли?..

По утрам Майкл уходил в дальний угол маленького сада и сидел там, в тени полотняных тентов, глядя в одну точку, наблюдая за муравьиной суетой у себя под ногами. Муравьи были счастливы — их жизнь управлялась простыми сигналами, они и понятия не имели о том, как трудно быть человеком.

Рядом послышалось знакомое жужжание моторчика. Майкл смотрел на муравьиную дорогу под ногами, не отрываясь. Он знал, что Уизли просто проедет мимо, и не собирался его окликать.

Но тот остановился.

— Привет, — сказал Уизли. — Ты не занят?

Майкл поднял на него глаза. Уизли сидел, повернув голову в его сторону, и дружелюбно улыбался.

— Что? — вяло спросил Майкл.

— Я соскучился, — сказал тот и улыбнулся, как раньше — с веселым предвкушением. — Хочешь со мной на пляж?

— Что?.. — опять спросил Майкл. Он искренне не понимал, что происходит.

— Я по тебе соскучился, — внятно, почти по слогам, повторил Уизли. — Мы неделю не разговаривали. Мне захотелось поболтать с тобой. Ну так что, сходим на пляж?.. — нетерпеливо спросил он.

— Чего ты от меня хочешь? — раздраженно спросил Майкл.

Уизли фыркнул, сдувая с лица рыжую волнистую прядь, светящуюся на солнце.

— Не знаю, — сказал он. — Посидеть с тобой. С тобой классно сидеть вместе. И можем поиграть в города.

— Ты меня послал!.. — возмутился Майкл. — Ты сказал, я задалбываю!.. Сказал, что я симбионт, бегаю за тобой, дышать не даю!

— Да, — тот кивнул. — Я так и сказал.

— И что теперь?!

— А теперь я соскучился, — в третий раз повторил тот. — Но если ты сейчас задолбаешь меня еще раз, я тебя снова пошлю.

— Ты сказал, мы не дружим!..

— Да, — кивнул тот. — А что, отношения исчерпываются одной только дружбой?.. Ты в курсе, что можно быть приятелями?.. Или симпатизировать друг другу издалека?.. Можно иметь одну-единственную, но интересную тему для разговора. Просто когда ты перестал меня преследовать, я понял, что с тобой все же интереснее, чем без тебя.

— Я тебя не преследовал, — сквозь зубы процедил Майкл.

— А кто постоянно маячил рядом?..

— Мог было и отказаться!..

— Может, я стеснялся?.. — с вызовом спросил Уизли. — Может, мне трудно говорить «нет»? Может, я вообще не хотел оказываться в ситуации, где мне требуется выбирать между твоим присутствием и необходимостью сказать, что ты заколебал?..

— И что ты тогда здесь делаешь?

— Майкл, — серьезно сказал Уизли. — Спросишь еще раз — и я просто уеду, я не собираюсь торчать тут весь день.

— Ты издеваешься?.. Ты — соскучился?! — яростно спросил Майкл.

— Да, — спокойно кивнул Уизли. — Ты интересный. Просто не знаешь меры. Когда тебя вокруг стало слишком много, я устал. Так бывает, — он пожал плечами. — Видишь — теперь я пришел к тебе сам.

Майкл посмотрел на него. Злось вдруг отхлынула. Он безразлично пожал плечами.

— Какая разница, — апатично сказал он. — Это все ничего не значит. И ничего не стоит. Это просто взаимозависимость. Биохимия. Все эти… отношения.

Уизли неожиданно рассмеялся — звонко и чисто, как подросток.

— Майкл, — сказал он, отхохотав. — Поздравляю! Ты открыл Америку. Конечно же, это биохимия!.. Мы же люди. В нас происходят сложнейшие процессы, наука даже не может их понять до конца. Мы — все это вместе, наше тело, наш разум, поступки, желания. Рядом с приятным человеком ты чувствуешь эмоциональный подъем, ты думаешь — это родство душ. Это не мистика и не иллюзия, это просто, — он пожал плечами, — жизнь. Мы так устроены. Вот твоя злость сейчас — это иллюзия?.. Или твоя обида?.. Они ведь тоже, — Уизли усмехнулся, — биохимические.

— Не знаю, — обескураженно сказал Майкл. — Нет?..

— Если они — нет, тогда и все остальное реально, — заключил Уизли. — Так ты идешь на пляж?..

Майкл смотрел на него недоверчиво.

— Ты же не хотел быть мне наркотиком.

— И не буду, — сказал Уизли. — Поэтому держи себя в руках. Я согласен быть тебе хорошим приятелем, к большему я не готов.

— Почему?.. — с любопытством спросил Майкл.

— Еще один вопрос, — предупредил Уизли, — и я скажу, что ты меня заколебал.

Майкл хмыкнул. Потом рассмеялся — легко, с удивительным головокружением.

— Ладно, — сказал он. — Идем.

Глава 35

Когда Майклу сказали, что к нему посетитель, у него екнуло сердце. Он сразу подумал — Джеймс. Услышал новости про рехаб и решил прилететь? Проведать? Майкл торопливо причесался, проверил, как выглядит. Выглядел он сносно: никакой больше бледности, бессонных кругов под глазами, усталого вида. Время в рехабе пошло ему на пользу, он перестал быть похожим на усыхающее привидение. В таком виде было не стыдно показаться на глаза Джеймсу.

Майкл задержался перед дверью своей комнаты. Что сказать ему?.. После всего, что случилось, ему прежде всего надо было признать, что он вел себя, как последний мудак. И спросить, как он сам. Как он держится. Как ему нравится самостоятельная жизнь. Что он думает делать дальше.

Майкл прогнал в голове первоочередные темы для разговора, глянул на себя в зеркало последний раз, стремительно вышел в коридор, чтобы не заставлять Джеймса ждать.

Но вместо Джеймса в общей гостиной обнаружился Питер. Он стоял у окна, постукивал пальцами по подоконнику, выбивая мелодию, смотрел во внутренний дворик — там, возле фонтана, сидел Уизли и брызгался водой в девчонку из новеньких, скаля зубы. Та визжала и отпрыгивала, а Уизли явно хорошо целился на звук.

— Питер?

Тот развернулся, широко улыбаясь.

— Привет! Как ты здесь?

От его радостного голоса Майклу стало еще кислее, чем было. Глупо было надеяться, что это Джеймс.

— Нормально, — он пожал плечами. — Отдыхаю.

Питеру не нужно было объяснять, как он тут вообще оказался. Такая жизнь, такая работа — некоторые курсировали между рехабами и студиями, как по расписанию, это было обычное дело, которое никого не удивляло.

Майкл наконец обратил внимание, что Питер выглядел заметно повеселевшим. У него явно были хорошие новости, и он явно жаждал ими поделиться. Майкл упрятал разочарование поглубже, сел на диванчик, закинув ногу на ногу.

— Как твои дела? — нейтрально спросил он.

Питер улыбнулся со сдержанной гордостью, будто только и ждал этого вопроса.

— Я не хотел говорить, пока не было окончательного решения, но сегодня я подписал контракт с «Фокс». И я хотел поблагодарить лично, потому что это случилось благодаря тебе.

Майкл непонимающе поднял брови.

— Риск с «Баллингари» оправдал себя, — сказал Питер. — Сейчас, когда все уже позади, я могу сказать, что оно того стоило. Мне предложили франшизу. Три фильма, главная роль. Им понравился Терренс. Но это ты помог создать его. Спасибо тебе.

Майкл кивнул.

— Тебе стоит сказать спасибо Джеймсу, — добавил он. — Это и его заслуга.

— О, я ему первому позвонил! — Питер упал в кресло, задрал ногу на ногу. Похлопал ладонями по подлокотникам. — Это будет молодежное фэнтези, — сказал он. — Ты же знаешь, сейчас это модно. Буду играть принца сказочного королевства. В короне и бархате!

Позвонил?.. Он ему позвонил? И Джеймс ответил? То есть, он не исчез в полное радиомолчание, он общался с другими людьми? Майкл смотрел на Питера, пытаясь подыскать нейтральный тон для расспросов, а тот трещал дальше, будто, кроме Майкла, ему больше не с кем было поговорить.

— Мы с Шарлоттой снова вместе, — сообщил он, радостно улыбаясь. — Мы решили, пересмотрим кое-что в нашей жизни, чтобы публичность не задевала ее так сильно. Она собирается делать карьеру в бизнесе и не хочет, чтобы ей это мешало, так что мы ищем компромиссы. А, кстати, Джеймс спрашивал о тебе.

— Сазерленд?.. — на всякий случай уточнил Майкл. Не то чтобы он сомневался, что услышит «нет» — просто ему нужно было переварить эту новость, а риторические вопросы идеально помогали тянуть время.

— Да! А вы не общаетесь? — удивился Питер.

— Ну, мне здесь было немного не до общения, — уклончиво сказал Майкл. — Но я слышал, он сейчас где-то в Азии. В Гонконге, кажется.

— У него сейчас тяжелый период в жизни, — с сожалением сказал Питер, бросив наконец светиться от счастья. — Я стараюсь его поддерживать, мы постоянно созваниваемся. Он же разводится с мужем, ты слышал? Так странно — они столько лет были вместе, счастливы, но стоило заключить брак — все посыпалось. Даже года не прошло, представляешь?..

Майкл молчал только потому, что подпирал челюсть рукой, чтобы она не брякнулась об пол. Он хотел бы вытрясти из Питера все детали — но Питер уже гнал дальше.

— Мы с Шарлоттой тоже думали пожениться, но такие новости, знаешь, заставляют задуматься — может, иногда стоит оставить в отношениях побольше пространства, не связывать никого? С одной стороны, брак — это удобно, тут нечего спорить, с другой — может, иногда он просто создает проблемы на пустом месте?..

Поглядев на Майкла, который все еще пытался совладать с лицом, Питер спохватился:

— Так я скажу ему, что ты в порядке? Сколько ты еще хочешь пробыть здесь? Тебя многие ждут, я слышал — про тебя говорят, и много. Лови волну! — он шутливо дернул бровями.

— Да, я… скажи ему, что я в порядке, — ответил Майкл.

— Он сказал тебе передать, что ему жаль, что он не может приехать лично, но надеется, что у тебя все будет хорошо.

— Скажи ему, что у меня все хорошо, — твердо сказал Майкл. — Что это никак…

Он осекся. Что это никак не связано с ним?.. Через Питера это не передашь — будет звучать странно.

— Что все хорошо, — повторил он. — Пусть не волнуется. Так вы с ним много общаетесь? — небрежно спросил он, будто просто к слову пришлось.

— Да, постоянно, — отозвался Питер. — Еще со съемок. Жалко, тебя не было на их свадьбе — была ужасно трогательная церемония. Скромная, но такая, знаешь… Вот, всегда видно, когда двум людям хорошо вместе. Я просто не понимаю, что у них могло пойти не так, — огорченно сказал он.

Удержать челюсть во второй раз оказалось не в пример легче. Значит, они не просто «постоянно общаются», Джеймс еще и приглашал Питера на свою свадьбу?.. И ни словом об этом не обмолвился!..

— В жизни что только не бывает, — уклончиво сказал Майкл.

— Да, — согласился Питер. — Это банально, но жизнь совершенно непредсказуема. Ладно, — он вскочил на ноги, — мне пора бежать, я был ужасно рад тебя повидать!

— Скажи Джеймсу, — начал Майкл и остановился, не зная, как продолжить. — Скажи, что все хорошо. Пусть не волнуется. Мне просто нужно было подумать. О всяком. О многом. Скажи, что я желаю ему удачи. В его путешествиях.

— По-моему, тебе стоит ему позвонить, — наивно предложил Питер.

— Да, — согласился Майкл, потому что не соглашаться было бы странно. — Ты прав. Было бы здорово.

Когда Питер ушел, Майкл вернулся в свою комнату — осмыслять новости.

Развод Джеймса — это была хорошая новость или плохая? Решив уйти от обоих, он и правда — уходил. Может, это был хороший момент — догнать, вернуть, забрать наконец себе… Но если момент был хороший, то идея очевидно была так себе. У них не вышло ни вдвоем, ни втроем, ни вместе, ни порознь. Грустно было осознавать, что вряд ли однажды он перестанет любить Джеймса — может, и Джеймс не перестанет любить его. Но в этом сложном и запутанном мире одна только любовь ничего не решала.

Майкл собирался покинуть рехаб без лишнего шума.

Он провел в нем почти все лето, но он не хотел там жить по примеру Уизли. Тот даже не планировал покидать клинику, говорил — его все устраивает. Майкл пообещал связываться с ним иногда. Уизли, ухмыляясь, попросил с этим не слишком усердствовать.

Попрощавшись с персоналом и остающимися, Майкл вышел из дверей на улицу. Свободный, и даже, наверное, чуть-чуть счастливый. Достал телефон, чтобы вызвать такси — но тут распахнулась дверь припаркованной рядом машины, и из нее вылетела Виктория.

— Майкл! — так радостно воскликнула она, что Майкл автоматически провел глазами по улице в поиске камер. И нашел — на другой стороне улицы было два парня, один — с фотоаппаратом, другой — с камерой на плече.

— Какого черта? — процедил Майкл, когда Виктория кинулась к нему обниматься.

— Улыбайся, — сквозь зубы сказала она, отвернувшись от камер. — И обними меня, ты что, разучился?..

Майкл неохотно обнял ее за талию. Виктория не оставила ему выбора, отталкивать ее от себя на пороге рехаба, под пристальным наблюдением — было бы неразумно.

— Что ты здесь делаешь? Откуда ты узнала, что я выйду сегодня?

— Ты не мог поехать сюда после премьеры? — прошипела она, продолжая улыбаться для камер и разворачиваясь для более выгодного ракурса. — Бросил меня одну!.. Я выглядела такой дурой!..

— Вик, хватит, — оборвал Майкл. — Все. Иди к машине. Ты меня встретила, дала повод для разговоров. Мы уедем вместе, только давай без претензий.

— А то что? — язвительно спросила она. — Ударишь меня?..

— Не дождешься, — зло сказал Майкл и поцеловал ее в щеку. — Подбрось меня к Заку.

В офисе Зака был прежний простор, стеклянные стены и захватывающий вид на город. Майкл сидел на знакомом диванчике, закинув ногу на ногу, выпускал дым в потолок.

— Выглядишь отдохнувшим, — одобрительно сказал Зак. — Поздравляю с первым рехабом, ты долго тянул. Я был уверен, что ты там окажешься намного раньше.

Майкл курил, не отвечая — знал, что сейчас перебивать и вставлять реплики бесполезно, Заку сначала нужно выговориться за весь период молчания, и только потом он будет готов слушать.

— Пока ты сидел там в позе лотоса на групповой терапии, «Неверлэнд» собрал шестьсот миллионов, — сообщил Зак. — Сто пятьдесят только в первый уикэнд! Теперь все ждут третий фильм, так что я не буду задавать тебе тупые вопросы про творческие планы — твои творческие планы лежат у меня на столе и аж дымятся. Я слышал, правда, у студии возник конфликт с автором, он сказал, не даст им делать третью часть по своим комиксам, потому что они все извратили, но как будто он что-то решает, — Зак выразительно закатил глаза. — Будет ерепениться — не удивлюсь, если его засудят за дальнейшее использование героев, принадлежащих студии. Отдает легким безумием, — с долей сомнения сказал он. — В любом случае, про него можно не думать — сценаристы уже что-то там пишут. Контракт лежит и ждет, скажи мне только одну вещь: какой ленточкой тебе его перевязать — алой?.. золотой?..

— Никакой, — сказал Майкл. — Я не хочу дальше работать с Ларри.

Зак на мгновение замер, будто застыл во времени, потом моргнул и отмер.

— Слушай, Майки, я всегда тебя любил за то, что ты умеешь говорить прямо. Давай ты сделаешь это прямо сейчас?

Зак, выжидающе моргая, ждал продолжения, но Майкл молчал.

— И-и?.. — протянул Зак, надеясь подбодрить его высказаться откровеннее. — Что я могу сделать для моей принцессы?

— Прежде всего перестать называть меня принцессой, — спокойно сказал Майкл. — Мэри Пикфорд, Гретой Гарбо и всеми остальными именами, на которые ты дрочил в тринадцать лет.

— А, — понятливо сказал Зак, ничуть не впечатленный его требованием, — то есть ты хочешь мигрировать из звезд немого кино в звезду с голосом? Одобряю! Одари меня звучанием своего голоса и скажи мне, какого хера ты хочешь. Ты меня знаешь, я достану тебе любой…

— …и перевяжешь ленточной, я в курсе, — сказал Майкл.

— Ты не хочешь сниматься в «Неверлэнде»?

— Не знаю. Пока не хочу.

— Майки, я обожаю с тобой работать, — довольно сказал Зак, явно решив, что он просто набивает себе цену. — Ты растешь на глазах, мальчик мой, матереешь, скоро станешь совсем большим, отрастишь пипку и пойдешь трахать девочек. Давай, расскажи мне, что у тебя на уме. Не стесняйся, скажи дяде Заку.

Майкл пожал плечами.

— Сначала я хочу увидеть сценарий, — сказал он.

Зак с серьезным видом загнул один палец.

— И я хочу расстаться с Викторией.

У Зака изменилось лицо.

— Что?!

— Джеймс не при чем, — опередил его Майкл. — Я не планирую каминг-аут, не пугайся.

— Тогда в чем дело?.. — с досадой и облегчением спросил Зак. — Нашел другую?.. Познакомь меня с будущей матерью твоих детей, мы подумаем, что можно сделать.

— Нет, я никого не нашел. Просто не хочу больше врать, мне надоело. Виктория слишком часто светится рядом со мной, а я не хочу отдавать ей то, что она не заработала. Мне вообще не нужна репутация романтического героя, я их не играю.

Зак молча изобразил аплодисменты.

— Майки, ты просто умница. У меня есть для тебя предложения повыгоднее. Но давай сделаем это аккуратно, чтобы не злить Ларри.

Майкл закинул ноги на диванчик, лег, пристроив голову на подлокотник, будто находился в кабинете психоаналитика. Поманил к себе Зака, чтобы тот подвинул ему пепельницу.

— Я мог бояться его два года назад, год назад, — сказал он. — Но не сейчас. Он выполнил свою часть сделки, я выполнил свою. Он получил деньги, я — рейтинги. Я вообще не хочу дальше работать с ним и быть его алиби. Я хочу сделать паузу.

— Паузу, — саркастично повторил Зак. — Паузу? В середине взлета? Майки, ты работал, как вол, чтобы забраться туда, где ты сейчас. Самое время пользоваться тем, чего ты добился. Диктовать условия, поднимать ставки, выбирать роли. Если ты сделаешь паузу…

— Да, да, через полгода меня все забудут, — флегматично сказал Майкл. — Хватит, мне не три года, не пугай меня подкроватным монстром.

— Знаешь, мне нравится твой цинизм, — после короткой паузы сказал Зак и присел на край своего стола. — «Баллингари» увеличил твой ценник, Виктория на крыльях любви перенесла тебя через все скандалы. Теперь ты хочешь от нее избавиться. Это разумно, если в ближайшее время ты не пойдешь сниматься в новой гей-драме — но я уверен, она не обрадуется.

— А я не обязан ее радовать, — сказал Майкл. — Ни ее, ни Ларри. И вообще, — задумчиво сказал он. — У меня есть одна идея. Пока только набросок, но есть сюжет. Сведи меня с хорошим сценаристом.

— Так. Я знаю, как это начинается, — протестующе сказал Зак. — Ты выбился в люди, осознал, что чего-то стоишь, и теперь думаешь — тебе есть что поведать миру. Выкини эту блажь из головы, что бы ты ни придумал — это сопливая мелодрама.

— Найди мне сценариста, — невозмутимо повторил Майкл. — Позвони, как найдешь.

— Считай, что я уже тебе звоню, Майки, — мгновенно отозвался Зак. — Звоню тебе и говорю: забудь! У этих писак полно своих идей. Если ты надеешься, что придумал что-то новое — поверь мне, ничего нового ты не придумал. Я гарантирую, что по твоей идее кто-то уже давно снял фильм.

— А если нет?

— Ладно, скажи мне, что это, — снисходительно предложил Зак.

— История про кита.

— «Освободите Вилли», — мгновенно отреагировал Зак.

— Вилли — касатка, — поправил Майкл. — И там главный герой — ребенок, а у меня — нет.

— «Вилли» — это классика, Майки. Ты не переплюнешь ее, поверь старому еврею.

— Я и не собираюсь ее переплевывать.

— А что ты собираешься?

— Рассказать историю. Там есть один парень и кит, они спасают друг друга…

— «Все любят китов», — перебил Зак.

— …от одиночества. Между ними возникает связь…

— «Оседлавший кита», — опять перебил Зак. — Майки. Забудь. Ты не придумал второго «Моби Дика». Ты даже «Флиппера» не придумаешь. Это не твое. Просто делай то, что у тебя хорошо получается, и оставь сценарии тем, кто в них понимает. Ты берешь ручку только для того, чтобы поставить автограф — вот так и продолжай.

Майкл молча посмотрел на него, повернув голову.

— Езжай домой, — посоветовал Зак, игнорируя его пристальный взгляд. — Приди в себя. Погуляй с собакой. Я позвоню тебе, когда будут новости по «Неверлэнду». Я же могу на тебя рассчитывать?..

— Сначала я хочу увидеть сценарий, — повторил Майкл. — Потом буду решать.

Решить предстояло многое. Джеймс ушел. И гнаться сейчас за ним было неправильно. Он сказал свое слово, он хотел остаться один. Майкл продолжал писать в Инстаграм, но ответом было молчание. Майкл принимал его со смирением.

Джеймс ушел, и, возможно, уже никогда не вернется. Но если Майкл хотел однажды позвать его в свою жизнь, как должен был сделать еще много лет назад, в этой жизни должно было быть место для Джеймса. И не в кладовке под лестницей, и не в пыльной квартире в Лондоне — а рядом с Майклом. Место, где он мог бы дышать. Место, где он мог бы жить — может, не так же спокойно и идиллически, как в Париже — но уж точно не ошиваясь по отелям и прячась от чужих глаз.

Майкл понятия не имел, как это устроить. Но у него было время подумать.

Ему некуда было торопиться. Он вел спокойную жизнь — гулял с Бобби, читал, бегал в парке. Оказалось, он мог быть незаметным. Он привык, что его узнают, ему улыбаются — а тут он как будто стал невидимкой. Люди смотрели сквозь него, не спотыкаясь. Никто не просил у него автограф, не спрашивал, можно ли сфотографироваться. Он мог часами сидеть в кофейне, листая затрепанный блокнот с раскадровкой истории про кита и рисуя картинки — его никто ни разу не побеспокоил.

Он словно исчез.

Зак, конечно, не дал ему «просто исчезнуть», и будоражил публику таинственными обстоятельствами, которые вынудили Майкла пропасть с радаров. Словно доктор Франкенштейн, он дергал рубильник, и светские сплетники вздрагивали, как лягушка от электрического разряда: это новый проект? Сердечная драма? Разрыв помолвки с Викторией?

Но все это проносилось над его головой, шумело где-то там, далеко. Майкл в сотый раз перелистывал свой блокнот и думал: эту историю нельзя так оставить, он должен ее воплотить, и неважно, поможет Зак ему в этом или нет.

Майкл погладил блокнот по обложке, будто тот была расстроен из-за слов Зака, и вбил в Гугл запрос: «как написать сценарий». Перед ним развернулись сотни ссылок: курсы, мастер-классы, книги, пособия, видео-уроки и памятки с Пинтереста. Пролистав пару страниц выдачи, он выбрал себе книгу попроще, типа «Сценарного мастерства для чайников», и решил, что этого ему для начала хватит.

И начал писать наброски. Получалось туго. У его героя не было даже имени — Майкл пытался придумать, перебрал несколько десятков, не остановился ни на одном — и так и оставил его Парнем. И это была меньшая из проблем. Внутренним взором Майкл видел кино, которое брало его за душу, но стоило ему пристроить ноутбук на колени и открыть новый документ, как мысли полностью исчезали, оставляя его наедине с белизной листа. Спустя полчаса гипнотизирования монитора, нервного хождения вокруг ноута и трех сигарет Майкл садился и писал:

«Однажды Парень сидел дома и работал в интернете. Вдруг он услышал в голове длинный звук. Звук не был похож ни на что, что он слышал раньше. Этот звук гудел как будто через толщу воды и был незнакомым. Парень оторвался от своего занятия и склонил голову на плечо, будто прислушивался к этому звуку. В нем слышалось что-то среднее между Уууууууу и Аааааааа, только было не похоже на человеческий голос».

В целом, это передавало общую картину происходящего, но Майкл смутно чувствовал, что что-то не так. Чего-то здесь не хватало, какой-то живости, образности. Он не мог сказать, что у него выходило совсем дерьмово — по правде говоря, ему удавалось довольно точно облечь в слова образы из головы — но он трезво осознавал, что тут требовалась пара советов от профессионала.

Жаль, Джеймса не было под рукой.

Потом Майкл заметил, что когда он, готовясь к новому этапу борьбы с белым электронным листом, делает заметки вручную — у него получается как-то ловчее. Ручкой по бумаге, слово за словом, строка за строкой. Это даже было увлекательно — только рука с непривычки болела, а на пальце натерлась мозоль, пришлось заклеить ее пластырем.

Чтобы было легче, он говорил себе, что просто готовится к роли. Если бы ему предложили сыграть сценариста — он бы смог? Конечно. И он играл.

За час он уставал от письма так, как не уставал за полный съемочный день. Но он не сдавался. Писал каждый день. Большую часть времени, конечно, он сидел с ручкой в зубах и с отсутствующим видом пялился в стену — чтобы потом встрепенуться и записать одно предложение, — и еще одно через час, — и еще несколько. Иногда у него получалась подряд половина страницы, и он безмерно гордился своим прилежанием, перечитывая, что получалось.

«Парень купил в магазине бутылку воды, заплатил на нее и пошел домой. Дома он открыл почту и посмотрел, что ему написали. Оказалось, ему написал другой парень, который увидел его ролик. «Привет! Я видел в интернете твой ролик, что ты слышишь кита и хочешь с ним встретиться. Мне понравилась твоя история, и я хочу, чтобы ты исполнил свою мечту!» Парня очень тронули слова поддержки, и в эту ночь, ложась спать, он улыбался во сне».

Иногда в творчестве возникал затык. Майкл крутил и вертел слова, составляя их то так, то эдак, но они не слушались, за весь день у него могла выйти всего одна строчка. Майкл утешал себя тем, что это просто оттого, что он не настоящий писатель. Был бы он настоящим, как Джеймс — он бы записал эту историю в один присест. А так ему приходилось ползти от одной фразы к другой, потея и изводясь от собственной немоты. Но даже если день выдавался не плодотворный, Майкл продолжал обдумывать, переписывать, перечеркивать и снова писать.

Иногда у него в глазах прояснялось. Он смотрел на свой текст и понимал, что это куда хуже, чем бред. Это словесный мусор — хромой, отвратительный, безобразный. Он перечитывал те места, которые еще вчера казались ему особенно удачными — и понимал, что это просто нельзя показывать людям, это можно только порвать и выкинуть. Тогда он брал черную ручку и с огромным удовольствием вымарывал все слова, которые ему не нравились. Иногда даже абзацы. Он чирикал по ним до такого состояния, что они превращались в лохматый черный прямоугольник.

И писал заново.

Не считая напряженного творчества, он вел спокойную жизнь, регулярно обновлял Инстаграм Бобби. У аккаунта был всего десяток подписчиков: Джеймс и рекламные боты. Майкл даже не знал, заглядывает ли сюда Джеймс — тот не оставлял комментарии, не ставил лайки. Но Майкл продолжал снимать короткие видео и делать фото Бобби в смешных шапках.

У него никогда не было настолько тихой жизни. В перерывах между проектами он или отрывался по клубам и чужим вечеринкам — или валялся без сил, приходя в себя. А тут — он гулял с Бобби, смотрел с ним телевизор, смешные вечерние шоу. Перезванивался с друзьями. Жизнь продолжалась. В октябре Эван приехал на гастроли, остановился у Майкла на неделю. В конце осени у Сары и Томми родилась дочь. Бран увез Дакоту в отпуск в Патагонию.

Иногда Майкл листал свои неуклюжие попытки записать историю про кита и думал, что Зак, конечно же, прав. Майкл не знал, как делаются сценарии. Он играл то, что в них было написано — но понятия не имел, как технически собирается одно с другим, как люди решают — с чего начать, чем закончить, как сделать сюжет интересным?

Зак был прав, вряд ли он придумал что-то новое.

Но он придумал что-то свое. Оно родилось из него, из его головы и сердца. Оно жило, дышало, хотело быть услышанным. Да что это значит — ничего нового?.. Это все равно что сказать счастливым родителям, держащим на руках первенца: ну, вы не создали ничего нового. У вас родился человек, вот две руки, как у всех, два глаза и нос посреди лица. Никакой оригинальности.

Ну и что?

Как будто свет клином сошелся на этой оригинальности.

Как будто каждый раз, открывая рот, взяв в руки кисточку или ручку, нужно создавать нечто необычайное, чего никто до тебя не делал, не писал, не говорил — а иначе нельзя и пытаться.

Как будто не существует старых, всем известных фраз, которые кому-то нужно услышать именно от тебя, твоим голосом.

«Я тебя люблю».

«Ты не один».

«У вас будет мальчик».

«Прости, мне очень жаль».

С каких пор это стало считаться глупым? С каких пор нельзя говорить о том, что тебе важно, лишь потому, что кто-то когда-то об этом уже сказал?

— Я пишу сценарий, — сказал Майкл, когда в декабре Зак позвонил ему узнать, не решил ли тот уже появиться на публике — его долгое отсутствие начинало порождать тревожные слухи.

— Господи, нет! — взмолился Зак. — Майки, ты знаешь, что бывает с актерами, которые пишут сценарии?.. Они пишут дерьмовый шлак!

— А потом нанимают профи, чтобы тот им помог, — невозмутимо отозвался Майкл.

— А потом покупают ручную камеру и кепку с надписью «Режиссер»?.. — язвительно спросил Зак.

— Ага, — подтвердил Майкл.

Зак выдержал паузу, явно надеясь, что Майкл сейчас даст ему понять, что это была шутка. Майкл буквально чувствовал, как с каждой секундой, осознавая, что шутки не будет, Зак холодеет.

— И ты сыграешь в нем главную роль?.. — панически спросил Зак. Голос у него задрожал. — Майки! — с явным отчаянием позвал он. — Ты не переживешь такого провала. Я не шучу, я не пугаю тебя. Тебя распнут. Съедят заживо. Ты будешь играть наркодилеров в луже крови в гостиной на роскошном ковре!.. Ты будешь играть трупы! В сериалах!

— Эй, мы же договаривались на гей-порно, — напомнил Майкл. — Успокойся. Я возьму на главную роль кого-нибудь подходящего. И еще мне нужен режиссер. И вообще, найди мне команду, найди инвесторов.

Зак тяжело вздохнул в трубку.

— Господи, зачем ты оставил меня?..

Майкл молчал, пока тот шуршал какими-то бумагами, потом Зак наконец сказал:

— Есть один режиссер, Барри Линдон. Такой же псих, как и ты, но на паре студий его любят. Поговори с ним. Я скину тебе адрес. Однажды он спрашивал про тебя, так что, может быть, он заинтересуется.

— Супер. Спасибо. Я с ним поговорю.

— Что, вот так просто?.. — изумился Зак. — Ты просто взял и согласился?..

— Да. А что, не надо было?..

— А как же монолог на полчаса о том, что это не твое королевское дело — самому бегать и договариваться?.. Где мой старый Майки?..

— Его кит съел, — усмехнулся Майкл.

— Киты питаются планктоном, дубина, — буркнул Зак. — Креветками и прочим мусором.

— Ага, — многозначительно подтвердил Майкл.

Адрес режиссера, который дал Зак, привел Майкла в Малибу. Огромный дом стоял на холме, смотрел на горизонт с возвышения. Майкл почувствовал странную ностальгию, подъезжая к нему. В свои первые годы в Голливуде он занимался тем же самым: совался на чужие вечеринки, знакомился, заводил приятелей, от них перебирался повыше. Только потом появился Зак, до него Майкл сам многое делал, чтобы поскорее обрасти нужными связями.

И вот он опять был на чужой вечеринке, скользя взглядом по лицам, находил знакомых и кивал им. Ему весело кивали в ответ, звали выпить, потанцевать, нюхнуть, переспать. Все, как всегда.

Музыка гремела у открытого бассейна, в котором плескались девицы без бикини, а их ловили пухлогрудые неудачники. Удачливые уже трахались где-то по углам.

У стеклянного ограждения террасы в полумраке стояла стройная светловолосая женщина в парео. Облокотившись на перила, она потягивала коктейль. Кажется, она была еще трезвой, так что у нее можно было выведать, где этот режиссер, за которым Майкл приехал.

— Привет, — Майкл встал рядом, потянулся ее приобнять, чтобы познакомиться. — Ты не видела здесь… Господи! — он молниеносно отдернул руки, отшатнулся, когда Хелен повернула голову и посмотрела на него.

— Майкл?.. — удивилась она.

— Миссис Сазерленд, — он испуганно улыбнулся. — Простите, я вас перепутал.

— О, нет, ты мне польстил, — она тихо засмеялась. — Это было прекрасно.

— Извините. Вышло очень глупо. Я не узнал вас со спины, я даже не знал, что вы в Лос-Анджелесе.

Майкл чувствовал себя таким идиотом, что лицо полыхало. Господи, это же была мать Джеймса!.. Как он мог ее не узнать?!

— У меня здесь проект, — сказала она с небрежной многозначительностью. — Один друг пригласил меня.

— Это замечательно, — сказал Майкл, с облегчением переводя разговор на другую тему. — Я рад, что вы добрались до нас.

— «До нас», — повторила она и смерила его оценивающим, любопытным взглядом. — Майкл, ты потрясающе изменился. Где твой акцент?.. Где твоя непосредственность?..

— Пришлось оставить в прошлом, — сказал он. — Здесь не ценится мой вариант британского акцента.

Хелен радостно засмеялась, потом отставила локоть:

— Здесь очень шумно, давай найдем место потише.

Майкл галантно взял ее под руку, они спустились с террассы.

— Джеймс рассказал мне про вас, — сказала Хелен с явным сожалением в голове. — Мне жаль, Майкл. Колин сделал большую ошибку, когда оттолкнул тебя.

— Вы тоже не были не слишком рады мне, — без обиды напомнил Майкл.

Они тихо хмыкнула, поправила на плече узел цветного парео.

— Я просто не стала вмешиваться и позволила всему этому… случиться. У меня был не самый лучший период в жизни, — призналась она. — Может быть, если бы ты появился на полгода раньше, я бы к тебе пригляделась…

— Вряд ли, — честно сказал Майкл.

В глубине заднего двора у живой изгороди живописно лежала группа округлых белых валунов, похожих на огромную океаническую гальку. На одном из них кто-то спал. Хелен аккуратно спихнула вдрызг пьяного человека на траву и присела на плоскую верхушку валуна.

— Ты куришь?.. — спросила она.

Майкл молча достал сигареты и предложил ей. Она с удовольствием затянулась. Он присел рядом, на камень напротив.

Хелен почти не изменилась за эти годы. Ей было уже шестьдесят, но она была все так же свежа, стройна и подтянута, как и раньше.

— Надо было сделать это гораздо раньше, — с грустью сказала она. — Я все надеялась, что он опомнится.

— Сделать что? — спросил Майкл. И сам догадался: — Вы развелись?

— Нет, — она встряхнула головой. — Мы решили обойтись без формальностей. Я просто ушла.

— Мне жаль.

Она пожала узким плечом.

— Это было уже неизбежно. Хотя я очень скучаю. Мы звоним друг другу каждый день. Я не могу его видеть, но и без него не могу. Привыкла, — она улыбнулась. — В нашем браке было слишком много обид и горя. Каждый раз, когда мы видимся, они встают перед нами. Все ссоры, все злые слова. Это трудно забыть. Сейчас нам лучше быть по отдельности.

Майкл молчал. Она вряд ли нуждалась в его сочувствии.

— Иногда даже очень сильно любить кого-то — недостаточно, — сказала Хелен. — Я знаю, что Колин всегда любил меня. Я была для него звездой… королевой, — с гордостью сказала она и горько усмехнулась. — Но его никогда не было рядом. Я от всего отказалась, чтобы быть рядом с ним, а вместо него получила — деньги. Как будто в семье родителей мне было их мало. Как будто он так и не понял, что это он делал меня счастливой — а не роскошный пустой дом.

— Мне жаль, — повторил Майкл.

— Мне тоже, — Хелен покровительственно похлопала его по колену, будто призывала не печалиться слишком сильно. — Мне тоже жаль, что он помешал вам.

— Он боялся за Джеймса, — сказал Майкл. — Так он сказал.

— Ему просто не хватило смелости признать, что он разрушает собственную семью, — с горечью сказала Хелен. — Он вмешался в жизнь Джеймса, чтобы хоть там что-то контролировать.

Майкл пожал плечами. Честно говоря, он не очень-то хотел оправдывать Колина.

— Я потеряла его не из-за того, что мы были из разных кругов, — сказала Хелен. — Даже не из-за того, что отказалась от театра. Это все было поправимо. Я потеряла его тогда, когда он решил, будто что-то в мире способно компенсировать мне его вечное отсутствие… Тогда, когда он выбрал свое чувство вины передо мной, свою гордость — а не меня.

Хелен коротко шмыгнула носом, промокнула глаза краешком пальца и улыбнулась, задорно, как люди всегда улыбаются, смущаясь спонтанного проявления чувств.

— О, знаешь, я не хочу выставлять его чудовищем. Я тоже приложила руку к тому, чтобы наш брак распался. И еще как! Я пыталась привлечь его внимание не самыми разумными методами, — она тряхнула пепельными кудрями. — Я пила, заводила любовников и устраивала ему скандалы вместо того, чтобы сесть и поговорить. Теперь мы оба раскаиваемся, но — прошлого не изменить. Жаль, что у вас с Джеймсом не вышло, — вдруг добавила она.

— Думаете, могло? — с сомнением спросил Майкл.

— Понятия не имею, дорогой, — доверительно сказала Хелен, качнувшись к нему. — Я думаю, что всегда есть шанс выиграть — и шанс проиграть.

От бассейна донесся хохот, они машинально посмотрели туда. Но в любской толчее было не разобрать, что там происходит. Наверное, кому-то просто было весело, вот и все.

— Ты здесь кого-то искал? — вдруг вспомнила Хелен. — Прости, кажется, я тебя заболтала.

— Я искал Барри, — ответил Майкл. — Вы его видели? Мне нужно поговорить с ним.

— А его здесь нет, — удивленно сказала Хелен. — Он уехал часов пять назад.

— Куда?

— По-моему, в Мексику, я не обратила внимания… О, я видела ваш фильм!.. — она оживилась, схватила Майкла за запястье. — Ваш с Джеймсом! Это была прекрасная работа, Майкл, — искренне сказала она. — Великолепная, откровенная. Я так рада, что ты обрел призвание. Это — твое. Не теряй это. Делай что хочешь, но не теряй.

Она вдруг заметила кого-то у бассейна, помахала рукой — там стояла высокая брюнетка с длинными гладкими волосами и заметными даже издалека бицепсами.

— Мне пора, милый, — Хелен коротко поцеловала его в щеку и поднялась. — Я очень рада была повидаться. Передам от тебя привет Джеймсу.

— Да, спасибо, — сказал Майкл. — Вы общаетесь? У него все хорошо?..

— Он где-то в Азии. В Гонконге. Ставит там новую пьесу. Прости, мне совсем надо бежать, — с сожалением сказала она. — Увидимся позже!..

Она упорхнула к брюнетке, и они ушли вместе торопливым шагом людей, у которых на два часа ночи назначена деловая встреча.

Майкл посидел еще немного, глядя на громыхающую вечеринку. Раньше он бы даже не задумался, оставаться ему или нет. Но сейчас он просто докурил еще одну сигарету и уехал домой.

Глава 36

Майкл нажал на кнопку звонка, и в глубине квартиры раздался нежный музыкальный звон. Дверные звонки с таким «динь-донн» были модными десятилетия назад, во времена юности Винсента. С тех пор его так и не поменяли — наверное, хозяева привыкли к нему, а может, он нравился им куда больше электрического дребезжания. За дверью раздались шаги, Винсент открыл дверь.

— О, ты уже здесь, — сказал он, посторонившись. — Заходи.

Винсент был в мягких домашних штанах и шерстяном кардигане, наброшенном на футболку с мелкими брызгами зубной пасты у ворота.

— У меня небольшой беспорядок, надеюсь, ты меня извинишь, — сказал он таким тоном, будто этот беспорядок устроил ему лично Майкл, но Винсент, как вежливый человек, не собирался его в этом упрекать.

Беспорядок заключался лишь в том, что в холле у ростового зеркала башней стояли картонные коробки с желтыми и розовыми стикерами, на которых по-французски было написано содержимое.

— Ты куда-то переезжаешь? — мирно спросил Майкл, снимая обувь.

— Нет, это не мое. Это Джеймса, — Винсент невольно погладил коробку, спохватился и убрал руку за спину. — Он попросил прислать ему часть вещей на новое место. Книги, одежду. Он не хотел покупать все на там — ты же знаешь, он очень привязчив. К вещам, к местам… к людям. До дыр все занашивал.

Этого Майкл не знал. Хотя, наверное, должен был. Ему показалось неприятным лишнее напоминание, что Винсент знал о Джеймсе такие детали (и наверняка еще сотню других), которых Майкл не знал.

— Будешь вино? — тоном радушного хозяина спросил Винсент. — Я открыл недавно.

— Ваше семейное хобби? С удовольствием, — таким же вежливым тоном сказал Майкл.

Винсент ушел в комнаты, Майкл последовал за ним. Квартира заметно изменилась. В прошлый раз она была такой живой, светлой. А теперь, хотя день был погожий, она казалась слишком большой для одного человека. Гулкой. В одной из комнат на диване были стопками разложены вещи, на полу стояла открытая коробка, лежал ролик с клейкой упаковочной лентой и почтовые квитанции. На столике стоял бокал рядом с едва начатой бутылкой. Винсент принес еще один, предложил Майклу.

— Он едет в горы, там холодно, — сказал Винсент, будто Майкл требовал объяснений, что здесь происходит. — Попросил прислать что-то теплое.

У него был едва мутный голос. Майкл подумал, что эта открытая бутылка сегодня была не первой.

— Вы общаетесь? У него все хорошо? — спросил Майкл.

— Я ведь говорил — в моем мире даже бывшие супруги сохраняют добрые отношения, — с достоинством сказал Винсент. — Мы были друзьями еще до того, как он пришел ко мне. И мы ими останемся. Конечно, мы общаемся.

— Мне он не отвечает, — с досадой сказал Майкл. — Горы, значит, да?..

— Он сейчас путешествует по Азии, — сказал Винсент. Заметил бокал в руке Майкла, сообразил: — Тебе же нельзя, ты был в рехабе…

— Спокойно, — Майкл отвел руку, когда Винсент потянулся отнять вино. — Я большой мальчик, не волнуйся.

Винсент посмотрел на него с явным сомнением, но ничего не сказал. Сел среди разложенных вещей Джеймса, положил себе на колени лист хрусткой упаковочной бумаги. Начал заворачивать какой-то джемпер с полосками у треугольного ворота.

— Я подготовил договор, который ты просил, — сказал он, разглаживая тонкую шерстяную ткань, чтобы не осталось складок. — Возьми на письменном столе, прочитай, пожалуйста. Если тебя все устроит, нужна только твоя подпись.

Майкл огляделся, заметил папку. Устроившись с ней в кресле, начал вчитываться в заковыристые строчки. Суть была простой: издательство Винсента, со всеми необходимыми оговорками, позволяло ему использовать в будущем фильме стихотворение Джеймса. Майкл читал, поглядывая, как Винсент аккуратно складывает в коробку свитера и фланелевые рубашки.

— Так куда он собрался?.. — спросил он, отвлекаясь от нудного чтения. — На Эверест?

— Я точно не знаю, — отозвался Винсент. — Думаю, он сам еще не решил. Может быть, в Китай.

Он тяжело вздохнул, закрыл коробку и взял скотч. Прижал картонки пальцами, примерился, чтобы заклеить, но одной рукой держать, а второй запечатывать, было неловко.

— Давай помогу.

— Майкл, не беспокойся, — с легким раздражением сказал Винсент. — Я могу справиться с этим без твоей помощи.

Кажется, его так и подмывало добавить «ты уже достаточно напомогал», но он только сердито сжал губы. Майкл недовольно смотрел, как тот заклеивает, с досадой вздыхает и отклеивает криво положенный скотч.

— Давай помогу, — настойчиво повторил Майкл и встал, отложив бумаги.

— Майкл, — упрямо сказал Винсент. — Не надо. Сядь, пожалуйста, и читай. Я не понимаю, зачем ты вообще приехал, мы могли бы решить все это по почте.

— Может, я хотел тебя проведать? — раздраженно сказал Майкл. — Узнать, как ты держишься?

— Все в порядке, — резко сказал Винсент. — У меня все хорошо, спасибо, что ты спросил. Я очень ценю твою заботу. Если ты закончил с выражением сочувствия — пожалуйста, поставь подпись на всех копиях, у меня еще очень много дел. Мне еще нужно…

Он оборвал себя, провел рукой по лбу, будто пытаясь успокоить себя.

— Мне еще нужно вызвать курьера, отправить все это, — с досадой сказал он. — Моя жизнь не останавливается, мой бизнес не останавливается, прости, если это покажется тебе невежливым.

— Да ладно, — бросил Майкл. — Ты же само очарование.

— Твой сарказм неуместен.

— А тебе нужно, чтобы все всегда было уместно? — язвительно спросил Майкл.

— Мне нужно, чтобы в моей жизни было как можно меньше хаоса.

— Да? Так это ты для уменьшения хаоса потащил меня к вам в постель?

Винсент вскинул на него взгляд, будто хотел проткнуть им.

— Не тебе меня упрекать, что я попытался решить эту идиотскую ситуацию! Вы оба не могли разобраться — мне пришлось! — сказал он. — Один разрывался, не зная, чего хочет — второй был не лучше! Я дал ему все! Все, что мог! Ему было мало, ему нужен был ты! Луна с неба! Всего, что я делал, ему было недостаточно!

— Я приехал тогда поговорить с ним, а не лезть в ваши отношения! Я хотел извиниться, что наговорил ему —

— Мог бы извиниться по телефону! — перебил Винсент.

— Он мне не отвечал!

Винсент покачал головой, бегая глазами по комнате и явно мысленно высказывая Майклу что-то весьма нецензурное.

— Вы заварили все это, — наконец сказал он. — И ты, и он. А расхлебывать приходится мне. Собирать ему вещи, беспокоиться за него, места себе не находить. Это приходится делать мне, — подытожил он и поджал губы.

— Это была твоя идея, — напомнил Майкл. — Это ты распинался, что мы оба ему нужны. Это ты все довел до того, что мы его изнасиловали.

— Не смей меня обвинять! — взорвался Винсент. — Я пытался найти решение — для всех, для вас! Чтобы вы оба уже успокоились! Если он не хотел — он мог сказать об этом! Ясно и четко!

— А он говорил, — жестко напомнил Майкл. — Ясно и четко. Он говорил — «нет». А ты давил на него.

— А ты соглашался!

— Да, — кивнул Майкл. — Я соглашался. Так что вини меня — не его, его вообще тут нет. Это я был мудаком — и с ним, и с тобой. Я не знаю, о чем я думал — я просто не думал…

Винсент смотрел на него со странным выражением лица — то ли с удивлением, то ли с неприязнью. Потом покачал головой, сбавил тон.

— Нет, ты прав. Прав. Это моя ошибка. Чем больше я узнаю тебя, Майкл, — с каким-то смирением сказал он и потянулся к своему бокалу, — тем больше я понимаю, что он в тебе нашел, что находят в тебе все люди. У тебя хватает смелости быть неудобным, неуместным, невежливым. Иногда я думаю, может, было бы проще, если бы все были такими, как ты. И говорили, что думают, не волнуясь, заденет это кого-нибудь или нет.

— Да все бы тогда поубивали друг друга, — саркастично сказал Майкл.

— Поверишь ты или нет, но иногда я тебе даже завидовал, — признался Винсент, покачивая бокалом. — У тебя есть уникальное качество — ты умеешь плевать на мнение окружающих и делать, что хочешь.

— И что — много радости мне принесло это уникальное качество? — спросил Майкл, не пытаясь угадывать, говорит тот всерьез или иронизирует. — Посмотри на меня. У меня никого нет, я разрушаю все, к чему прикасаюсь. Он был с тобой, а я даже это у него отнял. Мной быть не так весело, как ты думаешь. У меня был второй шанс — и что я сделал?.. Просрал его. Он мне теперь даже на сообщения не отвечает. Вы хоть общаетесь — а у меня вообще пусто.

— Мы разводимся, — с упреком напомнил Винсент. — Я в точно таком же положении, как и ты, Майкл. Его со мной больше нет.

— Но он был! — с нажимом сказал тот. — Он был с тобой все эти годы! У тебя есть ваши воспоминания, дом, все это время — оно было! А что у меня осталось? Пара встреч в памяти? У меня даже ни одной фотографии нет на полку поставить!

Винсент вздохнул, поднялся на ноги. Не ответив, унес коробку в холл, на ходу задев плечом дверной косяк.

Майкл развернулся, оглядывая комнату. Отсутствие Джеймса ощущалось почти физически. Даже цветы на подоконниках поблекли и выглядели вялыми. Часть листьев лежала в горшках, часть пожелтела, поникла. Буйно цветущая прежде герань поскучнела, сбросила часть зелени. Эти поникшие цветы почему-то больнее всего резанули Майкла. Их никто теперь регулярно не поливал, не ощипывал сухие листья, не подрезал. И они медленно чахли в своих разноцветных горшках, разворачивая к солнцу уцелевшие листья.

— Где у вас самый большой стол? — решительно позвал Майкл, поставив руки на пояс.

— Обеденный, — громко отозвался Винсент из холла. — Зачем он тебе?

— А где земля, торф, лейки?

— Что ты собираешься делать? — недружелюбно спросил Винсент, появляясь в проеме двери. Майкл кивнул на окна, намекая на запущенную зелень. — Нет. Оставь. Ты подписал бумаги?

— Успею.

— Майкл, я не нуждаюсь в твоей помощи!

— А цветы нуждаются, — сказал тот.

Винсент стоял, смотрел на него, сложив руки на груди. Раздраженный взгляд исподлобья постепенно становился мягче. Майкл молчал, стоя посреди комнаты, выжидательно барабаня пальцами по ремню джинсов.

— В кладовке у кухни, — наконец негромко сказал Винсент.

— Найду, — Майкл кивнул, проходя мимо, хлопнул его по плечу, так что Винсент почти пошатнулся.

Он не хотел ссориться. Он просто хотел поддержать. А еще надеялся, что будет проще держать язык за зубами, если руки будут заняты делом. Не хватало еще и Винсенту в очередной раз наговорить всякой херни.

Он нашел возле кухни кладовку, подергав за разные дверцы и наконец наткнувшись на склад садового инвентаря. Спасибо Эмме, базовые познания в цветоводстве сейчас были кстати. Он ухватил сразу три мешка разной земли, лопатку, дренаж, подкормку, пачку старых газет — и потащил в комнаты.

— Диван сдвинем к стене, — скомандовал он. — Ковер лучше скатать, чтобы не запачкать. Перенесем сюда стол, я займусь твоим огородом, а то он скоро весь вымрет, как мамонты.

Винсент стоял у окна, задумчиво дергал за листья какой-то папоротник. Оглянувшись, отставил вино:

— Я помогу. Стол тяжелый, я помогу.

— Еще и антикварный, небось, — сквозь зубы сказал Майкл, поднимая за край длинный тяжеленный стол на двух резных ножках.

— Дубовый, — с тем же напряжением отозвался Винсент, приподнимая его со своей стороны. — Наследство… от бабушки.

— Гостеприимная женщина была… твоя бабушка. Тут не десять человек… тут двадцать сядет.

— Пятнадцать… мы считали…

— Ближе… к окну… разворачивай… Опускай! — скомандовал Майкл.

Они поставили стол вдоль окон и одновременно выдохнули.

— Налей нам, — попросил Майкл. — Вашего семейного хобби. Только дай мне стакан попроще, у меня сейчас руки в земле будут.

От такого предложения Винсент на мгновение растерялся, потом с сомнением предложил:

— Хочешь кружку?..

— Хочу, — уверенно сказал Майкл, застилая полированную поверхность стола газетами, и переставляя на них горшки со всех подоконников. — И лейку захвати, я забыл! — крикнул он, когда Винсент скрылся в направлении кухни.

Закатав рукава, он оглядел цветы, повертел их перед собой. Кое-кто был уже в плачевном состоянии. У мандарина поблекли листья, у розы торчали засохшие молодые побеги, так и не ставшие новыми листьями. Острые листья юкки вяло смотрели вниз, отваливались, если их тронуть. Тоже живые, тоже страдают. Этот маленький сад был здесь любимцем — ему радовались, о нем заботились. Поливали, опрыскивали, капали в него удобрения. А теперь он медленно загибался, стоя под горячим солнцем в сухой земле.

Майкл вытащил телефон, набрал номер Эммы.

— Мам! Привет. Нужен твой профессиональный совет. Вот у меня есть юкка — или нет, это драцена?.. Так, сначала напомни мне, чем они отличаются? …Ага. Это все-таки юкка. Как там за ней ухаживать?..

В дверях появился Винсент с пластиковой лейкой и белой кружкой. Майкл знаками изобразил, что ему нужно что-то, на чем писать — и чем записывать.

— Да-да, я пишу, — сказал он в трубку. Заглянул в пустую кружку, с упреком посмотрел на Винсента, протянул ему. То набулькал вина примерно на треть, Майкл знаками показал, что хватит. — Ясно. Понял, — сказал он. — А если у бегонии листья кукожатся — это плохо?..

Пока он выспрашивал у Эммы, что делать, Винсент сидел на диване, смотрел на него — как он переставлял горшки с места на место, сортируя цветы по степени проблемности, как тыкал пальцами в землю, проверяя влажность, и заглядывал в дренажные отверстия, проверяя, как разрослись корни. Смотрел и по глотку пил вино.

Попрощавшись с матерью, Майкл перебрал несколько листов заметок, решая, с чего начать. Поставил перед собой розу.

— Я не должен был лезть в ваши отношения, — сказал он, вытряхивая из горшка цветок с комом земли, оплетенным паутиной белых корней. — Мне нужно было уйти раньше, не мучать вас. Я вел себя, как свинья, с тобой особенно.

— Знаешь, я ведь тоже пытался, — невпопад сказал Винсент, глядя на него. — И рисовать, и писать. Открыть в себе какой-то талант. И не мог. У меня выходило плохо, я сам видел. Бездарно. Я думал, что со временем станет лучше. Но лучше не становилось, — вздохнул он. — Ни через год, ни через два. Можно быть замечательным человеком — и бездарным творцом. И хуже всего — понимать это.

— Да я до сих пор не уверен, что у меня есть талант, — подхватил Майкл, с энтузиазмом переключаясь на новую тему.

— У тебя есть, — негромко сказал Винсент. — У тебя есть… Мне нравятся твои работы. Особенно те, где ты играешь людей, с которыми не хотелось бы столкнуться в ночном переулке. Знаешь, какую я считаю твоей самой лучшей?..

Майкл промычал что-то вопросительно-утвердительное, давая понять, что слушает.

— Адам Дарлинг, — тихо сказал Винсент.

Майкл глянул на него исподлобья, горстями засыпая землю в горшок попросторнее, откуда пришлось вынуть засохшее деревце, чтобы пересадить розу.

— Не самый популярный выбор, — сказал Майкл. — Его мало кто любит. По-моему, Эрик у меня вышел лучше.

— Эрик хорош, — согласился Винсент. — Но Адам сложнее. Знаешь, когда его убивают, когда он понимает, что сейчас умрет — в его глазах видно, что умирает сейчас не человек, осознавший свои преступления — а ребенок. Ребенок, который не понимает, почему взрослые опять делают ему больно. Он умирает без надежды, без помощи, без капли сочувствия к себе. И это страшно, понимаешь?

— Он похищал детей, — сказал Майкл, бросая на него быстрые взгляды. — Он маньяк.

— Он был болен, — сказал Винсент, глубоко вздохнув. — Я пересматривал фильм несколько раз. И я каждый раз поражался, как тонко ты это делаешь, эту разницу в пластике, мимике, даже в улыбке. Как у тебя получается то подросток во взрослом теле, который кое-как с ним справляется, то жестокий мужчина — то мальчишка, который совсем не понимает, что с ним происходит. Знаешь… — как-то горько начал он и остановился.

Поднялся, подошел к столу, зачем-то подвигал горшки с места на место, будто хотел занять руки.

— Знаешь, почему Эрик — не самая выдающаяся роль? — спросил он. Начал машинально сгребать в кучу сухие листья, которые нащипал Майкл. — Потому что Эрик — это ты. Легко играть, когда у тебя прекрасный сценарий, глубокая роль, и все, что тебе нужно — это налить себя в нее, как в колодец, углубить там, где уже намечено, найти новое, где тебе положили разметку. Хотел бы я посмотреть, — с нажимом сказал Винсент, не поднимая глаз, — что ты сделаешь, если тебе дать ужасный сценарий, отвратительные диалоги, плоскую роль, самого худшего режиссера в мире — хотел бы я посмотреть, что ты сделаешь с этим. Как ты сумеешь раскрыться не в тепличных условиях, а там, где тебе действительно нужно работать. Как бы ты нашел глубину. Как бы ты сделал характер.

— Посмотри на мою жизнь, — посоветовал Майкл. — Сценарий — говно, режиссер в запое. Любовная линия — отвалилась.

— Это мне надо было уйти, — негромко сказал Винсент, формируя из кучки листьев аккуратный кружок. — Оставить вас вдвоем. Вы должны были быть вместе. Надо было просто отпустить его к тебе, но я почему-то не мог…

— Почему-то не мог! — насмешливо повторил Майкл. — И правда, почему это ты не мог отпустить человека, который прожил с тобой столько лет?..

— Я должен был найти в себе силы! — вдруг взвился тот. — Если он сам не мог — оттолкнуть его! Порвать с ним! Раз ваша безумная страсть оказалась сильнее меня, надо было давно все!..

Он вдруг широким, отчаянным жестом сбросил горшки на пол. Они грохнулись грязной кучей, распавшись на черепки, засыпав паркет землей. Сломанные стебли и листья замерли в черной земле, как обрывки мятой зеленой бумаги. Майкл метнулся мимо стола, схватил Винсента за руки, удержал за запястья.

— Ты что творишь?.. — спросил он. — Они-то в чем виноваты?..

Винсент, тяжело дыша, кусал губы, сжимая и разжимая скрюченные пальцы.

— Хочешь мне врезать?.. — с надеждой спросил Майкл, пытаясь поймать его взгляд. — Ну, хоть разочек?.. Сразу легче станет. Давай, а?.. Ты же знаешь, что я виноват.

Винсент вырвался, яростно глядя на Майкла.

— Хватит! — потребовал он. — Оставь это! Ты виноват только в том, что дурак, но я — нет! Я приспосабливался… Никого не хотел обижать. Никому не хотел делать зла! Ты таков, каков есть, Майкл, ты не можешь иначе, но я — мог! Я старше тебя!

— И что, маразм у тебя начался раньше? — добродушно спросил Майкл. — Хватит, тебе не в чем себя винить. Ты хотел сделать правильно. Сделать лучше. Ты даже мне хотел сделать лучше — думаешь, я тебе такого хотел?.. Да я тебя ненавидел.

— Прекрати! — выкрикнул Винсент, заметно краснея. — Что ты знаешь!.. О ненависти!.. Что ты можешь знать! Ты идешь, куда ноги несут, говоришь, что думаешь — что с тебя взять, какие грехи!..

— Это ты, что ли, грешник? — снисходительно спросил Майкл. — Кого ты обидел — мухе крылышко оторвал?.. Паука газетой прихлопнул?..

Винсент побелел так резко, что Майкл схватил его за плечи, чтобы подхватить, если вдруг от переживаний грохнется в обморок.

— Ты думаешь, мне не за что себя винить? — с глухой яростью спросил он. — Ты думаешь, в своей жизни я не сделал ничего, достойного упоминания? Когда мне было шестнадцать!.. — резко начал он и прервался. Оглядевшись, нашел взглядом оставленный на книжной полке бокал.

Шагнул к нему, выпил, как воду. В уголках рта остались красные следы — будто нарисованная улыбка. — Я встретил одну девушку, когда мне было шестнадцать, — сказал он. — Я всегда знал, что мужчины привлекают меня сильнее, но я был молод, мне хотелось экспериментов. Она жила в деревне, куда я приезжал на лето. Она тоже была юна. Ее звали Марта, — с нежностью сказал он, и Майклу почему-то показалось, что Винсент не выговаривал это имя уже много лет.

Майкл огляделся, обо что бы незаметно вытереть испачканные в земле руки, но ничего не нашел — пришлось отряхивать и вытирать об задницу, хорошо еще, земля была сухая. Он взял кружку с вином, подошел к Винсенту, будто чтобы позаимствовать бутылку. Для вида подлил себе, добавил ему в пустой бокал. У него было предчувствие, что Винсенту сейчас пригодится. Тот выпил.

— Однажды она написала мне, — сказал он. — Уже осенью. Что беременна. Я удивился, но не придал этому большого значения. Я имею в виду, — Винсент развернулся от книжных полок, испытующе глянул на Майкла, будто проверял, начал ли тот его осуждать. Майкл не начал — он слушал. — Я имею в виду, я не считал, что это трагедия или проблема или вообще что-то значительное. Я приехал к ней, мы с Мартой поговорили. Я сказал, что не буду на ней жениться, но и одну не оставлю. Что я признаю ребенка, позабочусь о нем, о ней. Если что-то понадобится — она всегда может мне позвонить, написать.

Майкл сел на диван, обхватив кружку пальцами, будто в ней был горячий чай. Поставил локти на колени, чуть ссутулился, глядя на Винсента.

— У нас большая семья, — сказал тот. — Внебрачным ребенком я никого бы не удивил — не я первый, не я последний. Часть побочных ветвей сохранилась только благодаря бастардам, так что, — он пожал плечами, — я считал, что это скорее хорошая новость. Я присылал ей деньги — достаточно, чтобы она ни в чем не нуждалась. Все было хорошо…

Винсент прихватил зубами нижнюю губу, медленно выпустил. Майкл следил за ним, не отводя глаз. Винсент долил в свой бокал остатки. Его заметно пошатывало, он взялся за спинку дивана, подождал.

— Она позвонила мне, когда он родился, — сдержанно сказал он. — В тот же день. Напуганная, сказала — что-то не так. Что ребенок болен. Я подумал, что речь о простуде или вроде того, посоветовал позвать врача, но она сказала, что не знает таких врачей. Что с ребенком что-то не так. Что мне лучше приехать.

Казалось, ему тяжело стоять. Он вцепился в спинку дивана до белых пальцев. Он показался вдруг постаревшим, уставшим. Стал тусклым в одно мгновение — как краски блекнут, если солнце заходит за тучи.

— Садись, — шепнул Майкл.

Винсент обошел диван, задевая его коленями. Кажется, он был уже порядочно пьян. Он сел, постаравшись сесть ровно, но быстро ссутулился.

— Я приехал, — сказал он, стараясь держаться спокойно. — По телефону Марта ничего толком не объяснила, я не знал, чего ждать. Я думал — господи, зачем я здесь, что я понимаю в детских болезнях? Мне казалось, она преувеличивает, как любая молодая мать. Что бы там ни было, я был готов найти какого-нибудь врача, который скажет, что ее страхи беспочвенны, и оставить побольше денег, чтобы она ни в чем не нуждалась.

Он замолчал, глядя строго в бокал. Нахмурившись, поджал губы, будто ему предстояло отчитать Майкла за какой-то проступок, и своим молчанием он хотел придать большего веса своим словам. Майкл на такие уловки не велся — тем более что у Эммы хмурое выражение лица в таких случаях выходило куда убедительнее.

— Как его звали? — тихо спросил Майкл. — Ребенка.

— Пьер, — сказал Винсент впервые за все время дрогнувшим голосом. — Марта назвала его Пьер. Он родился с синдромом Дауна. Я даже не смог взять его на руки, — признался он. — До момента, как я увидел его, моя жизнь была безоблачной. У меня было прекрасное детство, беспечная юность. Я был любимым, забалованным ребенком. Мне ничего не приходилось решать. И вдруг я обнаружил себя — там. Марта в слезах спрашивает, что ей делать, держит на руках моего первенца — а я не знаю, что ей сказать, чего она хочет. Чем я могу помочь?.. Я даже не понимаю, откуда он взялся — мы же предохранялись. Я смотрел на него и понимал, что это не может быть правдой, это какой-то сон, бред — я просто увлекся девушкой, мне было интересно, ново — и вдруг, ты моргнул — а она стоит рядом и держит на руках…

Винсент залпом допил остатки вина, поморщился, даже зажмурился.

— Он казался мне таким уродливым, — сдавленным голосом сказал Винсент. — Неправильным, неприятным — я не смог заставить себя даже прикоснуться к нему. Это маленькое жалкое существо, которому была пара дней от роду, разрушило мой идиллический мир, в котором все всегда было на своих местах, упорядоченно, красиво.

У него по щеке скользнула прозрачная слеза, вторая повисла на ресницах. Винсент моргнул, стер ее. Долил себе в бокал остатки вина.

— Я просто уехал, — сказал он. — Оставил их, оставил все деньги, что у меня были, и сбежал. Каждую неделю присылал Марте деньги, хотя она не просила — а потом, через пару месяцев, она сказала, что больше не нужно. Что Пьер умер. Задохнулся во сне — а она не услышала.

Майкл протянул руку, взял его за плечо. Погладил, не зная, что тут можно сказать.

— Я не мог перестать думать, — сказал Винсент, — у меня все время крутилось это в голове — что, если это было не так, что, если это я толкнул ее… Если она не справилась, оставшись одна, если она из отчаяния, из беспомощности… Меня ужасало, что я думаю о ней так!.. Что мне вообще приходит в голову эта чудовищная мысль! Но что, если я был виновен в том, что толкнул ее на убийство? Я должен был что-то сделать. Забрать их. Здесь были врачи, больницы, можно было помочь им. Она была там одна!..

Майкл молча подвинулся ближе, притянул его головой к себе на плечо. Винсент судорожно вздохнул, глотая вино.

— Ты ничего не знаешь о ненависти к себе, — сказал Винсент, не отстранившись. — О трусости. Об ошибках, которые никогда не исправить.

— Ты хороший человек, — вполголоса сказал Майкл, обнимая его двумя руками. — Мне очень жаль твоего сына. Но ты спас Джеймса.

— Не нужно меня утешать, — пробормотал Винсент.

— А я и не утешаю, — сказал Майкл. — Я просто хочу сказать то, что давно должен был.

Винсент молчал, не возражая. Хотя если бы возразил — Майкл, наверное, велел бы ему заткнуться и помолчать.

— Спасибо за Джеймса, — негромко сказал Майкл. — Без тебя его бы сейчас не было. Спасибо за то, что нашел его. За то, что был с ним. За то, что любил его. Спасибо за то, что спас меня от этой вины — если бы он умер, я не смог бы с ней жить. Ты спас нас обоих. Подумай теперь о себе. У тебя герань дохнет. Герань — это же монстр. Ее в чулан запрешь на полгода, откроешь — а она цветет. С ней шутки плохи. А у тебя — дохнет. Поливай ее хоть раз в год.

Винсент фыркнул от неожиданности, вырвался из рук. Вытер покрасневшие глаза.

— Чаще не надо, — предельно серьезным тоном сказал Майкл. — А то она буйная. Но хоть раз в год. Выбери день, отметь крестиком. И поливай.

— Господи, — вздохнул Винсент. — Что ты несешь.

— У тебя такой сад на окнах, — продолжал Майкл. — Красиво же. А ты все горшки перебил. Куда это все теперь деть?.. Одна герань осталась, а к ней нельзя — подерутся.

Винсент недоверчиво посмотрел на него, издал нервный смешок. Не выдержал — рассмеялся, уткнулся лбом в руки. Тяжело вздохнул, оборвав смех.

— Давай ты приляжешь, — предложил Майкл, сунув ему диванную подушку. — Ненадолго. И отдохнешь. Можешь меня не стесняться — после всего, что у нас было, мы теперь почти семья.

Винсент обнял подушку, поднял на Майкла взгляд. И вдруг, качнувшись, ткнулся ему в губы, попытался обнять. Майкл, даже не удивившись, аккуратно взял его за плечи, отстранил.

— Не надо, — мягко сказал он. — Поверь мне, это плохая идея.

— Почему? — негромко спросил Винсент.

— Потому что тебе сейчас плохо, — сказал Майкл. — Тебе не хочется быть одному. Я с тобой посижу, если хочешь. Но я тебе не нужен.

— Нужен! — упрямо сказал Винсент. — Именно ты мне сейчас и нужен! Ты же меня понимаешь. Я рассказал тебе то, что никому не рассказывал. Меня тянет к тебе, просто раньше я не позволял себе…

— Я тебя не хочу, — просто сказал Майкл, не дав закончить. — Да если бы и хотел — не ответил бы. И когда ты протрезвеешь, ты поймешь, что ничего хорошего у нас не выйдет. Тебе хочется сбежать, не чувствовать одиночество. Ты думаешь, у нас много общего, потому что нам двоим больно. Что это объединяет.

Майкл обнял его, уложил его голову себе на плечо, обнял одной рукой.

— Ты неплохой мужик, знаешь, — сказал он. — Но тебе нужно найти того, кому будешь нужен ты сам, а не способ сбежать и забыться.

— Но я восхищаюсь тобой, — глухо сказал Винсент.

— Спасибо, конечно, — с улыбкой ответил Майкл. — Но все, что я могу тебе дать — это сочувствие. А оно у тебя и так есть, прямо сейчас.

— Слышу слова человека, который прошел «двенадцать шагов», — вздохнул Винсент.

— Правда в том, что я действительно их прошел, — сказал Майкл. — Может, тебе тоже стоит?

Винсент промолчал. Потом отстранился, улегся на диван, подобрав колени. Майкл нашел в одной из комнат какой-то плед, укрыл его и сел рядом.

— Моя семья его обожала, — невнятно сказал Винсент. — Все его обожали. Они были так счастливы, когда узнали, что мы поженимся. Я не знаю, как им теперь сказать…

Майкл похлопал его по плечу, поправил плед.

— Он так помогал мне, — пробормотал Винсент. — Во всех семейных делах. Ухаживал за стариками. Я с ними вырос. Родители были в разъездах, я все детство провел у деда. Он рано умер, осталась бабуля Нанет… Не знаю, кто за кем больше присматривал, я за ней или она за мной. Она все теряла — свои лекарства, очки, ключи, деньги… Мы шли гулять и терялись в городе, мне приходилось искать дорогу. Она обожала меня, но ей было почти девяносто, а мне — всего десять. Мы заботились о ней до ее последнего дня. Это был мой долг, но Джеймс помогал мне справляться. Развлекал ее, слушал, заботился…

Голос Винсента становился все тише, пока наконец не прервался. Майкл посидел с ним еще минуту, убедился, что спит. Потом встал, пошел искать по чуланам совок и щетку — чтобы не оставлять на полу цветочный разгром.

Когда Винсент утром добрался до кухни, вид у него был больной и помятый.

— Мой тебе совет, — дружелюбно сказал Майкл, глянув на него, и подцепил лопаточкой на сковородке румяный бекон, чтобы перевернуть, — хочешь надраться — бери что-нибудь покрепче. Водку, ром, виски — никогда не бери вино, похмелюга страшная.

Винсент стоял, держась за косяк, с усилием фокусируя взгляд на Майкле.

— Думаю, мне нужен кофе, — хриплым голосом сказал он и откашлялся сухим горлом. — Ты не мог бы сделать?..

— Тебе нужно поесть, — уверенно сказал Майкл. — Потом можно кофе.

— От слова «еда» меня начинает мутить.

Винсент сел за кухонный стол, обхватил себя руками и поежился. Майкл поставил перед ним банку маринованных огурцов, скрутил крышку:

— Пей.

Винсент в замешательстве поднял на него глаза:

— Что пить?.. Огурцы?..

— Маринад, — подсказал Майкл. — Отличное средство, прекрасно прочищает мозг. Поверь профессионалу.

Винсент недоверчиво принюхался к открытой банке.

— Никогда не слышал о таком средстве, — признался он.

— Никогда не зависал в клубе полночи, чтобы потом ехать на двенадцатичасовую съемку? Многое пропустил, — уверенно сказал Майкл.

Винсент поднес банку к губам, пригубил маринад, поморщился:

— Господи, это же гадость!..

— Лучше любого антипохмельного средства, поверь мне, — тоном знатока сказал Майкл. — Потом поешь, потом пойдешь двигаться.

Винсент поднес кулак ко рту, явно борясь с тошнотой.

— Пей! — скомандовал Майкл. — Пей и отпустит.

— Если меня стошнит при тебе — сам будешь виноват, я предупреждал, — пробормотал Винсент.

Он пил медленно, осторожными глотками, часто останавливался, чтобы отдышаться.

— Ужасная гадость, — сказал он наконец. — Но, кажется, ты прав. Становится легче.

Он отставил почти пустую банку, осторожно покрутил головой, разминая шею. Майкл поставил перед ни тарелку с жареным беконом и яйцами:

— Теперь ешь.

Винсент опять побледнел, поднес руку к носу.

— Ты шутишь, я не могу на это даже смотреть, — страдальчески сказал он, глядя в кухонное окно.

— Закрой глаза и ешь, тебе нужно жирное.

— Боже…

Винсент взял полоску бекона двумя пальцами, словно она была ядовитой. Откусил одними зубами. Шумно вдохнул через нос, пережевывая так аккуратно, словно у него болела вся челюсть сразу. К его явному удивлению, ему становилось лучше.

— Сигарету? — спросил Майкл, когда Винсент с благодарностью отодвинул от себя тарелку, на которой лежал остаток бекона. — Мятную. Я сбегал с утра, купил набор первой помощи. Получил новый опыт — на меня давно не смотрели, как на говно, только потому, что я говорю по-английски.

— Я не курю сигареты, — вздохнул Винсент, ладонями зачесывая волосы назад и открывая высокий лоб. — Вообще-то я курю трубку. Время от времени.

— Романтично, — коротко оценил Майкл. Винсент поднял на него глаза и криво усмехнулся. — Бери ее с собой, кофе ждет внизу.

— Нет, Майкл, я думаю, я подожду выходить на улицу, меня мутит.

— Не заставляй меня заставлять тебя, — со значением сказал Майкл. — Давай, сам подумай: свежий ветер, набережная Сены, кофе в стаканчике… И тебе надо на почту, помнишь?..

— Звучит заманчиво, — согласился Винсент. — Наверное, прогулку я осилю.

Вдоль набережной дул теплый ветер, парижане выгуливали мелких собачонок на поводках. Майкл держал картонный стаканчик через два картонных ободка, ждал, пока остынет.

— Мы часто ходили в театр, — сказал Винсет, глядя на другой берег реки. — Постоянно куда-то ходили. В цирк Дю Солей, на все новые шоу.

— Ему нравился цирк?.. — спросил Майкл.

— Нет. Мне, — признался Винсент. — Джеймс всегда интересовался тем, что мне нравилось. Иногда приходил с билетами, говорил — через неделю мы идем на выставку, на гастрольный спектакль, в варьете…

— Да, это он умеет, — сказал Майкл, улыбнувшись. — Мы так в Бирмингем съездили.

— Он рассказывал. У него есть эта черта. Неравнодушие. Он любил делать подарки, — сказал Винсент. — Отыскивал где-то раритетные книги. Пластинки. Столько всего от него осталось…

Майкл принюхался к горячему пару, сморщил нос. Он завидовал Винсенту, но уже как-то грустно, не зло. Они шли вдоль Сены от моста к мосту, смотрели на чаек.

— Знаешь, наш разговор помог мне понять кое-что, — сказал Винсент после длинной паузы. — Я сам никогда не смог бы уйти. Я бы думал, что снова оставил того, кто во мне нуждается. Я рад, что он нашел в себе силы отпустить меня.

— Думаешь, он понимал это?.. — спросил Майкл.

— Может быть. В глубине души. Я не знаю. Но он сделал это, и теперь я свободен.

— Ты скучаешь?

— Я подобрал его, как птенца, упавшего с дерева, — сказал Винсент. — Выходил. Вырастил. И теперь он улетел, чтобы жить. Он не мог оставаться раненым вечно. Это изматывало нас, но я не мог сказать ему — ты можешь сам, иди, живи, выбирай свой путь. Я все время ждал.

Мы все ждали, что кто-то другой сделает первый шаг. Я был уверен, что это будешь ты. А его сделал он. Он достаточно долго общался с тобой, чтобы не побояться стать мудаком, — Винсент улыбнулся.

— Ты думаешь, он простит нас за то, что мы сделали? — спросил Майкл.

— Я надеюсь, он простит меня за все, что я делал с ним, — сказал Винсент. — Знаешь, я понял — где-то внутри я был даже рад, что ты его мучаешь. Он ранится об тебя и каждый раз возвращается ко мне, и я ему нужен, я могу бесконечно утешать его, пока его бесконечно тянет к тебе. Это была такая маленькая, мелочная, мстительная радость, когда он возвращался, убитый тем, что ты его так и не позвал.

— Может, в каком-то смысле ты все же был прав, и мы нужны ему оба? Просто не стоило так торопить события.

— В первую очередь ему нужен он сам, — сказал Винсент. — И я горжусь, что он вырвался на свободу из моего тесного, тошного мирка. Просто сейчас мне очень его не хватает.

— Мне тоже, — сказал Майкл.

Они бродили по улицам, дышали, молчал и разговаривали. В основном говорил Винсент — Майкл слушал, благодарно принимая чужие воспоминания. Только потом, уже под конец, спросил, что стало с Мартой.

— Она так и живет в той деревне, — сказал Винсент. — У нее двое детей, она замужем. Я помогаю ей, присылаю подарки на Рождество. Но с тех пор мы не виделись.

Глава 37

— Ты меня кинул, — заявила Виктория холодным тоном, отодвинув Майкла плечом от двери. Зайдя в дом, она прямым ходом направилась к бару. Уперев руки в бока, оглядела ликеры и сиропы, достала из холодильника бутылку газировки.

— У нас кончился контракт, — сказал Майкл, ударяя в пол желтым теннисным мячиком — он играл с Бобби на заднем дворе, когда Виктория позвонила в дверь. — Помолвка кончилась вместе с ним.

— Контракт! — язвительно воскликнула она, разворачиваясь лицом к Майклу. — Можешь мне это не заливать. Ларри поднял тебя, сделал тебе имя — где твоя благодарность?

— Ларри сделал на мне деньги, — поправил Майкл. — А ты подняла свои рейтинги. Здесь никто никому больше ничего не должен.

— С кем ты теперь работаешь? — требовательно спросила она. — Кто тебя перекупил?

Майкл стукнул мячиком в пол, поймал его и покатал в руках.

— Никто. У меня собственный проект.

— Тебе стоит кое-что знать, — с угрозой сказала она. — Я говорила, под тебя кто-то копает. Ларри в курсе — кто это и что у них на тебя есть. Если ты уйдешь от него, он выпустит эту информацию, и тебя просто размажет. Уничтожит тебя.

— Это работа с ним меня чуть не уничтожила, — сказал Майкл. — Меня тошнит от него.

— Надо же! — патетически воскликнула Виктория. — Его тошнит! А меня, думаешь, не тошнит сосать у него?

— Вик, — спокойно позвал Майкл. — Это твой выбор, ясно? Не мой. Я так не хочу. И я так больше не буду.

— Ты что, решил оставить профессию? — издевательски поинтересовалась она.

Майкл смотрел на нее и думал, что она удивительно подходила этому дому. Ей было уютно в этом дизайнерском модном пространстве со стеклянными столами, авангардной живописью на стенах и шкурой какой-то несчастной зебры на полу. Впрочем, Майкл бы не поручился, что шкура была настоящая, ввиду моды на защиту животных. Виктория сама была — дизайнерской штучкой, аксессуаром чужой жизни. Когда-то ему льстило обладать ею. Они были, как парные браслеты, как две одинаковые интерьерные лампы на комоде — гордость хозяина, восхищение и зависть гостей.

— «Нью Ривер» не единственная студия в мире, как бы Ларри ни хотел думать иначе.

— Так тебя все-таки кто-то купил! — оживилась Виктория. — Сколько тебе предложили? гонорар плюс процент?

— Я больше не продаюсь, — сказал Майкл.

— Если ты не продаешься — ты не снимаешься, бросила она, допивая газировку.

— Неправда. Снимаешься. Но не за те деньги, которых ты хочешь.

— Ах, теперь это зазорно — хотеть зарабатывать? — взвилась она.

— Если ты хочешь столько зарабатывать — не ной, что приходится ложиться под Ларри, — сказал Майкл. — Здесь так устроено, по-другому не будет. Не нравится — иди в сериалы, иди к другой студии.

— К смешным гонорарам и забвению, — презрительно отозвалась она.

Майкл пожал плечами. У него не было желания ее спасать и переубеждать. Он снова застучал мячиком в пол.

— Ты все сказала? — спросил он.

Вместо ответа Виктория запустила пустой бутылкой в его сторону. Та грохнулась в пол, взорвалась осколками. С заднего двора раздался лай, Бобби помчался к Майклу через весь дом.

— Стой! — заорал тот, кинулся перехватывать Бобби, пока тот не напоролся на стекло. — Что ты делаешь, дура! — крикнул он, ухватив пса за ошейник.

Виктория выхватила из бара другую бутылку, запустила ему под ноги. Бобби нервно гавкал, пытался рвануться к ней — Майкл не пускал, оттаскивая от разбитого стекла и луж.

— Давай, натрави на меня свою собаку! — крикнула она. — Чего ты ждешь!

Майкл с трудом дотащил упиравшегося Бобби до своего кабинета, втолкнул туда, запер. Бобби завыл, бросаясь на дверь.

— Ты спятила, — зло начал Майкл, возвращаясь к Виктории быстрым шагом. Она отскочила, выставила руку:

— Не трогай меня!.. Не смей!

— Он мог пораниться!

— Он хотел броситься на меня!

— Ты могла попасть в него — ты что, не понимала?!

— Не трогай меня!.. Я позвоню в полицию!..

Майкл цапнул ее за запястье, потащил к выходу. Виктория упиралась, дергалась, пыталась наброситься на него с кулаками. Майкл распахнул дверь, вытолкнул ее наружу.

— Ты сломал мне руку! — закричала Виктория, встряхивая запястьем и прижимая локоть. — Твоя собака напала на меня!

— Больше не попадайся мне на глаза, — яростно выдохнул Майкл и грохнул дверью.

Зак названивал ему каждые несколько дней, и с каждым звонком его голос становился все тоскливее. Он умолял Майкла бросить свою идиотскую затею и вернуться к нормальным проектам. Убеждал, что, снявшись в двух успешных блокбастерах и в оскароносном фильме, нужно двигаться дальше. Пугал, что хорошие предложения скоро кончатся, что хорошие режиссеры не будут ждать его вечно. Угрожал, что скоро Майклу начнут предлагать шлак, а он не имеет права соглашаться на гонорар в пять миллионов, если за последний фильм получил семь. Говорил, что если он будет тянуть, его шансы вернуться в прежнем блеске начнут исчезать.

Майкл был непреклонен.

Убедившись, что его не сдвинуть, Зак сдался и сменил тактику. Они встретились за завтраком в одном из тихих ресторанов в центре города. У Зака было полчаса времени между встречами с другими клиентами, которые не планировали сделать из своей карьеры труп наркодилера, завернутый в черный пластиковый пакет.

— Я помогу тебе — но скажи, что ты понимаешь, что с этим проектом ты прогоришь, — предупредил Зак, поливая свою порцию оладий черничным сиропом. — Сейчас у тебя есть вес, репутация, но ты можешь потерять это все, ты понимаешь? Тебе еще повезло, что Виктория не стала скандалить. Но провальный проект — последнее, что тебе сейчас нужно, Майки.

— Я рискну, — сказал Майкл, размешивая свой кофе и наблюдая, как Зак посыпает оладьи ягодами. — Я дописал сценарий и уже договорился с одним фрилансером, она его вычитает.

— С фрилансером?.. — поперхнулся Зак.

— Да, одна девушка, она учится на сценариста. Согласилась помочь — свяжись с ней, оформи все, как полагается.

— Майки, — проникновенно сказал Зак. — Ты себя закапываешь, а я смотрю на тебя и плачу. Люди всю жизнь учатся делать фильмы, а ты нанимаешь студентку поправить тебе сценарий?.. Я же нашел тебе… Господи, я не могу поверить, что вообще обсуждаю это!.. Я же нашел тебе профессионала! Он отказался?

— Нет, — фыркнул Майкл. — Я от него отказался. Он начал все переделывать. Добавил любовную линию, сделал героя инвалидом. Сказал, что без романтической истории никто не будет это смотреть, а если герой не в коляске — никто не поймет, почему он такой странный. А я этого не хочу. Там не нужна никакая романтическая история.

— Майки, — осторожно сказал Зак, наклоняясь над тарелкой, чтобы податься ближе. — Тебе не кажется, что человеку с опытом стоило бы немножечко доверять? Хотя бы немножечко?..

— Нет, не кажется, — язвительно ответил Майкл. — Он вывалил на меня столько деталей, что у меня все в ушах застряло. На «трехчастной структуре» я вообще перестал его понимать. В этой истории нет никакой структуры, она там не нужна!

Зак уронил лоб в ладонь и громко, мучительно вдохнул и выдохнул.

— Если у меня не получится, я просто положу фильм на полку, окей?

— Господи… — сказал Зак своей вазочке с мятным муссом. — За что, Господи?..

— И найди мне кого-нибудь на главную роль.

— Я не буду искать «кого-нибудь», — решительно сказал Зак, сжав в кулаке вилку. — Тебе нужна настоящая звезда. Тебе нужно громкое имя на афише. Так, давай я подберу какого-нибудь зоозащитника, сейчас таких навалом.

— Главное — найди нормального, который будет делать, что я скажу, — уточнил Майкл. — Кого-нибудь простого, ладно?

Он с сожалением вздохнул.

— Жалко, что Питер сейчас занят. Я бы позвал его, но у него такой отличный проект — не хочу его срывать.

— Я могу ему позвонить и спросить, что он думает, — предложил Зак.

— Нет, не надо, — Майкл покачал головой. — Не надо его дергать. Тем более в заведомо провальный проект, — с сарказмом добавил он. — Не хочу гробить ему послужной список.

— Значит, тебе нужно найти кого-то, кого не жалко угробить, — подытожил Зак.

— Кого-то, для кого этот проект не угробит карьеру, потому что карьеры пока толком и нет, — поправил Майкл.

— Когда ты планируешь съемки?

Майкл с сомнением запустил руку в волосы.

— Я еще не знаю. Я только начал организовывать все. На весну, наверное. На апрель или май. Сейчас осень, а мне для съемок нужно, чтобы было тепло. Я надеюсь, за полгода со всем разберусь.

— Давай я найду тебе маленький проект на пару месяцев, чтобы ты не скучал?.. — вкрадчиво предложил Зак.

— Знаю я твои «маленькие проекты», — отрезал Майкл. — Нет. У меня и без того работы хватает.

Работы хватало, и сценарий был меньшей из проблем. Решив поднять проект самостоятельно, Майкл обнаружил, что с трудом представлял себе масштаб того, что придется сделать, и сколько людей придется привлечь. Сценаристом, режиссером и продюсером он выступал сам, и из списка примерно в пятьдесят человек троих можно было вычеркнуть. Оставались люди, которые будут отвечать за звук и свет, за подбор места сьемок, кастинг, кейтеринг, монтаж, операторскую работу, костюмы, реквизит, грим, электрику, транспорт, финансы… Составив полный список всех, кто сможет ему понадобиться, Майкл приуныл. Какое-то время он малодушно думал, что не справится. Потом думал, что на подготовку и организацию всего этого уйдет не полгода, а три.

Потом он решил, что просто начнет — а там будет решать проблемы по мере их поступления. И если он соберет себе на голову все типичные ошибки новичка, так тому и быть. Главное — продвигаться к цели, так же упорно, как это делал герой его истории.

Он отдал сценарий на доработку, вычеркнул один пункт в бесконечном списке своих дел и приступил к следующему: планированию мест съемок. Вся первая часть фильма проходила исключительно в квартире главного героя. Значит, нужно было найти студийное помещение и организовать там квартиру. Вторая часть проходила в дороге — значит, нужно было проложить маршрут по нескольким штатам и арендовать достаточное количество автобусов и трейлеров, чтобы перевозить всю толпу народа. Майкл чуть не забыл вписать в этот список камера-кары — было бы круто приехать на местность и обнаружить, что снимать придется с рук.

Самая большая проблема была с финалом. Встреча с китом была кульминацией всего фильма. Майкл обзвонил несколько цифровых студий, чтобы узнать хотя бы приблизительно, сколько они возьмут за визуальные спецэффекты — потом долго сидел и думал, глядя на цифры. Это было не просто дорого, это было безумно дорого. И даже если бы он решил выбрать этот вариант — ему пришлось бы встать в очередь, потому что все приличные студии были заняты проектами на несколько лет вперед.

Некоторое время он обдумывал возможность сделать кита анимационным, но это убивало на корню всю идею. Герой предпринимает такое путешествие ради встречи с нарисованным китом? Это бы превратило всю историю в фарс. Нет, кит нужен был живой. А значит, всю эту ораву людей нужно было везти куда-то на побережье и организовывать там подводные съемки. Примерный бюджет фильма разросся до двух миллионов.

Майкл смотрел на это и думал — а не был ли Зак прав? Он собирается выкинуть на ветер огромные деньги. Просто так, из прихоти. С большими шансами получить в итоге невероятно нудную ерунду ни о чем. Стоило ли оно того? Сил, времени, денег? Он же видел это кино у себя в голове, он мог посмотреть его с любого места, всего лишь закрыв глаза. Почему это казалось ему недостаточным? У него был его комикс, его сценарий, в конце концов. Разве этого было мало? Ради чего он хотел это сделать?..

Почему он не мог довериться мнению Зака, как всегда доверял, взять любой из проектов, который тот предлагал, выкинуть из головы эту историю и просто жить дальше? Не ломать себе карьеру своими руками? Вернуться в обойму, списав последние полгода на творческий кризис и нервный срыв, лететь дальше, становиться все ярче. Взять, наконец, роль Бонда, тем более что слухи жужжали вокруг, что его уже рассматривают на нее. В числе других, но — рассматривают. Он бы справился. Это была его роль. Он же к этой мечте и шел столько лет, так что теперь, разворачиваться — всего в одном шаге от нее?

Не совершает ли он очередную ошибку?..

Он садился за стол, за которым провел столько часов, вынимая у себя из головы историю слово за словом. Смотрел на фотографию Джеймса.

Винсент отдал ему несколько. Тогда, тем похмельным утром, на лестнице — Майкл уже уходил, спустился на половину пролета, когда Винсент выскочил из дверей, крикнул вниз:

— Майкл!.. Подожди!..

А когда Майкл поднялся назад, сунул ему несколько фотографий. Прямо в рамках, как были. Неловко, почти волнуясь.

— Ты говорил, у тебя ни одной нет, — сказал Винсент. — Пусть будут.

Они обнялись на прощание.

Теперь Майкл смотрел на лицо Джеймса и думал — что бы ты посоветовал?.. Джеймс молчал, приходилось решать самому. Проводя в сомнениях дни, он возвращался к проекту — стараясь просто не думать, что это будет, зачем, для кого.

Бран и Дакота навестили его в конце декабря, когда Майкл на себе прочувствовал все тяготы жизни творческого человека. Он мало спал, ел что попало, почти не выходил из дома. Просыпался с мыслями о поиске людей, засыпал с мыслями об оптимальном маршруте. Просыпаясь среди ночи, хватал оставленный на одеяле блокнот и вписывал пришедшую в голову идею — он обжегся пару раз, когда был уверен, что ничего не забудет наутро — конечно же, забывал и потом по полдня мучался, пытаясь вспомнить, что же там было такого важного и гениального. Бобби недовольно ворчал на него, потревоженный среди ночи, толкал в грудь, чтобы Майкл лег обратно. Майкл бурчал ему подождать и торопливо записывал: не забыть то, не забыть это.

— Выглядишь подозрительно, — сказала Дакота.

Майкл сидел на полу, опираясь спиной на диван, посреди бумажного хаоса. Он в очередной раз пересчитывал бюджет, исходя из количества заново распланированных съемочных дней. Как ни крути, их выходило минимум сорок, и это при самом удачном раскладе. При неудачном — все шестьдесят, и это он еще не учитывал переработку — которая обязательно случится, потому что обязательно случается всегда.

Бран поставил на столик у дивана белую картонную коробку, перевязанную ленточкой. Сунув руки в карманы, склонил голову к плечу, изучая столбики цифр на раскиданных по полу бумагах.

— Ты что, решил пойти в математики? — спросил он.

— Я просто… — Майкл рассеянно посмотрел на него, на Дакоту, потом отложил ручку и взъерошил волосы, которые и так были всклокочены. Он был в затасканном спортивном худи поверх футболки и джинсов — и, кажется, в этой же футболке он и спал. — Я хочу сделать свой фильм. Только есть проблема — не знаю, где взять кита.

— Кита?.. — переспросил Бран. — Зачем? В смысле — живого?..

— Конечно, живого!.. — Майкл посмотрел на него с непониманием, отчего такая естественная и понятная проблема вызвала у Брана столько недоумения в голосе. — Все разрастается, как снежный ком, — с досадой сказал он. — Каст, массовка, путешествия эти все, техника, оборудование… Одна аренда стоит, как… — он взял себя за волосы, сжал в кулак и подергал. — Я же не хочу делать все на коленке, я хочу, чтобы был нормальный формат, декорации, люди.

Бран присел на корточки, взял один из листов со схемой расходов с пола, прочел. Посмотрел на Майкла, явно пытаясь взглядом определить, что тут сейчас происходит.

— Тебя как-то некисло вштырило, — сказал он с некоторым замешательством, будто не мог определиться, нравится ему то, что он видит — или тревожит. — Ты точно ни на чем не сидишь?.. Может, тебе еще раз скататься в Малибу?

Майкл глубоко вздохнул. Протер лицо руками.

— А что в коробке? — спросил он, кивнув на столик.

— Торт, — ответила Дакота. И многозначительно посмотрела на Майкла, будто о дальнейшем он должен был догадаться сам.

— Кому? — с искренним любопытством спросил тот.

Бран протянул руку, потрогал ему лоб.

— Тебе, придурок, — сказал он. — У тебя день рождения.

— А, — сказал Майкл. — Точно.

Бран повернул ему голову, с серьезным видом глянул на зрачки. Майкл сердито отбил его руку.

Наверное, им стоило все рассказать — а то они точно решат, что он опять на чем-то сидит. Майкл поискал в памяти, откуда имело бы смысл начать.

— Помнишь, однажды, еще в Лондоне, я взял у тебя тачку на пять дней? — спросил он. — Под Новый год.

Бран от неожиданности округлил глаза.

— Ну, вроде. А как это связано?

— Нет, — перебил себя Майкл. — Нет, там еще раньше было. До Чидеока. Короче, однажды я рассказал Джеймсу, как мы с Эваном строили планы.

— А, эти, — Бран с пониманием заулыбался. — Это там, где вы хотели жить на необитаемом острове? Ты такой двинутый был тогда…

Бран ностальгически вздохнул, ласково посмотрел на Майкла.

— Да не, ты так и остался двинутый. Ну, езжай дальше. При чем тут все это? — он взглядом показал на бумажную россыпь.

— В общем, я рассказал Джеймсу, что в детстве мечтал завести ручного кита, — сказал Майкл. — А потом мы встречали Новый год в Чидеоке. Вдвоем, на берегу моря. И он ревновал ужасно, к Эвану, я хотел его успокоить, наговорил ему, что в голову пришло — вот море, вот мы, ну и все хорошо. Потом была вся эта история, он уехал в Париж, переживал… Писал стихи про кита, который остался в океане один.

— Это тот, который сначала у тебя был ручным, а потом ты его бросил?.. Ты его теперь хочешь найти? — растерянно уточнил Бран. — Или это типа метафора?

Дакота тихо присела на край дивана напротив Майкла. Она задумчиво смотрела на него, подперев голову рукой. Майкл потер пальцем переносицу, поморгал. В груди от рассказа горько ныло.

— Ну да, — сказал он. — Метафора. Я хочу снять про это фильм. В общем, то, что Джеймс написал, меня, кажется… вдохновило. И я подумал, что это еще не конец истории. Что все равно, даже если ты один, ты вроде как… не один.

— Круговорот вдохновения в природе, — философски сказал Бран.

Майкл нашарил рядом с собой пачку сигарет, потряс, достал оттуда последнюю, сломанную. Выругался, зажал лопнувшую бумагу пальцами и прикурил.

— Я не могу это пересказывать, давайте вы просто прочтете.

Он выкопал из-под диванных подушек изрядно зачитанную прошивку сценария, положил на столик. Ушел курить и нервно наматывать круги у бассейна. Бобби чутко поднял голову с шезлонга, на котором спал, зевнул — и отправился трусить за Майклом на своих лошадиных ногах.

Сквозь стеклянную стену дома Майкл видел, как Бран и Дакота, склонившись голова к голове, читают его сценарий. Он докурил сломанную сигарету, уронил окурок в бассейн. Потратил минут пятнадцать, пытаясь выловить его пальцами, потом все-таки взял сачок. Он не мог бы сказать, что ему не терпелось узнать, что они скажут. Он опасался услышать дружеское сочувствие. Может быть, они, как и Зак, тоже скажут ему, что все это полная чушь. И что сам он необъективен, думая, что из этой ерунды выйдет что-то хорошее. Он поглядывал в дом, смотрел, как они листают. По лицам ничего было не разобрать. Но, по крайней мере, они читали, даже не переглядываясь. Майклу казалось, что это хороший знак. По крайней мере, так он говорил себе.

Потом они вышли из дома. Майкл невольно поежился, обхватил себя руками, исподлобья глядя на них.

— Теперь я понимаю, почему ты так выглядишь, — задумчиво сказала Дакота.

Она сняла туфли, села на бортик бассейна и опустила ноги в воду.

— Я так выгляжу, потому что я зашиваюсь, — признался Майкл, не дождавшись ни критики, ни похвалы. — Я пытаюсь свести вместе почти сотню людей — всех нужно скоординировать, всем заплатить, со всеми договориться. У меня еще нет студии для подводных съемок, еще массовка, дайверы, лодки, машины…

Он мучительно вздохнул.

Дакота поболтала ногами в воде, поднимая волны.

— Я всегда знала, что однажды тебе станет тесно в одной роли, — сказала она.

— В какой роли? — не понял Майкл.

— В роли звезды, — серьезно сказала она. — Ты всегда мне нравился, как актер. Но я видела, сколько ты вкладываешь в каждую работу. Тебе нужно было попробовать сделать что-то свое.

— И что ты думаешь? — осторожно спросил Майкл.

— Я думаю, что я очень рада сейчас быть здесь, — сказала она, задрав голову к темному небу. Майкл тоже посмотрел туда, не понимая, на что она намекает, что такого особенного было в небе над его домом. — Это красивая история, — сказала Дакота. — Наивная, простая.

— Не такая уж и простая, — обиделся Майкл.

Дакота помотала головой.

— Я не говорю — примитивная. Но простая. Чистая. Этот взгляд на мир твоего героя — он очень искренний. В нем нет фальши, нет лишней красивости. Ты знаешь, что аутисты практически не умеют врать? Это трудно, — медленно сказала она, — рассказать такую историю. Рассказать, как есть. Это похоже на Джармуша. Ты — наблюдатель. Не оцениваешь, а рассказываешь, не пихаешь людям в глотку мораль и высокий смысл. Это прекрасная история, Майкл, — она улыбнулась. Как-то по новому. Майкл понял, что никогда раньше не видел ее такой. Растроганной.

— Спасибо, — вздохнул он.

— А зачем тебе столько народу? — спросил Бран. — Это же не блокбастер.

Он присел на корточки рядом с Дакотой, чтобы не пачкать брюки. Та пихнула его плечом и хлопнула ладонью рядом с собой. Не изменившись в лице, Бран поднялся, скинул обувь и принялся подворачивать штанины, чтобы сесть рядом с ней.

— Все должно выглядеть реалистично, — пояснил Майкл, глядя, как тот аккуратно ставит нос к носу модные ботинки из коричневой кожи. — Я хочу, чтобы это был настоящий фильм, понимаешь? А для этого нужна целая толпа.

— Нихера не будет реалистично, — безжалостно сказал Бран, усевшись на бортик рядом с Дакотой. — У тебя сюжет далек от реализма, как Луна от Земли. Ну снимешь ты его на охуенную камеру, ну нагонишь сто человек массовки. Никто все равно не поверит, что все прям так и было.

— Я тебя не учу клепать роботов, — с раздражением отозвался Майкл. — А ты не учи меня снимать кино.

— А ты и не умеешь снимать кино, — уверенно парировал Бран. — Ты всю жизнь в нем играл. Насчет снимать ты такой же дундук, как и я.

Майкл опять вздохнул. Бран, как всегда, смотрел в корень.

— Не умею, — согласился он. — Но попробую. Другие же как-то могут? И я не хуже.

Они помолчали. Бран смотрел на него с сомнением. Дакота, опираясь о бортик ладонями, медленно бултыхала ногами в прозрачной воде. Бобби сидел рядом с Майклом, насупленно глядя на Брана.

— Да ладно, иди сюда, — тот махнул рукой, подзывая пса.

Бобби, помедлив, сдвинулся с места, нерешительно обогнул бассейн — и на последних метрах припустил рысью. Ткнулся головой Брану в плечо, тот обнял его, потрепал по шее, улыбаясь. Бобби улегся рядом, положил ему голову на колено. Дакота смотрела на них, улыбаясь.

— Я думаю, роль ты вытянешь, — серьезно сказал Бран. — У тебя всегда классно получалось стоять и смотреть. Во, как щас.

— Какую роль? — не понял Майкл.

— Главную, — удивился Бран.

— А. Нет, — Майкл помотал головой, убрал упавшие на лоб волосы. — Я не буду сниматься, я режиссер.

Бран разочарованно выдохнул.

— Жаль. Слушай, — спросил он после паузы, — я вот думаю, а все эти выебоны — они обязательны?

— Какие «эти выебоны»? — раздраженно спросил Майкл.

— Ну, — Бран облизал губы, покачал ногой, — ты бы мог все это просто так рассказать. Вот, как она говорит, — он кивнул на Дакоту. — Как наблюдатель.

— Какой наблюдатель? — недовольно спросил Майкл.

— Ну, тип за кадром. У тебя же главный герой стесняшка. Возьми да поговори за него. Типа ты один из тех, кто услышал про этого парня и первым проникся. И решил все заснять, вот весь этот путь от двери до двери.

Майкл вдохнул, чтобы начать возражать — но остановился. Посмотрел на Брана с изумлением.

— Заснять, то есть — как документалку?..

— Не, ну, не совсем как документалку, я же не предлагаю тебе на телефон снимать. Просто не делай какой-то там «фильм», — сказал Бран с таким пренебрежением, будто «фильм» был синонимом выражения «вздорная хрень». — Просто расскажи, как есть.

— И ты думаешь, так будет лучше? — недоверчиво спросил Майкл.

— Ты всегда отлично трепался, — уверенно сказал Бран. — А у тебя там пацан трех слов связать не может. Вычеркни ему все диалоги, пусть ходит молча. Это ты должен за него говорить. Стоишь за камерой и пиздишь о том, что это за хер в кадре и почему ты за ним ходишь, не отлипая.

— Ты гений, — ошеломленно сказал Майкл. — Сука, ты гений. Ты прав!..

Бран с превосходством глянул на Дакоту, та улыбнулась в ответ.

— Мне все это не нужно!.. Мне нужна только камера, пацан, пара человек в кадре и пара машин.

— Могу упростить тебе жизнь — считай, одного водилу ты уже нашел, — снисходительно сказал Бран. — Только, чур, я буду на своей тачке.

— А я инструктор по дайвингу, — непринужденно сказала Дакота и положила ногу на ногу. — Зачем тебе нанимать компанию из десяти человек, чтобы снять пару уроков — если есть я?

Бран, радостно заулыбавшись, накрыл ее руку и сжал.

Майкл растерянно обвел взглядом вокруг, осмысляя новые перспективы.

— Мне все равно будет нужен оператор, — сказал он. — Сценарий надо будет опять переделать. И найти еще пару водителей, потом, квартиру… Если все снимать с рук, мне даже студия не нужна — в обычную квартиру все влезет.

— Крутотень, — кивнул Бран. — Никогда не снимался в кино. Это больно?.. — с такой серьезной миной спросил он, что Майкл не выдержал и рассмеялся.

— Китов можно снять в Канаде, — подсказала Дакота. — В заливе Святого Лаврентия. Тебе какие нужны? Там их много — полосатики, финвалы, горбатые. У меня есть там знакомая, была у нас волонтером.

— Сколько вообще стоит снять фильм? — с интересом спросил Бран.

— Ну, если я откажусь от первоначального плана, если все сделаем сами… полмиллиона. Навскидку.

Бран задумчиво почесал под подбородком, поднял глаза к небу.

— Давай я тебе их дам, — вдруг предложил он.

— Полмиллиона? — спросил Майкл. — Да я сам найду, я за свой счет все планировал.

— Да понятно, найдешь, — кивнул Бран. — Но мне как-то, знаешь… хочется.

— Слушай, это пиздец как рисковано, — сказал Майкл. — Скорее всего, ты этих денег назад не получишь, я даже не знаю, что у меня выйдет.

— Ты мне в свое время дал триста штук на Массачусетский Технологический, — напомнил Бран. — И ты тоже не знал, что выйдет.

— Да я просто сдох бы тут в одиночестве, — сказал Майкл. — Поэтому и выманил тебя учиться, ты же иначе в Америку бы не сунулся.

— Ты в меня верил, — со значением сказал Бран. — Ты верил, что из меня выйдет толк. Вот и я в тебя верю. Так что, считай, у тебя теперь есть инвестор. А я еще знаешь, что?.. — оживился он. — Я позову Томми! Чтобы строгал бутерброды. Эта сволочь в свой Инстаграм!.. — с чувством начал он, сжимая кулаки и нервно ерзая, — такое вешает!.. Такие натюрморты со стейками!.. Я его убью, как увижу!..

— Томми?.. — недоверчиво спросил Майкл. — Думаешь, он согласится?..

— Куда он денется, — угрожающе сказал Бран. И добавил, войдя во вкус: — А еще мы Эвана позовем, и он тебе саунд напишет. И сыграет. А за кадром ты своим сексапильным голосом будешь зачитывать, — Бран кивнул назад, явно намекая на сценарий, оставшийся в доме, — что за хрень тут творится.

Майкл вздохнул с сомнением, поставил руки на пояс.

— Слушай, идея классная. Но я не думаю, что все соберутся.

— Соберутся, — уверенно сказал Бран. — Это ж твой первый фильм! Историческое событие! С тебя все и началось, балда. Кто Эвана учиться выпихнул?..

— Я не выпихивал…

— Не спорь, я все помню! — перебил Бран. — А кто Томми и Сару свел?..

— Они сами!..

— Кто познакомил меня с девушкой моей мечты?..

Дакота озорно улыбнулась, опустив голову, но ничего не сказала.

— Короче. Пришло время класть камни туда, откуда ты их взял, — объявил Бран. — Я всех соберу. В титрах так и напишешь, — потребовал он, ткнув пальцем в сторону Майкла, — продюсер всей этой поебени — мой лучший друг, Бранвен.

— Ладно, — серьезно кивнул Майкл. — Так я и напишу.

— Я Кеннет, — сказал парень, когда Майкл открыл дверь. Он спрятал в задний карман бумажку с адресом, улыбнулся, перегоняя во рту жвачку. — Оператор. Мы созванивались неделю назад…

— Да, я помню, — Майкл посторонился. — Привет. Проходи.

Бобби выбежал из гостиной, с любопытством помахивая хвостом, и Кеннет притормозил, едва переступив порог.

— Все в порядке, он дружелюбный, — сказал Майкл. Бобби сунулся ему мордой в протянутую руку, заглянул в лицо, трусцой обогнул нового человека, принюхиваясь.

— Здоровенный, — с опаской сказал Кеннет, стоя на месте и следя взглядом за ним.

— Бобби, вали, — Майкл развернул пса обратно в гостиную и звучно хлопнул по заднице. Бобби обиженно оглянулся через плечо, уставился на него, взглядом выражая немой упрек. Майкл сделал вид, что не обратил внимания. — Что-нибудь выпьешь?..

— Просто содовой. Со льдом, если можно, — сказал Кеннет.

— Располагайся где-нибудь, я принесу, — Майкл махнул рукой в сторону гостиной.

Кеннет обогнул Бобби, прошел вглубь дома. Бобби снялся с места за ним, обогнал, запрыгнул на диван и развалился там, демонстрируя, кто тут хозяин.

Майкл налил два стакана содовой, щедро добавил льда.

Идея Брана, что фильм можно снять как псевдо-документальный, запала ему в душу так глубоко, что он в очередной раз переписал сценарий, уложившись за две недели. Теперь оставалось только дождаться весны, чтобы начать съемки, а за это время — собрать команду. Они многое могли сделать сами, но многое — это не все.

— Я видел твое резюме, — сказал Майкл, отдавая стакан Кеннету. — Мне понравилось.

— Я еще не работал в больших проектах, — предупредил тот. — Но у меня есть опыт.

— Это не большой проект, — сказал Майкл и сдвинул лапы Бобби с дивана, чтобы сесть. — У нас скромный бюджет и маленькая команда. Будет много натурных съемок и в помещениях, но не студийные. Ты написал, у тебя есть машина с выносной лапой для камеры?

— Самодельная, — энергично кивнул Кеннет, прикладываясь к стакану. Кажется, он волновался. — Это не полная система, но она рабочая. Можно закрепить в трех положениях, поднять, опустить.

— Покажешь.

— С какой камерой придется работать?

— Понятия не имею, — честно отозвался Майкл. — Это я у тебя хотел спросить. У тебя есть что-то приличное?..

Кеннет покачал головой.

— Нет, я никогда не работал со своим оборудованием…

— Тогда подбери и арендуй, — сказал Майкл. — Небольшую, но хорошую. Не любительскую.

— Надолго?

— На три месяца.

Кеннет почесал в затылке, что-то соображая.

— На такой срок дешевле купить. Башку от RED Scarlett сдают за полторы штуки в неделю, это выйдет девятнадцать с половиной за три месяца. А купить ее со всем гарниром встанет в двадцать одну тысячу.

Майкл откинулся на спинку дивана, задрал ногу на ногу и пошевелил ступней.

— Ладно, — сказал он. — Имеет смысл. Ты говорил, что хочешь двадцать два бакса в час.

Кеннет с энтузиазмом кивнул.

— Двадцать, — сказал Майкл.

— Двадцать один? — улыбаясь, спросил Кеннет.

— Двадцать, и это хорошая ставка, учитывая твой опыт, — уверенно сказал Майкл, убирая волосы со лба. — И я хочу посмотреть на твою машину.

— Когда?

Майкл ненадолго задумался, потом уточнил:

— Ты говоришь, лапу сам сделал — у тебя есть мастерская?

— У моего брата, — тот кивнул. — В Пасадене.

— Дай мне адрес и пригони туда завтра машину, — сказал Майкл. — Если она мне понравится — работа твоя.

По пути в Пасадену следующим утром Майкл заглянул в кондитерскую за стаканом кофе — и за столиком заметил Питера. Тот сидел, глядя в окно, кусая зубами трубочку, торчащую из бокала с холодный кофейным коктейлем. Волосы забраны в скромный хвост, взгляд рассеянный. Майкл в очередной раз пожалел, что тот занят другими съемками. Роль аутичного пацана, одержимого китом, была бы ему идеальна.

Майкл подошел поздороваться — Питер заметил его, радостно вскочил, чтобы обнять.

— Я слышал, у тебя какой-то таинственный проект? — с любопытством спросил он. — Нигде не появляешься, про тебя ничего не известно — чем ты занят?

— Хочу снять свой фильм, — признался Майкл.

Питер протянул завистливое «Оооо!..»

— А для меня там не найдется какого-нибудь камео? — шутливо спросил он.

Майкл усмехнулся, вздохнул.

— Честно? Я вообще хотел бы тебя на главную роль, но ты же занят.

Питер выронил трубочку, уставился на Майкла.

— Меня?! — переспросил он. — На главную?..

— Слушай, я знаю, что ты занят, — сразу сказал Майкл. — Я бы с радостью отдал тебе, но я не хочу тебя дергать, тем более — я сам не знаю, что из этого выйдет.

Питер заморгал, непонимающе глядя на Майкла.

— А ты меня вообще планировал хотя бы спросить?

— У тебя огромный проект, я не хочу тебя отвлекать, отнимать время…

— Ты даже не спросил!.. — с возмущением и обидой сказал Питер. — Я же не круглый год снимаюсь, можно было сказать, что есть возможность еще раз поработать с тобой!

— А ты бы хотел? — недоверчиво спросил Майкл. — Слушай, это не крупный фильм, это маленький проект, у нас бюждет — крошечный, я тебе даже толком заплатить не смогу.

— Ты уже кого-то нашел? — сердито и прямо спросил Питер.

— Нет, кастинг еше идет.

Питер провел обеими руками по волосам, осуждающе посмотрел на Майкла.

— Когда съемки?

— Весной.

— Весной у меня перерыв между фильмами. Майкл!.. Пришли мне сценарий. Пожалуйста, — Питер молитвенно сложил руки и заморгал для пущего эффекта. — Я втиснусь. Я найду время!.. Кто режиссер?

— Я, — признался Майкл.

Питер мультяшно прижал руки к лицу, закрыв себе рот.

— И ты молчал!.. — воскликнул он. — Да я бы убил за такую возможность! А ты хотел взять кого-то со стороны!..

— Ладно, не радуйся так, это может быть полный провал, — предупредил Майкл.

Питер, перегнувшись через столик, двинул его острым кулаком в плечо. Майкл с улыбкой сморщился, потер ушибленное место. Глянул на часы.

— Прости, у меня мало времени, я еду на встречу, — сказал он. — Давай продолжим потом. Ты все обдумай…

Он встал, потом спросил, будто только что пришло на ум:

— Вы с Джеймсом еще общаетесь?..

— Да, вот я тоже хотел спросить, как он там, ты не в курсе?

— Нет, — Майкл покачал головой. — А он больше не пишет тебе?

— Последний раз мы с ним связывались, когда он был в Индии, — охотно сказал Питер. — Он собирался в Непал, ему рассказали про какой-то ашрам в горах, он хочет пожить там.

— Здорово, — Майкл кивнул. — Да, точно, он же собирался в горы.

Ему хотелось еще задержаться, расспросить про Джеймса, может, даже попросить показать пару фото, если он скидывал их Питеру — но ему было пора бежать.

Трудно было представить Джеймса — в диких горах. Что он будет там делать?.. Просветляться? Медитировать?.. Искать смысл жизни?.. Он попытался представить, как Джеймс сидит в позе лотоса, закрыв глаза, лицом к какому-нибудь безумному виду на снежные шапки гор… Сердце сжалось от желания увидеть его. Написать ему. Позвать к себе.

Как же горько у них все кончилось. А он так и не извинился за все свои слова. За все, что наговорил ему, за все, что сделал с ним.

— Мне пора бежать, — сказал он Питеру, все еще хмурясь. — Если выйдет на связь — передавай привет, ладно?..

Кеннет ждал его возле мастерской, когда Майкл подъехал. Неровный асфальт был покрыт лужами после недавнего дождя. Ворота мастерской стояли распахнутыми, изнутри слышалась музыка и перекрывающий ее визг циркулярной пилы. Майкл ностальгически улыбнулся знакомым звукам. Перед мастерской, глядящей в проезд между глухими стенами, стоял аккуратный темно-синий вэн вроде тех, какой обычно водили отцы огромных семейств. Внутри было место для семи человек, но его вместительность волновала Майкла в последнюю очередь. Он припарковал Кенигсегг нос к носу с вэном, вылез из машины.

Кеннет махнул ему, бросил окурок под ноги.

— Показывай, — сказал Майкл, пожав ему руку.

К заднице вэна была приварена сложная система алюминиевых труб для крепления камеры, на крыше лежала пустая выносная лапа, нависая над лобовым стеклом. Майкл пощупал сварочные швы, подергал за трубы. Здесь была даже маленькая откидная площадка, где мог разместиться оператор. Выглядело грубо, но надежно. Он обошел машину кругом, остановился, сунув ладони в карманы джинсов. Выглядело неплохо.

— Если этого не хватит, можно добавить крепление к бамперу, чтобы снимать с капота, — предложил Кеннет, вставая рядом.

— Да, было бы хорошо, — согласился Майкл. — Будем много снимать в движении на дороге. Нужны будут разные ракурсы, не только сверху, — он кивнул на крышу. — Так что нужна дополнительная сбруя.

— Можно укрепить капот, чтобы держал дополнительный вес, — подхватил Кеннет. — И наварить сверху решетку со страховкой.

— Отлично, — кивнул Майкл. — Займись.

У него зазвонил телефон, номер был незнакомым. Дыхание перехватило от мысли, что это может быть Джеймс. Решился прервать молчание?.. Узнать, как дела? Что-то сказать? Пусть даже ничего особенного, ничего, что содержало бы слова «я хочу быть с тобой», но оставаться вдали от него было все тяжелее.

Он был где-то на другой половине земного шара, в холодных горах с распахнутыми видами на долины. Может, ему из окна сейчас виден Эверест. Может, он сейчас в одном из тех свитеров, что упаковывал Винсент в их последнюю встречу?..

— Алло?..

— Майкл, — ответил радостный женский голос. — Привет! Это Хлоя. Прости, что так внезапно звоню — есть минутка?

— Да, конечно, — сказал он, пряча досаду. — Я могу тебе чем-то помочь?

— Честно говоря, да, — бодро сказала она. — Виктория меня уволила, я сейчас без работы. Мы с ней поскандалили, я боюсь, она даст мне ужасные рекомендации, так что я обзваниваю все контакты. У тебя есть на примете кто-нибудь, кому нужен личный стилист?..

Майкл задумчиво хмыкнул, почесал нос.

— Стилист, да? — повторил он. — Сразу не скажу, но я поспрашиваю девчонок.

— Спасибо, — с облегчением отозвалась она. — Было бы здорово. Я пришлю тебе резюме? На всякий случай, чтобы было под рукой.

— Какой у тебя основной профиль?

— Вообще я профессиональный гример, — сказала она. — Мы с Викторией работали вместе, когда она еще начинала.

— Погоди-погоди, — позвал Майкл. — Ты гример?.. Работала на съемках?

— Да, я была в команде. У тебя есть что-то на примете?.. — с надеждой спросила она.

— Да, — сказал Майкл. — Похоже, что есть. Встретимся сегодня за ланчем, обсудим?..

Глава 38

С началом съемок пришлось ждать до апреля: Питер не мог освободиться раньше. Майкл маниакально переделывал сценарий, не в силах остановиться. Ему постоянно казалось, что получается недостаточно хорошо — а иногда он думал, что прежняя версия была лучше, и он возвращался к ней, и снова начинал все переписываясь, путаясь в прошлых и новых вариантах, уже с трудом различая, где у него отредактированная копия, где новая отредактированная, финальная отредактированная и финальная отредактированная с комментариями. В ночь перед стартом съемок он ворошил распечатки и пытался найти последнюю копию, которую делал еще сегодня утром. Бран, равнодушный к его волнениям, сидел за столом в маленьком офисном кабинете, собирал в стопку все чек-листы, карты маршрутов, копии билетов, адреса заправок и мотелей.

— Итого нас семеро, — сказал Бран, откидываясь на спинку кресла и закладывая руки за голову. Он покачался на сиденье, отталкиваясь ногой от стола. — Ты с Питером. Мы с Дакотой. Кеннет, Хлоя и Иберо.

— Восемь, — сказал Майкл, поднимая голову от двух распечаток сценария, которые казались ему абсолютно индентичными — и он никак не мог решить, какая из них более поздняя. — Я возьму Бобби.

— Эту лошадь? — с сомнением спросил Бран. — Ему отдельный транспорт понадобится.

— Его не с кем оставить, если Иберо едет с нами. И я буду скучать без него. Пусть прокатится.

— А с кем он поедет? — спросил Бран. — Я его к себе не возьму, он не влезет. Только если на крышу.

— Сколько у нас машин? — спросил Майкл.

— Ты на своей с Питером, — в десятый раз за сегодняшний день начал перечислять Бран, — я на своей с Дакотой, Кеннет с Хлоей на вэне и трейлер Иберо.

— Пусть едет в трейлере, — предложил Майкл. — И со мной иногда.

— У тебя жратвы для него хватит? — спросил Бран, гоняя в пальцах тонкий черный карандаш.

— Возьму, что есть, остальное можно купить по дороге, — решил Майкл. — Я скажу Иберо, соберем Бобби все, что ему нужно.

— Я составлю список ветеринарных клиник на маршруте, — флегматично заявил Бран. — Эта конина наверняка в пути сожрет какого-нибудь суслика и огребет понос.

Майкл уставился в два экземпляра сценария. Полистал их еще, пытаясь найти различия. Не найдя, с удивлением понял, что это одна и та же версия.

У них было три тысячи миль до Квебека. Две недели в пути, учитывая все остановки и съемки. Майкл волновался до пустоты в желудке. Он не знал, что получится. Он шел в неизвестность.

— Надо лечь спать, — вздохнул Майкл.

Но, вместо того, чтобы встать и пойти, он начал собирать по кабинету оставшиеся распечатки сценария. Взять все их с собой будет надежнее, на месте как-нибудь разберутся, по какому будут снимать. Он отнес все в гостиную, сгрузил на журнальный столик, чтобы точно не забыть с утра. Бран, зевнув, отправился на кухню. Нашел в корзине с фруктами огромный грейпфрут, положил на доску, разрезал пополам. Полил кленовым сиропом, взял ложечку, чтобы выковыривать мякоть. Майкл сел за стойку напротив него, подпер рукой подбородок.

Со второго этажа спустился заспанный Питер. Проходя сквозь гостиную, подхватил с кресла огромный клетчатый плед, завернулся в него с головой. Пришлепал босыми ногами на кухню, поискал глазами вокруг. Он был взъерошенным, темные кудрявые волосы торчали во все стороны. Бран, глянув на него, без слов открыл нужный шкафчик, достал стакан и налил воды. Питер схватился за воду, спросил только через пару глотков:

— А что вы не спите?

— Иди дрыхни, мелочь, — посоветовал Бран, терзая грейпфрут.

— Не могу спать, волнуюсь, — сказал Питер. — Пытаюсь разучиться использовать речь.

— Тока не переусердствуй, — посоветовал Бран. — Если тебя скорпион за жопу тяпнет, лучше кричи.

Питер молча показал ему средний палец. Допил воду, поставил стакан на стойку. Тронув Майкла за локоть, ушел, волоча за собой края пледа. Бран посмотрел ему вслед, облизал ложку.

— Я начинаю скучать по засранцу, — признался он.

— По кому?.. — рассеянно спросил Майкл, машинально катая перед собой стакан, оставленный Питером.

— По твоей Кудряшке, — сказал Бран. — Ты был с ним другим. Каким-то… — он выскреб остатки мякоти из грейпфрута, пожал плечами. — Другим.

Майкл вздохнул.

— Я тоже по нему скучаю.

— Ты уверен, что он к тебе не вернется?..

— Я ни в чем уже не уверен, — сказал Майкл. — Прежде всего я не знаю, стоит ли ему вообще возвращаться. Ко мне. Может, ему понравится жить одному. Мне нужно разобраться с собой для начала. Со своей жизнью.

— Жалко, что так сложилось, — меланхолично сказал Бран. — Жизнь бывает некоторым дерьмом.

— Не поспоришь, — согласился Майкл. Потом кивнул на потолок, намекая на Дакоту, которая спала наверху. — Как там у вас?..

— У нас все хорошо, — спокойно сказал Бран. — Мы никуда не торопимся. Я как-то расслабился на эту тему, знаешь. У нас хватает близости и без секса. Если бы она оказалась, как этот твой, — Бран покрутил в воздухе ложечкой, — пацан с китом. Из асексуалов. Я бы не стал любить ее меньше.

Майкл скептически хмыкнул, но не стал ничего говорить.

Бран глянул на него исподлобья, задержал взгляд.

— А ты никогда этого не понимал, да? — вполголоса спросил он. — Как это бывает. В чем разница между любовью и сексом.

— Иди нахуй, — буркнул Майкл.

Бран пренебрежительно фыркнул. Сложил пустую кожуру от грейпфрута, отправил в мусорку.

— Конечно, я бы хотел, чтобы она нашла другую работу, — сказал он. — Но это ее жизнь, ей решать. Я просто хочу быть рядом. Пока она это позволяет — меня все устраивает.

— Почему у нас в жизни все не как у нормальных? — задумчиво спросил Майкл.

— А тебе обязательно знать — почему? — в ответ спросил Бран, складывая руки на груди. — Легче станет?

— Может, станет, — уныло сказал Майкл.

— А меня устраивает быть «не нормальным», — философски сказал Бран. — Тебя же устраивает, что ты пидор?

— Технически, — поправил Майкл, — я бисексуал.

— Отъебись, — Бран взмахнул рукой. — Ты пидор, но я ничего не имею против.

— Ладно, — покладисто отозвался Майкл. — Будем считать, что пидорство мы по-дружески поделили пополам. Просто тебе досталась шмоточная часть — самая гейская. Так что для меня, в глубине души, ты тоже всегда будешь пидором.

Бран фыркнул и улыбнулся. Майкл, глядя на него, улыбнулся в ответ.

Они всегда ссорились — и всегда мирились. Так повелось — с того самого дня, как они что-то не поделили на школьном дворе. Бран уже тогда был крепышом. Майкл, еще не вытянувшийся, был мельче. Бран налетел на него первым. Почему — Майкл уже не помнил. Может, сказал ему что-то обидное, что Бран вспылил? Он бы мог. Они извозили друг друга мордой в песке, неумело и яростно. Бран разбил ему нос, выбил пару молочных зубов. Майкл вцепился оставшимися ему в предплечье — у Брана до сих пор там виднелся неровный след. Их растаскивали втроем. Сначала прибежали две монашки, подобрав черные платья с передниками, но две не справились, пришлось звать третью. Они вцепились друг в друга до синяков, оба отбрыкивались, чтобы им не мешали. Майкл до сих пор помнил короткий взгляд, когда их глаза встретились. Ни один не хотел разжимать рук. В ту секунду Майкл понял, что Бран будет в его жизни всегда. Они будут схлестываться в честной драке еще сотни раз, будут искренне ненавидеть друг друга, как можно ненавидеть лишь равного, честного, сильного. Что они станут друзьями.

Он тогда разжал руки первым. Еще неделю они подначивали друг друга издалека, а потом Бран объявился на пороге Майкла вместе с Томми — спрятать от разбушевавшегося отца. И Майкл впустил их обоих.

Они конкурировали всегда и во всем. И дрались, конечно — постоянно. То между собой, то один за другого. Все драки кончались у них одинаково: обессилев, они просто раскатывалсь в стороны и лежали, перекидываясь детскими оскорблениями. Потом поднимались, отряхивались и шли по домам. Со временем научились не драть друг на друге одежду, чтобы не влетало от матерей. Со временем научились подъебывать друг друга, когда драться было лениво, а достаточно веский повод не появлялся. Со временем стали считаться друзьями.

Ноутбук, оставленный раскрытым на столике у дивана, ожил и замигал окном Скайпа. На аватарке входящего вызова стояла старая фотография Эвана. Майкл подорвался к нему, торопливо ответил. Упав на диван, поправил камеру, чтобы захватывала не только его колени.

— Привет! — Эван жизнерадостно помахал рукой. — У вас там уже ночь, да?.. Извини, Майкл, сегодня просто сумасшедший день!.. Как твои дела? Все хорошо?

— Привет, Шопенин! — крикнул Бран от кухонной стойки.

Майкл развернулся, с негодованием глянул на него.

— Не Шопенин, а Шопен, полудурок!..

— А, все они на одну фамилию, — отмахнулся Бран.

Эван весело улыбался.

— Майкл, вы завтра уже уезжаете, я не знаю, что там у вас будет с интернетом — просто хотел позвонить и пожелать удачи с вашим фильмом. Я уверен, что у тебя все получится.

— Спасибо, — искренне отозвался Майкл. — Ты же в деле, да?..

— Конечно! — горячо подтвердил Эван. — Мы с девочками на пасхальные каникулы улетаем в Японию, как только вернемся, я буду ждать от тебя материал. Но я уже начал кое-что прикидывать, ты не волнуйся. Я уже работал с киностудиями, — серьезно сказал он. — Когда будет готов первый монтаж, у меня уже будет что тебе показать.

— В Японию? — с интересом спросил Бран, упираясь в спинку дивана обеими руками и нависая над Майклом. — О, дай я тебя попрошу. Привези мне от них одну хрень. Они такие жулики — у них черта с два что онлайн купишь, а здесь не достать.

— Конечно, — мгновенно согласился Эван. — Я могу даже отправить оттуда почтой, если хочешь.

— Что тебе нужно в Японии? — спросил Майкл, задирая к нему голову. — Зародыш трансформера.

— Да не. Дакота сама не своя до японской косметики, а ее любимых брендов тут не достать. Я тебе список скину, — и он подмигнул Эвану.

Они выехали утром, караваном из четырех машин. Бран на алом Мустанге, Майкл за рулем Анны-Лисы. Едва поместившись на заднее сиденье, Бобби высовывал в приоткрытое окно любопытный нос и жмурился от встречного ветра. Рядом с Майклом сидел Питер, по уши погрузившийся в свой внутренний мир. Он словно выключился из мира людей — ни с кем не говорил, ни на кого не смотрел. Прятался за огромными наушниками с музыкой и перебирал треки в плеере.

За Майклом следовал Кеннет с камера-вэном. Цепочку замыкал Иберо — он вел здоровенный трейлер, загруженный штабелями бутылок воды, собачьими консервами, гардеробом Питера, переносными лампами, отражателями, реквизитом, раздвижными стремянками и всем остальным оборудованием, главным из которого был электрогенератор. Они постарались предусмотреть все, что им сможет понадобиться в путешествии через весь континент.

Майкл держался за Браном. Дорога начиналась легко. Легко — и грустно, потому что рядом не было Джеймса. Майкл всем сердцем хотел бы разделить с ним это приключение. Переглядываться с ним, улыбаясь. Признаваться ему в волнении. Видеть, как он убирает от лица волосы, которые треплет ветер, забирать у него сигарету из пальцев, чтобы украсть пару затяжек. Просить его передать бутылку воды. Везти его по бесконечной дороге, не зная, что ждет на ней, впереди, зная только, что все будет хорошо.

Майкл улыбался, глядя вперед. Джеймса не было рядом, и, может быть, там, на другой стороне земли, он тоже сейчас думал о том, что Майкла нет рядом. Но, может быть, от этих мыслей он тоже мог улыбаться.

Они миновали Пасадену, по извилистой дороге среди каменистых холмов пересекли заповедник, повернули на север по пятнадцатому шоссе. Маршрут прокладывал Бран, у него по картам был размечен весь путь со всеми заправками, мотелями, закусочными и супермаркетами, где при необходимости можно было докупить забытого черта в ступе. Шоссе потянулось через ровную пустую долину к далеким холмам. Мимо жужжали тяжелые фуры. Солнце обжигало песок, на проплешинах желтой земли торчал крючковатый низкий кустарник. Сухая трава пучками стелилась под ним. И это тянулось до самого горизонта: голубое плоское небо, сухая земля, агавы, колючки, кусты.

Майкл позвонил Брану, объявляя первую обстановку.

Кеннет нацепил камеру на стрелу, они пристрелялись к солнцу, сняли несколько проб с машины, в движении. Сняли Питера на краю шоссе с плакатом «ДО ОКЕАНА». Питер стоял, глядя в пространство, держа картонку в руках. Сначала стоял с рюкзаком за плечами, потом сбросил его под ноги. Вытянул руки с плакатом над головой. Пролетающие машины обдавали его горячим воздухом и мелкой пылью с обочины. Питер жмурился, моргал, тер глаза. Вытрясал из волос песок. Если на горизонте долго не было никаких машин, носком голубого кеда рисовал на земле рыбок и волны. Заметив машину, вскидывал плакат задолго до того, как она приближалась.

Одна из машин, заметив толпу на обочине, притормозила, водитель вышел узнать, что случилось. Майкл объяснил: все в порядке, это съемки, пострадавших пока нет.

— Что, значит, фильм? — улыбнулся водитель, махнул рукой в сторону Кеннета, который придерживал камеру на плече. — А о чем? Детектив какой-нибудь? Я люблю детективы.

— Нет, просто парня нужно отвезти к океану, — Майкл качнул головой в сторону Питера, который выжидательно переминался на месте.

— Могу подбросить до Викторвилля, если надо, — сказал водитель. — Там будет легче поймать машину. Я Сэм

— Майкл.

— Так что, подбросить?

Майкл переглянулся с Кеннетом, опять посмотрел на Сэма.

— Вы не против, если мы это снимем?

— Да пожалуйста, — тот пригладил волосы, с готовностью улыбнулся. — Что, просто так?

— Да, просто так. Только оставьте свои контакты моему помощнику.

Иберо деловито записал его имя и телефон. Он вообще был страшно деловой, даже завел себе кепку с надписью «Ассистент режиссера».

— Питер! — окликнул Майкл. Тот повернулся на голос. Он всерьез решил перестать разговаривать, спасибо, хоть глаза не прятал, вжившись в свою роль. — Пару миль прокатишься с Сэмом. Так, а вы, — он повернулся к водителю, — вы могли бы сдать немного назад, чтобы мы сняли, как вы подъезжаете? Остановитесь рядом с ним, поговорите, потом провезете его немного вперед и высадите. Хорошо?

— Без проблем, конечно, — сказал тот, снова приглаживая волосы.

— Вы не против, если Хлоя поможет? — спросил Майкл. — Чуть-чуть. Для камеры.

Хлоя, угрожающе щелкнув замками походного чемоданчика, раскрыла его. Размяв пальчики, подступила к Сэму с кистью наизготовку. Питер терпеливо стоял на одном месте, что-то чертил носком кеда в пыли.

Майкл активно распоряжался, кто чем занят, кто как стоит, какой ракурс лучше. У него было странное чувство — он ловил себя на том, что на самом деле понятия не имеет, что ему делать, и повторял себе, что он режиссер понарошку, что это такая роль. Его роль. Роль режиссера, который снимает фильм. Ничуть не труднее роли маньяка, похищающего детей. И он уверенно дирижировал процессом, надеясь, что никто не замечает его паники.

Никто почему-то не замечал. Бобби шнырял между ними, толкался, клянчил внимание и, казалось бы, должен был мешать всем — но никому не мешал.

Они отсняли прекрасные кадры с Сэмом, отпустили его с сотней благодарностей, и, не зная, что делать дальше, Майкл посмотрел на Брана. Тот, лениво щурясь от солнца, стоял, опираясь задом на капот Мустанга, и жевал яблоко. Рядом в той же позе стояла Дакота.

— Ты! — Майкл ткнул пальцем в их сторону, входя в роль немного безумного режиссера. — Я хочу видеть в кадре твои сиськи!

Бран застыл с куском яблока во рту. Дакота, усмехнувшись, подняла средний палец.

— Да я не к тебе обращаюсь! — отмахнулся Майкл. — Бран! Рубашку долой и садись за руль! Ты следующий!

— Почему я буду вести машину без рубашки? — возмутился Бран, выплюнув яблоко.

— Потому что нам будут смотреть женщины! И мне нужна женская аудитория!

— В сценарии этого не было!

— Сейчас впишу — будет!

— Да ладно, — Дакота со смешком толкнула его бедром. — Снимай. И надень его майку, — она кивнула на Майкла. — Она тебя так обтянет — ничего не скроешь и все покажешь.

Бран с сомнением передал ей надкусанное яблоко и потянул через голову рубашку-поло.

— Садись к нему, — Майкл подтолкнул Питера к Мустангу. — Снимем пару дублей, как вы болтаете. Он будет болтать, а ты будешь смотреть на дорогу. Бран!.. Готов?..

— Сейчас-сейчас, момент, — тот лихорадочно листал сценарий, пока Хлоя бегала за нужной майкой. — Я не помню, какие слова…

— Все ты помнишь, — Майкл выхватил сценарий у него из рук. — Не помнишь — импровизируй, ты же умеешь.

— А о чем мне с ним говорить?.. — тревожно спросил Бран.

— О чем хочешь! Хоть вообще не разговаривай. Только будь естественным. Просто вникни — у тебя в машине странный пацан, ты его пожалел, подобрал на дороге. И делай, что хочешь.

Бран нервно обмахнулся сценарием и сел за руль.

Они ползли со скоростью 35 миль. Кеннет держался ровно с Мустангом, камера смотрела в салон сквозь опущенное окно. Бран молчал, поглядывал на своего пассажира, стараясь не коситься в камеру. Вел ровно.

— Так, а мы точно едем в ту сторону?.. — наконец спросил он. — У тебя было не написано, к какому тебе океану. А их же много. Тихий позади. Впереди только Атлантика. Еще Индийский есть. Тебе не к нему?..

Питер помотал головой.

— А, ну тогда хорошо, — сказал Бран и расслабился, будто исключительно этот вопрос и тревожил его все время. — Тогда ладно. Я почему про океаны знаю, — начал он. — У меня девушка любит море. Она выросла, знаешь… в маленьком городе. Там не было моря, речки… Там вообще ничего не было. Только лужа на главной площади — вот тебе и все море.

Питер улыбнулся, глядя в окно.

— А кто у тебя там? — спросил Бран. — Семья? Работа какая-то?

Питер помолчал, опустив глаза. Потом тихо сказал:

— Друг.

— А что нужно говорить? — спросила Таня, одним глазом косясь в зеркало, пока Хлоя подкрашивала ей лицо.

— Вот твои реплики, — сказал Майкл, протянув лист с распечаткой. — Здесь все написано. Ты как будто ты просто разговариваешь с клиентом.

Таня осторожно взяла лист двумя руками.

Она стала актрисой лишь полчаса назад, для нее пока все было ново, волнующе. До этого карьерного взлета она пять лет работала в придорожном дайнере, принадлежащем какому-то Рику, если верить названию. Таня посматривала в зеркало, проверяя, что делает Хлоя, растирала губами только что нанесенную помаду.

Со стороны шоссе слышался гул машин. Под потолком скрипели два вентилятора, разгоняя вялых от жары мух. Майкл прошелся вдоль стойки по длинному залу, нервно постукивая пальцами по спинкам красных диванчиков. Дошел до окна, вернулся обратно. Бобби громко зевнул на него из-под стола, пристроил голову на лапы. Майкл присел на корточки рядом с ним, достал телефон, чтобы сделать фото для Инстаграма.

«Третий день съемок, — написал он. — Едем на восток по сороковому шоссе».

Джеймс все так же молчал. Майкл уже не надеялся на ответ, но все равно продолжал писать ему, словно посылал привычный сигнал в пустоту: я помню о тебе, я скучаю.

Они двигались на восток, постоянно останавливаясь, чтобы что-то отснять. Ночевали в мотелях, завтракали в придорожных кафе, где подавали бургеры, вафли, блинчики с кленовым сиропом, черный кофе и молочные коктейли в огромных стаканах, взбитые до ванильной пены. Майкл прислушивался к своей интуиции, и если натура казалась ему подходящей, он отправлял Иберо связываться с владельцами, брать разрешение на съемку и обходить посетителей, предлагая за двадцатку сыграть роль массовки.

Бран у стойки погремел в картонном ведерке куриными косточками, выудил хрустящее крылышко, протянул Дакоте. Бобби поднял голову, голодными глазами проводил крылышко, пронесенное мимо его пасти, и печально вздохнул. Дакота погрозила ему пальцем.

— А многоточия — это что такое? — спросила Таня.

— Это паузы, — сказал Майкл, подойдя к ней. — Он ведь будет молчать. Ты что-то говоришь, ждешь ответа — а он молчит. И ты его спрашиваешь, вот, как написано: «Принести тебе что-нибудь еще? У нас в меню есть пирог с ревенем, попробуй, пока горячий».

Таня шепотом повторила фразу, кивая, что запомнила.

— А я все равно считаю, что никто в жизни так не говорит, — сказал Бран, бросив обглоданную косточку в ведерко.

— Это кино, тут не должно быть, как в жизни! — отрезал Майкл таким тоном, что Таня чуть не вздрогнула. — Ты просто ничего не понимаешь, мне же нужно показать, что она относится к нему по-доброму! А как это показать?

Бран пожал плечами с видом «я не знаю, как правильно, но у тебя точно не так».

— Она должна это проявить! — объяснил Майкл. — Поэтому она спрашивает его про пирог, понятно? Это символизирует, что люди проникаются к нему сочувствием, помогают ему, что даже простую официантку в кафе трогает его история!

Бран демонстративно закатил глаза:

— Какая история? Она видит его в первый раз, она понятия не имеет о его истории, он же ни слова не говорит.

— Она прочитала про него в Интернете! — нашелся Майкл после короткой заминки. — И сразу его узнала, понятно? Я знаю, что делаю, хватит со мной спорить!

Бран поднял руки, сдаваясь.

— Ладно-ладно. Ты режиссер, тебе виднее.

— Готова? — Майкл повернулся к Тане. Та кивнула. — Иди за стойку, ты подойдешь к нему, когда он сядет за стол. Питер, на первую позицию, Кеннет — к дверям и следишь за ним. Ты заходишь, оглядываешься, идешь к дальнему столику. Бран, держи микрофон. Готовы? Поехали!

Питер оторвался от переписки с Шарлоттой, спрятал телефон. Вышел наружу. Майкл махнул ему рукой, чтобы отошел еще дальше, чтобы через застекленную дверь можно было снять, как он приближается. Бран встал поодаль, держа в руках пушистый микрофон на длинной удочке.

— День третий, сцена пять, дубль один! — объявил Иберо и грохнул хлопушкой перед камерой, тут же исчезая из кадра. Дакота развернула к двери белый отражатель.

Звякнула застекленная дверь, впуская Питера. Он бросил быстрый взгляд по сторонам.

— Добро пожаловать! — Таня подорвалась к нему из-за стойки, чуть не споткнулась о Дакоту. — Налить кофе? А еще у нас в меню пирог с ревнем! — выпалила она.

Питер втянул голову в плечи. Таня замялась, вспомнив, что слова были совсем не те. Да и действия, кажется, тоже.

— И блинчики с клюквой, — жалобно добавила она. — Клубничный коктейль, чизбургер с беконом или курицей…

— Стоп! Стоп! — вмешался Майкл.

— Простите, — Таня виновато посмотрела на него. — Я все перепутала, да?..

— Сначала дай ему сесть, не набрасывайтся на него, — напомнил Майкл. — Только потом подходи.

— А мне понравилось, живенько получилось, — сказал Бран. — И он так съежился. Очень естественно вышло.

Майкл гневно зыркнул на него.

— Ты у меня сейчас сам съежишься. Питер, на первую позицию, Таня, перечитай слова, там все просто. Еще раз, начали!

Питер вышел. Помедлив перед дверью, зашел еще раз. Кеннет вел его камерой до столика, потом развернулся к Тане. Та стояла, теребя в руках распечатку со словами. Майкл махнул ей рукой из-за спины Кеннета, мол, начинай, пора!

— Добро пожаловать в Аризону! — бодро сказала та и решительно двинулась к столику Питера. Тот скукожился, испуганно отвернулся к окну. — Принести тебе еще кофе? Или пирог с ревенем? У нас сегодня в меню пирог и кофе! — отчеканила она.

— Стоп! — рявкнул Майкл. — Сделаем перерыв, пятнадцать минут. Можно теперь мне кофе, пожалуйста?

Он ушел за столик в другом углу, сел, обхватил голову руками. Идея с псевдо-документальным кино, где на всех ролях, кроме Питера, были бы обычные люди, была ужасна, теперь он это отчетливо понимал. Они не умели играть на камеру, они врали слова, смущались, хихикали, мялись, нервничали, косились на Кеннета и постоянно переспрашивали, что им делать. Майкл никак не понимал, что тут сложного: запомнить две-три реплики, сказать их в нужный момент. От них же не требовалась игра на уровне серьезной драмы! Все должно было быть естественно — а получалось как раз наоборот. Каждый, на кого наводилась камера, как будто тупел на глазах и переставал понимать простые слова.

Почему он сам не испытывал такого эффекта — даже в самом начале, в свой первый раз, с ролью Парня из банды? Ладно, ему было смешно — но внутри себя, от изумления, что с ним это вообще происходит, что он стоит под камерой, пусть и на втором плане. Может, дело было в том, что роль не свалилась ему на голову в один день? У него было время подготовиться, отнестись серьезно. Может, если бы тогда к нему в гараж нагрянула съемочная группа и попросила бы вести себя естественно — он бы тоже краснел, чесался, бегал глазами и напряженно лыбился.

Может быть. Но что ему было делать теперь?.. Назад было уже не повернуть, как бы отчетливо Майкл ни понимал, что он делает полную хрень. Хуйню он делает, Зак был прав. У него получится что-то дешевое, нудное, пошлое, то, что будет даже самому стыдно смотреть, не то что показывать людям. Ему не стоило заниматься не своим делом, ему надо было слушать профессионалов и делать, что они говорят.

Майкл шмыгнул носом от горя, подпер щеку ладонью и уставился в окно.

Иберо бегом притащил ему кофе, Майкл нервно насыпал в кружку сахар и размешал, дребезжа ложечкой. Таня, повздыхав за стойкой, взволнованно поправила волосы. На минутку скрылась на кухне, вернулась оттуда с двумя тарелками пирога, щедро залитого взбитыми сливками из баллончика. Поставила один перед Майклом. Помявшись, отнесла второй Питеру. Повернулась было уйти, но передумала. Села напротив.

— Ты не грусти, — негромко сказала она. Потянулась, чтобы коснуться Питера, но тот мгновенно спрятал руки под стол. — Ой, извини.

Майкл угрюмо наблюдал за ними из своего угла.

— Наверное, сложно все это делать, да? — спросила она. — Ездить по всяким местам, на тебя все смотрят. Я бы, наверное, не смогла.

Майкл перестал звенеть ложечкой, прислушался. Бран толкнул Кеннета, чтобы включил камеру, протянул к ним на удочке микрофон.

— Ты попробуй пирог, он вкусный, — он подвинула к Питеру тарелку. — Не бойся, я потом еще сделаю. Ты давно этим занимаешься?..

Питер, не глядя на нее, осторожно вытянул руку из-под стола, взялся за ложечку. Отломил себе краешек.

— Тут вообще мало что происходит, — продолжала Таня. — Вот вы приехали — событие. А так здесь тихо. Люди приходят, едят, уходят. Я иногда думаю — может, зря не пошла в колледж. А ты где учился на это все?..

Питер поднял на нее глаза, неуверенно улыбнулся.

— Ты ешь, ешь. У меня сестра живет в Финиксе. Работает в банке. Она мне всегда говорила: «Таня, главное в жизни — быть на своем месте». Я вот не знаю, на своем я или на чужом. А как узнать? Нигде не написано. Ты кто по зодиаку? Я Близнецы. Поэтому такая болтливая.

Она глянула на часы на стене, кивнула на них:

— Ты отдыхай, еще время есть. Здесь в одиннадцать всегда останавливаются фуры из Юты, а сейчас только четверть.

Она встала из-за стола, обернулась — заметила камеру. Смущенно ойкнула.

— Стоп! — крикнул Майкл из своего угла. — Спасибо! Снято!

Майкл очень старался сделать все правильно — пока не понял, что не сумеет. Не будет правильно, не будет так, как у него в голове. История воплощалась в жизнь сама, поперек сценария, поперек того, как он видел ее изначально. Он сопротивлялся еще два дня, а потом махнул рукой и перестал маниакально сверяться с репликами и начал импровизировать. Играть свою роль, а не вмешиваться в чужие.

Они медленно ползли по карте то на восток, то на север, пересекая один штат за другим. Гуськом таскались за Питером: камера, микрофон, свет, рефлектор. Все сами, на своих плечах. Останавливались в красных холмах Колорадо у края шоссе, посреди хвойного леса в Вайоминге, посреди сельской дороги сквозь поля в Небраске. Картонный плакат Питера помялся, промок от дождя, покоробился. Вдобавок его пожевал Бобби, не сумевший остаться в стороне от творческого процесса. Они снимали все подряд, лишь изредка заглядывая в план. Как Хлоя подновляет надпись на плакате флюоресцентным лаком для ногтей, чтобы лучше читалось. Как Питер рисует палочкой на земле бесконечные волны, спит на заднем сиденье, что-то ест, глядя в пространство. Как случайные водители пытаются расспросить его, что происходит, не нужна ли ему помощь, не потерялся ли он. Не все сразу понимали, что это фильм, Иберо приходилось минут по десять растолковывать самым непонятливым, что от них требуется подписанное согласие на съемку. Многие, даже подписав, просили позвонить им потом и сказать, нашел ли парень кита.

Питер был идеален. Майкл боялся на него даже дышать — тот вообще не выходил из роли, от одного взгляда на него замирало сердце. Как он завязывал шнурки на своих кедах каким-то особым узлом. Как он стоял на обочине с деревянной улыбкой, вскинув плакат на прямых руках. Как он лез к любому ручью, вставал на колени и напряженно прислушивался к воде, будто в ее журчании пытался что-то расслышать. Как он неподвижно, устало сидел в мотеле на бортике ванны и смотрел, как вода льется в раковину — с таким упрямым, безмолвным ожесточением, что даже у Майкла мурашки бежали по спине.

Он не играл. Он жил.

Майкл чувствовал, как что-то бродит и в нем самом.

День на седьмой, когда Кеннет нарезал круги мимо Питера, снимая, как тот играет в мячик с Бобби на закрытой пыльной заправке, Майкл заговорил.

— Сначала я думал, он просто один из этих, — сказал Майкл, включив запись на телефоне. — Из шизиков. Я увидел его первый раз когда он сидел на краю пруда, на коленях, и макал в него голову. Когда я спросил его, что он делает, он сказал, что слушает кита. Вообще он почти не говорит, так что я до конца не понимаю, что он делает. Я присматриваю за ним… вроде как. Он странный. Правда, странный. В каждой забегаловке он говорит одну и ту же фразу. «Два гамбургера, картошку и спрайт». Это из разговорника. У него есть разговорник, он постоянно его читает, заучивает оттуда фразы, а потом говорит ими.

Бран, пристроив микрофон на колонку с облупившейся краской, подошел к Майклу, послушал.

— По-моему, это какая-то дичь, — сказал он.

— Да, — сказал Майкл.

— Я каждый день спрашиваю себя, зачем я в это ввязался.

— И почему нельзя просто развернуться и уехать отсюда.

— Ты вообще веришь в этот бред про кита? — спросил Бран, складывая руки на груди.

— Нет, по-моему, он просто чокнутый.

— Вчера взял у меня десятку, купил упаковку воды и вылил на землю. А потом залез лицом в лужу и дудел в нее.

— Он говорит, у него есть кит. Они так разговаривают, через воду.

— Полный придурок.

— Кто-то должен за ним приглядывать.

— Да, жалко парня. Надо приглядывать.

Сценарий никто больше не открывал. Они просто импровизировали, проникаясь духом путешествия через всю страну к смутной цели, с надеждой, что все получится.

Глава 39

На берегу залива Святого Лаврентия стояла конечная цель их путешествия — коттедж, который Майкл снял на все лето. Дом выглядел скромно: два этажа, мансарда, серый сайдинг, белые окна. У крыльца висели горшки с цветами, через двор от дома до гаража тянулись бельевые веревки, привязанные к столбам. Под стеной, задавив сорняки, лежали толстые бревна: заготовки на дрова. Сквозь сосны проглядывало море, тянуло костром.

Они остановились перед домом. Места хватило всем, влез даже трейлер: двор был широкий. Захлопали дверцы машин, выпуская людей. Бран, с наслаждением потянувшись, зевнул и встряхнулся всем телом. Дакота смешливо фыркнула на него, уперла руки в бока, огляделась.

Майкл поднял голову к соснам.

Здесь было тихо. Он не сразу услышал, за три недели привыкнув к ровному гулу мотора, что в соснах кто-то свистит и чирикает. Дробно стучит. Щебечет. Каркает. Воздух был сладкий, ветер пах солью и холодом. Майкл глубоко вздохнул, чувствуя, как от кислорода кружится голова. Воздух был таким чистым, что казался ненастоящим. Майкл оглянулся на Питера, который разминался после долгой дороги: приседал, прыгал, тряс головой. Подозвал к себе, повесил локоть ему на плечо, приобняв.

— Нравится?..

Питер с энтузиазмом кивнул. Бобби, принюхавшись к незнакомой траве, бахнулся на нее спиной и начал валяться.

Из дверей выглянул Томми с ножом в руках. Радостно вскрикнув, скрылся в доме, появился снова — уже без ножа. Бран лениво пошел в его сторону, вразвалочку, не торопясь. Томми сбежал с высокого крыльца, двинулся навстречу Брану. Они сближались, как два вражеских корабля перед боем: аккуратно, без суеты. Но на последних шагах не выдержали — рванулись. Столкнувшись, обхватили друг друга руками, спрятали головы в чужие плечи. И так и остались. Стояли, слегка покачиваясь, не шевелились.

На крыльцо вышла Сара с дочерью на руках, махнула Майклу. Она сейчас была неотличима от типичной канадской жены рыбака-лесоруба: джинсы, клетчатая рубаха, небрежный узел волос.

— И ты здесь? — широко улыбаясь, спросил Майкл, приблизившись.

— И мы здесь, — Сара развернула к нему малышку, та изумленно уставилась на неожиданно возникшего перед ней Майкла. — Знакомься, это Мэри Агата.

— Га, — внятно сказала Мэри Агата, явно не в силах решить, любить его или бояться. Когда Майкл потянулся пожать ей ручку двумя пальцами, она сжала кулачок и с плаксивым подозрением скривила губы.

— Надо было назвать ее Гагатой, — сказала Сара, успокаивающе целуя дочь в щеку. — Прогадали на одну букву.

— Ладно-ладно, я не настаиваю, — Майкл улыбнулся малышке, показал обе руки, демонстрируя добрые намерения. — Мы потом познакомимся. У нас еще куча времени впереди.

Он обнял Сару. Обернувшись, перечислил по именам команду. Питер уже залез на штабель бревен и развалился на них, глядя в небо. Бобби исследовал клумбы перед крыльцом, сунув в них нос. Бран и Томми, застывшие посреди двора, начали подавать признаки жизни, похлопывая друг друга по спине — это был верный знак, что они уже понимают, что пора перестать обниматься, но ни один не может отступить первым.

— Эй, ты! Мужик!.. Ты, бритый!.. — с крыльца крикнула Сара. — А ну отцепись от моего мужа!.. Я сюда прилетела девок с него снимать — для тебя исключения не будет!..

Томми, смущенно фыркнув, разжал руки и отступил. Бран торопливо оглянулся на Дакоту, но та, сидя на капоте Мустанга, заинтригованно наблюдала за сценой, не проявляя никакого недовольства. Даже наоборот.

— Не поверю, что с Томми надо снимать девок, — сказал Майкл.

— Гроздьями!.. — сурово сказала Сара, внимательно глядя, как муж возвращается к ней. — Да сейчас бы я отпустила его одного. За ним глаз да глаз нужен! На такого каждый позарится, — и она с подозрением глянула на Брана, который почему-то смутился и решил немедленно отряхнуть что-то с брюк.

Томми встал рядом с Сарой, сияя от смущения, приобнял за талию.

— Вот так и держи, — велела Сара. — Чтоб я всегда знала, где твои руки.

— Ладно, а можно, я тоже его обниму?.. — спросил Майкл, улыбаясь во весь рот. — Я тоже соскучился.

За домом послышались звонкие голоса и смех.

— Га! — встрепенулась Мэри Агата и завертела головой.

— О, ты же еще не знаешь!.. — Сара озорно переглянулась с Томми.

— Чего я не знаю?.. — слегка насторожился Майкл.

Вместо ответа Сара кивнула ему на дорожку, ведущую за угол дома. Майкл сбежал с крыльца, торопливо пошел по ней.

Тропинка тянулась вдоль дома, спускаясь к заливу. По ней, длинноногий и легкий, поднимался Эван, держа за руки двух длинноволосых девчонок в одинаковых джинсовых комбинезонах. Перед ним скакала такая же третья с прутом в руке, стегая траву по метелкам. Майкл смутно успел удивиться, откуда у Эвана третья дочь, откуда здесь Эван — как одна из девчонок — самая рыжеволосая, с прутом — издала триумфальный взвизг и стрелой метнулась к нему. Он едва успел поймать — Фредди, изрядно подросшая и потяжелевшая, напрыгнула на него с разбега.

— Как вы… откуда ты здесь взялась?.. — изумился Майкл, разглядывая сестру. — А ты — ты собирался в Японию!.. Она в другом полушарии!..

— Япония нас подождет, — с улыбкой объявил Эван, подходя ближе.

За одну его руку держалась Джейн, за вторую — Диана. — Мы решили, что в Японию можно съездить в любое время, а свой первый фильм ты будешь снимать только один раз. И я обещал показать им китов.

— Майкл!.. — Фредди забарабанила ему по плечу. — Возьми нас к себе в фильм! Мы будем принцессами русалок! Мы будем плавать с дельфинами! Прятать сокровища! Драться с пиратами!

У Майкла, видимо, на лице образовалось очень сложное выражение, потому что Эван вдруг рассмеялся.

— Так, давай мы это обсудим, — дипломатично сказал Майкл, спустив Фредди на землю и за руку с ней возвращаясь во двор. — Русалки — это здорово, но в сценарии их нет.

— А у нас и сценария больше нет, — объявил Бран, расслышав часть разговора. — А что? Я за. Русалки — это круто, — сказал он и подставил ладонь, чтобы Фредди звонко врезала по ней пятерней в знак солидарности.

— Так, у тебя уже есть одна, — ворчливо сказал Майкл. — Одной с тебя хватит. Не морочь моей сестре голову.

В доме было шумно, тесно и весело. Спален на всех не хватило, пришлось снимать еще один коттедж по соседству для Иберо, Хлои и Кеннета. Дакота, к удивлению Майкла, согласилась разделить одну комнату с Браном. Наверное, у них что-то происходило. Что-то сдвигалось с мертвой точки, что-то менялось. Майкл не спрашивал и не удивлялся.

Здесь словно поселилась одна семья, незнакомые прежде люди передружились так тесно, что даже Майклу казалось — так и было всегда, они всю жизнь были вместе.

Питер пропадал на кухне с Томми, в свободное время помогая ему рубить салаты и смешивать соусы. Бран из гвоздей и пакли собирал для Фредди и ее подруг железных единорогов. Эван деликатно отчитывал Бобби за украденный сыр и поломанные кусты. Дакота и Сара гуляли в сосновых рощах, по очереди таская на руках и развлекая малышку Гагату. Они сдружились быстро и тесно, найдя множество общих тем. Иногда они казались похожими, словно сестры-близняшки, различаясь лишь цветом волос.

Трудно было сказать, кому первому пришла в голову идея снять их в качестве семейной пары — последней из тех, что помогла Питеру добраться до океана. Но пара из них вышла огненная. Они даже ни разу не поцеловались на камеру — но они так держались за руки, пока Сара вела машину, так переглядывались, сплетая пальцы, что даже Питер однажды обрел дар речи и попросился выйти на свежий воздух. Пришлось делать перерыв, пока он, алый от смущения, ходил взад-вперед и обмахивался плакатом. Майкл понимающе сочувствовал — ему самому становилось жарко от их химии, которую они обе выдавали по команде так легко, будто уже лет двадцать снимались в кино.

— Тебе же нужна мужская аудитория, — подмигнула Дакота, высунувшись в окно машины и наблюдая, как Питер мотыляется вдоль обочины. — Получай.

Бран задумчиво смотрел в ее сторону, когда она сидела на качелях перед домом, вполголоса напевая колыбельную малышке Гагате. Дакота задумчиво следила, как три девчонки, восторженно разинув рты, слушают практическую лекцию по механике. Семейные связи прорастали сквозь людей странным образом, причудливо и непредсказуемо.

Не хватало лишь Джеймса.

По вечерам, сидя под стеной гаража (курить возле дома запрещали все сразу, так что приходилось уходить подальше, чтобы дым не летел в окна), Майкл думал, что был бы счастлив, будь с ними Джеймс. Пусть даже не с ним. С ними. Как друг.

Вместе с Томми он выходил бы на крыльцо, звать всех к столу. Вместе с Браном и девочками валялся бы под сосной, глядя в небо. Вместе с Эваном играл с ними в прятки. Вместе с Бобби купался в прохладной воде залива.

Его отсутствие ощущалось так остро, что Майкл едва удерживал себя от звонка. Он не хотел навязываться. Джеймс связался бы с ним, если бы захотел. И Майкл уважал молчание. Не писал, что скучает. Не спрашивал, как он там, чем занят, что думает, когда они снова увидятся, увидятся ли вообще. Не звал. Просто скидывал фотографии. Каждый день.

Режиссерская ноша была тяжела. Майкл чувствовал, что не справляется. Нужно было учесть столько деталей, что голова шла кругом. Ему определенно нужен был совет профессионала — и он вспомнил про Арджуна. Тот, насколько Майкл помнил, говорил, что хотел бы поработать с ним вместе. Наверняка Арджун имел в виду — как режиссер с актером, но Майкл все же решил позвонить и попросить пару советов. Как оказалось, не зря — узнав, что Майкл делает свой проект, Арджун сказал, что немедленно бросит все и прилетит, почти умолял дождаться его, не заканчивать съемки. Майклу пришлось уверять его, что до конца съемок еще далеко, что впереди самая ответственная часть, из-за которой он и волнуется.

Заранее готовя титры, он поставил три имени на одном экране. Майкл Винтерхальтер, Арджун Сандип, по мотивам произведений Джеймса Сазерленда.

Круг замкнулся. В очередной раз. Майкл подозревал, что и этот еще не последний. Их еще будет много, как кругов по воде. Они будут множиться, расходиться волной все дальше. Ударившись в берег, отразятся обратно, побегут в точку своего создания. И так будет всегда.

— А так и есть, — говорил Арджун. — Так и должно быть. Все, что мы создаем, отражается в тех, кто рядом. Ты никогда не предскажешь — как. Да и не надо, ты не должен об этом думать. Всегда думай о том, что вдохновляет тебя — а не о том, как ты хочешь вдохновлять других. Держи глаза и уши раскрытыми. Вдохновение — это искра. Но чтобы искра разожгла костер, нужны дрова для костра. Нужен труд и терпение.

Они теперь говорили на одном языке, Майклу больше не требовался перевод. Он понимал. Смотрел на профиль Арджуна, слушал его мелодичные рассуждения.

— Я помню один твой фильм, — сказал Майкл. — «Поиск солнца». Я был на одном из показов.

Арджун поморщился. Они гуляли по светлым сосновым рощам, по тропинкам сквозь черничные поляны и прогалины, заросшие белым мхом. Бобби трусил впереди с шишкой в зубах. Бегать за крупными сосновыми шишками ему нравилось куда больше, чем за привычным мячиком.

— Я хотел поблагодарить за него. Этот фильм многое изменил в моей…

Арджун вдруг обогнал Майкла, преградил дорогу. Взял за плечи, встряхнул, глядя в лицо.

— Это я должен благодарить тебя. Я счастлив!.. Я горд! Я не любил эту работу. Она была пустой, я набил в нее столько смыслов, аллюзий, метафор, что ни одна там не удержалась. Она была моим худшим опытом. А что теперь? Я стою с тобой рядом, и ты говоришь, что она изменила твою жизнь. Это ты меняешь мою жизнь своей благодарностью! Это ты, сейчас, возвращаешь смысл моему фильму! Что бы ты ни увидел там, — Арджун приложил к его груди коричневую ладонь, — оно твое. Если то, что я сделал, изменило жизнь хотя бы одного человека — я сделал этот глупый и пустой фильм не напрасно.

В нем было что-то сказочное — в его многословности, в его любви к цветистым метафорам. В свою плавную речь он постоянно вставлял красивые обороты. Поначалу это казалось странным, но Майкл быстро привык — и часами мог слушать, как Арджун рассказывает о своем опыте в кино.

— Я всегда стеснялся своих корней, — говорил Арджун. — Стремился уйти от них как можно дальше, чтобы никто не сказал: «О, это же Болливуд! А как зовут режиссера?.. Ах, конечно, все ясно». Я вытравлял из себя все стремление к красочности, к фигуративности. Я дошел до того, что начал снимать черно-белые фильмы без слов. Я пытался быть европейцем, снимать, как европеец. И я пришел к тому, что мои фильмы стали избыточны с другой стороны. Они стали избыточны пустотой.

— Я боюсь, у меня получится что-то наивное, слишком простое, — признался Майкл. — Как детский рисунок. Знаешь, такое, в чем находят очарование только родители, когда ребенок приносит им нарисованного кота.

— Майкл, ты представить себе не можешь, как долго люди учатся простоте, — сказал Арджун. — Специально учатся — и мало кому удается. Если это твое, твой язык — говори на нем. Это куда труднее, чем заталкивать в каждый кадр по цитате.

Было естественно, что Майкл предложил Арджуну стать вторым режиссером. Было естественно, что тот согласился.

Солнце приходило в дом на несколько часов, ложась яркими пятнами на старый деревянный пол. Самую светлую комнату превратили в «дом» Питера, где тот жил до встречи с китом, и снимали его бытовую жизнь — как он ходит из угла в угол, рисует, спит, готовит себе бутерброды. Как по ночам, чтобы ни с кем не встретиться, он ходит в круглосуточный магазин в миле от дома или на заправку, чтобы выпить там кофе и съесть хот-дог с жареным луком. Возвращается по обочине, смотрит, как мимо проносятся машины и фуры. Ходит в ночную аптеку, забирает свои оранжевые стаканчики с таблетками, расставляет их по всему дому.

Он украшал «свою» комнату, будто таскал листья в ежиное гнездо. Выстраивал на подоконнике спичечных человечков, горевал, если кто-то из них ломался. Просыпался по ночам, прислушиваясь к голубой тишине. Смотрел мультики, клеил на стену картинки. Пока они ехали, Питер набрал себе бесплатных открыток и флаеров, занял ими целую стену — и так они выяснили, что он поддерживал связь с миром не только в сети. У него были друзья по переписке, посткроссеры. Они обменивались открытками. Отправляясь в путешествие за китом, Питер написал каждому из них, что собирается сделать. И вот поэтому о нем заговорили в разных уголках страны. Вот поэтому, когда открытки дошли, возник резонанс. Не просто видеоролик, не просто один из сотни проектов на Кикстартере. Это было личное участие тех, кто знал его раньше.

— А что, если он рассылал открытки по всему миру? — спросил Питер, болтая ложечкой в чае. Они с Майклом сидели на бревнах под стеной дома, разговаривали полушепотом. Утро было раннее, все еще спали.

— Это вряд ли, — сказал Майкл. — Во-первых, он же у нас живет на пособие. Послать открытку в другую страну дороже, чем в другой штат.

— Логично, — согласился Питер.

— Потом, нам нужно будет пять-шесть человек, получивших его сообщение. Мы не поедем в Европу, чтобы снять двадцать секунд. Но мы сможем снять коротенькую сцену на улице, в офисе, у кого-то дома. Понимаешь?

— Ага.

Питер вынул ложечку из кружки, положил на бревно рядом с собой. Подул на чай, прежде чем отхлебнуть.

— Все равно жалко, — сказал он. — Мировая известность была бы круче.

— Да, — согласился Майкл. — Но мировая известность нам не по зубам, поэтому будем работать с тем, что есть.

Он шутливо взъерошил Питеру волосы на затылке, убрал руку.

— Ты молодец. Это была отличная идея.

— Жалко, что она не пришла мне в голову тогда, когда мы еще были в пути, — пожаловался тот. — Сэкономили бы время.

— Хорошо, что она вообще к тебе пришла, — поправил Майкл. — Сегодня снимем, как ты их пишешь и отправляешь. Потом, смотри, — Майкл раскрыл ладони, будто обозначал границы кадра, — одну положат кому-то на крыльцо. Одну — на офисный стол вместе с другими конвертами. Одну бросят в почтовый ящик. Потом нам нужно будет всего несколько человек, которые эту открытку читают. Наймем в Квебеке актеров, не будем мучаться. Отснимем за один день — нам же нужны эпизоды секунд по десять.

Питер кивнул, держа кружку в ладонях.

Если день выдавался ненастным и для съемок было мало естественного света, Майкл вместе с Арджуном запирался в трейлере и отсматривал снятый материал. Они часами обсуждали, какие куски должны войти в финальный монтаж. Майкл заполнял блокнот заметками, выстраивая и перекраивая компоновку сцен. Иногда что-то приходилось переснимать, и Майкл начинал чувствовать себя одним из тех эксцентрично-творческих режиссеров, которые точно знают, как все должно быть, но не могут это объяснить.

Он с волнением ждал начала подводных съемок. Он боялся их, кажется, больше всех. Много где он мог пойти на уступки и позволить импровизацию, много где он не настаивал на том, чтобы все было сыграно в точности по его представлению. Но встреча с китом должна была быть идеальной, никак иначе. Она была кульминацией, смыслом всего.

Арендовав подводную камеру и снаряжение, они снимали уроки дайвинга — самые настоящие, потому что Питер никогда не плавал с аквалангом. Вышло совершенно естественно, что Дакота и Сара были последними на его пути к океану, так что Дакота и учила его плавать. Питер бесподобно боялся воды: паниковал, убегал от волн, сидел на мокром песке, подтянув колени к груди — а потом вставал и возвращался, чтобы попробовать снова. Это была очередная идея Питера, последнее испытание, казавшееся непреодолимым. Как оказалось, его герой безумно боялся воды. Он задыхался, стоило ему надеть гидрокостюм. Стоило ему войти в волны, те сбивали его с ног, оттаскивали от берега, и он вырывался из них, будто спасал свою жизнь. А потом снова лез в воду — и опять убегал.

Глядя на него, Майкл иногда чувствовал, как у самого становится тесно в груди.

Это внезапно открывшееся обстоятельство заставило пересмотреть несколько прошлых сцен. Почему он никогда не пил из-под крана и даже в чайник наливал воду из пластиковых бутылок. Почему он никогда не умывался под текущей водой, а обтирался влажной губкой, используя почти антикварные таз и кувшин. Почему он так трясся, попав под дождь.

История разрасталась, рассказывала саму себя. Майкл завороженно следил за ней, понимая, что его роль — это лишь роль наблюдателя.

Помимо Питера, Дакоте пришлось отдельно натаскивать Майкла и Кеннета, поскольку кто-то должен был снимать встречу с китом. Сколько времени займет этот этап съемок — не знал никто. Они сделали все, что могли, дальше дело было лишь за удачей. Майклу были нужны идеальные кадры. Идеальные, не больше и не меньше. Что угодно можно было доснять и переснять, найти людей, вернуться к нужной точке маршрута, даже если это означало потерю времени. Но с китом так бы не получилось. Майкл полагался лишь на то, что если им везло всю дорогу — повезет и сейчас. И предвкушал долгие дни и бесконечные запоротые дубли.

Дакота встряхнула свои волотнерские связи, нашла в Квебеке знакомую, свела ее с Майклом. У Саманты была яхта — маленький круизный кораблик, на котором в теплый сезон по заливу катали туристов, а когда те иссякали, сдавали его экологам, океанологам и прочим ученым.

Они встретились на причале. Вдоль залива их были тысячи. В городах — бетонные пирсы с кафетериями для туристов, где рядом качались тонкие белые мачты со сложенными парусами. В уединенных местах — просмоленные деревянные мостки, куда привязывали рыбацкие лодки. С воды дул холодный ветер, щелкал по кораблику углом рекламной растяжки, закрепленной вдоль борта.

— Кого вам искать? — по-деловому спросила Саманта, пригласив подняться на борт Дакоту и Майкла. — Летом здесь все собираются, даже касатки иногда заплывают. А так — синие киты, горбатые, полосатики. Дельфины, конечно.

— Мне нужен синий или горбатый кит, — сказал Майкл. — Но один. Можно будет как-нибудь привлечь одного?

Саманта скептически покачала головой.

— Нет.

— Они часто кормятся поодиночке, — добавила Дакота. — Подманить их нельзя, но особь вне группы найти можно.

Саманта кивнула.

— Можно. Теоретически. Но даже если вы такого найдете — учтите, они не будут стоять на месте и позировать. Они заняты делом, им нужно отъесться перед зимней миграцией.

— Они обычно не агрессивные? — уточнил Майкл. — Нет случаев, что кит нападал на человека, если подплыть к нему слишком близко?

— Я бы не рекомендовала к ним приближаться, — сказала Саманта. — Нет, они не нападают на людей, особенно если не беспокоить молодняк. Но они могут просто не заметить тебя. Мы для них размером с котенка, а они плохо видят.

— Мне нужны конкретные кадры, как кит подплывает к человеку.

— Это никак нельзя поменять, это сценарий, — пояснила Дакота.

— Вы не объясните киту, что у вас есть сценарий, — ответила Саманта. — Простите. Если вы хотите гарантий — я не смогу их дать.

— Я не прошу гарантий, — Майкл помотал головой. — Я все понимаю.

— Тогда не будет проблем, если вы подпишете отказ от претензий в случае чего?..

— Мы подпишем, — согласился Майкл, переглянувшись с Дакотой. — Главное — доставьте нас в нужное место. Мы будем очень осторожны.

— Я присмотрю за ними, — пообещала Дакота. — Никто не будет лезть к группам или самкам с детенышами.

— Хорошо, — Саманта кивнула. — Тогда можем начать через два дня.

Каждый день, когда начинало светать, они уходили от берега и искали китов. Рыскали по заливу в поисках характерных фонтанов и круглых спин, осторожно преследовали одиночек. Подобравшись поближе, Саманта заглушала мотор, и они вчетвером переваливались через борт: Майкл, Питер, Кеннет, Дакота.

Поначалу эти огромные смутные тени впереди, в холодной воде, казались пугающими. Громадные, грациозные, они играючи скользили в толще воды, пронизанной игрой солнечных лучей. Они парили, одновременно тяжеловесные и изящные, неторопливо взмахивая длинными плавниками. Майкла завораживало их величие. Иногда они кружили у лодки, будто принимали ее за сородича. Иногда мимо с отрывистым щебетом проносились дельфины, догоняя друг друга, лезли в кадр, как назойливые дети. Для них четыре человека с камерой были чем-то любопытным и интригующим. А киты жили своей жизнью, не обращая внимания на людей. И если подплывали поближе, то только по двое и трое. А Майклу нужен был один. Всего один кит. Без чужой морды, без чужого хвоста и спины. Без морды дельфина, лезущей в объектив, без чужих длинных теней на заднем плане.

Иногда ему начинало казаться, что задача просто невыполнима. Кита нельзя было подозвать, приманить вкусной рыбкой, помотав ее за хвост. Их не интересовали ни игрушки, ни лакомства. Они занимались своими делами, то поднимаясь к поверхности, то уходя в глубину. Кувыркались, общались друг с другом. Их песни были слышны отчетливо — протяжные, высокие ноты. Это было красиво, это было волнующе — но Майклу нужен был всего один кит. А кита не было.

Дни проходили за днями. Все было напрасно. Иногда Майкл сам брал камеру и преследовал китов, но все было без толку. Они ускользали, взмахивая хвостами, будто издевались над ним. А если ему и удавалось снять одиночку, обычно тот позировал на таком расстоянии, что превращался в плохо различимую тень.

Они тратили уйму времени, весь световой день проводя под водой. Возвращались унылые, уставшие, мерзлые. Томми встречал их горячим ужином, но Майкла уже не радовали даже шедевры Томми. Он начал думать, что у него не получится. Они не смогут сидеть здесь вечно. Когда у Питера начнутся новые съемки, он уедет. Может, не так уж и важен идеальный кадр. Может, из того, что уже отснято, можно смонтировать что-то похожее. Кусок оттуда, кусок отсюда, сделать, в конце концов, макет этого гребаного кита, люди не зря придумали спецэффекты. И, может, в итоге получится и куда дешевле, и куда быстрее, чем гоняться за ними по заливу, торчать в воде, надеясь неизвестно на что.

Может, стоило сдаться.

«Сегодня — последний раз», — говорил себе Майкл, снова вставая до рассвета.

«Завтра — последний раз, — говорил он себе, засыпая. — Последний — и все».

Он никак не мог перестать надеяться. Просто не мог остановиться, не мог поверить, что — все. Пора отступить. Ничего не выйдет.

Под ногами была темнота, дно уходило вниз на сотни метров. Они висели в холодной пустоте вдвоем: он и Питер. Плавали кругами, чтобы не мерзнуть. Майклу уже казалось, он всю жизнь занимается только этим: преследует, ждет, надеется, разочаровывается и снова ждет. За время съемок он сам выучился обращаться с камерой, так что уже не таскал Кеннета за собой каждый день, чтобы снимать этих упрямых танцующих тварей, которые никак не хотели оторваться от своей кормежки и сделать то, что Майкл хотел от них. Это заняло бы пару минут! Майкл уже начинал их ненавидеть. Ему хотелось, бросив всякую осторожность, подплыть к какой-нибудь флегматичной скотине поближе и врезать ему камерой по носу, чтобы тот наконец обратил на людей внимание.

Злиться хотя бы было не скучно, и Майкл злился. Мысленно упражнялся в заковыристых обзывательствах в адрес сволочных тварей.

Темнело, в воде становилось мрачно и холодно. В отдалении, как обычно, маячила группа китов. Майкл так привык видеть их краем глаза, что даже не обращал внимания на движение длинных теней. Что-то странное он заметил только тогда, когда увидел, как Питер, еще недавно от скуки упражнявшийся в подводном балете, замер на месте, едва шевеля ластами.

От группы отделился один кит. И он плыл к ним.

Майкл заорал бы Питеру, чтобы готовился, если бы мог — но у них не было средств связи, только жесты. И Питер не смотрел в его сторону, махать руками было бесполезно. Майкл трясущимися пальцами включил камеру, направил ее на кита. Тот плыл — прямо к нему, на него, как приближающийся локомотив, беззвучно и устрашающе. Все ближе и ближе. Майкл думал, вцепившись в камеру: если столкнутся, главное — не выпустить ее из рук. Таким кадрам нельзя пропасть. Нельзя, просто нельзя. Он еле держал дыхание, помня, что он под водой, у него загубник во рту, так что никаких панических вдохов и выдохов. Он впился зубами в резину. Надо было убраться с дороги, но мысль пришла в голову слишком поздно — он бы уже не успел.

Но за несколько метров до столкновения кит вильнул в сторону. Майкл повернул за ним камеру. Огромное тело длилось, длилось, длилось и не кончалось. Майкл ощутил на себе турбулентность воды, взмах плавника совсем рядом отбросил его в сторону. Майкл удержался, не выпустив камеру — кит приближался к Питеру.

Майкл, молясь про себя, чтобы сейчас ничего не заело, не вырубился аккумулятор, хватило света — развернулся к ним.

Питер висел в ледяной пустоте, маленький, тощий. Еле перебирал ластами. Кит двинулся мимо по широкой дуге — но Питер, вопреки всем правилам и предупреждениям, снялся с места и мягко скользнул ему наперерез.

Майкл не дышал. Человек и кит оказались рядом. На короткое мгновение, казалось, замерли друг рядом с другом. А потом — грациозно, плавно — кит лег на бок и скользнул в сторону, показав полосатое белое брюхо. Ушел вниз. Питер остался на месте. Он не шевелился, даже не перебирал ластами — и медленно опускался в темноту.

Майкл рванул к нему, одной рукой придерживая камеру. Их разделяло всего метров пятнадцать. Он схватил Питера за плечо, встряхнул — тот не реагировал. Майкл схватил его за запястье и потащил на поверхность.

Когда они вынырнули, Питер очнулся. Вырвался из рук, выплюнул загубник, стащил с лица маску. Он тяжело дышал.

— Ты видел?.. Ты видел?.. — отчаянно повторял он. — Ты видел его?..

— Да, да, я все видел, — ответил Майкл. Его тоже немного трясло, голос срывался. — Я даже снял. Ты в порядке? Испугался?..

— Нет… нет, я…

Он задыхался, хватая ртом воду. Майкл подтянул его к себе, обнял, насколько мог.

— Я его видел, — шептал Питер, держась за его плечи и машинально отплевываясь от горько-соленой волны. — Он был здесь.

— Знаю, знаю, — Майкл придерживал его возле себя, заглядывал в лицо. Взгляд у Питера был диким, растерянным. Он постоянно озирался, будто мог еще раз увидеть того кита. — Все в порядке. Давай, на сегодня хватит. На борт — и к берегу.

Саманта подняла их на палубу, не спросив, как прошло — за долгие дни бесплодных попыток она отучилась спрашивать. Майкл суеверно молчал — боялся сглазить.

— Возвращаемся, — сказал он.

Саманта ушла в рубку, завела мотор. Питер сел на корме, скрючившись. Он трясся под шерстяным пледом, стучал зубами. Майкл сел рядом, начал энергично растирать по спине.

— Друг, да у тебя шок, — сказал он. — Все-таки испугался?

— Я просто… — выдохнул Питер, и его заколотило снова. — Я не знаю, что это было… Я его позвал, — он глянул на Майкла. Свел брови, будто сам не верил в то, о чем говорит. — Я подумал — почему нет?.. Закрыл глаза… я же постоянно их слушал. Наизусть помню. И я вспомнил. Представил… у себя в голове, — он лихорадочно постучал пальцем по виску. — Будто у меня в голове есть только звук. Будто я сам — звук. Это было… такое чувство. Очень холодно, но не мерзнешь. Только кричишь. Но не больно, а просто — это такой звук, его можно только кричать. И не чувствуешь ни рук, ни ног. А потом я открыл глаза, — выдавил Питер. — А он рядом!.. Закрывает собой… все!

— Знаю, — шепотом сказал Майкл, растирая ему плечи. — Я все понимаю. Правда.

— Ты думаешь, он услышал?.. — с отчаянием спросил Питер. — Или я псих?

— Я не знаю, — Майкл прижал его к себе, поцеловал в лоб. — Я не знаю, правда. Все может быть.

— Господи, это было так жутко, — прошептал Питер, закрывая лицо руками. — Такой огромный!.. Я подумал, он съест меня. У меня чуть инфаркт не случился.

— Все хорошо, — сказал Майкл. Взял у него с шеи мокрое полотенце, уголком подсушил ему волосы. — Все нормально.

— Ты снял?.. — неуверенно спросил Питер, когда его перестало трясти.

— Да, — негромко сказал Майкл. — Но я не знаю, что получилось. Посмотрим на берегу.

— Скажи мне потом, — попросил Питер. — Я не буду смотреть.

Они сидели на корме корабля, смотрели на береговые огни. Те становились все ближе и ближе. Лодку качало, ветер холодил мокрые волосы. Они сидели, прижавшись друг к другу, чтобы было теплее. А потом из чернильной темноты неожиданно появился причал.

Отсматривать снятое Майкл позвал только Арждуна. Пока они ловили кита, Арджун сидел в доме и делал первый монтаж. Говорил, ему лестно вспомнить свои первые шаги и вновь повторить их. Майкл отдал ему в помощники Иберо, и тот целыми днями систематизировал дубли, прописывая каждому название: «сцена 15, дубль 6», «сцена 15, дубль 7», «сцена 16, дубль 1». Их них Арджун выбирал лучшие, готовил первую грубую сборку — грязную, с плохим звуком, разностью в контрасте и цвете.

Работы еще была прорва, даже если сегодня удача улыбнулась им.

Пока Арджун готовился для просмотра, Майкл нервно ходил по комнате. Ему хотелось написать Джеймсу. Попросить — пожелай мне удачи. Скажи, что все получилось, пожелай, чтобы все можно было вытянуть — цвет, свет, чтобы все легло правильно. Пусть окажется, что я не слажал. Да просто скажи — «удачи».

Но Джеймс молчал, Майкл даже не знал, смотрит ли тот вообще новые фото Бобби.

Он свистнул пса в какой-то глупой надежде, что сейчас будет не так. Дал ему в зубы жесткий диск из камеры, велел сидеть смирно. Сделал снимок на телефон.

Подумал, как подписать. «Важный день»?.. «Держу кулаки, чтобы выгорело»?.. Все не то. Он не знал, как выразить свою надежду, что получится — и почему ему именно сейчас так важно, чтобы Джеймс в них верил.

«Пожелай нам удачи», — написал он.

«Пожалуйста», — добавил мысленно.

Вода, вода, снова вода. Синие тени в глубине синей воды, клубы пузырьков, летящих к поверхности. Питер плавал вокруг, уже не зная, как развлечься, застряв здесь на несколько часов.

Майкл напряженно смотрел на экран. Они перемотали запись на последние полчаса — все равно за весь день они не сняли ничего стоящего.

Майкл обновил ленту Инстаграма. Никаких изменений. Никаких оповещений. Пустота.

Из синей пустоты медленно вплыл в фокус кит. Приблизился, неспешный и величавый — и, будто в фигуре старинного танца, вильнул в сторону. Питера в черном гидрокостюме было почти не видно. Майкл разочарованно выдохнул. В его памяти этот эпизод был куда насыщеннее. Здесь, на экране, он совершенно не впечатлял. Не то. Все не то.

— Потрясающе!.. — вдохновенно выдохнул Арджун. — Отлично! Майкл, это великолепно!

— Что? — уныло отозвался тот. — Нет, это не то.

— Поверь мне, — убежденно сказал тот. — Ты сделал все так, как надо.

— Там же темно, ничего не видно…

— Вытянем, — уверенно сказал тот, разминая пальцы. — Все получится! Мы почти готовы.

— Ладно, — без энтузиазма сказал Майкл.

Глянул опять в Инстаграм.

Там было пусто. Как и всегда. Ни знака, ни звука.

Глава 40

Из дома, где они жили одной огромной семьей, начали разъезжаться люди. Сара и Томми вернулись в Лондон, без них и малышки Гагаты стало намного тише. Питер улетел в Нью-Йорк, Бран и Дакота уехали вскоре после него. Высоко над заливом проплывали в бездонной тиши самолеты, уносящие в разные концы мира любимых людей. Майкл остался до конца лета — жить здесь, в окружении высоких сосен, на берегу сумрачного залива. Монтировать фильм.

Чтобы успеть хотя бы на пару осенних фестивалей, работать нужно было быстро — и они с Арджуном сидели за монтажом по двенадцать часов. Иногда Арджун вскакивал среди ночи, вдохновленный новой идеей, будил Майкла и торопливо пересказывал, что вдруг понял, как сделать лучше — и они садились и делали лучше. Поначалу Майкл не видел большой разницы между «как было» и «лучше», но чем дольше смотрел, тем яснее видел, что Арджун прав. Тот выбирал не самые яркие, не самые очевидные дубли, не те, что Майкл считал удачными. Но они сливались в историю. Начав с яркого солнечного быта первых дней, картинка плавно уходила в приглушенные, мягкие, пыльные тона, будто герой пересекал черту между мирами.

Майкл проникался этим странным, интуитивным языком. Он чувствовал себя как человек, который начал учить древние иероглифы. Составлял из отрезков дублей кривые фразы, не зная ни логики, ни законов. Учился выражаться яснее. Четче. Короче. Работа была трудной — но писать сценарий было труднее. Сценарий создавался из ничего, из белой пустоты на листе. Здесь — здесь у него были гигабайты видео, и задача была лишь в том, чтобы найти правильные секунды и поставить их друг за другом в нужной последовательности.

— Вот здесь, пиши, мне нравится эта динамика, — говорил Арджун, и Майкл хватался за ручку. — Двадцатый день, первый дубль. Видишь — он нависает, камера смотрит снизу, это подчеркивает угрозу. Сразу после дай мне «лицо с глазами» — проверь сорок первый день, там похожий цвет, мы их склеим.

Они на ходу создавали рабочий слэнг. «Лицо с глазами» означало специфическое выражение лица Питера, когда тот слышал зов своего кита. «Где его мышь напугала» — сцены в придорожных закусочных. «Банан» — проход Питера от точки до точки по дуге вместо прямой.

Еще когда монтаж не был закончен, они отправили заявки на все фестивали, куда успевали до последнего дедлайна. Арджун сопровождал каждую личным письмом: у него везде были свои знакомства, он знал, кому стоит писать, чтобы их не проглядели в общем потоке. Майкл был уверен, что все пройдет гладко. Он не боялся. Но ему очень хотелось закрыть глаза — и открыть их уже в день премьеры.

Он вернулся в Лос-Анджелес, будто побывав на другой планете. Он больше не встраивался в прежнюю жизнь, даже город из панорамных окон Беверли Хиллс не казался волшебным. Дом был пустым и огромным. Майкл впервые задал себе вопрос, зачем ему столько места, если он живет один. Что ему делать в этом пространстве — играть в футбол?..

Что-то случилось с ним, пока он был там. Ему казалось, он замер на цыпочках на краю пропасти, раскинув руки. Падать — не хочется, оставаться там, где ты есть — нельзя. Майклу хотелось поехать в рехаб, отыскать Уизли и спросить, как жить дальше. Но он и так знал, что тот скажет. Он скажет — иди, ищи сам, думай своей головой.

Это Майкл и сам себе мог сказать.

Он позвал Зака к себе — показать ему фильм. За ним оставалось последнее слово, выйдет ли из этого толк. Куда это деть: положить на полку и забыть или выпустить в свет, показать свое творение людям? Майкл думал, что будет волноваться перед первым показом сильнее, чем перед премьерой «Баллингари». Ведь эта история была полностью его созданием. Он придумал ее, написал ее, снял. Пришло время отдать ее на чужой суд. Он должен был бы бояться, что Зак не оценит. Не поймет его замысла или назовет его скучным и примитивным. Может, даже абсурдным. Но почему-то бояться не получалось. У Майкла не было даже никакого энтузиазма и предвкушения чего-то хорошего. Он так вымотался, столько всего вложил, что внутри была пустота. Его сейчас не тронула бы ни критика, ни похвала — он просто хотел знать, возьмется ли его агент за работу с фильмом.

— Ну показывай, — со скептическим вздохом сказал Зак, ерзая, чтобы удобнее устроиться в кресле. — Но если это нанесет неизмеримый вред моему здоровью, счет за лечение я пришлю в твой адрес.

— Глаза на лоб уползут? — флегматично спросил Майкл.

— На затылок, — буркнул Зак и нервно потер руки.

— Не бойся, я тебе их обратно нарисую и проволочкой прицеплю, чтоб наверняка.

Зак сердито посмотрел на него и поставил на колени ведерко попкорна.

— У меня отрастают седые волосы, когда я думаю, что ты убил целый год ни на что, когда мог бы ходить и подбирать деньги у себя под ногами.

Майкл молча погасил свет и включил проектор.

Он знал фильм наизусть. Помнил в нем каждый кадр и каждую фразу. Невольно улыбался, когда происходящее на экране трогало его. Все же было какое-то волшебство в кинематографе, в том, что люди, собираясь вместе, создавали что-то удивительное. Он смотрел на знакомые, родные лица. Слушал собственный закадровый голос — ровный, спокойный. Наверное, дело было в том, что они с Арджуном писали звук глубокой ночью, и Майкл, читая свой текст, несколько раз засыпал, сидя на стуле и роняя распечатки на пол. Но со стороны было не сказать, что к тому моменту он не спал около суток.

Майкл то и дело косился на Зака, проверяя, не заснул ли тот. Но нет — Зак смотрел. Автоматически жевал попкорн, иногда останавливаясь, и смотрел очень внимательно. Досмотрел до самых титров. Майкл не стал выключать — музыка Эвана не заслуживала, чтобы ее так прерывали. Зак пристально смотрел в экран, будто читал титры, и молчал.

— Ну? — наконец не выдержал Майкл.

— Я думал, все будет хуже, — сказал Зак, откинувшись на спинку кресла. Отправил в рот еще горсть попкорна, задумчиво прожевал.

— И все? — спросил Майкл. — Больше ничего не скажешь?

Зак постучал пальцами по картонному ведерку, почесал бровь. Выражение лица у него было на удивление серьезным.

— С этим можно работать, — наконец сказал он. — Для первого опыта это неплохо. Что ты теперь хочешь сделать?

— Не знаю, — удивленно отозвался Майкл. — Показать людям, наверное. Пустить в кинотеатры.

— То есть, тебе его нужно продать.

— Да.

— Хочешь, чтобы я связался с Ларри?

— Нет, — Майкл поморщился. — Я же сказал, я не хочу с ним дальше работать.

Зак, нахмурившись, съел еще горсть.

— Ладно, — сказал он. — Ты ему ничего не должен, ваш контракт закончился еще год назад. Не удивлюсь, если он тебя уже не помнит.

Зак облизнул губы от соли, посмотрел на Майкла.

— Есть пара ребят, которые очень хотели бы с тобой поработать. Я шепну им, что у тебя есть готовый проект. Они возьмут тебя и купят твой фильм на сдачу. Но сначала засветись на фестивалях.

Майкл кивнул:

— Мы уже отправили заявки.

— Молодец, — кивнул Зак и растопырил пальцы, перечисляя: — Начни с Гринфеста в Сан-Франциско, потом поедешь на Аризону Андеграунд, потом Мунфест, Квир Сити, Глобал НонВайолент, Экофест, Инди Фест. Это все на сентябрь. На октябрь…

— Подожди. Квир Сити?.. Там же ЛГБТ-тематика, а у меня…

— А у тебя лесбийская пара с ребенком, — Зак кивнул на экран. — И ты называл героя асексуалом. Чем тебе не квир?

— Ну, на нем же не написано… — начал Майкл.

— А вот это — стереотипы, — сурово сказал Зак. — Ни на ком не написано. И не должно быть написано, люди должны иметь право быть теми, кто они есть, никому ничего не объясняя.

Майкл невольно раскрыл глаза. Уж от кого, но от Зака такой риторики он не ждал. Тот сменил строгий взгляд на снисходительный, дотянулся, потрепал Майкла по голове.

— Учиться тебе еще и учиться, — вздохнул он. — Запоминай, это будет ваш лозунг на всех фестивалях для педиков.

Майкл с облегчением выдохнул.

— Я чуть не подумал, что тебя кто-то подменил.

Зак пренебрежительно фыркнул.

— Насчет фестивалей, — сказал Майкл, — мы мало куда попадаем. У них дедлайны были весной, летом…

Зак покровительственно похлопал его по руке.

— Я послал заявки от твоего имени на все, — сказал он. — Еще зимой.

— Ты?.. Ты же меня отговаривал вообще это снимать!..

Зак пожал плечами.

— Да, я бы предпочел, чтобы ты снимался в крупных проектах, а не высасывал из пальца что-то свое, но я всегда думаю о будущем. Раз тебе так приспичило снять свой фильм — я твой агент, я работаю для тебя. Покатаешься по стране, поговоришь с людьми. Не вздумай обниматься! — строго сказал Зак, когда Майкл качнулся к нему. — Я это ненавижу.

— Ладно, — сказал Майкл, улыбаясь. — Хорошо. Так какой у нас план?

— Я пришлю тебе пару хороших сценариев от симпатичных ребят, — сказал Зак. — Прочти. Выбери, пока я буду шептать нужным людям на ушко, что ты думаешь, чем бы заняться. Я надеюсь, ты никому не говорил, что хочешь уйти от Ларри?

Майкл помотал головой.

— Вот и хорошо. Пусть они думают, что тебя нужно переманивать — пусть предложат хорошие условия, а мы посмотрим на них и пошевелим пальцами.

— Так ты считаешь, их заинтересует фильм? — Майкл кивнул на погасший экран.

— Больших денег на нем не сделать, — честно сказал Зак. — Но это хорошо повлияет на репутацию студии, которая его выпустит. Темы ты затронул хорошие.

Он помолчал, явно сомневаясь в чем-то, потом добавил:

— И затронул их на удивление грамотно. Для новичка. Так что — да. Их это заинтересу… Что ты так ухмыляешься? — резко спросил Зак.

— Ну, — протянул Майкл, улыбаясь, — я все-таки снял фильм о своем глубоком внутреннем мире. И он все-таки кому-то да интересен.

Зак пару мгновений смотрел на него с таким видом, будто готов был запустить попкорном ему в голову.

— Сукин ты сын, — наконец сказал он. — Хитрый, упрямый чертов сукин сын. Чтоб я еще когда-нибудь согласился работать с ирландцами! — возгласил Зак, уставившись в потолок. — Ты слышишь, Господи?.. Больше никогда!

Когда Майкл наведался в «Саншайн Серенити», ему сказали, что Уизли уехал. Но он оставил ему адрес, будто знал, что однажды Майкл спросит, где его найти.

Оказалось, он жил в Санта-Монике, в тихом зеленом районе, застроенном белыми виллами. Вдоль дороги поднимались старые каштаны и платаны, затеняя улицу. Белые почтовые ящики тянулись вдаль через равные промежутки, разбавленные мусорными контейнерами, выставленными к обочине. Не было слышно ни лая собак, ни голосов — только шум редких машин. Майкл подумал, что в такой тишине, наверное, жутковато живется — особенно по ночам. Того и гляди, из-под идеальных газонов начнут откапываться зомби и ломиться в дома.

Он оставил машину у края дороги, по извилистой каменной тропинке дошел до двери. Пологий подъем к порогу выглядел не новым — Уизли, видимо, жил здесь уже давно.

Майкл постучал в дверь. Пришлось ждать почти минуту, прежде чем она распахнулась. Уизли, придержав дверь рукой, чуть склонил голову набок, разглядывая Майкла. Он прошелся медленным взглядом от лица к ногам и обратно, заинтересованно дернул бровью.

— Привет? — спросил он.

В его глазах что-то странно поблескивало, будто искры в зрачках.

— Привет. Я Майкл, помнишь меня? Мы вместе были в рехабе.

— А, — удовлетворенно сказал тот и оглядел его с ног до головы еще раз. — Парень с китом.

— Ты теперь видишь? — улыбнулся Майкл.

— Мне заменили хрусталики, — пренебрежительно сказал Уизли, будто это была не его идея и он согласился на операцию под чьим-то давлением. — Да. Теперь вижу, — он скривил губы, будто возвращение зрения доставляло ему неудобство. — Зайдешь?

— Если не помешаю.

Уизли раздраженно фыркнул и откатился в сторону, пропуская его в дом. Подняв руки, снял с запястья резинку и перетянул волосы. Он был в серой хлопковой футболке и штанах цвета хаки. Под футболкой проступали бицепсы и грудные мыщцы, в широком вороте виднелись крепкие ключицы.

— Где пропадал? — спросил Уизли, укатываясь в глубину дома.

— Я снимал фильм, — сказал Майкл. — Та история про кита — я снял фильм.

Уизли обернулся через плечо.

— Ух ты, — равнодушно сказал он. — Поздравляю. Налить тебе что-нибудь?

— Нет, я в порядке. Спасибо.

Он укатился дальше, Майкл следовал за ним, шаря глазами вокруг. Дом был светлым, просторным и по-уютному обжитым. Стеклянные двери его задней части смотрели на зеленый газон двора, залитый солнцем. Желтый пол блестел гладким лаком, по стенам висели семейные фотографии в цветных пластиковых рамках. В гостиной лежал восточный ковер, диван был закидан подушками с африканскими принтами. Между огромными окнами стоял комод с фотографиями. Майкл никак не мог определить характер этого дома, понять, что за люди живут здесь. Ему казалось, Уизли не соответствует этому дому, хоть и ловко катается по нему, огибая мебель, и даже бар за стойкой, смотрящей в гостиную, переделан на удобную ему высоту. Это было странное ощущение, и Майкл все смотрел, пытаясь понять, что не так. Уизли налил себе тоника, щедро плеснул в него джина.

— Ты живешь один? — спросил Майкл.

— Сейчас да, — кратко ответил Уизли. Потом добавил: — Мне стало скучно сидеть в Малибу. Если хочешь спросить, как у меня дела, то у меня все хорошо. Ты точно не хочешь выпить?

— Нет, спасибо.

Уизли пожал плечами и отъехал от стойки, остановился посреди гостиной. Он не выглядел, как человек, у которого все хорошо — несмотря на уютный дом и милый район вокруг. Он выпил джина, выжидательно посмотрел на Майкла, прокручивая стакан на ладони. Будто его оторвали от какого-то занятия, и он ждал, чтобы Майкл сейчас выложил цель своего визита, чтобы Уизли мог побыстрее ему отказать и попросить уйти. Но Майкл молчал, Уизли тоже не спрашивал, зачем тот пришел. Молчание было странным. Недружелюбным.

— Я точно не помешал?

— Я ничем не занят, — резко сказал Уизли. Кинул быстрый взгляд на комод, заставленный фотографиями, опустил глаза.

— Это твои? — спросил Майкл, подходя ближе. Как он и ожидал, там был Уизли. На двух ногах, улыбчивый, веселый, коротко стриженый. Там, на фото, Уизли казался счастливым. И у него была короткая военная стрижка. И он был в камуфляже. С оружием, в обнимку с другими парнями в форме. На фотографиях мелькали одни и те же лица, а на фоне — пустыня, палатки, военная техника.

— Ты служил? — спросил Майкл, оглянувшись. — Где?

— В Йемене, — сказал тот.

— Не думал, что ты был военным.

— А кем, по-твоему, я был? — недовольно спросил Уизли. — Фотомоделью?

— Вообще я думал про музыканта, — признался Майкл.

Уизли пренебрежительно фыркнул.

— Нет. Это неинтересно. Я всегда хотел спасать мир.

Майкл снова повернулся к рамкам.

— Значит, это случилось там?..

— Да, — скупо сказал Уизли.

— Расскажи, кем ты был, — попросил Майкл.

Уизли громко вздохнул, выпил джина. Майкл ждал, что тот опять сейчас скажет «не лезь не в свое дело», но тот ответил:

— Я был в антитеррористическом отряде. Вел переговоры, учил техникам допроса на всех уровнях, помогал находить угрозу извне.

— Какую угрозу?

Уизли пожал плечами.

— Любую. Знаешь, люди не рождаются с навыками работы с агентурой. Я оценивал информаторов, свидетелей, искал чужих агентов. Контролировал психологическое состояние команды, их лояльность.

— Ты был психологом?

— Если тебе так проще — да, я был психологом.

— Ты этого не говорил, — сказал Майкл, неприятно удивленный такой новостью.

— А должен был?..

— Мы же общались! Ты не должен был предупредить, что что-то делаешь с моими мозгами?..

— Если бы ты был моим клиентом, а я был твоим психоаналитиком, — едко сказал Уизли, — конечно, ты был бы в курсе. Но мы были всего лишь приятелями, а тебе как приятелю я не хотел говорить о своем прошлом.

— Но ты же использовал на мне свои штуки!

— А ты использовал на мне свои, когда пытался прилепиться ко мне, как анемон к раку-отшельнику, — Уизли недовольно сложил губы скобкой. — Майкл, все люди используют друг на друге свои штуки.

— Но ты использовал свои намеренно!

— Да? И какое же у меня было намерение?..

— Не знаю, — признался Майкл после короткой паузы. — Но какое-то было же?

— Господи, ты так боишься за свои мозги, будто они у тебя из золота и каждый мечтает до них добраться. Ты сам меня выбрал — там было полно народу, с кем ты мог общаться, но ты выбрал меня! Это мне нужно спрашивать, какое у тебя было намерение, когда ты отчаянно пытался со мной дружить.

— Никакого! — сердито сказал Майкл. — Просто ты мне нравился.

— Ну прости, что в умении выстраивать социальные связи я умнее тебя, — язвительно сказал Уизли.

— Сказал человек, который обходится без друзей!

Уизли резко помрачнел, и Майкла вдруг осенило. Они погибли там. Или остались там. А он, человек, который мечтал спасать мир — вынужден жить здесь, прикованный к инвалидному креслу до конца своих дней. И пить, проклиная свою беспомощность. Жизнь вокруг продолжалась, а для него — замерла, потеряла смысл.

Майкл повернулся к фотографиям, скользнул взглядом по лицам, гадая, кто из этих смеющихся, загорелых ребят, вернулся домой в гробу. Одно лицо мелькало чаще других — парень со снайперской винтовкой. Широкоплечий, с кривой улыбкой из-за шрама вдоль челюсти. У него был прямой, почти высокомерный взгляд. На всех фотографиях он всегда был рядом с Уизли.

— А кто этот парень? — спросил Майкл, кивнув на фото. — Снайпер. Твой друг?

— Мой муж, — хмуро сказал Уизли.

Майкл помедлил, но все же спросил:

— Он не живет с тобой?..

— Нет.

Уизли поболтал джин в стакане, прежде чем допить, потом добавил:

— Предупреждая твой вопрос, где он. Я надеюсь, у тебя не мелькнуло мысли, что он меня бросил. Это не так. Он бы не бросил. Нашу машину расстреляли хуситы. Он не пережил того, что пережил я.

Майкл глубоко вздохнул, начал:

— Мне…

— Не сочувствуй, — резко перебил Уизли. — Мне это не нужно.

Так вот в чем было дело. Не в инвалидной коляске — не только в ней. В горе, от которого не убежать. Майкл вновь посмотрел на фото. Муж. Кажется, они были счастливы вместе. Они улыбались, как счастливые люди — даже на войне, даже среди горячих песков, среди смерти. Они были вдвоем — а потом все исчезло. И рыжий парень со смешным прозвищем остался один, жить дальше. Вот только как после этого жить? Как можно смотреть на солнечный свет, зная, что второй его больше не видит?..

— Мне очень жаль, — тихо сказал Майкл.

— Мне не нужно твое сочувствие, — ожесточенно сказал Уизли, вскинув на него блестящие глаза. — Мне не нужен совет, что мне делать и как мне жить дальше, мне не нужно знать, что жизнь продолжается, мне плевать, если ты тоже кого-то терял и знаешь, каково это! Так что избавь меня от своей эмпатии!..

— Акула откусила тебе не ноги, а голову, — сказал Майкл.

Уизли задрал бровь.

— Что?..

— Если ты не можешь без него жить — застрелись, — сказал Майкл. Уизли раскрыл глаза: такого он явно не ждал. — Застрелись или живи дальше. Как другие. Как все.

Уизли поджал губы, усмехнулся.

— Ты в своем уме — давать такие советы? Ты соображаешь, что говоришь?..

— Я знаю, каково терять тех, кого любишь, — сказал Майкл. — Или ты сдохнешь от горя — или выживешь. Выбирать приходится самому.

— Меня устраивает моя жизнь, — с вызовом сказал Уизли. — Я уже говорил — со мной все в порядке. Я не собираюсь украшать этот дом своими мозгами.

— А что ты собираешься? — спросил Майкл. — Спиваться, жить в рехабах, а в моменты просветления спасать жалких неудачников вроде меня?

— Может быть.

— Думаешь, он, — Майкл кивнул на фотографии, — тебя бы одобрил? Ему было бы приятно видеть, как ты медленно дохнешь?

— Он не увидит! — вдруг яростно крикнул Уизли, вцепившись в подлокотники и качнувшись вперед. — Он не сможет ни осудить, ни одобрить! Он не узнает! Его больше нет!

Он вдруг замолчал, у него покраснело лицо. Он стиснул зубы, стараясь сдержаться, прожигая Майкла бешеным взглядом — но не сумел. Уронил лицо в ладони с длинными пальцами, согнулся, уткнувшись в колени. Заплакал. Майкл подошел к нему, присел рядом, положил руку на вздрагивающую спину. Погладил по рыжей голове.

— Может, я хотел дружить с тобой не потому, что у меня такое беспросветное одиночество, — тихо сказал он. — А потому что оно у тебя. И я почувствовал.

Уизли тихо и зло всхлипывал, держа себя за лицо растопыренными пальцами, будто боялся, что оно сейчас отвалится.

— Ты не хотел ничего видеть, потому что знал, что больше не увидишь его, — продолжал Майкл, не убирая руки. — Зачем вообще что-то видеть, если его нет?.. Но ты-то остался. Живой, красивый. Умный. Может, ты еще кому-нибудь нужен? Может, кого-то еще нужно спасти. А ты сидишь и не знаешь.

— Убирайся, — прошептал Уизли.

— Приходи на премьеру, — сказал Майкл. — Ты помог мне создать фильм — посмотришь, что получилось. Я оставлю тебе два билета. Если захочешь, после показа надерешься за мой счет. Я даже с тобой выпью.

Уизли прерывисто вздохнул, вытер глаза, распрямился. Посмотрел на Майкла, моргая слипшимися ресницами. Лицо у него сейчас было недоверчивым, почти детским.

— Ты какой-то псих, Майкл, — хрипловато сказал он. — У тебя самая идиотская манера сочувствовать, какую я видел. Тебе не приходило в голову, что когда ты уйдешь, я и правда могу застрелиться?..

— Если ты так сделаешь, я буду скучать, — честно сказал Майкл. — Но ты сначала появись на премьере, ладно? А потом стреляйся.

— Ты думаешь, твой фильм что-то изменит? — возвращаясь к прежнему высокомерному скептицизму, спросил Уизли. Он вытер лицо ладонями, провел руками по волосам.

— Я не знаю, — признался Майкл. — Не думал об этом. Я просто хочу похвастаться, это мой первый фильм как режиссера. И я хочу поблагодарить тебя перед показом, так что будет удобно, если ты в этот момент будешь в зале.

Уизли негромко рассмеялся.

— Значит, ты думаешь лишь о себе? Не пытаешься окольным путем внушить мне мысль, что жизнь продолжается?

— Жизнь все равно продолжается, буду я тебе это внушать или нет, — сказал Майкл, поднимаясь на ноги. — Ну, ты подумай насчет премьеры. Я буду ждать.

И он положил на комод возле фотографий два билета.

Они собрались на фестиваль половиной команды. Арджун смог приехать, но Питер был занят на съемках. Бран и Дакота приехали, Сара и Томми вырваться не сумели. Винсент ответил на приглашение и прилетел. Сказал — что бы там ни было, пропустить такое событие он не имеет права.

— Кажется, я даже слегка волнуюсь, — признался Винсент, когда они курили у входа перед кинотеатром. — А ты — нет?

— Нет, — сказал Майкл. — Ну, может, совсем немного.

Он оглядывал головы в смутной надежде увидеть среди них Джеймса. Но Джеймса не было.

Когда Майкл писал ему о премьере, он чуть голову не сломал, как это так подать, чтобы Джеймс понял, что Майкл хотел бы его увидеть — и что это была бы встреча без намека на что-то большее. Или с намеком, но аккуратным. Ненавязчивым. Он пытался написать ему то так, то эдак — так и не смог, просто написал, что премьера. И поблагодарил за стихи. Джеймс наверняка знал, какое отношение они имели к фильму — не мог не знать. Если они продолжали общаться с Винсентом, тот наверняка рассказал.

Майкл оглядел головы еще раз. Джеймса не было. Но до них добрался другой гость — Уизли. Он едва не проехал на коляске мимо — Майклу пришлось окликнуть его, и он развернулся.

— Спасибо, что приехал, — благодарно сказал Майкл. — Я очень рад, что ты здесь.

Уизли снял темные очки, повертел их за дужку.

— Мне тут стало любопытно, — сказал он. — А благодарность в титрах у меня есть?

— Ты там первый, — твердо сказал Майкл. — Конечно.

Уизли опустил глаза, будто его это удивило и он старался скрыть замешательство.

— Ты представишь нас? — вполголоса спросил Винсент, наклонившись ближе к уху Майкла.

— Это Патрик, мы вместе были в рехабе. Патрик, это Винсент.

— Красивый акцент, — сказал Уизли, когда Винсент пожал ему руку. — Давно такого не слышал. Вы тоже из тех, чье имя указано в титрах?

— Кажется, да, — отозвался Винсент. — Хотя не могу быть уверенным, я не принимал участия в съемках.

— Ты принимал участие, не говори ерунды, — уверенно сказал Майкл. — Просто дистанционно.

Винсент поднял руки, отказываясь от спора.

— Так ты знаменитость, — сказал Уизли. — Посоветуешь что-нибудь не скучное с твоим участием?

— Даже не знаю, — растерялся Майкл.

— Я могу посоветовать, — охотно отозвался Винсент. — У него много хороших работ. Можно начать с экранизаций Шекспира — они талантливые.

— Гамлет? — с сарказмом спросил Уизли.

— Орсино, — поправил Винсент. — Хотя Лаэрт мне понравился больше, но начать лучше с «Двенадцатой ночи», там блестящий каст.

Уизли перестал улыбаться.

— Я давно не был в кино, — спокойно сказал он.

— Сейчас уже ничего не идет, — с сожалением сказал Винсент. — Но я очень советую найти хотя бы на дисках.

— А есть что-нибудь про войну? — насмешливо спросил Уизли.

— «Трус», — сказал Майкл. — Война между Севером и Югом.

Уизли кивнул, покрутил солнечные очки за дужку.

— Любопытно.

Сидя в темном зале, заполненном людьми, Майкл смотрел на экран и опять терял связь с тем, что создал. Ему казалось, он смотрит чужой фильм, не свой, не выученный наизусть за бесконечные дни монтажа. Это была история, которую снял не он, а что-то внутри него. Что-то огромное, требующее выхода, что-то, говорящее через него. Но не он сам.

Он смотрел на экран, скользя взглядом по лицам на экране, отрешившись от мыслей. Включился только на самой последней минуте.

Камера плавно отдалялась от темнеющего берега моря, его собственный голос за кадром читал стихи — ровно, почти монотонно. Со спокойной обреченностью.

Море все отдалялось, и наконец на краю пустого холодного пляжа показался валун, на котором сидел человек в гидрокостюме, с маской на коленях. Было уже темно, и только его черный силуэт вырисовывался на фоне воды.

Единственная роль, которую он сыграл в фильме — материализовавшийся рассказчик.

— Ничего нет. И нас нет, — сказал Майкл с экрана.

Тот погас, и на вспыхнувшей черноте огромного полотна проступили белые буквы: название фильма.

«НО КИТ ЕСТЬ»

Глава 41

Майкл рвался с фестиваля на фестиваль, чувствуя себя лягушкой, которая скачет по карте. Зак не шутил — осень была горячей. Он представлял фильм там, тут, в десятках разных мест. Критики встречали его осторожно, но в основном одобрительно. Где-то в середине этой фестивальной круговерти на Майкла вышли представители «Сильвер Бэй Лайн». Майкл, наученный Заком, старался выглядеть не слишком заинтересованным.

«Сильвер Бэй» была молодой независимой студией из Нью-Йорка, и в отличие от «Нью Ривер», которая специализировалась на кассовых фильмах и модных темах, у этих был очень широкий формат. Они выпускали комедии, концептуальные драмы, у них была своя студия анимации. Они не делали ставку на блокбастеры, которые приносили быстрые деньги и забывались через год, заполнив рынок мерчевыми игрушками и футболками. Они искали что-то новое, экспериментировали, рисковали — давали своим режиссерам карт-бланш и смотрели, что получится.

Они не делали деньги. Они делали фильмы. Они делали ставку на авторский голос, а не подгонку под ожидания аудитории продукта, который переписывает и сверяет со стратегией дюжина сценаристов и десяток продюсеров. Все, что они делали, было подчинено поиску «того самого» кино — без звезд, без гарантированных наград и премий, но с живой авторской интонацией. Они не предлагали заоблачные гонорары, но они предлагали свободу.

Майкл продал им фильм, не сомневаясь. И они развернули кампанию по его продвижению — по-своему, нарушая годами выработанные правила, не выкупая билборды и рекламные страницы в журналах, а запуская в соцсетях мемы, вирусные ролики и твиты с хохмами.

Потревоженные шумом, проснулись тяжеловесные критики, заговорили о Питере — его хвалили, его называли открытием года, удивлялись, как он из романтических комедий вырвался в драматические актеры, полностью сменив амплуа. Вскользь хвалили режиссерский дебют Майкла. Майкл радовался, но тоже вскользь. Он сделал главное, он рассказал историю, а дальше она уже жила сама по себе. Он просто стоял в стороне, кивая в ответ на поздравления.

Иногда они приходили оттуда, откуда Майкл совершенно не ждал. На одном из фестивалей снова появился Уизли.

— Почему его еще нет в кинотеатрах? — спросил он. — Мне пришлось добираться до тебя черт знает как, чтобы посмотреть еще раз.

— Его не успели выпустить, — сказал Майкл. — Мы пока только готовимся к дистрибуции. Мне правда очень приятно, что ты… — начал он, но Уизли перебил:

— Ты был прав.

Замолчал, опустив глаза и привычно вертя солнечные очки. Они сидели за столиком уличного кафе, встретившись после очередного показа.

— Прав в чем? — уточнил Майкл.

— Это история обо мне, — сказал Уизли. — Я бы очень хотел, чтобы это было не так, но это так. Я больше не могу сидеть на одном месте, мне самому теперь кажется, что меня кто-то зовет. Я только пока не понял, кто и куда.

Он завел за ухо рыжую прядь, не поднимая глаз. Потом добавил:

— Ты отобрал у меня прежнюю жизнь, и теперь я не знаю, благодарить тебя или ненавидеть. Я чувствовал связь с Грегом, пока пил. Он был со мной. Во время премьеры, когда ты читал стихи, я плакал по нему последний раз. Больше не могу. Не получается.

— У меня талант к разрушению, — признался Майкл.

Уизли поднял на него глаза.

— Кто автор стихов? — спросил он.

— Один человек, — сказал Майкл.

— Познакомь меня с ним.

— Не могу.

Уизли смотрел на него, не отводя взгляд.

— Он умер?..

— Нет, — быстро ответил Майкл. — Нет. Я просто не знаю, где он сейчас. Мы расстались.

— А, — сказал Уизли. — Ясно. Я так и думал.

Потом добавил, похлопав Майкла по руке:

— Значит, у тебя еще не все потеряно.

Майкл скептически пожал плечами. Спросил, чтобы не продолжать тему о Джеймсе:

— Как ты? Что собираешься делать?

— Ну, меня тут зовут сходить в кино, — с насмешливой улыбкой ответил тот. — Я многое пропустил за последнюю пару лет. Найду чем развлечься.

В начале октября Майкл вернулся в Лос-Анджелес. Едва он успел войти в дом и обнять Бобби, позвонил Зак.

— Канал Фокс, прямо сейчас, — сухо сказал он, не здороваясь. Майкл оглянулся, нашел ближайший пульт от телевизора.

— Что там?..

— Сам увидишь, — злобно сказал Зак.

Майкл переключил канал, увидел знакомую студию вечернего шоу, где за последние годы сам побывал пару раз. Сейчас там сидела Виктория.

— Это было очень тяжелое время, — говорила она. — Майкл много пил, все это знали. Но даже в трезвом виде он был способен на ужасные вещи. Я слышала от него такое, что ни одна женщина не должна слышать никогда в своей жизни. А когда я жаловалась подругам, говорила, что хочу это прекратить — все меня отговаривали, все говорили, что никто не будет это слушать, никому нет дела. Мне пришлось набраться смелости, чтобы прийти сюда и прямо сказать о том, что мне пришлось пережить.

— Он поднимал на вас руку? — с участием спросил ведущий.

Виктория опустила глаза, изображая взволнованное дыхание.

— Иногда это не обязательно, я хочу сказать, психологическое насилие ничуть не легче вынести, чем физическое или сексуальное. Когда я просила его остановиться, он угрожал, что натравит на меня свою собаку — у него огромный пес, я не знаю, он мог бы разорвать меня, наверное.

Кадр из студии сменился коротким роликом — видео было сделано сквозь окна его дома. Виктория что-то кричала, взмахивая руками, Майкл удерживал за ошейник Бобби, орал в ответ. Звука не было, только беззвучный крик. Потом ракурс сменился — Майкл подтащил Викторию к двери, вытолкнул из дома. При монтаже кто-то заботливо вырезал тот момент, где Виктория швырялась в него бутылкой и где Майкл запирал Бобби у себя в кабинете. При такой подаче он очевидно выглядел неуправляемым психом.

Майкл смотрел на экран, продолжая держать телефон возле уха. Покачивал пульт в пальцах, слушал тяжелое дыхание Зака.

— Ты в курсе, что происходит? — спросил Майкл.

— А как ты думаешь? — возмутился тот. — Чья это может быть идея?

— Ларри? Но почему? Мы же мирно расстались.

— Очевидно, он так не считает!

— Он постоянно ревновал меня, обвинял, что я ему изменяю, — продолжила Виктория, когда на экране вновь появилась студия. — А между тем я прекрасно знала, что у него были любовницы. Но я была вынуждена молчать, мы были связаны общим проектом, я не хотела портить рабочие отношения. На площадке он сдерживался, но стоило нам оказаться вдвоем — он менялся, как по щелчку пальцев. Я боялась его, — призналась она. — Мне было так страшно, что после окончания съемок я долгое время боялась выходить из дома, думая, что он начнет караулить меня. Когда он решил пройти лечение в рехабе, я была рада, я поддерживала его, я думала, это все изменит… Его даже не было ни на одной премьере нашего совместного фильма — он был в таком состоянии, что, если бы он появился на публике, все стало бы очевидно.

Я надеялась, что когда он вернется, что-то изменится. Я хотела верить, — дрогнувшим голосом сказала она.

Майкл задумчиво смотрел на экран. Она неплохо играла. Впрочем, и роль была простой — в самый раз ей по силам.

— Ты свяжешься с ним? — спросил Майкл в трубку.

— Смеешься?.. Он не будет давать никаких комментариев, ты же понимаешь, — сказал Зак. Шумно выдохнул, потом спросил: — В том, что она говорит, есть хоть слово правды?

— Я никогда ее пальцем не трогал! Может, обозвал пару раз дурой — я не помню. Но не было ничего такого, о чем она тут рассказывает. А в ролике очень не хватает момента, где она запустила в Бобби бутылкой. Она сама на него напала, а теперь выставляет себя жертвой.

— Кого ты трахал на стороне? — серьезным тоном спросил Зак. — Кто-нибудь подтвердит ее слова? Сазерленд?

— Забудь про него, он никогда ничего не подтвердит, — отрезал Майкл. — Про остальных — не знаю… Я всех не помню. Может быть, кто-то всплывет. Мы же сами играли на том, что я ей изменяю.

Зак тяжело вздохнул.

— …и я обнаружила, что сижу на полу и рыдаю, — продолжала Виктория. — Потому что я не могу видеть его лицо, я не могу общаться с подругами, я боюсь поехать на день рождения к своей знакомой, потому что могу встретить его там. Я вздрагиваю, даже когда просто вижу кого-то похожего. Я не знаю, сколько времени мне понадобится, чтобы оправиться от этих отношений…

Майкл выключил телевизор.

— Что ты думаешь? — спросил он.

— Во-первых, ты будешь все отрицать, — сказал Зак.

— Естественно.

— Во-вторых, возьмем пару человек, которые тебя давно знают, пусть дадут комментарии. Отмазаться от измен не выйдет — но выбери кого-нибудь, с кем у тебя все было гладко, пусть расскажут, какой ты ангел. Как у тебя с Лейни?

— Отлично у меня все с Лейни, — сказал Майкл. — Он про меня слова плохого не скажет.

— А кто-нибудь из домашнего персонала?

— Есть один, Иберо. Он был на съемках, он вообще часто со мной общается, работает у меня уже пять лет.

— Хорошо! И собери каких-нибудь прошлых девчонок.

— Ладно, — сказал Майкл, вороша память. — Найду.

— Это ударит по твоим рейтингам, — предупредил Зак. — Может быть, очень сильно. На тему домашнего насилия сейчас все кидаются, как собаки на кость.

— У нее нет никаких доказательств, что я ее терроризировал, — уверенно сказал Майкл. — Ни одного.

— Будем выдвигать встречные обвинения в клевете, — сказал Зак. — Я им устрою, — процедил он напоследок.

— Все будет хорошо, — сказал Майкл. — Справимся.

Оказалось, это была лишь первая ласточка.

На следующий день критики обрушились на фильм, будто кто-то дал им команду. Первые положительные рецензии были просто задавлены потоком разгромных отзывов — причем, судя по обвинениям, далеко не все критики фильм вообще видели. Кто-то упрекал его в нелепости любовной линии, и Майкл не мог не ухмыляться, пересказывая это Дакоте, поскольку «любовная линия» в фильме была всего одна и принадлежала им с Сарой.

— Я тебе говорил, ты не дожала! Теперь из-за тебя мой фильм никому не нравится. Надо было все-таки снять с вами ту сцену на капоте! — говорил Майкл. Дакота хохотала в трубку так, что начинала икать.

Они относились к этому, как к игре. Подбадривая друг друга, обсуждали особенно резкие пассажи из чужих отзывов, смеялись. Бран поначалу искренне обижался, не понимая, за что ругают вполне нормальный фильм — потом ему объяснили, что дело не в фильме. Не в том, плох он или хорош, талантлив или бездарен. Совсем не в этом.

«Полная бессмыслица. Главный герой — дерганый женственный мальчик с пластикой страуса. Пространство фильма — это картонный мир, в который не веришь. Статисты играют отвратительно», — писали в рецензиях.

«Нелепый квест галлюцинирующего шизофреника заканчивается мелодраматическим финалом в лучших традициях бульварных романов».

«Плюсы картины: операторская работа. Минусы: все остальное».

«Невозможно написать отзыв о фильме, который не является фильмом. Все два часа перед глазами мельтешат невнятные картонные персонажи с убогими диалогами, в которые невозможно поверить. Сцены никак не связаны между собой, переходы между ними внезапны и вызывают только недоумение. Отсутствие игры Лейни компенсируется избыточностью игры его окружения. Набранные на автозаправках и в закусочных люди корчат из себя образы, которые должны были бы играть, будь они актерами».

«Безвкусный сюжет с полным отсутствием эмоций».

«Если вырезать 90 % экранного времени, получится отличная короткометражка, но в формате полного метра фильм неоправданно затянут».

«Можно было бы сказать, что сценарий ужасен, если бы сценарий здесь был».

«Полный хаос в действиях персонажей, но объяснять вам никто ничего не будет. Сюжет строится на роялях в кустах, на что намекает и закадровый рояль, вступающий в случайных местах — и ни разу тогда, когда нужен. Убогая актерская игра у всех. Что случилось с Питером Лейни? Он хорошо показал себя в «Диких волках из Баллингари», куда делось все его мастерство?»

«В фильме отсутствует хронология. Режиссер не сумел определиться, что он снимает: притчу, фантазию или детскую сказку. В итоге получилась довольно запутанная история. Будем честны: если что-то выглядит, как бред, то это и есть бред, но мы будем снисходительны к дебютанту и скажем, что это запутанная история».

— Это война! — яростно сказал Зак, когда Майкл снял трубку. — Тебя называют худшим фильмом года!

— Ну прям худший, — флегматично сказал Майкл. — Нормальный фильм.

— Ты не понимаешь — он топит тебя! Так нельзя, люди так не ведут бизнес! Я не могу понять, что случилось. Вы нормально расстались!

— Я знаю, что случилось — сказал Майкл. — У Дакоты одна из девчонок сейчас работает с ним. Он обиделся, что я ушел к конкурентам с готовым проектом. Он ждал, что я отдам фильм ему.

— Он о нем даже не спрашивал! Майки, ты же знаешь, если бы он связался со мной и захотел купить его — ты бы знал. Но он не проявлял интереса! Что он думал — мы должны прибежать к нему и принести все сами, в зубах? С тридцатью поклонами?

— Кажется, вроде того.

— Знаешь, я думал, ты зря от него уходишь, — сказал Зак, перестав кричать в трубку. — Теперь вижу, что нет. Он зарвался. Он подминает под себя мелкие студии, он хочет быть единственным — но так не будет. Это так не работает.

— Какие у нас планы? — спросил Майкл.

Зак помолчал. Потом ответил, серьезно и спокойно:

— Он убивает все, над чем мы работали. Месяцы нашей работы. Моей работы! Знаешь, что?.. — с неожиданной сухой злостью спросил он. — Ларри насрал не только на тебя. Он насрал на меня. У вас была сделка, ты выполнил контракт. Он не имеет права так поступать только потому, что ты не хочешь с ним дальше работать. Ты — не его собственность, ты — моя собственность. Я вкладывал в тебя деньги, силы, время. Он не может просто так прийти и это отнять. Я тебя нашел, я тебя поднял, ты — моя звезда, моя инвестиция. Он не уважает мою работу, мою репутацию?.. Он не уважает меня? Он пожалеет.

— Что ты собираешься делать? — удивленно спросил Майкл.

— Когда я привел тебя к нему, ты стоил три миллиона. Сейчас он делает все, чтобы ты стоил триста штук. Этот бизнес так не работает, — агрессивно сказал Зак. — Если я спущу ему это с рук, меня перестанут уважать. Мои клиенты побегут к тем, кто будет за них драться — так что за тебя, Майкл, я буду драться до последнего. Потому что ты мой. Он ставит под угрозу весь мой бизнес!..

— Слушай, — позвал Майкл. — Не принимай это близко к сердцу. Он просто псих.

— Никто никогда не скажет, что я бросаю своих клиентов, — жестко ответил Зак. — Ты стал пешкой в игре между «Нью Ривер» и «Сильвер Бэй». Но из любой пешки можно сделать ферзя.

— Слушай, — сказал Майкл. — Это все ерунда. У меня дом, мне Бобби кормить надо. Я просто буду работать дальше, а Ларри однажды успокоится.

— Когда он успокоится, я еще не буду спокоен!.. — заявил Зак и бросил трубку.

Война между студиями разгоралась быстро. Разгромных и уничижительных рецензий критиков, которые сталкивались с хвалебными отзывами блогеров, было столько, что о мальчике и ките начали говорить все. Тем временем Виктория раздувала скандал вокруг Майкла и их разорванной помолвки, выставляла себя жертвой, а его — неадекватным чудовищем. За Майкла вступались его знакомые, приятели, его прошлые партнерши по съемкам, говоря, что Майкл в жизни и на площадке — самый очаровательный, харизматичный и незлой парень в мире, а его собака так вообще образец доброты и источник умиления.

Все это крутилось, как водоворот грязной воды. Майкл отстраненно смотрел на это, ждал, пока уляжется. Подписал контракт с «Сильвер Бэй» — несмотря ни на что, жизнь продолжалась.

В этом году он не участвовал в гонке за «Оскаром» — и только смотрел со стороны, как другие выбивались из сил. Ларри вел кампанию еще агрессивнее, чем в прошлом году. А у Майкла были перспективы поинтереснее, чем мотаться по стране и льстить киноакадемикам. «Сильвер Бэй» дали ему новый проект, непохожий ни на что, в чем он участвовал раньше.

Это была авантюрная комедия с легким налетом гротеска, где Майкл играл эксцентричного и обаятельного мошенника. История состояла из нескольких новелл, сюжетные линии пяти главных героев сходились и расходились, сплетались, как связанные платки в руках фокусника. Майкл перечитал сценарий трижды, посмеиваясь про себя, потом взялся за тетрадь. Сидя за барной стойкой, тезисно выписал сюжетную линию своего героя, чтобы самому ориентироваться в происходящем. Понаставил вопросительных знаков там, где события казались слишком запутанными. Перечитал сценарий в поисках ответов, выписал все, что понял.

Он привык записывать мысли, пока работал над своим фильмом, и сейчас это было приятно и увлекательно — выражать их на бумаге. Он никогда раньше не понимал тех, кто ведет дневник или просто делает заметки — зато теперь сам удивлялся, как это упрощает жизнь — когда тебе не обязательно держать все свои мысли в голове.

Роль была замечательной, но совершенно для него не типичной. Он никогда не играл в комедиях. Но ему казалось — у него получится. Он ведь умел заставлять людей смеяться, так?..

Подперев голову двумя руками, он смотрел на свою первую сцену, мысленно представляя, как она будет происходить, что ему делать в ней. Перебрал листы с концептами персонажей. Ему досталась яркая, выигрышная роль. Его герой носил шляпу со счастливым перышком, эффектные костюмы — белый, васильковый, свинцово-серый. Майкл улыбался, воображая себе, с каким удовольствием будет работать над фильмом. Как сам будет хохотать, если все получится — он обязательно, обязательно посмотрит премьеру.

Бобби, лежавший у него под ногами, поднял голову и шевельнул косматыми ушами. Потом раздался мелодичный звонок в дверь. Майкл поднял голову, неохотно посмотрел в сторону холла. В последнее время его часто навещали гости — то журналисты, то просто знакомые, то Зак заскакивал лично — узнать, как дела, подбодрить. То курьеры наведывались с подарками, которые он покупал друзьям и семье — Рождество было уже совсем близко, а он знал, как летит время. Отрываться от работы не хотелось ужасно, но он пересилил себя, сполз с высокого табурета, пошел открывать.

За дверью, загоревший и голубоглазый, стоял Джеймс. С рыжеватой бородкой, выбритыми висками, длинноволосый. Стоял и улыбался, глядя на Майкла. Похудевший, окрепший. С потрепанным чемоданом у ног.

— Привет, — сказал он.

Майкл моргнул — но Джеймс не исчез.

— А тебя не застать, — сказал Джеймс. — Я третий раз приезжаю.

Майкл дотянулся до него, взял рукой за плечо. Пощупал, качнул — настоящий, живой, плотный. В распахнутой рубашке, накинутой на футболку, походных штанах с десятком карманов, в синих кедах с белыми шнурками. С браслетами на руках.

— Привет, — ошеломленно сказал Майкл.

Бобби сунулся в дверь, радостно взвизгнул, замолотил хвостом, едва не подпрыгивая. Джеймс опустил руку ему на голову, потрепал по косматой шерсти. Присел, чтобы обнять. Бобби обхватил его передними лапами, пристроил башку на плечо, поскуливая от счастья и виляя всем задом.

— Ты ко мне?.. — спросил Майкл, не зная, что еще на это сказать.

— Вроде да, — сказал Джеймс, задрав голову и улыбаясь ему.

— Ну, тогда проходи.

Майкл посторонился. Джеймс, похлопав Бобби по шее, спихнул его лапы с плеч и встал. Вкатил чемодан внутрь, поставил его у двери, сложив ручку. Огляделся, будто попал сюда в первый раз.

— Что-нибудь выпьешь?.. — растерянно спросил Майкл.

— Что-нибудь, — согласился Джеймс и кивнул для верности.

Майкл цеплялся за банальные фразы, не зная, что тут можно сказать, опасаясь спрашивать, что вообще происходит. В глубине души — и не желая знать. Ему казалось, это просто какой-то сон. Он задремал над сценарием, замечтался — и ему вдруг привиделось, что Джеймс приехал. Сейчас он проснется и обнаружит, что дом пуст.

— Ты надолго?.. — спросил Майкл. Раз в голову лезли только банальности, он решил перебрать их все, пока не закончатся.

— Не знаю, — сказал Джеймс.

Он постоял немного, вороша Бобби по спине, затем двинулся за Майклом — как привязанный. Это почему-то пугало.

Майкл дошел до стойки, заметил раскрытый сценарий и разноцветные текстовыделители. Удивился, что это такое — потом вспомнил, это же новый проект. Он сдвинул их в сторону. Посмотрел на Джеймса, опасаясь, что тот сейчас на глазах растворится в воздухе. Но Джеймс сел за стойку, положил на нее локти и побарабанил по ней пальцами.

— Как ты? Как дела? — заторможенно спросил Майкл.

— Хорошо, — сказал Джеймс.

Майкл кивнул, бездумно достал из холодильника бутылку холодной минералки, налил в два стакана и с удивлением посмотрел на них. Он плохо понимал, что делает. Наверное, надо было бы это с чем-то смешать. Или что-то добавить. Он пялился на прозрачную воду, исходящую пузырьками, и понимал, что в ней чего-то отчетливо не хватает. Может, бросить туда лимон?.. Лайм?.. Добавить лед, виски, колу?.. Он попытался вспомнить хоть один рецепт лимонада или коктейля, но в голове крутилось всего две идеи: добавить мартини или коньяк. Почему коньяк?.. Почему мартини?.. К мартини нужны оливки — он не помнил, есть ли они у него.

Ему отшибло всю память разом, будто зарядили бейсбольной битой в голову, он с трудом вспоминал элементарные вещи. В ушах гудело, пальцы тряслись. Оливки. Где у него оливки? Он повернулся, растерянно оглядел бар, заставленный разноцветными бутылками. Сердце колотилось, как ненормальное, по рукам бежал холод.

— У тебя нет аллергии? — спросил он.

— На что?.. — растерянно спросил Джеймс.

— Ни на что, — сказал Майкл. Потом поправился: — На что-нибудь.

Потом осознал, что не добавил в конце вопросительную интонацию — и пару секунд соображал, как вербально передать пропущенный знак вопроса или хотя бы смайлик. Потом догадался:

— Мм?..

— Нет, — сказал Джеймс. — Ни на что.

— Хорошо, — выдохнул Майкл, схватил две бутылки, какие попались под руки. Повернулся к Джеймсу, споткнулся об него взглядом и опять забыл, что он делает. Непонимающе посмотрел на бутылки, развернул их к себе этикетками. Земляничный сироп. И Брю Кюрасао. Земляничный сироп сочетался с Блю Кюрасао?.. Нет?.. Да?..

Майкл поставил обе на столешницу рядом со стаканами, отчетливо не понимая, что с ними делать дальше и как их мешать друг с другом.

— Есть пиво, — беспомощно сказал он.

— Давай, — обрадовался Джеймс. Ему явно было не по себе от того, с каким отчаянием Майкл строил из себя бармена. — Я люблю пиво.

— Я тоже, — с облегчением сказал Майкл — хотя сейчас он сказал бы «я тоже», даже если бы Джеймс признался, что любит пить лягушачью кровь.

Он распахнул барный холодильник, выдернул две звенящие бутылки. Свернул крышечки, налил пиво в стакан с минералкой. Оно вспенилось шапкой, полилось через край и расплылось на столешнице.

— Черт, — сказал Майкл, тупо глядя на лужу. Ему хватало мозгов понимать, что он творит какую-то дичь, но перестать он не мог, не получалось.

— Давай лучше из бутылки, — подсказал Джеймс.

— Да, — с облегчением сообразил Майкл. — Точно. Давай.

Он бросил в мусорную корзину полупустую бутылку, вторую протянул Джеймсу. Понял, что сделал что-то не то, достал бутылку из мусора, торопливо глотнул, поперхнулся пеной и закашлялся.

Джеймс молча смотрел на него, потерянно улыбаясь. Майкл убрал стаканы, протер лужу бумажным полотенцем и сунул его в холодильник.

Они выпили молча, не моргая глядя друг на друга.

— Я видел твой фильм, — сказал Джеймс. — Я был на премьере.

— А, — сказал Майкл. — Ты там был?.. Я не видел тебя. Подошел бы.

— Я не хотел, — сказал Джеймс. — Я хотел, но не тогда. Не сразу.

Он опустил глаза, став серьезным.

— Знаешь, это было так странно, — сказал он. — Видеть себя твоими глазами. Я же понял, почему ты взял Питера. Ты сделал фильм о том, как я жил. Весь этот год. Как находил в себе силы общаться с людьми, выходить к ним. Совсем как он. Ты как будто все знал. Как я жил, что я делал… Это было так удивительно. Даже в деталях!..

— Э… спасибо, — автоматически сказал Майкл. — Но… Только это была история не о тебе. Она обо мне. Это я искал своего кита, которого потерял.

Джеймс вдруг улыбнулся — весело.

— Вот видишь, какова сила искусства? Каждый увидел себя.

— Ладно, — с нервным смешком согласился Майкл. — Пусть будет и про тебя. Понравилось?..

— Очень, — негромко сказал Джеймс, глядя ему в глаза. — Очень, Майкл. Ты снял потрясающий фильм. В конце я рыдал, и не я один на нашем ряду, я слышал.

— Ты меня вдохновил. Стихи-то твои.

— Это ты их мне рассказал. Помнишь, тогда. В Чидеоке.

Джеймс глубоко вздохнул, будто готовился что-то сказать. И все вдруг стало настолько серьезным, что Майкл ощутил себя на грани натуральной паники. Он торопливо глотнул еще пива, стукнувшись зубами о горлышко.

— Ты позвал меня, — сказал Джеймс. — И я услышал.

Майкл поставил бутылку, чтобы случайно не выронить из похолодевших рук. Он чувствовал ужас — совсем как в тот раз, когда они ссорились, когда Джеймс просил отпустить его. Майкл не знал, что тот попросит сейчас — и ему не хотелось знать, хотелось заткнуть уши руками и скорчиться на полу.

— Я приехал к тебе, — сказал Джеймс.

Майкл молча смотрел в ответ, не понимая, что происходит.

— Мне тогда хотелось сразу к тебе подойти, кинуться к тебе — но я не хотел ничего решать на эмоциях. Я подумал, что будет лучше, если я все серьезно обдумаю.

— Что ты обдумаешь? — механически переспросил Майкл.

— Я понял, что могу прийти к тебе — когда нашел в себе силы не подходить к тебе сразу после показа. А уехать в отель и лечь спать. И проспать всю ночь. Я приехал к тебе, — медленно повторил Джеймс, склоняя голову набок, будто подбирая слова, — чтобы попробовать. Как это будет, как это может быть. Я знаю, что нам придется скрываться. Мы не будем все время вместе, для публики у тебя будет какая-то девушка. Мы не сможем открыто жить вместе, ходить на свидания. Но я на это согласен. Я не хочу рушить твою карьеру. Мы найдем компромисс.

Майкл хмуро смотрел на Джеймса. И не верил.

— Ты говорил — я все разрушаю, — сказал он. — В твоей жизни. А если это случится опять?.. Я вновь что-то разрушу. Нам опять будет больно.

Джеймс поставил бутылку пива перед собой, покрутил ее, подцепил ногтем этикетку.

— Это правда, ты разрушаешь, — сказал он. — Но не все. Только то, чему пора было остаться в прошлом. Моя жизнь с родителями изматывала меня. Мои отношения с Винсентом должны были закончиться… Ты был прав, — Джеймс поднял глаза. — Я нашел в нем отца. Который меня никогда не бросит, который позволит мне все, что я захочу — даже тебя. Он не оставит меня из-за работы, все простит, все поймет, все примет… даже то, что я его не люблю. Но чтобы оставаться с ним, я должен был оставаться слабым. И мы не могли это прекратить. Но ты помог.

Джеймс вздохнул. Майкл молчал, поминутно прикладываясь к уже пустой бутылке и высасывая из нее пену.

— Я все время прогибался под мнение других, — сказал Джеймс. — Я был таким, каким меня видели. Мать хотела, чтобы я был незаметным, послушным, не мешал ей — и я был таким. Отец хотел, чтобы я был честным, порядочным, правильным — я был таким. Никто бы не умер, если бы я не сдержал слово и общался с тобой. Но каждый день страданий превращал мою честность в доблесть. И это было единственное, за что я держался, потому что все остальное разрушилось. Потом появился Винсент — ему я был нужен слабым, беззащитным, потерянным. И я был им. Знаешь… — грустно сказал Джеймс. — Я сейчас уже не уверен, любил ли тебя — тогда. Я был так ослеплен восторгом — ты видел меня таким, каким не видел никто. Ты принимал, не осуждая. Не пытался вылепить из меня что-то свое. Ты заглядывал в меня, как в подвал с фонариком, шарил лучом по стенам. Искал меня. Узнавал меня. Хотел разглядеть. Ты дал мне столько места рядом с собой!.. И все было — мое! Ты казался мне единственно настоящим среди всех людей. Я сходил с ума от страха лишиться этого, лишиться такого себя, каким ты меня тогда видел.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — севшим шепотом признался Майкл.

Джеймс нервным жестом взъерошил волосы, шумно вздохнул, обхватил голову за виски.

— Я все время, как летучая мышь, бьюсь об людей и пытаюсь понять, кто я такой. Но мой сонар — он сбоит, он, как у того кита, на другой частоте. Я не слышу ответа. Не понимаю, кто я. Какой я. Когда я уехал в Гонгонг, я встретил там одного человека. Он рассказал мне, что был в ашраме в Непале. Провел там три месяца, искал ответы. Он сказал, там есть один монастырь, до него почти не добираются туристы, потому что сначала нужно лететь из Катманду, а потом два дня идти по горам, потому что дорог там нет. И я понял, что мне это нужно. Я уехал туда, в горы. Я хотел понять, что я услышу, если рядом не будет ни одного человека. Что останется от меня, когда я окажусь один, если никто не станет мне говорить, каким я должен быть?..

— И что ты услышал?..

Джеймс невесело улыбнулся.

— Себя, — сказал он. — Я наконец увидел себя. Слабым. Зависимым. Прогибающимся под чужое мнение. Напуганным. Депрессивным. Я такой. Я принял себя таким. И понял, что могу с этим жить. Быть таким — и все равно отвечать за себя и свою жизнь, не ждать готовых решений от других, отличать свои желания от чужих желаний. Знаешь, — улыбнулся он, и глаза вдруг показались ярче обычного, — я провел там несколько месяцев. В монастыре, высоко в горах. Там так тихо, так… просто. Сначала я боялся того, что услышу. Потом — что боюсь слишком сильно и ничего не услышу. А потом просто слушал. Горы. Воздух. Как льется дождь, как крошатся камни. И я понял, что во мне, на самом деле — очень много меня. Я не только слабый, не только напуганный. Я разный, — он весело растопырил пальцы, будто только десять сразу могли продемонстрировать многообразие его натуры. — Я думаю, я еще вернусь туда. Мне кажется, тебе бы там тоже понравилось.

— В монастыре? — с опаской спросил Майкл. — Сидеть и медитировать в одиночестве?.. Я бы сбежал оттуда через три дня.

— Вот, — Джеймс наставил на него палец. — Я тоже хотел сбежать. Но остался. Я был в своем рехабе, ты — в своем. Кстати, — серьезно сказал он. — Спасибо, что тогда передал через Питера, что ты в порядке. Я хотел прилететь, я думал — вот, это веское оправдание, мне нужно тебя поддержать, быть с тобой… Ты помог мне остаться, иначе я бы сорвался, и все закрутилось бы снова… Это было важно. Спасибо.

Майкл незаметно вздохнул. Кажется, они немного отвлеклись от темы возвращения Джеймса. Даже думать об этом было страшно, куда привычнее было разговаривать о чем-то, что не касалось их нынешних отношений.

— Ладно, может быть, я бы не сбежал, — с сомнением сказал он. — Ты точно уверен, что тебя там не затянули в какую-то секту?

Джеймс рассмеялся. Браслеты и шнурки у него на руках притягивали взгляд, словно гипнотизировали. Татуировки сплетались в одну картину, но чтобы разглядеть ее, нужно было попросить Джеймса перестать жестикулировать и посидеть ровно, а Майкл не хотел его прерывать.

— Теперь я хочу узнать, кто ты, — сказал Джеймс. И кто я рядом с тобой. И что у нас может получиться. Я хочу попробовать, не прячась по углам, не убегая к тебе от другого. Я не хочу гадать, был ли у нас шанс быть вместе. Я хочу знать, есть он или нет.

Майкл поставил пустую бутылку на стойку, оперся обеими руками на столешницу. У него слегка кружилась голова, соображалось плохо.

— Ты думаешь, получится?..

— Я не знаю, — сказал Джеймс. — Но хочу узнать. Я хочу знать, как это — быть с тобой. Одной любви не достаточно — но, может, мы найдем что-то еще?..

Майкл кашлянул в кулак — в горле вдруг запершило, словно там пощекотали перышком. Кашлянул раз, другой — не помогло, кажется, стало только хуже. Джеймс слез с табурета, обогнул стойку и встал рядом, легонько похлопал по спине. Майкл, развернувшись, схватил его за плечо. Медленно подтянул к себе, взял за плечи уже двумя руками. Сжал пальцы. Джеймс был вполне материален.

— Ты мне не снишься, — констатировал Майкл.

Джеймс почти виновато поджал губы и помотал головой. Прости, мол, не снюсь.

— И это не твоя астральная проекция из Гималаев.

— Нет, я могу астрально спроецироваться только до Катманду, дальше не умею.

Майкл прислонил его к себе, обнял двумя руками.

Так и не получалось поверить.

Что это правда.

Что спустя столько лет Джеймс все же пришел к нему.

К нему. Чтобы остаться. Чтобы попробовать.

Он пах теперь совершенно по-незнакомому. И у него была борода, Майкл чувствовал ее у щеки. Далеко позади остались те восемнадцать, романтические кудри, юное лицо, точеная фигурка подростка. Теперь Джеймсу было тридцать, он был взрослым, раздался в плечах, отрастил круглые бицепсы, набил рукава.

Майкл осторожно потянул его ближе к себе — и Джеймс поддался, со вздохом прильнул теснее.

— Значит, «давай будем»? — шепотом спросил Майкл.

— Да, — тоже шепотом, улыбаясь, ответил Джеймс. — Давай будем.

Они постояли, обнявшись. Потом Майкл спросил:

— Что будешь делать? Вернешься в Париж?..

— Нет… Я понял, что терпеть его не могу. Вся моя память о нем — как родители ссорились или как я тосковал по тебе. Я поеду в Лондон, подыщу там квартиру…

— Э, нет, — сказал Майкл и распрямился, отодвинул Джеймса от себя и испытующе глянул ему в лицо, будто до сих пор искал подвох. — Не надо искать. У меня там квартира. Я просто дам тебе ключи, и живи.

Джеймс промычал что-то согласное.

— Только я не успел ее нормально обставить, — предупредил Майкл. — Просто натащил барахла. Устраивайся там как угодно.

— Там хотя бы есть на чем спать?.. — спросил Джеймс.

— Кажется, да, — с сомнением сказал Майкл, который точно помнил только про мотоцикл посреди гостиной, полосатые кружки, картонный самолетик и печатную машинку. И шкаф с книгами. Про кровать он не помнил. — Или нет. Вроде диван был. Да просто купи все, что тебе будет нужно.

— Хорошо, — сказал Джеймс.

— У нас есть поговорка, — добавил Майкл. — «Живи в моем сердце — и не плати за аренду». Вот и — живи.

Джеймс поцеловал его в скулу, уколов щетиной. Майкл молчал, смотрел на него. Джеймс тоже — разглядывал.

— Не верится, да?.. — спросил Майкл.

— Абсолютно, — подтвердил Джеймс. — Даже странно.

— Наверное, время должно пройти, — предположил Майкл. — Чтобы привыкнуть. Пока… оглушает. Где ты был?.. — спохватился он. — Расскажешь?.. Я отправлял тебе фото Бобби, а ты молчал. Ты их видел?..

— Я был — много где, — отозвался Джеймс. Поднял голову, посмотрел Майклу в глаза. Приподнявшись, поцеловал в уголок губ и подался назад. Майкл неохотно расцепил руки. В голове звенело, его слегка мутило, будто у него было легкое сотрясение. — Сначала я жил в Гонконге. Меня давно звали туда поставить адаптацию одной пьесы, и я решил, что настало подходящее время этим заняться. Потом я уехал в Непал. А оттуда отправился просто смотреть мир. Я был в Индии, в Таиланде, Вьетнаме, Южной Корее. Мне нужно было пожить одному. Безо всех, без вас — особенно без тебя.

Это звучало обидно, будто Майкл лично только и делал, что портил ему жизнь. Но Майкла, кажется, уже понимал, что обижаться тут не на что. Не в нем было дело.

— Первое время мне было безумно страшно, — сказал Джеймс. — Мне казалось, я потерялся в огромном городе. Я не сумею сообразить, что делать, если что-то случится. Мне придется делать все самому!.. Все, от вопросов с билетами, документами, городским транспортом — до мытья посуды. А если мне станет плохо, а если у меня будет паническая атака — мне некого будет позвать?..

— И как ты справлялся? — спросил Майкл.

— Поначалу — неплохо. Потом стало трудно, было множество дел, которые некому было поручить, приходилось разбираться самому. А потом… потом я понял, что могу быть один. Жить один. И мне не нужно срочно искать кого-то, чтобы заменить тебя или Винсента, чтобы кто-то спасал меня. Я могу спасти себя сам. Точнее, — он улыбнулся, окончательно отстранился, — меня больше не нужно спасать.

Майкл кивнул. Предложил:

— Давай сядем. У меня голова кружится. От шока.

— Да, — Джеймс прикусил губу, взял Майкла за руку и потянул к дивану. — У меня будет только одно условие.

Майкл упал на мягкое сиденье, встряхнул головой.

— Какое условие?

— Винсент останется в моей жизни, — сказал Джеймс, сев рядом. — Он хороший человек, он мой друг, мой издатель.

Джеймс тяжело вздохнул, сплел пальцы.

— Ему многое пришлось пережить из-за меня. Он не заслуживал всего того, что я с ним делал. Он очень во многом был для меня, как отец — и ему, к сожалению, доставалось все то, что я хотел, но не мог сделать с настоящим отцом. Этот бунт против правил, побеги от него к тебе, нарушение обещаний, ложь… Он нашел в себе силы простить меня за это, и я благодарен ему. Я хочу продолжать с ним общаться, и это условие не обсуждается, нравится оно тебе или нет.

— Ладно, — сказал Майкл. — Я не против. Мы с ним тоже немного пообщались, пока тебя не было. Он нормальный.

Джеймс удивленно взглянул ему в лицо.

— Мы поддерживали друг друга, вроде как, — сказал Майкл, смущаясь от его взгляда. — Я ничего не имею против.

— Поддерживали?..

— Ага, — Майкл не удержался, добавил смущения.

— Скажи, что ты с ним не спал!.. — дрогнувшим голосом потребовал Джеймс.

— Ну, я приезжал к нему один раз…

— Что?!

Майкл не смог играть дальше — рассмеялся.

— Да я приезжал по делу!.. Просто переночевал у него, и все, ничего тако… Эй!..

Джеймс схватил диванную подушку и ударил его, Майкл едва успел закрыться руками.

— Ты!.. Не смей так шутить!..

Майкл, хохоча, уворачивался от ударов, Джеймс с нервным смехом лупил его подушкой, попадая по плечам и по голове

— Никогда! Никогда не смей так шутить!

Майкл опрокинулся на диван, Джеймс оказался сверху, гневный, смеющийся.

— А я так больше и не смогу — Винсент у тебя был только один!

Майкл выхватил у него подушку. Джеймс, все еще смеясь, упал на него, шутливо ткнул кулаком в челюсть. Потом глубоко вздохнул, улегся ему на плечо. Майкл сцепил руки у него за спиной, прижимая к себе. Потом погладил, поворошил волосы. Скользнул кончиками пальцев по аккуратной щетине вдоль щеки.

— Тебе идет, — негромко сказал он. — Оставь.

Джеймс тихо угукнул.

— Поживи тут хотя бы немного, — попросил Майкл. — Давай хоть привыкнем…

Он остановился, не зная, как продолжить. Джеймс упал ему в руки так внезапно, что вместо ослепляющего счастья и уверенности в том, что теперь все само по себе наладится, он чувствовал страх и растерянность.

— Ты веришь, что у нас получится?.. — спросил Майкл, пристраивая под голову отобранную подушку.

Джеймс незнакомым жестом прочесал бородку ногтями от уха до подбородка.

— Я верю, что справлюсь, если у нас не получится, — сказал он, поднимая голову, чтобы посмотреть в глаза. — Я не знаю, Майкл. Честно. Я не знаю, что выйдет.

Глядя на него, Майкл чувствовал, как из тела медленно уходит оцепенелая оторопь. Он еще не успел ни поверить, ни понадеяться — но вот, Джеймс был здесь, с ним, сейчас, и у них был шанс. Еще один. Сделать все по-другому.

— Почему ты не отвечал? — спросил он. — Я столько писал тебе.

— Я все видел, — сказал Джеймс, разглядывая его лицо. — Я все смотрел, и следил за съемками — спасибо, что не бросал писать! Я не отвечал, потому что знал, что нельзя. Я был зависим от тебя. Если бы ты позвал, если бы я просто услышал твой голос — я знал, что не удержусь. Брошу все и прилечу к тебе. Я не хотел этого так. Я хотел прийти к тебе трезво. Прости, что молчал. Прости, что мучил тебя. Мне за столькое надо перед тобой извиниться…

— Тебе? — изумился Майкл. — Это я тебе в прошлый раз наговорил!.. Это мы с Винсентом тебя заставили согласиться на эту блядскую жизнь втроем! Я же видел, что ты не хотел — прости меня.

Джеймс выглядел удивленным.

— Нет!.. Нет, вы ни в чем не виноваты, это я никак не мог определиться, это я не мог сам понять, чего я хочу, чего не хочу. У меня не хватало сил отказаться от одного из вас, и я знаю, как вам обоим было трудно. Это тебе нужно простить меня за то, что я был таким трусом.

— Я тоже им был, — признался Майкл. — Я тоже хотел удержать одновременно и тебя, и карьеру.

— Мы просто неправильно к этому подходили, — сказал Джеймс. — Мне правда нужны вы оба, но Винсент нужен мне как друг, а не как муж или любовник. Наша свадьба была ошибкой. Я не могу сделать его счастливым, но я хочу, чтобы он был рядом. Может, со мной и твоей карьерой получится так же?

— Может быть, — смиренно сказал Майкл. — Ты же слышал, я тоже сейчас один. У меня новая студия, они не будут навязывать таких жестких правил.

Джеймс потерся ухом о его плечо и негромко угукнул.

— Извини, что я сейчас о банальном… А давай мы съездим куда-нибудь пообедать?.. — попросил он. — Я только завтракал, и это было в пять утра. Тот французский ресторан, где мы как-то были, меня устроит.

— Только не говори, что в своем ашраме соскучился по круассанам, — ревниво сказал Майкл.

Джеймс посмотрел ему прямо в лицо.

— Майкл. Ты всю жизнь собираешься мне это вспоминать?..

— Да, — твердо сказал Майкл и поцеловал его в губы. — Я собираюсь вспоминать тебе это всю жизнь.

Глава 42

Зак был прав — Ларри начал войну. Он поднял все свои связи, потянул за все ниточки, и на фильм обрушилась волна разгромной критики. Эффект был ужасающим.

Но — не тем, который ждал Ларри.

Фильм ругали так громко, страстно и часто, что он постоянно был на слуху. Многие смотрели его из чистого любопытства — чтобы быть в курсе. Посмотрев, удивлялись жестким рецензиям, вступали в спор. Если бы не это, он незаметно прокатился бы по фестивалям, вышел в паре сотен кинотеатров, на дисках — и на этом бы все и кончилось. Но Ларри заставил говорить о нем всех, он подал фильм как худшее событие года… И он стал событием.

Ребята из «Сильвер Бэй», разумеется, молчать не стали. Но они не заказывали рекламных статей, не осаждали маститых публицистов и критиков — они обращались напрямую к своей аудитории, к миллениалам — к тем, на ком Ларри делал огромные деньги, выпуская отлично выпеченные блокбастеры. И они смеялись над ним. Они смеялись над критикой, они хохмили, рисовали стрипы, они доводили разгром фильма до абсурда. Они возвели ругань фильма в моду. Они сделали из этого тренд, и он всколыхнул сеть.

И люди пошли смотреть на кита.

Ларри, ослепленный желанием нагадить на голову своему прямому конкуренту и максимально снизить рейтинг Майкла, чтобы тот достался другой студии сильно потрепанным, не учел еще один важный фактор. Вторым режиссером фильма был Арджун. А он, в отличие от Майкла, новичком не был. У него было имя, у него была репутация. Его давно знали как независимого артхаусного режиссера, и для европейского кинематографа это был в первую очередь его фильм. И европейские, в первую очередь британские кинокритики встретили фильм восторженно.

Майкл думал, что это настоящая ирония. Фильм никогда не стал бы настолько известен, не вложись Ларри в кампанию по его уничтожению. Но теперь эта кампания работала против него. Если бы все молчали, о нем бы никто не узнал. Но, поторопившись перехватить всех влиятельных рецензентов и заказав десятки статей, он сделал так, что теперь о фильме говорили все.

И о Майкле — вместе с ним. Ему каждый день звонили с просьбой дать интервью, что-то прокомментировать, появиться на вечернем и утреннем шоу, сделать фотосессию для глянцевого журнала. Сотни людей, возвращаясь из кинотеатров, писали в соцсетях о том, что этот фильм — о них, об их жизни, их страхах, надеждах, проблемах. Нарезка кадров разлетелась по блогам, «Сильвер Бэй» выпустила фильм на диске, и одна только выручка от продаж едва не перекрыла затраты на его покупку. Люди, которые раньше готовы были носить Питера на руках за роль Терренса, теперь восхваляли его за прекрасную репрезентацию асексуала и требовали, чтобы в следующем фильме он сыграл трансгендера. Агентство Зака утонуло в сценариях о проблемах гендерного и сексуального самоопределения.

Скандал Майкла с Викторией, вопреки всем ожиданиям, лишь добавил блеска его образу обаятельного плохиша (с глубоким внутренним миром). Несмотря на то, что очень многие, поведясь на ее признания, требовали оторвать Майклу руки, куда больше людей прислушивалось к голосам в его защиту — а их было много. Больше всего Майкла удивил Коди.

— Никогда не видел, чтобы он обижал женщин, — заявил Коди в каком-то из своих интервью, вообще не связанных с Майклом — его спросили лишь потому, что они были партнерами по съемкам «Баллингари». — Я знаю его много лет, он всегда любил женщин. Во всех смыслах. Если то, о чем говорит Виктория, правда — я не хочу ставить ее слова под сомнение, просто говорю то, что сам видел, когда она приезжала на съемки нашего фильма в Ирландию — то их проблемы начались уже позже. Тогда они были счастливы вместе, вот и все, что я могу сказать.

Майкл позвонил ему лично — сказать спасибо.

— Знаешь, что бы там ни было, этот фильм помог мне подняться, — сказал Коди. — Так что я не в обиде. Хоть ты и повел себя, как мудло.

— Мне правда жаль, что пришлось вырезать ту сцену — но со мной согласились и режиссер, и сценарист, — сказал Майкл.

— Да плевать, — небрежно сказал Коди. — Это уже неважно. Я не буду ни за что извиняться — в конечном итоге все оказались в выигрыше, ведь так?

— Ты мог бы извиниться перед Питером. Ему тяжело пришлось.

— Пусть закаляется, — сказал Коди. — Это такой бизнес, без скандалов тут никуда. Считай, я ему помог получить прививку. Он мне должен спасибо сказать.

— Сомневаюсь, что он когда-нибудь скажет, — ответил Майкл. — Это было жестоко.

— Зато из вас получился хороший тандем, — сказал Коди. — Так что не о чем тут говорить.

— У меня есть новость, которая тебе не понравится, — сказал Майкл.

Джеймс, развернувшись от кастрюльки, поставленной на плиту, поискал взглядом крышку. Майкл обошел стойку, выдвинул ящик и вручил Джеймсу крышку нужного размера.

— Что за новость? — хмуро спросил Зак в трубке.

— Даже две новости, — подумав, сказал Майкл.

— Какие? — напряженно спросил Зак.

Майкл, подтянувшись на руках, сел на столешницу, рядом с разделочной доской, на которую были выложены овощи. Украл кусочек морковки, пока Джеймс отвернулся засыпать рис в воду.

— Первая: в обозримом будущем у меня не будет никаких девушек.

— Почему? Наоборот! — возмутился Зак. — Я как раз хотел обсудить с тобой пару кандидатур! Отличные девчонки, вы поладите — и никаких контрактов на это дело, разумеется.

— Неа, — сказал Майкл, качая ногой. Джеймс сгреб в две горсти нашинкованную морковь, и прежде чем он отошел от Майкла, тот успел быстро поцеловать его в волосы. — Я тяжело переживаю разрыв с Викторией, — беспечным тоном сказал Майкл. — У меня сердечная рана, я не могу ни с кем встречаться. И вообще я в депрессии.

Джеймс улыбнулся, кинув на него короткий взгляд.

— Судя по твоему радостному голосу, никакой депрессии у тебя нет, — отрезал Зак. — И на фото ты прекрасно выглядишь.

— У меня скрытая депрессия, — сказал Майкл, наблюдая, как Джеймс досыпает в рис специи. — На людях я улыбаюсь и веду себя, как обычно, а дома обливаю слезами подушку. И вообще, я не тот человек, который будет показывать всем свои истинные чувства. Я все переживаю внутри.

— Так, не делай мне дурную голову — что ты задумал? — прямо спросил Зак. — Еще один фильм? Теперь про единорогов? У тебя контракт с «Сильвер Бэй», ты от него не отвертишься!

— Я помню, все хорошо, я в деле, — сказал Майкл. — Тут другое.

— Не тяни, — приказал Зак, когда Майкл замолчал.

— Мы с Джеймсом решили попробовать, — признался Майкл. — Он развелся, я свободен. Я хочу, чтобы ты знал, что мы вместе.

Зак тяжело вздохнул в трубке. Джеймс развернулся, прикусив деревянную лопатку, с любопытством смотрел на Майкла. Тот пожал плечами: Зак пока молчал. И молчал долго.

— Ты что, даже не будешь на меня орать? — спросил Майкл.

— Я знал, что ты однажды ты возьмешь шуруп и провертишь мне дырку в середине сердца, — обреченно сказал Зак. — Я знал.

— Мы не будем это афишировать.

— Да уж, пожалуйста! — ядовито ответил Зак.

— Он поживет у меня немного, потом уедет в Лондон.

Зак облегченно вздохнул.

— Ладно, это хорошая новость — ты не потерял голову.

— У нас все сложно, мы тоже не хотим форсировать события, — сказал Майкл. — Так что не паникуй.

— Кто об этом знает? — спокойно спросил Зак.

— Пока никто, но друзьям я скажу. Паре человек. Родителям, конечно.

Джеймс выжидательно поднял брови. Майкл снова пожал плечами, мол, ничего пока не понятно.

— А ты остаешься здесь? — спросил Зак.

— Да, я остаюсь. Я не планирую ничего бросать, мы будем искать компромисс. Буду больше связываться с европейскими проектами — там сейчас много снимают.

— Ладно, — сказал Зак.

— Ладно? — удивился Майкл.

— Майки, — вздохнул тот. — Я тебя знаю. Сучье упрямство написано на всем твоем лице между бровями и позвоночником. Переубеждать не буду, ты большой мальчик и сам понимаешь возможные неприятности. Поздравляю, что ли, — опять вздохнул он.

— Спасибо, — сказал Майкл.

Зак буркнул в ответ, что «спасибо» на хлеб не положишь и повесил трубку.

Майкл взял луковицу рядом с собой, начал чистить.

— Как он отреагировал? — спросил Джеймс.

— Не обрадовался. Но поздравил.

— Значит, все хорошо?..

— Да. Вроде да.

Он отложил телефон, спрыгнул со столешницы и начал нарезать лук.

Они готовили вместе, словно делали так всегда. Обменивались короткими фразами, легкими поцелуями, если приходилось пройти мимо друг друга к холодильнику, плите или дальним шкафчикам. На запах готовящегося мяса прицокал Бобби, требовательно облизнулся и сел в проходе. Джеймс погрозил пальцем собаке с особыми кулинарными потребностями, помешивая рагу.

— Возвращайся в Лондон на Рождество, — сказал он. — Я постараюсь сделать из твоей холостяцкой берлоги что-нибудь вменяемое.

Майкл отложил нож, высыпал в сковороду нашинкованную зелень, добавил томатного соуса.

— Мне страшно думать, что надо тебя отпустить, — признался он, облизав ложку. — Не хочу, чтобы ты уезжал. Сам знаю, что так будет лучше, но очень не хочется.

— Чего ты боишься? — спросил Джеймс.

— Да всякой ерунды, — Майкл пожал плечами. — Просто не по себе, будто предчувствие какое-то. Ты точно не хочешь остаться здесь?.. Можно было бы найти тебе дом или квартиру неподалеку.

— Мы это уже обсуждали, — сказал Джеймс. — Я не хочу жить в Лос-Анджелесе. Я люблю Лондон. И так будет безопаснее для тебя.

Майкл угукнул, провел ладонью по его спине, будто до сих пор проверял, что Джеймс реален. За пределами дома они не смогут себе этого позволить. Им вообще нельзя позволять себе многое — но они позволят себе самое главное. Друг друга.

— Будет непросто, — задумчиво сказал Майкл. — Отношения на расстоянии… Ты еще здесь, а я уже начинаю скучать.

Джеймс промолчал, помешивая рис.

Майклу иррационально хотелось сделать какую-нибудь глупость. Послать все к чертовой матери, всю карьеру, всю работу, проекты, фильмы и роли — схватить Джеймса в охапку и не отпускать никогда. Но это бы значило, что он опять действует из страха. Уничтожить столько лет упорного, тяжелого труда, и остаться — с чем?.. С Джеймсом. Да. Но без работы и без перспектив. Была бы у Майкла другая работа — нелюбимая, скучная, будь он офисным клерком — он бы, конечно, так и сделал. Но он занимался тем, о чем мечтал почти всю свою жизнь. И он еще очень многое хотел сделать.

— А что насчет Нью-Йорка?.. — с надеждой спросил Майкл. — Не хочешь пожить там? Было бы ближе ко мне. Летали бы на свидания в Мексику, виделись чаще.

Джеймс в задумчивости склонил голову.

— Я подумаю, ладно?.. — сказал он. — Сейчас я хочу в Лондон, а дальше мы посмотрим, что нам делать. Я сам хочу… — начал он и остановился. Сжал пальцы в кулак. — Конечно, я хочу быть ближе к тебе, жить с тобой. Но я не хочу рисковать всем, что у тебя есть, отнимать у тебя твою жизнь.

У Майкла зачесались ладони. Он обнял Джеймса, положил их ему на спину. Может, это не настолько и значимо — быть близкими на публике. Может, им хватит того, что они могут быть вдвоем за стенами дома. Несправедливо, но мир так устроен, что поделать.

— Я сделаю кофе, — сказал Джеймс. Поцеловал Майкла в скулу и высвободился из его рук. — Но у тебя кончились зерна, хватит только на одну чашку.

— Ничего, — тот поворошил овощи в сковородке, чтобы занять себя чем-нибудь. — Мне неважно, я не кофейный маньяк.

Джеймс улыбнулся.

— Буду знать, что тебе можно подсовывать растворимый в пакетиках «три в одном».

— А что?.. — удивился Майкл. — Он вкусный!

Джеймс притворился, что возмущенно закатывает глаза.

В начале декабря Джеймс улетел в Лондон. Майкл сам отвез его в аэропорт. Целовать на прощание не стал — они просто обнялись.

— Позвони мне, как доберешься, — попросил Майкл. — Термостат на стене, слева — запомнил? Может, там надо поменять батарейку — купи по дороге на всякий случай. Повтыкай все в розетки — там ничто не подключено, кроме чайника.

— Майкл, я разберусь, — с улыбкой сказал Джеймс. — Не психуй.

Майкл смиренно вздохнул.

— Я постараюсь вырваться на Рождество, — сказал он. — Но это не от меня зависит, ты знаешь.

— Я знаю, — кивнул Джеймс. — Что-нибудь придумаем, до Рождества еще много времени.

Майкл стоял, смотрел, как он уходит к линии таможенного контроля. Вскоре он потерялся за чужими спинами, его макушку было не различить среди других голов. Майкл постоял еще немного, пытаясь найти его в шевелящейся толпе — но сам понимал, что уже не найдет.

Он страшно скучал — но то, что он обрел, уже было лучше, чем ничего. Лучше, чем молчание Джеймса на протяжении почти полутора лет.

Была какая-то издевка в том, что ему приходилось постоянно довольствоваться малым. Не тем, чем хотелось. Соглашаться на синицу в руках, отпуская журавля в небо. Но, может, получить все сразу он и не мог. Сейчас у него был Джеймс. Пусть даже в эту конкретную минуту он был не с ним — они были вместе. Пусть так, пусть на разных континентах, пусть врозь. Так лучше, чем вовсе не быть с ним.

Он ведь может делать не по три-четыре фильма за год, а по два. По одному. Выбирать интересные проекты — теперь он мог выбирать. Теперь у него предложений было больше, чем когда-либо. Теперь его готовы были ждать, что бы там ни говорил Зак. Он больше не обязан был поднимать себе популярность слухами о своей личной жизни. Мало ли звезд, которые не афишируют свои семьи?.. У него теперь было имя. Его знали и помнили без постоянных сплетен о том, с кем он спит.

Кто-то толкнул его локтем, и он очнулся — в двери аэропорта вливалась толпа туристов из двух автобусов. Он вышел на улицу, отправился к парковке. На ходу в кармане завибрировал телефон — Дакота.

— Майкл, — тоном, не терпящим возражений, сказала она, и отчетливо шмыгнула носом, — нам надо поговорить.

— Что случилось? — с беспокойством спросил тот.

— Я в больнице, приезжай, как только сможешь.

— Что случилось? — не на шутку испугался он. — Ты в порядке?

— Да, — она резко шмыгнула носом еще раз.

— Что-то с Браном?..

— Ларри избил одну из моих девочек, — твердым голосом, в котором явно слышались слезы ярости, сказала она. — Мне нужна твоя помощь.

Майкл выдохнул, потер лоб.

— Так. Хорошо. Я сейчас приеду, где ты?

Он быстрым шагом дошел до Анны-Лисы, распахнул дверцу.

— Я не дам этому ублюдку ходить по земле, — жестко сказала Дакота. — Он сломал Кристе челюсть! Ты бы видел ее синяки!..

— Господи, какой урод. Вы уже обратились в полицию?

— Какая полиция, Майкл! — воскликнула та. — Она проститутка, дело даже не дойдет до суда! Невозможно доказать насилие над девочкой из эскорта.

— Чем я могу помочь?

— Я хочу, чтобы об этом заговорили, — сказала Дакота. — О том, что он делает. Его нужно остановить.

— Как?

— Помоги мне найти тех, кто заговорит. Попроси выступить против него. Поодиночке их никто никогда не слушал, но если их будет много — кому-то придется обратить на это внимание. Я в курсе, что на нас с Кристой всем плевать. Но он заставляет ложиться под себя всех, кого видит. Актрис, моделей — на кого падает глаз. И все это знают. И все молчат.

Майкл сел, побарабанил пальцами по рулю.

— Ты сам был под ним, ты знаешь, как это работает. Поговори с Викторией, в конце концов!..

— Не думаю, что она поможет, — с сомнением сказал Майкл. — Она боится его — но еще больше она боится потерять свое место.

— Она у него не одна.

— Да, — согласился Майкл. — Она у него не одна.

— Ты поддержишь меня?..

— Дай мне подумать, — попросил Майкл.

— Тут нечего думать! — перебила Дакота. — Эту скотину надо остановить! Он решил, что ему все позволено — но это не так! Ты точно знаешь тех, кого он вынуждал спать с собой. Поговори с ними, дай мне поговорить с ними! Они должны рассказать, что он делал.

— Ты хочешь его посадить? — спросил Майкл.

— Я хочу засунуть ему в жопу отбойный молоток, кастрировать и закопать в землю живым, — спокойно сказала Дакота. — Но не хочу марать руки. Так что да, я хочу его посадить. Для этого мне нужно, чтобы против него встал кто-то кроме меня и Кристы.

— Я сделаю все, что смогу, — после короткой паузы сказал Майкл. — Я с тобой.

Дакота молчала какое-то время, потом тихо сказала:

— Спасибо. Я знаю, что если Виктория заговорит, это ударит по тебе. Потому что ты знал и молчал.

— Ну, значит, мне придется ответить за то, что я знал и молчал, — сказал Майкл. — И вот что. Свяжись с Заком. Он поддержит тебя, он сам хочет опрокинуть Ларри.

— Спасибо. Поздравляю, кстати, — в голосе Дакоты послышалась улыбка.

— С чем? — удивился Майкл.

— Как — с чем? — тоже удивилась Дакота. — Сегодня объявили номинантов на Золотой Глобус. Твой фильм в списках. Ты чем занимался весь день — спал?..

— Ну… — протянул Майкл, совершенно не собираясь рассказывать Дакоте, чем именно он занимался все утро и еще часть дня перед тем, как поехал в аэропорт. И вдруг его осенило: — Так вот почему Ларри взбесился!.. Я не отдал ему успешный проект. Теперь все награды за него соберет «Сильвер Бэй», а не «Нью Ривер».

— Удивительно, как люди, забравшиеся так высоко, могут быть такими мелочными, — сказала Дакота.

Когда Майкл приехал в больницу, она встретила его в коридоре возле палаты.

— Как Криста? — спросил Майкл, передавая Дакоте огромный букет.

— Спит. Она выкарабкается, — решительно ответила та. — Боевая девчонка. Ты помнишь сенатора, с которым я была в «Киприани»?

— По-моему, я его даже не видел, — признался Майкл.

— Неважно. Он мой старый клиент, я поговорила с ним. Он сказал, Ларри теперь мало быть большой шишкой в ЛА, он пытается пролезть в Вашингтон. Это никого не радует. У него есть союзники, но если мы вытащим на свет все, что он делал — они разбегутся. Надо сделать все грамотно, — задумчиво добавила она.

— У тебя уже есть план?

— У Ларри много врагов, — сказала Дакота. — Особенно здесь. Никому не нравится, как он себя ведет. Он слишком агрессивен, он нарушает правила. Многие хотят избавиться от него, так что мы будем не одни. Ты поговорил с Викторией?

— Еще нет, — сказал Майкл. — Я не уверен, что она согласится. У меня есть вариант получше. Ты помнишь скандал с Фабьен?..

— Майкл, — мурлыкнула Фабьен в трубку. — Рада тебя слышать. Как твои дела?

У нее был все тот же мягкий бархатный голос и акцент. Майкл улыбнулся, услышав ее. Было приятно как минимум то, что она не послала его сходу. Возможно, у нее сейчас был период разлада с Гийомом и она была не против получить чужое внимание. В груди ничего не дрогнуло, даже не потеплело. Слышать ее было приятно — и только.

— Привет, — сказал он. — Все хорошо, спасибо. У меня есть одна новость — думаю, тебе будет интересно.

— Да?.. — спросила она, мастерски модулируя голос, так что у Майкла невольно мурашки побежали по затылку. Он улыбнулся, заметив это.

— Прости, что я не защитил тебя, когда должен был, — сказал он, убирая улыбку. — Но сейчас ситуация изменилась, и я хочу наверстать упущенное. Есть одна девушка. Ларри избил ее, она сейчас в больнице.

— Виктория? — изумилась Фабьен. — Он сошел с ума?..

— Нет, не Виктория. Другая. Я сейчас у нее в больнице.

— Он ублюдок, Майкл, я всегда это говорила, — сказала Фабьен.

— И ты всегда была права. Если ты заговоришь об этом снова, я поддержу тебя. Он теряет контроль, его нужно остановить.

— О, а пока он не терял контроль, останавливать его было не нужно? — едко спросила Фабьен. — Это твоя подруга — которую он избил?

— Нет. Я ее даже не знаю.

— Тогда в чем твой интерес? — спросила Фабьен.

— Честно говоря — ни в чем, — сказал Майкл. — Просто эта девушка — она из эскорта. Она даже не сможет подать на него в суд, ты понимаешь. Но кто-то должен встать за нее. Я знаю, что должен был сказать все это гораздо раньше, но лучше сейчас, чем никогда. Прости, что не поддержал, когда он унизил тебя. Но если ты выскажешься сейчас, если ты начнешь говорить — начнут говорить и другие. Он не сможет сохранить репутацию, если все это всплывет.

— Поздравляю, что ты проснулся. Но все и так знают, что он это делает, — пренебрежительно сказала Фабьен. — И сотни делают то же самое, только в масштабах поменьше.

— Ты же понимаешь разницу между «все знают и молчат» и «об этом все говорят». Он не удержится на своем месте, если ему начнут предъявлять обвинения в сексуальном насилии. Уроним одного — остальные будут бояться.

Фабьен тихо и задумчиво хмыкнула в трубку.

— И что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она. — Выступила с заявлением? Дала интервью?

— Я сведу тебя с одной девушкой, ее зовут Дакота, — быстро сказал Майкл, пока она не передумала. — Она позвонит тебе и вы договоритесь о деталях. Твой муж будет не против, что эта история вновь поднимется? — запоздало спросил он.

— Гийом? Нет. Он сделает все, что я скажу, — спокойно заявила Фабьен.

— Спасибо, — сказал Майкл.

— Никогда не думала, что настанет тот день, когда я смогу от души пнуть эту сволочь, — задумчиво сказала Фабьен. — Спасибо за хорошие новости, Майкл. Можешь рассчитывать на меня.

По всем расчетам, Джеймс уже должен был прилететь в Хитроу и даже добраться до квартиры. Майкл поминутно проверял телефон — он надеялся, что даже если Джеймс после долгого перелета будет слишком уставшим, чтобы звонить, он все равно обязательно скинет ему сообщение, типа, «Вау» или «Какой ужас».

Но телефон молчал. Майкл начал нервничать, но почему-то не способен был позвонить сам. Было немного жутко думать о том, что Джеймсу может не понравиться его квартира. Хотя, как будто в ней было дело, будто нельзя было выкинуть из нее весь хлам, который Майкл копил там годами, все эти теннисные мячи и ракетки, ноты в позолоченных рамках на кирпичной стене, черепки, книги — будто нельзя было собрать все из этого храма скорби и выбросить, заменить чем-то новым.

Майкл лихорадочно проверил сайт аэропорта Хитроу — рейс Джеймса приземлился без опозданий, и даже со скидками на пробки он должен был быть уже на месте. Ожидание и тревога гоняли его по дому из комнаты в комнату. Майкл включил телевизор, чтобы отвлечься. Бездумно просидел полчаса, пялясь в экран. Потянулся позвонить наконец, пересиливая иррациональный страх — и тут телефон ожил.

— Господи, — выдохнул в трубку Джеймс. Голос у него был сиплым. — Я стою в твоей квартире.

— В нашей, — с облегчением поправил Майкл. — В нашей квартире.

— Я не знаю, что сказать, — признался Джеймс.

— Я очень скучал.

Его вдруг накрыло отчетливое осознание, как же невыносимо ему было без Джеймса все эти годы. Тоска, которую он копил в себе, наконец пролилась через край. Судя по тихим всхлипам в трубке, Джеймса тоже догнало. Они не говорили ни слова, но дыхание, оцифрованное, зашифрованное, через океан и целый континент перелетевшее от одного к другому, говорило лучше всяких слов.

— Ты думаешь, я смогу здесь жить?.. — наконец гнусаво спросил Джеймс, судя по звукам, вытирая потекший нос.

— А что?.. — Майкл провел рукой по лицу, будто стирая усталость. — Хорошее место. И район красивый.

— У тебя мотоцикл стоит в гостиной!.. — Джеймс нервно засмеялся.

— Это память!.. — возмутился Майкл. — Наше первое свидание, первый минет!..

— Продай его на Е-бей, — потребовал Джеймс, одновременно смеясь и шмыгая носом. — Память оставь себе. Я не хочу, чтобы в нашем… в моем доме из гостиной ты устроил гараж.

— Ладно, — послушно согласился Майкл. — Выкидывай все, что хочешь. Продавай, что хочешь. Это твое, ты там хозяин.

В трубке послышался стук снятых ботинок, потом шаги.

— У тебя тут просторно.

— У нас, — поправил Майкл.

— Даже симпатичная кухня. А где спальня?..

— Не помню. Кажется, дальше, по правую руку.

Майкл услышал шаги, щелчок дверного замка, тихое «угум». Потом — протяжный скрип дверцы старого гардероба.

— Там тоже можно все выкинуть, — торопливо сказал он. — Если не хочешь. Не глядя, в мешок — и все.

— Майкл, — выдохнул Джеймс. — Ты покупал мне одежду.

— Я… — начал Майкл и остановился. Ему пришлось подождать, чтобы совладать с голосом. — Я притворялся, что ты там живешь, — шепотом сказал он. — Просто вышел. Или ненадолго уехал.

— Я пришел, — тем же шепотом сказал Джеймс в трубку. — Я приехал.

Майкл закрыл рот рукой, стараясь сдержать дыхание. Сморгнул воду с глаз.

— Знаешь, шкаф нужен будет побольше, — с неестественной деловитостью сказал Джеймс. — У меня много вещей. Здесь поблизости есть мебельные?..

— Есть Икея, — шепотом сказал Майкл. — Не знаю. Не помню.

— Ладно, сам найду, — бодро сказал Джеймс. — А посуда какая-нибудь есть?..

— На кухне, в ящиках.

— А еда?..

— Нет. Я там не готовил.

— У тебя пустой холодильник. С просроченным пивом, — Майкл услышал звон стекла и смешок. — Как может быть просроченным пиво?..

— По-моему, там уже все просроченное, — улыбнулся Майкл, вытирая лицо.

— Ну, — сказал Джеймс, явно оглядываясь, — не все. Самолетик мне нравится. Его оставим.

Глава 43

Время для атаки было выбрано идеально. Борьба за «Оскары» в этом году шла еще жестче — конкуренты Ларри перенимали его методы, осаждали киноакадемиков со всех сторон. Ларри пытался продвинуть сразу три своих фильма, захватить максимум номинаций и максимум наград, потеснив другие студии. Он, как и всегда, вливал в гонку огромные деньги: покупал мнение влиятельных критиков, которые расхваливали фильм, впихивал своих звезд на все вечерние шоу на всех каналах, устраивал вечеринки по самому крошечному поводу, который только можно было пристегнуть к теме фильма. Матерые звезды его студии восхваляли молодых звезд, и ни днем, ни ночью никто не знал покоя.

Под руководством студий скандалы то вокруг одного, то вокруг другого фильма вспыхивали постоянно, не успевал утихнуть один, как уже разгорался другой.

То кто-то вытаскивал на свет божий старые твиты с рискованными шутками, и номинанту приходилось каяться, извиняться и посыпать голову пеплом. На следующий день про это все забывали: вдруг выяснялось, что награждение лауреатов из категорий монтажа и операторской работы не будет показано в прямом эфире — для сокращения хронометража их наградят в рекламных паузах — и монтажеры и операторы выкатывали гневный протест Академии. Но на следующий день с Академией начинала выяснять отношения Гильдия актеров, и про предыдущий скандал уже успевали забыть. А на следующий день ведущий церемонии награждения отказывался от участия, потому что… никто не успевал понять, почему — на следующий день скандал разгорался вокруг байопика, режиссер которого, как внезапно выяснялось, исказил ключевые факты биографии главного героя.

Именно в этот момент Фабьен дала огромное интервью «Нью Йорк Таймс».

— Как вы впервые познакомились с Ларри Блуменсдейлом?

— Ларри был одним из первых людей, с которым я познакомилась в Голливуде, — сказала она. — Я была достаточно знаменита на родине, но мне были интересны американские проекты, мне хотелось поработать с новыми режиссерами, приобрести новый опыт. Когда нас знакомили, его представили мне как «самого могущественного продюсера Голливуда».

— Где это было?

— В Каннах. Нас посадили за один столик на церемонии награждения. Конечно, мне было лестно такое знакомство. В каком-то смысле я вновь была новичком, и мне были нужны связи.

— Кто был с вами?

— Я была со своими друзьями, Ларри распорядился посадить к себе часть нашей компании.

— И каким было ваше первое впечатление от знакомства?

— Мы все были полностью очарованы им — он казался умным, интересным, веселым. Он сказал мне, что он сразу видит настоящий талант — и что меня ждет большое будущее в Лос-Анджелесе. Он был очень обаятельным, и это совершенно обезоруживало.

— Каким был ваш дальнейший опыт общения с ним?

— Второй раз мы встретились с ним после съемок фильма «Сон в летнюю ночь». Он сказал, что его очень впечатлила моя работа и он хотел бы поговорить со мной о моей дальнейшей карьере. Я была очень взволнована. Внимание такого влиятельного человека, который руководит такой крупной студией, может полностью изменить жизнь.

— Где вы встретились?

— Он пригласил меня на деловой ужин с представителями студии, но потом оказалось, что мы будем только вдвоем. Я сразу заметила, что его поведение стало другим. Он буквально пожирал меня глазами. Его обаяние совершенно исчезло, он стал деспотичным, пытался распоряжаться всем — что я буду есть, что буду пить. Когда я заказала себе сок, он заставил официанта принести мне водку с содовой, сказав, что если он платит за обед — значит, он и решает, что я пью. И мне принесли водку, хотя я настаивала, что не хочу. Он отпускал непристойные комментарии, даже не стесняясь, что за другими столиками его мог кто-то услышать.

— О чем вы говорили на встрече?

— Ларри сказал, что у него здесь, наверху, над рестораном, есть частный номер. И что мы может закончить встречу там. Я ответила, что мне больше нравится есть в ресторане. Он сказал, что я не должна быть такой наивной. Что если я хочу быть актрисой, мне нужно уметь делать некоторые вещи вроде этих. Он сказал, что встречался со многими знаменитостями — которых он и сделал знаменитыми — и назвал имена. Очень громкие имена, я была поражена.

— Что вы ответили на его предложение?

— Я отказалась. Он уточнил, понимаю ли я последствия своего отказа. Я была настойчивой. Он сказал — тогда мы здесь закончили. И он просто ушел. На следующий день я узнала, что роль, которая предназначалась мне, была отдана другой актрисе. Мой агент сказал мне в тот день, что не стоило злить его. Он предложил все уладить, сказал мне, что если я буду более покладистой, он простит меня. Но я хочу сказать… Только представьте. Ларри Блуменсдейл — один из тех людей, с которыми вы обязательно столкнетесь, если вы работаете в этой сфере. Рано или поздно, причем скорее рано, чем поздно, потому что он постоянно находится в поиске новых лиц. И вы встречаетесь с ним, с этой влиятельной фигурой, и он говорит вам: «Здесь так устроено». И куда бы ты ни кинула взгляд, ты видишь, как каждый соглашается с ним, уступает ему, заключает с ним сделку. Это везде. Я не думала, что это может измениться. Я не думала, что кто-то вообще хочет что-то менять. Поэтому я вернулась на родину, чтобы быть как можно дальше от него и таких, как он.

Ларри, как всегда, открещивался от обвинений и говорил, что его не так поняли, что он ничего подобного не предлагал, а роль, которую он предлагал Фабьен, отдали другой актрисе только потому, что та лучше для нее подходила.

— Все окончательные решения по кастингу принадлежат команде, — вторили ему представители студии. — Естественно, что когда мы отсматриваем презентации сотни людей и выбираем из них двух, остальные девяносто восемь остаются разочарованными и даже обиженными. «Нью Ривер» и мистер Блуменсдейл никогда не выражали в адрес актрис, занятых или не занятых в наших картинах, ничего, кроме профессионального уважения. Мы сохраняем со всеми корректные и дружеские отношения, и все обвинения в запугивании, принуждении или непристойных предложениях просто абсурдны и являются ложью.

Но у Дакоты и Зака была стратегия. Через несколько дней в другом интервью Ларри упомянули снова.

— Когда мы встретились с мистером Блуменсдейлом, я была моделью. Он хвастался, что встречается с актрисами, но для меня все это звучало так, будто он просто выдумывает. Он с самого начала оказывал мне знаки внимания, предлагал устроить частное прослушивание на роль в сериале, который он делает. Но я не планировала менять профессию и не проявила интереса.

— Как он на это отреагировал?

— Мы были на яхте у одного из моих знакомых. Мистер Блуменсдейл настоял, чтобы я взяла диск с сериалом. Он пригласил меня в свою каюту и сказал, что я должна посмотреть его, прежде чем принимать решение. Я согласилась из вежливости, но в каюте он повалил меня на кровать. С ним было трудно бороться — он крупный мужчина, у меня не хватало сил оттолкнуть его. Я начала кричать, только тогда он отпустил меня. Когда я рассказала об этом друзьям, с которыми была на яхте, они только пожали плечами и сказали: это же Ларри.

Зак и Дакота действовали по плану. Они заручились поддержкой своих влиятельных знакомых, они нашли девушек, которые согласились поделиться своими историями — и столкнули лавину. Если бы Дакота говорила лишь о проблемах девочек из эскорта, толку от этого было бы мало — но с помощью Зака она взяла шире.

Они подняли тему эксплуатации женщин в шоу-бизнесе — и заговорили о том, что для влиятельных и богатых мужчин любая девушка рядом — актриса, модель, стилист, парикмахер, гример, костюмер, горничная, — кажется доступной лишь потому, что находится на расстоянии вытянутой руки. Они заговорили о том, о чем все всегда молчали — о «приватных прослушиваниях» в номерах отелей, о принуждении, о сделках в обмен на роли, о «кушетках для кастинга».

— По решению продюсеров фильма почти вся линия моей героини превратилась в камео, — говорилось в другом интервью. — Во время съемок у меня была второстепенная, но достаточно значимая роль. Ее вырезали почти полностью, оставив только две сцены. Поэтому, когда мой агент сказал, что представители «Нью Ривер» приглашают меня на встречу, я с радостью согласилась. К моему удивлению, мистер Блуменсдейл встретил меня один. И на нем было только полотенце. Он сказал, что хочет проверить, знаю ли я, как вести себя во время съемок эротических сцен. Что он хочет предложить мне фильм, в котором их будет несколько, и хочет быть уверенным в моем умении играть. Он сказал: — Не бойся, я просто хочу узнать, насколько ты хороша в этом. Все через это проходят, это просто этап кастинга. И он снял полотенце и предложил мне начинать импровизировать. Я вылетела из номера в полном ужасе.

— Когда я с кем-то знакомлюсь, особенно с коллегой, актрисой, и нам предстоит совместный проект — конечно же, мы начинаем общаться, — сказал Майкл, когда его попросили прокомментировать разгоревшийся скандал. — И рано или поздно в разговоре с ними я обязательно слышу одну фразу. Рассказывая о своем опыте, о своей карьере, об успехах и неудачах, каждая обязательно добавляет: — Нет, я не «такая девушка». Я ни разу не слышал, чтобы это говорил мужчина. «Нет, я не «такой» — мне пришлось много работать, чтобы пробиться».

Только подумайте — эти девушки стараются оправдаться. Будто любому, глядя на них, само приходит в голову, что они добились своего положения не талантом, а сексуальными услугами. Но все эти «такие девушки», я уверен, предпочли бы делать карьеру иначе. «Такие девушки» оказались уязвимы к манипуляции и угрозам, к физическому насилию, которого они не ожидали. Они стали жертвами — и их же за это и осуждают.

Быть актером — значит иметь совершенно иной уровень личных границ. То, что для каждого человека является интимным, здесь зачастую выставляется на публику. И я говорю не только о публичности в личной жизни. Съемки в любовных, эротических сценах, когда перед толпой совершенно посторонних людей тебе нужно обнажиться и сыграть страсть, а потом твою грудь, твой голый зад увидят миллионы — все это заставляет как-то иначе относиться к себе, к своему уровню допустимого. Границы здесь размываются. И поэтому когда кто-то назначает тебе встречу в отеле, у себя дома, на своей яхте — ты приезжаешь, потому что знаешь: мы все — занятые люди, и ты готов уважать чужое время. И ты не ждешь подвоха.

Связавшись с крупными изданиями, Дакота помогла подготовить несколько разоблачительных материалов. Ее сомнительная репутация заставила общество обрушить на нее шквал критики, мол, кто в своем уме будет доверять свидетельствам проститутки?.. Но Дакота ждала этого шага.

— Как удобна эта позиция, — говорила она, — для тех, кто относится к девушке из эскорта как к вещи. Как удобно оправдывать насилие тем, что оно применено к проститутке. Как удобно, что если ее изнасиловать — она не пойдет в полицию. Преступления словно и нет, если жертва зависима от насильника. Она может быть проституткой — и она будет молчать. Она может быть актрисой — и она будет молчать. Потому что обе они совершенно одинаково боятся заговорить.

Зима стала жаркой, когда случилось то, чего и добивалась Дакота. Скандал вышел из-под контроля. Осмелев от чужих примеров, актрисы заговорили сами. Заку уже не требовалось кого-то искать и договариваться: они начали действовать сами. Они рассказывали, как приходили на прослушивания в номера отелей, где Ларри встречал их в халате на голое тело. Как Ларри вынуждал режиссеров добавлять в фильмы эротические сцены и лично присутствовал на съемках. Как он угрожал, что отказ будет стоить им карьеры.

Отрицания и заверения, что его «не так поняли», больше не помогали. В адрес Ларри полетели судебные иски. Адвокатские конторы жужжали, как пчелы по время сбора нектара, Лос-Анджелес затрясло.

Ларри был арестован. Потом выпущен под залог. Его торопливо исключили из членов Академии. Никто больше не понимал, что будет с «Оскаром» в этом году.

Майкл смотрел на это и понимал, что все это было большой игрой, в которой были задействованы сотни пешек. И он, и Дакота, и Зак, и Фабьен — все они лили воду на мельницу тех, кто оставался в тени. «Нью Ривер Фронтир» была не единственной крупной студией — но Ларри был единственным, кто решил, что ему все позволено. Он привык вынуждать поступать по-своему актрис, режиссеров, продюсеров — всех тех, кто был от него зависим. А когда и этого ему оказалось мало, он решил завести друзей в Вашингтоне, чтобы подняться еще выше. Но другие студии не намерены были прощать ему наглость и беспринципность, с которыми он вел бизнес в последние годы. Они воспользовались моментом — и каждый, кому Ларри когда-то наступил на больную мозоль, каждый, кого он когда-то подставил, подвинул, кому перешел дорогу — каждый встал против него.

Это цунами в очередной раз принесло к Майклу Викторию. Она изменилась — в ней больше не было ни прежней дерзости, ни прежней наглости. Шли разговоры о том, что Ларри покинет руководство студией, а может быть, и сама студия перестанет существовать, поскольку сумма исков к Ларри уже достигла астрономических чисел и продолжала расти. Было ясно, что студия объявит себя банкротом гораздо раньше, чем сумеет расплатиться со всеми, кто жаждал крови.

Виктория была похожа на запуганную мышь. Она выглядела настолько жалко, что это уже не было похоже на игру. Ей и правда было безумно страшно. Ее будущее висело на волоске. Рядом с Ларри она могла быть уверена, что у нее будут фильмы, будет работа и миллионные гонорары. Без него, без его поддержки она боялась остаться никем.

Майкл понимал ее лучше, чем хотел бы. Когда-то у него был тот же самый панический страх вернуться в нищету и безвестность. Сейчас этот страх делся куда-то, и куда — он не знал. Хотя он тоже мог прогореть. Из отчаяния Виктория могла бы утопить его вместе с собой, выставив себя жертвой сразу двух мужчин. Одного — который вынуждал ее спать с собой, второго — который молчал об этом. Она могла повернуть историю так, что они оба пользовались ее зависимостью и страхом.

Майкл не хотел с ней встречаться, тем более после всего того, что она говорила о нем и как подавала их разрыв. Но она подкараулила его в коридорах студии, куда он приехал на вечернее шоу, и когда они столкнулись, поздно было делать вид, что они незнакомы.

— Майкл, надо поговорить!.. — воскликнула она, преграждая ему путь.

— Нам не о чем говорить, — сказал он, но остановился.

У нее дрожали губы.

— Помоги мне!.. Журналисты звонят и спрашивают, какие у меня были отношения с Ларри. Все знают, что он меня продвигал!.. Теперь меня спрашивают, какой ценой!.. Я ничего не могу им сказать, ты же понимаешь! Я не хочу, чтобы все говорили, что я шлюха, что я получала роли только из-за него!.. Что я бездарность!.. Что мне пришлось сосать ему, чтобы сниматься!.. Я этого не хочу!..

— А чего ты хочешь? — спросил Майкл.

— Скажи, что у нас были прекрасные отношения, — попросила Виктория. — Скажи, что хотя мы расстались из-за разногласий, меня ничего не связывало с Ларри. Что я была только с тобой!

— Мы расстались, по твоим словам, из-за моего алкоголизма, — напомнил Майкл. — Из-за того, что я издевался над тобой, унижал тебя и говорил то, что ни одна женщина не должна слышать. Я вообще удивлен, что ты набралась смелости со мной встретиться — тебя же так пугает мое лицо. Оно вызывает у тебя панические атаки, ты говорила.

— Он заставлял меня!.. — взмолилась Виктория. — Ты знаешь, как это работает! Я говорила, что он приказывал!.. Мне было некуда деться!

— Ты выставила меня чудовищем. А теперь я должен называть это прекрасными отношениями?

— Я скажу, что погорячилась!..

— Вот так просто?..

— Скажу, что из-за нашего разрыва у меня была депрессия и я видела все в черном цвете, но теперь понимаю, что преувеличила эмоциональную оценку, что на самом деле те, кто тебя защищал, были правы, ты прекрасный человек!

— А потом кто-то другой прикажет тебе снова облить меня грязью — и твоя эмоциональная оценка снова поменяется? — спросил Майкл. — И ты скажешь, что поддалась желанию верить в лучшее в людях, но ошиблась — я все-таки чудовище?

— Не будь таким злопамятным!.. Я же прошу тебя!..

— Вик, между нами все кончено.

— Если мы скажем, что помирились и снова вместе, меня не будут спрашивать про Ларри!..

— Вик, оглянись, — сказал Майкл. — Посмотри, что творится вокруг. Ларри не удержится. Все меняется. Воспользуйся этим, расскажи, через что он заставил тебя пройти, помоги его завалить.

— Чтобы потом все обсуждали, что я с ним трахалась?! Ты хоть представляешь, как это унизительно?..

— Это твой шанс освободиться от него.

— Ты бы рассказал на моем месте? — с вызовом спросила она. — Тебе бы понравилось говорить о таком перед чужими людьми? Может, система была и говно, но она работала!.. Все в ней были, ты в ней был! Где ты был, такой принципиальный, когда сам согласился прикрывать Ларри?

— Я не оправдываюсь. Если до этого дойдет — я врать не буду. Но ты можешь стать свободной, — сказал Майкл.

— Если ты не поможешь — расскажу, что ты все знал и молчал, — пригрозила Виктория. — Расскажу, что ты использовал меня для прикрытия, а сам все это время трахался на стороне с мужиками — и тебя просто сожрут.

— Тебе это ничем не поможет.

— Мне уже ничто не поможет, — зло сказала она. — Мне нечего терять!

— Позвони Дакоте, — ответил Майкл. — Она это начала. Поговори с ней. Не спасай то, что рушится. Больше не будет таких Ларри, не будет таких, как я. Эта система умрет, ты ничего не вернешь, как было. Ищи что-то новое.

— У меня была прекрасная карьера! — отрезала Виктория. — Меня все устраивало!

— Так ты потому так рыдала, что ненавидишь мужиков, что тебя все устраивало? — спросил Майкл.

Виктория не ответила.

— Просто позвони ей, — сказал Майкл. — Я тебе не помогу. А вот она — сможет.

Майкл валялся на кровати, когда Джеймс позвонил. Майкл поднял над собой телефон, поправил под головой подушку. Между ними было восемь часовых поясов и почти девять тысяч километров.

— Хочу тебе показать — я нашел нам прекрасный диван, — сказал Джеймс.

— Диван?.. — довольно переспросил Майкл. — Зачем?.. Там уже есть один. Красивый и черный.

— А еще есть пустая стена у дальних окон, где сейчас только паутина и дохлый паук, — сказал Джеймс. — Я хочу сделать там уголок с книжными полками, поставить туда письменный стол и диван.

— А, то есть, это будет твой рабочий уголок?..

— Мне нужно тихое место для чтения. Я отгорожу его стеллажом от пола до потолка. Наверху будут стоять цветы, плющ или папоротник, внизу — альбомы и крупноформатные книги, а между ними на полках — что-нибудь декоративное.

— Ладно, — протянул Майкл.

Он не сопротивлялся изменениям в своем — их! — доме и ворчал только для приличия, видя, как стремительно меняется его территория. Он бы позволил Джеймсу даже сломать там все стены, если бы они там были, и выкрасить потолок в розовый.

— Смотри!.. Видно?.. — Джеймс переключился на фронтальную камеру.

Майкл прищурился. Когда изображение подстроилось под просторный, как ангар, мебельный салон, он увидел ряды диванов и кресел, уходящие в бесконечность.

— Ну и что из этого ты хочешь впихнуть нам в квартиру?..

Майклу доставляло необъяснимое удовольствие это «нам». «Мы». «Наше». Он отчаянно скучал по Джеймсу, но ему казалось, что начинать совместную жизнь вот так, с расстояния — безопасно, а то еще можно поехать крышей от счастья. Совместную, мать его, жизнь. Как они мечтали тогда, наивными пацанами, только сейчас — начать на самом деле, по-взрослому. И можно не высчитывать, сколько процентов скидки даст студенческая карта Джеймса, можно не искать съемное жилье — можно купить чертов диван в собственную квартиру — а потом валяться на нем, трахаться на нем, жить с ним в одном пространстве и времени, Господи!..

— Что думаешь насчет этого?.. — серьезным тоном сказал Джеймс, показывая один экземпляр, синий в шотландскую клетку.

— Нет, — тут же отозвался Майкл сварливым тоном. — Нет!.. Ты что? У него мягкие подлокотники.

— Что в них плохого?..

— Ты не сможешь опереться на них локтем, не поставишь банку пива и не положишь книжку.

— Я не будут пить пиво во время чтения.

— Бокальчик прекрасного вина, — поправился Майкл, стараясь голосом передать, как высоко он ценит снобизм Джеймса. — Или колы. Минералки. Текилы. Просто — нет. Давай еще.

— Ты невыносим, — довольным и веселым тоном сказал Джеймс. — Ладно… смотри еще.

— Кожаный?.. — скептически протянул Майкл.

— А что?..

— Рыжий, — с сомнением сказал Майкл.

— Да, кожаный, рыжий. Смотри, какая роскошная обивка — я покажу ближе, — телефон приблизился к сиденью дивана, по нему скользнула рука Джеймса. — Ты бы знал, какой он наощупь!..

— Ты к нему приклеишься, — со знанием дела сказал Майкл.

— Почему это?..

— Потому что я выдеру тебя на этой роскошной обивке, держа задом кверху, и ты будешь отлипать от нее вот так, — Майкл изобразил губами влажный чмокающий звук, и Джеймс рассмеялся.

— Майкл!.. Какая пошлость, фу!..

— Встань на него коленками и проверь, удобно ли, — посоветовал Майкл. — Пощупай спинку, чтобы удобно было держаться.

— Прекрати, — Джеймс все еще смеялся.

— И проверь, чтобы он был длинный, — сказал Майкл. — И широкий. Чтобы мы вдвоем могли лежать там не как в гробу.

— Майкл, я выбираю диван не для того, чтобы заниматься на нем сексом! — возразил Джеймс, правда, как-то без особенного возмущения.

— Вся мебель в нашем доме будет для того, чтобы заниматься на ней сексом.

— Посмотрю, как ты это провернешь с креслом на колесиках!..

— Легко! — уверенно сказал Майкл.

— Посмотри, а вот этот?.. — Джеймс показал очередной вариант дивана, кокетливо уходя от темы.

— Ну, — протянул Майкл, пытаясь найти какой-нибудь изъян в широком сером диване, который выглядел так, что на него немедленно хотелось прилечь. — Этот ничего. Кажется удобным.

Джеймс издал довольное «Ооооо!», приземлившись на него задницей.

— Он потрясающий!.. — протянул он. — Я поеду на нем домой.

Он лег на него, вытянул ноги и расслабленно вздохнул.

— Майкл, это диван моей мечты.

— Ну, это серьезное заявление, — солидно сказал Майкл. — Диван мечты!.. Ты же понимаешь, что я не могу с этим спорить?..

— Давай поспорим насчет тарелок, — дипломатично предложил Джеймс. — Или коврика в ванную.

— У меня там есть коврик!.. — возмутился Майкл. — Зачем тебе второй!..

— Он по цвету не сочетается со шторкой.

— Так поменяй шторку!..

— Нет, я хочу поменять коврик, потому что шторка мне нравится.

— Ну и как с тобой спорить? — недовольно спросил Майкл. — Это читерство.

— Почему?.. — с любопытством спросил Джеймс.

— Потому что ты говоришь волшебную фразу.

— Какую?..

— «Мне нравится», — сказал Майкл. — Ты же понимаешь, что я не могу отказаться сделать так, как тебе нравится?..

— Эй, вчера ты еще как отказывал, когда мы выбирали обеденный стол.

— Потому что зачем нам обеденный стол на восемь человек?.. — возмутился Майкл.

— Потому что у тебя океан пустого пространства, и маленький стол не будет смотреться, нужен длинный. А еще у тебя в Лондоне полно друзей, и если мы пригласим к себе твоих родителей и еще пару человек, их будет некуда посадить за маленьким столом.

— Да кто в наше время вообще обедает за столом!.. — Майкл попытался вернуться к прежнему спору, но Джеймс, покинув скопление диванов, уже был в секции выставочных столовых. Он сунул в камеру тарелку:

— Смотри.

— Хм, — сказал Майкл. — Зеленая. А еще покажи?

— Еще, — протянул Джеймс, — вот белая, с ободком.

— Симпатично, — сказал Майкл. — А еще?

Они выбирали тарелки и салфетки, кольца для салфеток, стулья, коврики, наборы ножей, стойку для вина, столовые приборы, настенные часы — миллион самых разных мелочей, совершенно необходимых для того, чтобы в доме было уютно. Спорили, но больше смеялись. Обсуждали часами, какой цвет и рисунок лучше, шторы или жалюзи, золотистые подсвечники или медные, красные свечи или белые.

— Это лучше, чем секс по телефону, — признался однажды Джеймс, валяясь на сером диване и глядя в окошко Скайпа на ноутбуке. — Я никогда не думал, что банальная покупка вилок может быть такой захватывающей.

— Кстати о сексе по телефону, — с воодушевлением начал Майкл.

— Нет.

— Детка!.. Я же соскучился!

— Соскучился — прилетай.

Майкл попытался притвориться обиженным, но тут его мысли перескочили на другую тему:

— Знаешь, что мы забыли?..

— Что? — спросил Джеймс с нездоровым энтузиазмом.

— Прикроватные тумбочки.

— Боже!.. — тот нервным жестом вцепился в волосы, сжал их в кулаке. — Мы же выбирали!.. У тебя сохранилась ссылка?..

— Сейчас посмотрю.

Они оба ненадолго замолчали, сосредоточенно пролистывая историю сообщений.

— Нет, это было в телефоне, — сказал Майкл и потянулся за своим смартфоном. — Я помню, мы выбирали на прошлой неделе. С двумя ящиками.

— А не с тремя?..

— Или с тремя, — Майкл не стал спорить. — Это же такое место — нужно много всего хранить.

— Что ты там собрался хранить?.. — весело спросил Джеймс. — Кроме самого очевидного?..

— Мало ли мелочи может понадобиться ночью!.. — отозвался Майкл, будто список этих мелочей был само собой разумеющимся. — Жвачка, презервативы, наручники, леденцы от кашля, массажный крем, порножурнал, набор фаллоимитаторов…

Джеймс рассмеялся.

— Набор?.. — повторил он.

— Конечно! — с уверенностью подтвердил Майкл. — Ты видел, какие сейчас делают?..

— Нет, я как-то не интересовался.

— Ну, я тоже не специалист, но Дакота так рекламирует, что не захочешь — проникнешься. Тебе разве не любопытно попробовать?.. Зачем иначе нам три ящика в тумбочке, скажи пожалуйста? — с явной иронией спросил Майкл. — Что туда класть? Вставные зубы?

— Давай сначала выберем тумбочки, а потом будем решать, что там хранить, — предложил Джеймс. — Я нашел ссылку.

— Наоборот, — сказал Майкл, открывая ссылку на сайт мебельного салона. — Сначала нужно решить, что мы там храним, и потом подбираем по функционалу. О, вот эта с железными ножками — я ее помню.

— Мне нравится состаренная, из яхтенной коллекции, — сказал Джеймс. — С канатом вместо ручек.

— Тоже подойдет, — отозвался Майкл. — А давай тебе одну, мне — другую?..

Джеймс с сомнением замычал по ту сторону камеры.

— У меня скоро голова разболится, — пожаловался он. — Почему мы не наняли дизайнера?..

— Потому что в жопу дизайнера, — отрезал Майкл. — Это наш дом, и мы сами должны решить, как он выглядит.

— Хорошо еще, что ты не предлагаешь его самим построить, — пробурчал Джеймс. — Или самим сколотить мебель.

— Между прочим, — оживился Майкл, — я видел на Пинтересте отличную идею — как сделать кофейный стол из деревянных паллет. Я бы мог.

Джеймс сначала фыркнул, потом замолчал. Потом задумался.

— Знаешь, я тоже видел одну идею, — с некоторой надеждой сказал он. — И почему я раньше об этом не подумал?..

— Не забывай, я могу не только гвоздь в кирпичную стену вбить, — заносчиво сказал Майкл. — Выкладывай свою идею.

— Я хочу, чтобы книжные полки держались не на уголках, а на стальных трубах, — сказал Джеймс. — Я сейчас сброшу тебе пару картинок. Когда приедешь — мы все обсудим.

— Я у отца сварочный аппарат арендую, — сказал Майкл, разглядывая присланные конструкции. — Он как раз недавно хвастался, что новый купил. У него в гараже это — день работы. Ну, два.

Джеймс улыбнулся с озорством, глядя на Майкла.

— В гараже, да?..

Майкл посмотрел на него с осуждением. Не помогло — лицо все равно загорелось.

Глава 44

Вырваться домой на Рождество Майкл не смог — отдыхать не было времени. Скандал вокруг «Нью Ривер» набирал обороты, и это было плохое время, чтобы оставлять Лос-Анджелес. Мир менялся на глазах, будто наступал Апокалипсис. В определенном смысле это так и было. «Нью Ривер», падая, многих цепляла осколками. Первой прилетело Дакоте: она лишилась работы. Она рассказала слишком многое, чтобы клиенты продолжали ей доверять. Удивительно, как они, обращаясь с девочками по вызову, как с мебелью, ждали от них лояльности. Дакота, впрочем, не огорчилась. Сказала, что ей не помешает пауза, чтобы все обдумать. Но что именно она собиралась обдумывать- не говорила.

Где-то в глубине души Майкл испытывал странное облегчение, что он не появится дома на Рождество. Ему пришлось бы сообщать родителям новости о Джеймсе, а он суеверно боялся делать это по телефону.

— Может, тебе не стоит встречать Рождество одному? — спросил Майкл.

В Лондоне был вечер, в Лос-Анджелесе — разгар дня. Майкл сидел в гримерке телестудии, ждал, пока позовут — у него был эфир на дневном шоу, после которого он ехал на вечернее. В окошке Скайпа была видна его преобразившаяся квартира, на сером диване сидел Джеймс.

— Предлагаешь прилететь к тебе? — спросил он, накручивая на палец волнистую прядь. — Я устал от перелетов, да я и не успею к тебе.

— Нет, я имел в виду — ты мог бы съездить к Винсенту. Он будет рад тебя видеть, и он говорил, его семья в тебе души не чает. Чего тебе сидеть одному?..

Джеймс помотал головой.

— Нет. Мы с ним уже виделись, и я не хочу никуда ехать. Мне хочется посидеть на одном месте и поболтать с тобой.

— Ладно, — улыбнулся Майкл.

— Хотя, — с сомнением сказал Джеймс, — наверное, я съезжу к отцу. Он сейчас один.

— Хочешь с ним помириться? — спросил Майкл.

— Понимаешь, — вздохнул Джеймс, — многое изменилось. Он был неправ. Но я не хочу вспоминать ему это до конца своих дней. Я понял, что он сделал то, что он сделал, не потому, что хотел мне навредить. Все было очень сложно. Когда я уехал от вас обоих, я ведь сделал то же самое, что он сделал тогда. Отослал сам себя пожить в одиночестве и разобраться в себе. Просто в восемнадцать лет я был к этому не готов. Но посмотри, как все обернулось. Может быть, он где-то все же был прав?.. Не во всем. Но в чем-то.

— Я не знаю, — с сомнением протянул Майкл.

— Я хочу простить его. Знаешь, Винсент научил меня одной важной вещи. Любить и прощать. Это все-таки мой отец. Кажется, сейчас я могу его понять. Он был несчастен всю свою жизнь. Но он всегда любил меня. Он давал мне все, что в был в силах дать. Я не хочу делать его еще более несчастным. И потом, сейчас Рождество, — Джеймс улыбнулся. — А Кенсингтон отсюда совсем близко.

— Делай, как знаешь, — согласился Майкл.

— Какие у тебя новости? — спросил Джеймс, дотягиваясь до бокала шампанского, оставленного на столике.

— Меня зовут режиссером в два проекта, — сказал Майкл.

— Это здорово. Ты возьмешься?

— Я пока не уверен. Мне нужно понять, чем тут все кончится, и потом, у меня скоро съемки. Но это ненадолго, и, кстати, они будут в Европе, так что я в любом случае скоро окажусь поближе к тебе.

— Прекрасная новость, — улыбнулся Джеймс.

Они сидели по разные стороны окошек Скайпа, но Майкл странным образом не чувствовал себя одиноким. Сейчас казалось — все будет хорошо. Обязательно будет.

Наступил январь, а работы лишь прибавлялось. Прежняя жизнь затягивала. Майкл возвращался домой уставший, с головой, полной дневного шума, обрывков музыки, знакомств и разговоров.

Время бежало стремительно. В конце января в штормовом голливудском небе прогремел гром. Объявили номинантов на «Оскар» — и в их числе оказался фильм Майкла. Майкл не следил за новостями — Зак сам позвонил ему. Кажется, он плакал. По крайней мере, эти звуки в трубке трудно было трактовать иначе — разве что можно было предположить, что он дрочит, но Майкл крайне сомневался, что Зак стал бы.

— Почему? — изумился Майкл. — У нас не было кампании!..

— Майкл, — без стеснения шмыгая носом, сказал Зак. — Ты же понимаешь, что ни один фильм «Нью Ривер» в этом году ничего не получит. А в следующем студия перестанет существовать. Никто не поддержит Ларри — а у него сильные фильмы, этого не отнять. Он знает рецепт «Оскаров», он занимается этим уже много лет. Но после всех этих скандалов у него нет шансов.

— А другие фильмы?

— Другие? Давай я тебе кое-что объясню. Ремейк «Серенады Солнечной долины”- это мюзикл. Он не получит серьезных наград, потому что мюзикл награждали в прошлом году. Это мертвый жанр, как бы его ни пытались реанимировать. Два мюзикла два года подряд — это перебор, обойдутся номинацией. Кто еще?

— «Девушка Пятница», — сказал Майкл.

— Байопик, сделанный по скучному, годами выработанному стандарту. Он предсказуем.

— Там отличные драмы… — начал Майкл.

— Слушай меня, — перебил Зак. — «Первая полоса» — слишком интеллектуальная и депрессивная, академики такое не любят, хотя фильм неплох. «Амберсон»?.. У режиссера уже есть два «Оскара», третий он не получит. «День Гарланда» слишком камерный для Оскара.

— Но их же хвалят!..

— «Тихую заводь» допустили с нарушением регламента, он был в прокате только формально. «Рудольф» — картина про лошадь? Ну не отдавать же Оскар лошади.

— По-моему, ты предвзят, — сказал Майкл.

— «Злой и красивый», — продолжал Зак. — У фильма французский режиссер, в прошлом году француз уже получил «Оскар» и хватит с них. Это «Оскар», а не Канны. Кто остался?.. «Лисичка Хеллман» — ностальгический эскапизм, без шансов, кроме того, он про лесбиянок, а вы с «Баллингари» взяли три Оскара совсем недавно. Должно пройти лет пять, чтобы еще один фильм на эту тему вырвался в финал. Голливуду не нужны сейчас драмы о любви, не тот момент.

— А какой сейчас момент?

— Майкл, ты аутсайдер, — сказал Зак. — На фоне грызни, которая сейчас идет между студиями, ты — аутсайдер. Это Ларри устроил тебе кампанию, это он заставил всех посмотреть твой фильм. И то, что он так навалился на тебя, сейчас разворачивает все симпатии в твою сторону. Даже если ты ничего не возьмешь, — добавил он, — ты уже в номинации. Я поздравляю тебя.

Он опять шмыгнул носом.

Майкл был настолько растерян, что сам не знал, что и думать. Нет, он не верил, что они победят, несмотря на слова Зака. Но само по себе признание было лестным. Хотя он не думал, что заслуживает его. Это был первый опыт, и ему все время казалось, что другие сделали куда больше, чем он. Он всего лишь придумал историю.

В студии вечернего шоу собралась часть их дружной команды. Питер сидел рядом с Майклом. Как мальчишка, крутился в кресле, встряхивал головой, откидывая с плеч темные кудри. Встречаясь глазами, они улыбались друг другу. С другой стороны сидел Бран, самый часто упоминаемый в титрах человек, потому что на нем держалось практически вся техническая часть съемок — а еще он был продюсером, водителем, навигатором, актером — да кем он только не был! Уперевшись локтями в подлокотники, он безмятежно улыбался и крутил носком лабутенов. Майкл, посматривая на его идеально сочетающееся все, начиная с цвета носков и заканчивая изнанкой ворота рубашки и подкладкой пиджака, чувствовал себя чересчур натуралом в своей первой попавшейся футболке и ближе всех лежащем пиджаке, до которого дотянулась рука, потому что он висел в кабинете на спинке стула. Впрочем, судя по взглядам, которыми ведущая смотрела на них, все трое были хороши, каждый по-своему.

Это должно было быть обычным трепом о фильме и вокруг него. Только Майкл и ведущая шоу знали, что будет на самом деле. Он должен был бы волноваться, но Майкл был спокоен. Хотя он не знал, что будет ждать его впереди — он знал, что только так будет правильно.

— Это уже второй фильм, который вы делаете вместе, — сказала Эллен Дедженерес, и Майкл и Питер вразнобой кивнули.

— Я буду надеяться, что не последний, — сказал Питер, радостно улыбаясь. — Иногда я чувствую себя молодым Энакином рядом с Дартом Сидиусом. Мое изучение актерского мастерства, даже мое образование театрального критика, которым я очень горжусь, оказывается каким-то неполным, когда я оказываюсь на площадке рядом с Майклом. Я знаю, как все должно работать, в чем заключается моя работа — но иногда он просто делает что-то, говорит что-то такое, что я могу только — «Вау!..» — и все, и мне нужно идти медитировать над его словами.

— Он завлекает тебя на Темную сторону?.. — Эллен поддержала смех.

Майкл и Питер изобразили маленькую пантомиму «Темный властелин Вселенной и его ученик», так что даже Бран заулыбался и добавил:

— Да, в этом есть что-то от Темной стороны. Я никогда не хотел сниматься в кино, но опомниться не успел — я сижу в машине в его майке, держусь за руль и стараюсь не пялиться в камеру, которые торчит в окне.

— Ты сам попросился, — Майкл наставил на него длинный палец. — Я прекрасно помню, ты сам сказал, что хочешь сыграть водителя.

— Я пошутил!.. — засмеялся Бран.

— Бранвен, что подтолкнуло вас принять такое огромное участие в независимом проекте?

— Мне понравился сценарий, — спокойно улыбаясь, сказал тот. — В последние годы выходит такое огромное количество прекрасных книг, фильмов, сериалов — аудитория становится все более требовательной к тому, что они видят, читают, слушают, что они выбирают. Так что создателям контента приходится приноравливаться к этому. Именно к ним, к аудитории, а не к тем, кто в итоге купит независимый проект и сделает из него коммерческий продукт. Независимое кино хорошо тем, что ты можешь позволить себе сфокусироваться на том, что для тебя действительно важно. Взяться за историю и рассказать ее так правдиво, как ты сам видишь. Аудитория ждет интересных историй, сложных историй. Они не просто принимают что-то, но ждут, что история будет захватывающей, сложной, детализированной. Студии обычно вовлекают в создание фильма сотни людей, это происходит каждый год — еще больше экшена, больше драк, погонь, взрывов, больше саспенса, больше визуальных эффектов — и за всем этим сама история постепенно теряется, а ведь история — это то, за чем зрители приходят в кино. И, возвращаясь к вашему вопросу — меня покорила история. Я читал сценарий, я был примерно на середине, когда поймал себя на том, что не вижу строчки перед глазами — я вижу картинки. Когда я осознал это, они исчезли, и я страшно разозлился, что не могу включить их обратно. Тогда я решил, что хочу дать ему денег, — Бран кивнул на Майкла, который с интересом слушал его, — чтобы он показал мне эти картинки еще раз.

— Питер, — сказала Эллен, — ваш герой — он кажется совершенно обыкновенным, таким парнем, которого можно встретить на улице, в очереди в кофейню или сказать — я его знаю, это же тот парень, он живет по соседству. Вы даже одежду для него подбирали самостоятельно из собственного шкафа.

— Почти всю, — улыбаясь, сказал Питер. — Кое-что пришлось искать по сэконд-хендам.

— Каково это — играть, когда у вас фактически нет костюма, а вы предстаете перед камерой, как есть?

— Я хочу сказать, что внешний вид героя, его визуализация — это невероятно важно. Когда ты надеваешь костюм, даже если это просто футболка и джинсы — это момент трансформации. Так всегда было, и это особенно касается костюмных фильмов. Это очень тонкий, очень важный процесс, который помогает находить связь со своим героем. Когда ты надеваешь костюм, с тобой что-то происходит — оно должно, и меня всегда пугало, если я чувствовал, что ничего не происходит, ничего не меняется. Идея в том, что когда ты перевоплощаешься в героя, ты чувствуешь себя иначе, у тебя меняются жесты, мимика, походка, ты иначе двигаешься — и когда ты это чувствуешь, ты должен запомнить этот эффект, запомнить язык тела своего героя, чтобы носить его с собой. Иногда это непросто, потому что костюм, который великолепно смотрится на экране, в жизни неудобен — он тяжелый, он давит, трет, в нем не повернуться, а у тебя еще может быть парик, что угодно еще — но ты должен действовать так, словно твоему герою привычно все это носить, ты должен найти способ заставить его выглядеть во всем этом естественно. По крайней мере, так всегда было для меня до тех пор, пока Майкл, — Питер кивнул в его сторону, — не показал мне, что можно действовать иначе. Что многое, если не все, можно найти в себе, а не в костюме. Так что для меня почти не имело значения то, что у меня был обычный гардероб. Мой герой был внутри меня.

— Майкл, как вы выбрали Питера для этой роли?

— Я не выбирал, — признался тот. — Я с самого начала хотел видеть Питера в главной роли. Мы отлично сработались во время «Баллингари», так что Питер был единственным серьезным кандидатом, честно говоря. Для меня было особенно интересно, что, если мы снова будем работать вместе, это будет нечто, кардинально отличающееся от прошлого совместного фильма. По динамике, по настроению, по принципу работы — ведь это уже не будет дуэт двух актеров, это будет что-то совершенно новое.

— Это ваш режиссерский дебют, — сказала Эллен. — Почему именно он вдохновил вас попробовать свои силы в создании фильма?

— Самый простой и скучный ответ — потому что я написал сценарий. Я как многие наивные новички был уверен, что только я смогу воплотить эту историю в жизнь. Она не должна была стать крупным студийным проектом. Я не собирался врываться в двери какой-нибудь студии, требовать тридцать миллионов и делать масштабный проект. Это маленькая история о большом путешествии, и я был уверен, что это будет круто — взять и снять все своими силами.

— Я знаю, что у вас есть люди, которые согласились работать с вами, даже не читая сценарий. Можете рассказать, почему вы их взяли и по каким принципам вы отбирали людей?

— Каждый из этих людей оказался идеален на своем месте, — сказал Майкл. — А еще они мои друзья. Я знал, что они согласятся, потому что им самим будет интересно, а не потому, что они сделают мне одолжение. Кроме того, для меня как для новичка было очень важно получить поддержку со всех сторон — а они поддерживали меня, все они.

— Майкл, вы известны тем, что у вас есть талант делать неприятных героев привлекательными, — сказала Эллен. Питер засмеялся, кивая. — У вас довольно много таких ролей — вы не играете «простых хороших парней», это всегда люди сложные, опасные, неприятные — но вы наделяете их невероятной харизмой. Почему вы тяготеете именно к таким ролям?

— Думаю, потому что в каждом из них я ищу что-то, что сделало их такими и это интересно, это сложно. У положительных героев всегда довольно предсказуемая мотивация — они хотят быть хорошими, они хотят спасать, защищать, помогать. Я считаю, что это прекрасно и такие герои нужны — но если видеть в их противоположностях лишь тех, кто хочет разрушать и причинять боль — окажется, что мир черно-белый, где есть четко определенное добро и зло и их вечное противостояние. В этом мире легко осуждать того, кто не вписывается в образ «положительного героя». Но люди сложны. Я ищу в себе эмпатию к каждому из своих героев, я ищу, что им движет, что сделало его таким, где в своих собственных глазах он пытается быть «хорошим» несмотря на то, что им могут двигать боль, гнев, желание мести. Я ищу его уязвимости. И когда все это соединяется вместе, рождается по-настоящему живой характер. Их ослепляют эмоции, они не уверены в себе, уязвимы, напуганы — и исходя из этого, они действуют. Для меня это очень интересно — потому что это делает их людьми. Я всегда старался искать то, что не написано в сценарии, играть то, что не написано — но что могло бы быть. Всегда есть сцена, где я могу сказать себе: «Окей, давай сделаем это чуть более нервно, чуть более горячо».

— Питер, возвращаясь к вашему герою — он одиночка, верно?

— Да, он одиночка, и долгое время это был его собственный выбор. Он непростой герой. Будь он более связан с реальностью, он бы не сделал того, что сделал. Будь у него голова на плечах, он бы с самого начала сказал себе: так, это невозможно, никто еще этого не делал и у меня точно не получится, нет ни одного шанса — и все, и истории бы не было, фильма бы не было. Но он, в определенном смысле, наивен. Он полон страха — перед людьми, перед миром. Мир полон людей и кажется ему опасным. Он пускается в путешествие не потому, что находит в себе смелость — а потому что он просто сам не понимает до конца, насколько сильно боится. Ему приходится говорить с людьми, с которыми он никогда в жизни не заговорил бы в обычных обстоятельствах. Он садится в машину к незнакомым людям, он говорит, с ним говорят, над ним посмеиваются — будь он обыкновенным, он бы заметил, ему было бы неловко и стыдно, и он бы повернул назад, бросил все. Но он так сфокусирован на своей цели, что он не видит. И действует так, как не стал бы ни один разумный человек. И в этом его сила.

— Майкл, вы сами были заняты в производстве фильма?

— Да, и это было интересно и сложно одновременно. Для меня было открытием, сколько работы требуется для подготовки каждой сцены — я имею в виду техническую часть. Как важно, чтобы сет был готов к тому моменту, когда ты появляешься. Будучи актером, я себе даже не представлял, сколько работы требуется для этого. Обычно ты просто сидишь и ждешь, пока кто-то постучит в дверь трейлера и позовет на площадку. Но кино делается не только тогда, когда мы играем свои роли — оно начинается задолго до этого. Кто-то выбирает места съемок, кто-то планирует график, кто-то готовит декорации и реквизит и расставляет все по местам, кто-то настраивает свет. Огромная работа проделывается еще до того, как актер выйдет на площадку, скажет свои реплики и уйдет. И мне было невероятно интересно заглянуть в этот процесс с изнанки. Я узнал, как многое зависит от света, от камеры, от композиции кадра. Это было очень познавательно.

— Что было ли для вас самым большим испытанием во время съемок?

— Не уверен, что «испытание» это верное слово. Больше всего я волновался о том, чтобы найти нужное настроение. Я не знал, будет ли это в итоге так же хорошо, как я видел это у себя в голове. Мне пришлось понять, что огромная часть результата зависит не от актерской работы, не от вдохновения, а от банальных технических деталей: баланс синего и оранжевого, берем мы длиннофокусный объектив или широкофокусный, снимаем со стрелы или с роликов или с рук или со штатива — все эти детали влияют на конечный результат, а значит, влияют на аудиторию, на ее эмоциональное восприятие. Работать, учитывая все эти элементы, было невероятно трудной задачей. Мы хотели выдержать весь рассказ в определенном настроении, а не просто отснять все прямолинейно, запихнуть бодрую музыку, насыпать шуток и подать зрителям. Мы хотели рассказать историю, которая будет воспринята легко — но которая не забудется, в которой есть что-то еще, помимо рассказа о путешествии. Но у нас не было цели, знаете, сделать кого-то умнее после просмотра.

— Майкл, вы производите впечатление бесстрашного человека. Ваша фильмография очень разнообразна: у вас есть костюмная драма, даже не одна, фэнтези по книге комиксов, экранизации Шекспира, триллер — и я слышала, ваш следующий фильм будет комедийным. Есть ли жанр, который вас пугает?

— При первой встрече они все пугали меня, — засмеялся Майкл. — Но мне нравится рисковать. Так что обычно я боюсь — и делаю. Боюсь — и делаю.

— Вас пугала роль сценариста?

— Во-первых, я хочу сказать, — Майкл, все еще смеясь, посмотрел на Брана, — что мне как сценаристу до сих пор никто не заплатил!

Бран развел руками, мол, бюджета не хватило.

— Это было тяжело, — признался Майкл. — Я вообще не склонен что-то писать, мои смс ужасны, электронные письма и того хуже, а это был целый сценарий! Когда я начинал, я понятия не имел, с чем мне придется столкнуться. Я просто открыл Гугл и вбил в поиск: «как написать сценарий». Да, правда, — сказал он, видя веселую и заинтригованную улыбку Эллен. — Так и было. Я столкнулся с этой задачей совершенно неподготовленным. Сначала я растерялся, но потом — я прочитал пару статей, прочитал учебник, что-то вроде «Сценарий для чайников» — и начал писать. Причем я не мог делать это за компьютером, мне приходилось сначала записывать все мысли от руки, и только потом переносить это в файл.

— Вас наверняка спрашивали об этом уже миллион раз и спросят еще столько же, но все же — расскажите, как вы пришли к идее создания этого фильма?

Майкл глубоко вздохнул.

Это был момент, к которому он шел… столько лет. Даже не зная, куда идет, он шел именно сюда. В эту студию, в это мгновение. Под эти камеры. Он шел со словами, которые родились у него уже очень давно. Он не знал, что будет дальше — оставалось только рискнуть. Закрыть глаза, оттолкнуться — и лететь, веря, что тебя примет глубокая темная вода, а не острые скалы.

— В детстве, — сказал Майкл, — у меня была мечта. Я хотел, чтобы у меня был ручной кит. Это была тайна, которую знали только мои самые близкие друзья. Этот образ был для меня символом тайны, символом чувств, которые я испытывал, но вынужден был скрывать. Будучи ребенком, я ничего не мог с этим поделать. Есть вещи, о которых не принято говорить, о которых вроде бы все знают — но отводят глаза или молчат. Есть чувства, которые считаются неуместными. И мне всегда хотелось сказать, что от того, что кита не видно под поверхностью воды — он никуда не исчезает.

Десять часов назад Зак позвонил ему и попросил о встрече. Он не рявкнул, как обычно, что Майкл должен бросить все свои дела и поговорить с ним. Он попросил найти время для личной встречи — и приехал к нему домой.

— Выглядишь очень зловеще, — сказал Майкл, открыв ему дверь.

Зак окинул его непроницвемым взглядом и прошел в дом.

— Дай мне что-нибудь выпить, — попросил он.

— Что случилось? — спросил Майкл, подходя к бару.

Зак устроился на диване и положил ногу на ногу. Он выглядел спокойным.

— Катастрофа, Майкл, — сказал он.

Он выглядел так странно, что Майкл начал беспокоиться. Он сделал ему виски на четыре пальца, налил и себе.

— Завтра утром, — сказал Зак, забирая протянутый стакан.

— Что будет завтра утром? — спросил Майкл.

— Открой свою почту, — сказал Зак.

Майкл сходил в кабинет за ноутбуком и присел в кресло, пристроив ноут на журнальном столике. Залез в почту.

Он чувствовал любопытство, но страха не было. Может быть, это спокойствие Зака так действовало на него. Обычно, случись что, Зак первым начинал психовать и рвать на себе волосы, но сейчас — сейчас, похоже, происходило что-то, что было уже не предотвратить криками и паникой. Что-то огромное, с чем невозможно было бороться, с чем можно было только смириться.

В почте было письмо и несколько файлов: длинная статья, фото, видео. Майкл открыл статью первой — не любил смотреть картинки, не понимая контекста. Текст был длинным, Майкл недовольно нахмурился. Уперевшись локтями в колени, он приготовился продираться сквозь абзацы и встряхивать головой на тех моментах, где его начнет тянуть в сон.

«Майкл Винтерхальтер был номинирован на премию «Оскар» за работу в фильме «Дикие волки из Баллингари», и нечего тут удивляться, что его роль ирландского патриота-гея в дуэте с Питером Лейни привлекла огромное внимание. Еще во время работы над фильмом начали появляться слухи о его связи с партнером по съемкам, уж очень достоверная получилась история. Но звезда «Неверлэнда» всегда отрицал сомнения в своей ориентации. Однако в интервью MTV, когда его попросили дать комментарий, он сказал, что считает эти слухи «комплиментом своему профессионализму».

Что же, может быть, и так. Может быть, если речь идет о Питере Лейни, который называл возможность работы с ним «счастьем», актеров связывает исключительно дружба. Но слухи о гомосексуальности звезды не ограничиваются одним именем и имеют под собой нечто большее, чем фантазии его фанатов.

Что касается Майкла, то его стратегия отрицания довольно тонка и любопытна. Давайте назовем ее так: «Я слишком откровенно гомосексуален, чтобы на самом деле быть геем, так что если бы я действительно был геем, нет сомнений, что я бы сделал последний шаг и рассказал о себе правду; следовательно, я натурал».

Шаг первый: выбирай роли геев. Всегда говори, что ты открыт к любым ролям независимо от ориентации героя. Эрик МакТир был не первым в списке: в экранизации Шекспира «Сон в летнюю ночь» Оберон, сыгранный Майклом, имел весьма откровенную сцену флирта с Паком, а подавленная гомосексуальность Адама Дарлинга из фильма «Воздушный змей» более чем очевидна каждому, кто хотя бы раз заглянул в эти прекрасные глаза.

Шаг второй: следи за модой. Нет, не обязательно быть иконой стиля и вышагивать по подиуму — достаточно транслировать свое сексуальное обаяние в обе стороны. Рваные джинсы? Фотосессия за рулем гоночной машины? Гонки на Харлеях? И, конечно, не забывай о раскрепощенных промо-фото, если в фильме ты ходишь в старинной блузе, распахнутой на груди, или алом камзоле и кожаных штанах — или в драгоценностях короля эльфов. Достаточно откровенно, чтобы заставить биться женские сердца — и достаточно провокационно, чтобы поселить в мужских сердцах тайную надежду.

Шаг последний: всегда будь геем. Веди себя, как открытый гей, но будь геем закрытым. Во время интервью флиртуй с коллегами-мужчинами и убедись, что они делают то же самое. Позволяй себе рискованые шутки о принадлежности инициалов у тебя на бедре. Дели дом со своими друзьями и уверяй всех, что вы лишь друзья.

Чтобы эта техника работала на все сто процентов, заведи себе девушку и постоянно обжимайся с ней на публике (предварительно убедившись, что вас снимают).

Браво, Майкл! Это умно — и это работает. В нашу интернетную эпоху спекуляция на теме сексуальности звезд стала своего рода спортом — и при этом никто никогда всерьез не скажет о том, что Майкл Винтерхальтер подозрительно гомосексуален. Никогда! Даже и не предположить, почему. Отлично сыграно, ирландский красавчик!»

Майкл с удивлением посмотрел на Зака. Тот сделал ему знак стаканом: читай-читай.

Майкл вернулся к статье. Щелкнул на ссылку видео.

— Итак, мы говорим с Гарри Мелроузом, известным видеоблогером, «разоблачителем звезд».

— Привет.

— Гарри, мы обратились к вам, потому что вы хотели дать комментарий относительно некоторых слухов, касающихся Майкла Винтерхальтера.

— Да, я думаю, мне есть что сказать.

— Вы знакомы с ним лично?

— Не думаю, что он это помнит, но мы были приятелями, когда нам было по двадцать. Я не хочу сказать, что мы близко дружили — но я его запомнил благодаря одной вечеринке.

— Что это была за вечеринка?

— Моя старая подруга, Сара Кланканрти, праздновала свой день рождения. Мы дружили с ней, я был частым гостем у нее дома.

— И Майкл тоже был там?

— Да, конечно. Майкл в то время встречался с Сарой, был ее бойфрендом — ну, я так думал.

— У вас были сомнения?..

— Честно говоря, да. Одновременно он ухлестывал за одним парнем из нашей компании. Я хорошо запомнил это, потому что ситуация была необычная: нынешний бойфренд ухаживает за бывшим… Ну, такое не каждый день увидишь.

— Вы думаете, между ребятами что-то было?..

— Знаете, сначала я думал, что это шутка. На вечеринке мы все были слегка пьяными, мы были веселыми, и если кто-то кого-то поцеловал, то это их личное дело. На танцполе это была просто шутка, ребята развлекались. Хотя должен сказать, это было горячо.

— Горячо?

— Еще как. Обжигающе. Кто-то даже снимал это на видео.

— У вас есть видео?..

— Мы монтировали запись потом, просто для себя — это была хорошая вечеринка, у кого-то были компактные камеры, так что да, почему нет?

— Значит, они танцевали.

— И еще как.

— А потом?

— А потом я отвлекся, когда обернулся — их уже не было.

— Вы видели их потом?

— Да. Видел.

— Где?

— В мужском туалете.

— В мужском туалете?

— Да, там же, в клубе. Знаете, иногда кабинки используются не только для… вы понимаете. Я ждал своей очереди, и когда дверь открылась, я увидел их. Они вышли вдвоем.

— Из одной кабинки?

— Да. Очень растрепанные. Честно говоря, все было очевидно.

— А потом?..

— Они встречались. Они даже не скрывали, это все знали.

— Они долго были вместе?

— Год, кажется. Может, чуть меньше.

— Вы помните, как звали того, второго?

— Конечно. Джеймс Сазерленд.

Там было все. Цитаты из их интервью с Джеймсом. Фотографии из Лас-Вегаса. Из Лос-Анджелеса. С оскаровской гонки. Комментарии сотрудников отелей, где их видели вместе. Его чертов Инстаграм с Бобби, на который был подписан Джеймс. Они вдвоем на прогулке с Бобби, они в кафе, они сидят где-то в парке, и Майкл, на мгновение прижав к себе голову Джеймса, касается губами его виска.

Жемчужиной коллекции было видео с вечеринки. Они не танцевали — они терлись друг о друга в лучах разноцветных огней, хватали друг друга за руки, за шею, за задницу. Джеймс стекал спиной по его груди, вжимался затылком в пах. Майкл вздергивал его на ноги, разворачивал — целовал. Джеймс ускользал, дразня. Майкл перехватывал тонкое запястье, дергал обратно. Джеймс, обхватив его за затылок, тянулся к Майклу раскрытым ртом. Они целовались. Пьяные друг от друга, от губ и глаз, от азарта.

— Что это?.. — спросил Майкл, досмотрев до конца.

— Ларри решил устроить тебе аутинг. Все кончено, — сказал Зак и залпом выпил остаток виски. Поморщился.

— Разве нельзя это как-то прикрыть? — спросил Майкл. — Ты же можешь. Про меня с Питером тоже всякое говорили…

— Про тебя с Лейни не было всего этого! Фотографий! Свидетелей! Видео с этой долбаной вечеринки!.. Неважно. Нет, я не могу. Статья выходит завтра. Это нельзя остановить. Завтра все узнают, что вся твоя гетеросексуальность, на которой строится твоя репутация — это фикция, Майкл. Фик-ци-я, — протянул он по слогам.

— И ничего нельзя сделать? Перекупить статью?.. Заплатить автору?..

— Нет. Это проект Ларри. Его прощальная благодарность.

— То есть, это конец?

— Да.

Майкл смотрел на Зака в ожидании, что тот сейчас скажет, что им делать. Зак всегда знал. У него всегда и на все был план. Но Зак молча крутил стакан, не поднимая глаз. Потом поднялся, налил себе еще.

— Отрицать будет бессмысленно, — сказал он. — Это уже не слухи. Это могила. Тебе и твоей карьере. Завтра все узнают, что ты гей, что ты им врал — и твоя аудитория не простит такого предательства.

— Технически, — сказал подкованный Майкл, — я не гей. Я бисексуал.

— Кому это, блядь, интересно!..

— Что теперь?.. — спросил Майкл.

Зак пожал плечами и промолчал.

— Переждать не выйдет? Я мог бы уехать куда-нибудь, пока все не утихнет.

— Ничего не утихнет, — серьезно сказал Зак. — Пойми уже. Вспомни, что было с Лейни. Все, кто тебя обожал, кто мечтал быть на месте твоей драной Виктории или любой другой бабы рядом, все, кто себя с ними ассоциировал — они почувствуют, что ты их бросил. Их персонально. Ты кинул их ради какого-то мужика. Это что касается женской аудитории. А что касается мужиков, которые в тебя верили и хотели бы быть тобой, — так их пополам порвет.

— Ладно. Я могу удалить аккаунт в Инстаграм, пока он не разлетелся. То, что мы с Джеймсом общались — не секрет, у меня работа такая — общаться с людьми. Друзья у меня иногда живут — и что? Эван женат, у Брана девушка. Можно найти Гарри, спросить, сколько он хочет чтоб заткнуться. А то, что на видео — ну, блядь, там, во-первых, плохо видно, во-вторых, нам по двадцать лет было! Можно ведь сказать, что я экспериментировал…

Майкл замолчал и посмотрел на Зака. Тот смотрел в ответ.

— Вообще есть вариант сохранить репутацию? — спокойно спросил Майкл. — Любой. Просто чтобы знать.

— Все отрицать и жениться, — сказал Зак. — Вы с Викторией заявите, что ваши отношения прошли через все испытания и вы снова вместе. У тебя сегодня эфир с Эллен Дедженерес, вот там и выскажись.

— Сегодня?.. — удивился Майкл. — Так скоро? Я думал, мы подготовимся и по следам расскажем…

— Нет, — твердо сказал Зак. — Это надо опередить.

— А потом?..

— А потом будем работать с реакцией, — сказал Зак. — Пробиваться, опровергать. Детей заведете.

Майкл кивнул, задумчиво почесывая подбородок.

— Хорошо. Я подумаю.

Глава 45

До эфира с Эллен оставался почти весь день. После того, как уехал Зак, Майкл ходил кругами по дому. Пытался понять, что делать. Как ему дальше жить с тем, что случится? Что делать с собой, со своей карьерой, со всей жизнью. Катастрофы еще не случилось, но она была уже здесь, дышала в лицо. С каждым шагом, с каждой секундой она становилась все ближе. Майкл то смотрел на нее — то возвращался к статье, перечитывал, разглядывал фото, размышляя, как можно объяснить каждое из них чем-то невинным, глупым, не тем, чем оно является. Смотрел на себя, смотрел на лицо Джеймса. Засматривался, невольно улыбаясь — потом встряхивался.

Это утянет его на дно. Там, на дне, конечно, тоже есть жизнь. Другая, помельче — но есть. Скандал во время оскаровской гонки был маленьким испытанием по сравнению с тем, что ждало его сейчас. Да, Виктория всю дорогу была права — под него кто-то копал. Он просто не знал, что это был Гарри.

Почему?.. Ответ Майклу был очевиден. Тогда, в Лондоне, он был никем — а Гарри был из золотой молодежи: богатый, обеспеченный, образованный. Но за все эти годы ни связи семьи, ни деньги, ни образование, ни собственные таланты не помогли ему никуда продвинуться — и он начал паразитировать на других, делать себе имя за счет чужих громких имен, за счет скандалов и сплетен. Как ему, наверное, было тошно, когда Майкл, столкнувшись с ним, не сумел его даже вспомнить. Как он обрадовался, когда, вдрызг пьяный, Майкл вывалил ему свою горечь от встречи с Джеймсом. Гарри еще тогда наверняка сообразил, что ему в руки упала карта сокровищ, надо лишь покопаться хорошенько, вымазаться по пояс, чтобы найти клад — старую связь, которая оказалась жива до сих пор. И он взялся за дело.

А потом разразился скандал во время гонки за Оскаром. Ларри не стеснялся грязной борьбы — и конкуренты учились у него отбрасывать ненужные принципы. Майкл не знал, кто конкретно был за это в ответе, но это было неважно. Они с Джеймсом тогда смогли отвертеться. Но там, за кулисами, кто-то понял, что давить нужно сильнее. Что нужно больше доказательств, больше информации.

Как они встретились — Ларри Блуменсдейл и Гарри Мелроуз? Кто первый предложил сделку? За какую сумму была продана информация? Когда это случилось — когда Майкл отказался продлевать контракт? Когда Ларри понял, что Майкл уйдет от него и решил найти способ удержать его рядом с собой шантажом? Или он и не хотел удерживать — он хотел уничтожить его, чтобы никому не достался? Но когда фильм Майкла оказался успешен, он не выдержал, сорвался на девчонке — и не сумел предугадать, что за нее кто-то встанет. Он не думал, что сам может лишиться всего. Но лишился. И теперь тащил за собой на дно всех, кого сумел зацепить. В первую очередь Майкла, потому что Майкл посмел ему отказать. Как когда-то поступила Фабьен. И он мстил ему теперь так же, как ей.

Майкл мог бы отвоевать свое право оставаться там, где он есть. Он добился его не только благодаря Ларри — он карабкался сам. И что теперь — сдаться? Позволить Ларри разрушить все это? Позволить ему отнять свою жизнь?..

В Лондоне был вечер. Джеймс ответил на звонок с домашнего ноутбука. Он был в футболке и пижамных штанах, сидел на диване, скрестив ноги, и ел палочками какую-то китайскую лапшу. Рядом лежал, пристроив голову ему на колено, и косил глазами на ноутбук Бобби — Джеймс забрал его с собой, покидая Лос-Анджелес.

— Привет, — радостно сказал Джеймс. Заметив озадаченное лицо Майкла, тут же спросил: — Что-то случилось?..

— Вроде бы, — задумчиво сказал Майкл, царапая подбородок короткими ногтями. — Пока еще нет, но завтра что-то случится. Надо поговорить.

— Я слушаю, — серьезно сказал Джеймс и отставил тарелку с лапшой в сторону.

Майкл переслал ему статью и все приложенные к ней материалы.

— Прочти.

Джеймс, то хмурясь, то высоко поднимая брови, пробежал ее глазами. Потом тревожно посмотрел на Майкла.

— Все выйдет завтра, — сказал Майкл. — Заку слили эту информацию по каким-то его каналам. Это нельзя остановить, завтра ее опубликуют и все узнают о нас.

Джеймс молча вернулся глазами к статье.

— Мы были в Токио в одно и то же время. Удивительно. И не знали об этом.

— А в Берлине мы жили на соседних улицах, — невольно улыбнулся Майкл. — Ходили и не знали, что мы могли бы встретиться намного раньше. На годы раньше. Все время были в шаге друг от друга.

— Что теперь будет?.. — спросил Джеймс.

Майкл вздохнул, пожал плечами.

— Это очень большая жопа, — сказал он. — И это здорово осложнит мне жизнь. Но это еще не конец. Есть один вариант, как упасть помягче.

— Какой?

— Как можно быстрее организовать брак с Викторией, — сказал Майкл. — Она давно напрашивалась, тут ей и карты в руки. Можно объявить сегодня, устроить свадьбу в течение месяца. Радикальная мера, но ничто другое не поможет.

Джеймс кивнул, не изменившись в лице.

Майкл запустил пальцы в волосы, подергал за них. Согнулся, поставил локти на колени. Посмотрел на Джеймса, который сейчас выглядел особенно простым и домашним.

— Майкл, — позвал тот. — Я поддержу любое твое решение. Это твоя жизнь, и я буду в ней рядом с тобой. Если ты боишься, что это как-то отразится на нас… На мне. Не бойся. Не отразится.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовал, что ты для меня не важен, — сказал Майкл. — Что это простое решение, которому я рад.

— Я знаю, кто я для тебя, — серьезно ответил Джеймс. — Кем всегда был и всегда буду. Я не сомневаюсь ни в тебе, ни в твоих чувствах. И я не хочу, чтобы ты жертвовал карьерой из страха задеть меня. Твоя жизнь — это кино, не отказывайся от него.

Майкл провел руками по лицу, задержал пальцы, прикрыв рот. Он смотрел на Джеймса. У него было несколько часов, чтобы принять решение, которое изменит всю его жизнь. И сейчас он жалел об этом. Он всегда был хорош в импульсивных поступках. Стоило ему над чем-то серьезно задуматься, как обязательно все оборачивалось каким-нибудь пиздецом. Может, ему лучше было не знать, не готовиться — а проснуться завтра утром, узнать все — и уже тогда реагировать на инстинктах. Что ему делать сейчас, он не знал.

— Если я женюсь на Вик, а через год-другой разведусь, это же не самая большая цена за наше прикрытие, — сказал Майкл. — Единственное, что от меня потребуется — светиться с ней иногда и трепаться в интервью, как у нас все замечательно. Кроме этого, если мы с ней сойдемся снова, есть шанс, что кто-то выкупит у «Нью Ривер» третью часть «Неверлэнда». Так что рано терять надежду. Если приложить усилия, выплывем.

Джеймс кивнул.

— Детка, — позвал Майкл. — Ты же понимаешь, все эти свадьбы, разводы — только поводы для того, чтобы о тебе говорили. Это часть бизнеса.

— Конечно, — удивленно сказал Джеймс. — Я знаю. Когда я решил прийти к тебе, я предполагал, что однажды тебе придется жениться. Я не думал, что так скоро, но я все понимаю. Твоя публичная роль — часть твоей работы. Только пообещай мне, — попросил Джеймс, склонив голову к плечу и медленно подбирая слова, — что я никогда не узнаю, если у тебя будет секс с кем-то еще. Постарайся, чтобы я никогда ничего не узнал. Все остальное я переживу.

Майкл молча смотрел на него. Потом ответил:

— Знаешь, мне передернуть будет проще, чем следить за всем этим. Я не хочу. Никак и ни с кем.

Джеймс улыбнулся.

— Я не хочу жениться на Вик, — признался Майкл. — Но каминг-аут — вариант еще хуже. Если я признаю, что все это правда — ты не представляешь, что будет, — сказал он, глядя на Джеймса. — Помнишь «Оскар»?.. Будет хуже. Намного хуже. Зак, конечно, любит меня пугать, что мне останется играть камео в сериалах и трупы, но он преувеличивает. Да, уйду в сериалы — но там тоже неплохо платят, а часть поклонников у меня все равно останется, имя себе я сделал. Amazon и Netflix уже подгребают под себя ЛГБТ-аудиторию. Можно сыграть на этом, уйти в нишевые проекты. Зак так вообще будет счастлив продавать меня в сериалы — он же будет получать проценты с их прибыли до скончания века, даже если я продержусь только один сезон.

— Мы переживем, — кивнул Джеймс. — Переживем и то и другое. У тебя сейчас нелегкое время, но я тебя с этим одного не оставлю, — спокойно сказал он. — Я с тобой. Делай так, как будет лучше для тебя и твоей карьеры.

Майкл вздохнул. Куда ни кинь, всюду выходил клин. Хорошего варианта не было ни одного. Судьба словно смеялась над ним — что-то хорошее всегда приходило вместе с чем-то плохим. Он сцепил руки, поставил на них подбородок. Джеймс сидел по другую сторону экрана, гладил Бобби.

За его спиной был их дом. Далекий. На выбеленных кирпичных стенах висели яркие броские принты в рамах. Огромные часы с открытым механизмом занимали пространство между окнами, а на окнах появились жалюзи. Самолетик свисал с новой лампы. На полу стопками высились неразобранные книги, под самой дальней стеной лежали листы упаковочного картона — Джеймс продолжал обживаться.

Майкл смотрел ему за спину. Они делали, что могли, чтобы вдвоем обустраивать дом. Но Майкла не было там. Им не досталось этого счастья — затормозить у витрины, переглянуться, спросить друг у друга: — Хочешь?.. Хочу!.. Вместе содрать упаковку с чего-то нового, вместе собрать икеевскую табуретку, прилаживая одно к другому тот так, то эдак, вместе терять от нее шурупы и вместе их находить, и даже шутливо переругиваться в процессе. Вместе вешать картины и полки, отмерять высоту, проверять, чтобы вышло ровно.

— Я хочу жить с тобой, — тихо сказал Майкл. — Я всю жизнь хочу жить с тобой. Я лез на эту вершину, чтобы было что принести тебе. Чтобы встретить тебя и сказать: смотри, я теперь человек, у меня и имя, и деньги, и работа, которую я люблю. Я хочу уже наконец получить то, ради чего я так вкалывал. Тебя. И наш дом.

— У тебя уже это есть, — так же тихо сказал Джеймс. — Я. И наш дом. Я буду тебя ждать.

— Нет. Есть еще один вариант, — сказал Майкл. — Я могу послать все это нахрен и вернуться в Лондон. К тебе.

Джеймс с сомнением покачал головой.

— Тебе есть за что бороться. Я не знаю, что для тебя будет правильным, — искренне сказал он. — Но я хочу, чтобы ты принял решение сам, не оглядываясь ни на что, ни на кого. Майкл, пожалуйста — не делай это только ради меня.

Тот резко помотал головой.

— Майкл, из всех вариантов этот — худший. Не делай этого. Не сдавайся.

— Я хочу быть с тобой.

Джеймс невольно нахмурился.

— Майкл, не надо.

— Чтобы быть с тобой, мне нужно быть с тобой. Это просто.

— Я уже говорил — я не хочу от тебя такой жертвы!

— Послушай… — Майкл вдруг улыбнулся. — Я люблю тебя больше всего. Больше своей карьеры, больше своего призвания.

— Майкл!..

— И знаю, что буду любить всегда.

— Майкл, нет!..

— …Но я хочу уйти. Я на самом деле хочу. И это не ради тебя.

Джеймс удивленно замолчал.

— Ради себя, — сказал Майкл, улыбаясь. — Я всегда хотел играть. Делать фильмы, рассказывать людям что-то важное. Я никогда не хотел быть обезьяной из цирка. Я могу уйти в европейское кино, независимое кино. В театр, в конце концов!..

Джеймс растерянно улыбнулся в ответ.

— В мире масса занятий, кроме карьеры в Голливуде. Я мотался по континентам — а мира толком не видел. Я хочу на него посмотреть. Просто пожить. Понять, что мне делать дальше, съездить с тобой куда-нибудь вдвоем.

Джеймс, улыбаясь, склонил голову к плечу. Прочесал пальцами волосы. Качнул головой, соглашаясь.

В студии было тихо. Эллен с понимающей улыбкой смотрела на Майкла, наклонившись вперед, словно хотела поддержать.

— Название фильма становится последней, непроизнесенной строкой финального стихотворения, — сказала она.

— Да, — кивнул Майкл.

— Что оно означает для вас?..

Майкл качнул ногой. Он до сих пор не знал, какие слова найти для этого. Он готовился, перебирал разные варианты, но так ни к чему и не пришел.

— Очень многое, — сказал он. — Банально, да, но это правда. С автором «Солнечного кита», с Джеймсом Сазерлендом я познакомился много лет назад. Мне было двадцать, он был чуть младше. Мы быстро сблизились.

Питер, перестав крутиться на кресле, с радостным любопытством следил за Майклом. Бран хмуро смотрел исподлобья — как чуял, что что-то не так. Майкл переглянулся с ним, мол — все нормально. Все хорошо.

— Меня всегда завораживало, как он видел мир. Я мог часами сидеть и слушать, как он рассказывает о своих впечатлениях, переживаниях, мыслях. Он всегда был обаятельным, — Майкл улыбнулся.

Нервозность наконец начала доходить до него. Он перевел дыхание, посмотрел за камеры, в зал. Люди сидели и смотрели на него, ждали, что он скажет дальше. Майкл чувствовал, что начинает ходить вокруг да около вместо того, чтобы сказать прямо. Пытается оправдаться за свои чувства, будто должен им всем дать понять, что это не просто какая-то там связь, что это серьезно.

— Я хочу сказать… — снова начал он.

Эллен кивнула, подбадривая. Возможно, она была готова к тому, что он не сумеет сказать самое главное. Майкл торопливо искал слова. Откуда начать?.. С ночи под Чидеоком?.. Со встречи с Сарой?.. С фильма Арджуна?..

— Я влюбился в него еще тогда, — сказал он.

Питер захлопнул рот ладонями. Удивительный все-таки парень — даже не догадался ни о чем за все это время, даже мысли у него не мелькнуло. Бран сидел мрачный, как туча. Аудитория замерла, кто-то переглядывался с соседями по ряду, будто проверял — не послышалось ли?.. Майкл почти чувствовал, как камеры взяли его крупным планом.

— Единственный правильный ответ, кому принадлежат инициалы «J.S.» — ему, — сказал он. — Наши отношения тогда не сложились, стихотворение было написано после нашего расставания. Мы не виделись много лет, но работа над «Баллингари» свела нас снова. И оказалось, что, — Майкл пожал плечами, — за эти годы кит никуда не делся.

— У этой истории счастливый конец?.. — улыбаясь, спросила Эллен.

— Мы с Джеймсом не сумели забыть друг друга за то время, что наши жизни были порознь. И я надеюсь, у этой истории пока нет конца, — легко сказал Майкл.

— Так этот фильм можно считать признанием в любви? — спросила Эллен.

— Да, — кивнул Майкл. — Да. А также предложением руки и сердца, раз уж мы оба сейчас официально свободны.

— Джеймс, надеюсь, вы это слышали, — Элен повернулась к камерам. — Дайте мне знать, каков будет ответ, — и она подмигнула.

— И вы молчали!.. — Питер мужественно вытерпел эфир до конца и накинулся на Майкла с кулаками только когда они покинули студию. — И ты молчал!.. И он!.. Ни слова не говорили!.. Я думал, мы друзья!

— Тихо, тихо, — Майкл придержал его за плечи, отодвинул от себя. — Все решилось совсем недавно. Мы никому не хотели говорить, потому что сами ничего не знали. Он был женат, у меня была Вик — сам понимаешь, какие тут отношения?

Они посторонились, пропуская мимо сосредоточенную девицу на каблуках. Та пронеслась мимо и исчезла за одной из дверей. Майкл кивнул в противоположный конец коридора, где под потолком светился знак выхода.

— Идем.

— Так вы теперь вместе? — с горящими глазами спросил Питер, преграждая ему дорогу. — Давно? Нет, на самом деле я очень рад за вас, — он качнулся вперед, чтобы обнять Майкла, но раздумал на полдороге: — Так, стоп. Стоп. Значит, «Баллингари» на самом деле… То есть, вот это все!.. — возмущенно заявил он. — Его сценарий!.. Твой фильм!.. А я, как дурак!.. Между вами!..

Бран уронил ему тяжелую руку на плечо, многозначительно произнес:

— Искусство… — и остановился.

Питер замер на мгновение, потом развернулся к нему, не понимая, что тот хотел этим сказать.

— …рождается тогда, когда болит сердце, — серьезно заявил Бран. — Когда болят два сердца…

— …рождается два искусства, — перебил его Майкл. — Мужик, ты пиздец пугаешь меня. Скажи, что тебе это Дакота нашептала.

— Вы что, тоже?.. — начал Питер. Но Бран, фыркнув, помотал головой.

— Не. Он не в моем вкусе.

Майкл раскрыл глаза.

— Так, я о тебе чего-то не знаю?..

— Эй, это у меня тут эмоциональный шок вообще-то! — возмутился Питер. — Вы меня использовали!.. А ты — ты со мной целовался!.. — он ткнул Майкла в грудь пальцем. — Как мне теперь с этим жить? Я же верил, что у тебя не может быть ко мне ничего такого!..

— Не бойся, он однолюб, — успокаивающе сказал Бран. — У него ни к кому ничего нет.

Питер фыркнул, смерил его взглядом.

— А ты тоже все знал и молчал?

Бран не ответил, глядя на Майкла.

— Зачем ты вообще это сделал? — спросил он.

Майкл пожал плечами.

— Завтра выйдет заказной материал, где меня аутнут. Я решил опередить события.

Питер мгновенно стал серьезным.

— Аутинг? — переспросил он. — Как это мерзко.

— Что будешь делать? — спросил Бран.

— Восприму это как знак судьбы, — сказал Майкл. — И приму последствия.

Когда на следующее утро вышло расследование, радостнее всех, что они всегда это знали, кричали те, кто строил догадки о его отношениях с Питером.

Бумкнуло громко. Многие поклонники оповещали свои соцсети о том, что теперь они — бывшие, закрывались паблики и группы, посвященные его творчеству. Открывались сообщества ненависти. Писались статьи и блоги, полные гнева. Его критиковали за все — за то, что признание в любви к Джеймсу было сделано в эфире шоу, а не в интервью журналу, за то, что он не сделал этого раньше и даже за то, что не призвал сделать то же самое других звезд.

Волна докатилась даже до его семьи. Его родителям звонили с просьбой сказать пару слов для статьи, у Фредди начались проблемы в школе. Объясняться пришлось раньше, чем Майкл планировал.

— Просто скажи, как для тебя будет лучше, — предложила Эмма. — Говорить с ними или не говорить? Они спрашивают, знали ли мы. Сказать, что знали? Или лучше не стоит?

— Мам, мне жаль, что это затронуло вас, — сказал Майкл. — Вы можете говорить им правду. А что там у Фредди, что за проблемы?

— Ты ее знаешь, — ответил Кристофер. — Кто-нибудь скажет глупость — а она лезет в драку. Говорит — тебя защищает.

— Не переживай за нас, — попросила Эмма. — Мы со всем справимся, главное — себя береги. И все образуется.

Они волновались, это было заметно даже через картинку Скайпа.

— Я с ней поговорю, — пообещал Майкл. — Не хватало еще, чтобы ее исключили.

Родители переглянулись.

— Ее уже исключили?.. — тревожно спросил Майкл.

— Еще нет, — призналась Эмма. — Но нас уже приглашали для беседы о ее поведении. Предупредили, что этот вопрос может возникнуть.

Майкл потер лоб. Таких последствий он не предвидел.

— Надо было вам раньше сказать. Чтобы все это не свалилось вам как снег на голову. Но мы сами ничего толком не знали. Я думал — приеду и расскажу.

Эмма вздохнула.

— А я его помню. Этого твоего мальчика.

— Ну, он уже давно не мальчик, — улыбнулся Майкл.

— Может, нам съездить к нему? — спросила она. — Он тоже, наверное, переживает?

— Я скажу ему, что вы хотите встретиться, — ответил Майкл. — Ему будет приятно, вы всегда ему нравились.

Разговор с родителями вышел легким, но от Фредди Майкл не ждал ничего хорошего. Она так ждала его свадьбы с Викторией — а теперь никакой свадьбы не будет, да и он, как оказалось, не тот, за кого себя выдавал. Он был уверен, что она будет злиться.

Удивился, когда Фредди радостно заявила:

— А я догадывалась!

— С чего ты догадывалась? спросил Майкл.

— Ты мне сам рассказал, что однажды влюбился в мальчика! — чуть не обиделась та. — Забыл, что ли?

— Забыл, — признался Майкл. — Ладно, речь сейчас не про меня. Родители за тебя волнуются. И я волнуюсь. Это неприятная ситуация, мне жаль, что тебе тоже достается в школе из-за меня.

— Это им достается! — гордо заявила Фредди. — Я могу тебя защитить, не волнуйся.

Майкл засмеялся.

— Фред, слушай. Я знаю, что ты крутая девчонка. Но только давай ты не будешь защищать меня во вред себе. Школа — это очень важно.

— Я сама разберусь со своей жизнью, — отрезала та.

— Фред, — попросил он. — Пожалуйста. Все утихнет рано или поздно. Но козлы будут всегда.

— Ты счастлив? — строго спросила Фредди, будто это имело для нее решающее значение.

— Да, — сказал Майкл. — Да, я счастлив. И я хочу, чтобы ты тоже была счастливой. Так что занимайся своей жизнью, а не козлами, которые никогда не переведутся. Направь свою энергию на учебу, а не на драки.

— Я подумаю, — важно ответила та, и Майкл со смесью нежности и тревоги услышал у нее какие-то очень узнаваемые интонации.

Майкл был готов ко всему, он был готов оказаться один на один с волной чужой ненависти — но оказался не готов к тому, что его совершенно неожиданно поддержали. Когда вышла статья, ее связь с Ларри распознали быстро — автором был публицист, тесно связанный с «Нью Ривер». И конкуренты студии, желавшие побольнее пнуть Ларри, неожиданно высказались в поддержку Майкла. Одобряли его признание, благодарили за откровенность. Правда, некоторые благодарили лишь на словах — несколько самых крупных предложений были отозваны. Продюсеры объясняли, что ставить его на главные роли больше не могут — аудитория не пойдет на фильм, где гей играет гетеросексуала. Но если у них найдется для него роль гея, его с удовольствием пригласят.

Но потом подняли головы ЛГБТ-активисты, за ними проснулись защитники животных — когда выяснилось, что после раздачи всех долгов Майкл перечислил остаток прибыли от продажи фильма в фонд дикой природы. Зоозащитники сами по себе имели небольшой вес в шоу-бизнесе — но у них были очень влиятельные друзья и полно сочувствующих знаменитостей, многие из которых тоже хотели урвать клочок славы в том шторме, который бушевал вокруг Майкла.

У него был порыв бросить все и уехать сразу, уйти с радаров, и пусть буря шумит сама по себе. Но Зак отговорил исчезать. В конце зимы был «Оскар», и было бы плевком в лицо Академии не появиться на нем, что бы ни ждало Майкла в будущем.

В январе Майкл надеялся, что февраль окажется посвободнее — страшно удивился, когда наступил февраль, и оказалось, что работы только прибавилось. Его приглашали на радио, в утренние и вечерние шоу. Его рейтинги сделали неожиданный финт и после резкого падения поползли вверх. Контракт с «Сильвер Бэй» оставался в силе, на февраль у Майкла было запланировано три больших интервью в глянце, один из журналов выходил с его физиономией на обложке.

Приглашать Джеймса на «Оскар», выставлять его под камеры журналистов он не стал — и Джеймс согласился с тем, что это разумно. Он сам не хотел публичности. Они договорились, что Майкл вернется весной.

Весна приближалась, а прежняя жизнь затягивала в свою круговерть. Майкл старался не сильно ввязываться, держаться в стороне от лишнего шума. А потом однажды к нему нагрянул Бран с неожиданной новостью. Майкл почему-то подумал, что серьезный разговор, о котором упомянул Бран, будет касаться их свадьбы с Дакотой. Оказалось — нет.

— Она едет домой, — задумчиво сказал Бран, гоняя лед по стакану минералки. — Насовсем.

— Домой?.. — не сразу понял Майкл. — Это куда?..

— В Польшу. В Гданьск. По-моему, это какая-то деревня на Балтийском море.

— А как же ты?.. — с беспокойством спросил Майкл.

Бран пожал плечами.

— Она училась дистанционно. Получила диплом социального психолога. Прежней работы ей теперь не видать, так что она едет домой. Хочет создать там центр помощи жертвам насилия.

— Ясно, — сказал Майкл. — Идея хорошая, спорить не о чем. Но ты-то как?..

— А я, знаешь, — задумчиво сказал Бран. — Я поеду за ней.

Майкл поднял брови.

— В деревню?.. А твоя работа?..

— Моя работа… — Бран поморщился. — Знаешь, когда я связался с госконтрактами, что-то меня слишком часто и слишком многие захотели ебать в жопу. Военные, НАСА, мой собственный совет директоров… А я должен делать вид, что мне охуенно приятно. У меня нет времени заниматься тем, что я люблю. Так что, — он пожал плечами, — я продам свои акции и махну в Европу. Помогу ей с деньгами, сделаю типа фонда или другого дерьма.

— Не знаю, что и сказать, — признался Майкл.

— Я просто подумал — что меня больше всего перло раньше?.. — с нажимом сказал Бран. — Сделать полезную фигню из бесполезного говна. Я открою в этом ее центре бесплатные курсы робототехники. А что? Может, не всем хочется рисовать картинки на арт-терапии. Сделать зубастого слона из железок — тоже терапия.

Новость об отъезде Брана почему-то больнее всего задела Майкла. Больнее критики и чужого осуждения. Нет, он был рад за него. Он был рад за них обоих, за них с Дакотой. Но ему казалось, рядом с ним вдруг возникла дыра. Он останется здесь один.

Останется?.. — поймал он себя.

А разве он собирался остаться? Разве он не хотел вернуться в Лондон, к Джеймсу?..

Хотел.

И боялся.

Он не вернется в Лондон, он будет вечно это откладывать — из страха, что если Джеймс будет рядом, у них ничего не выйдет. Пока Джеймс на расстоянии от него, пока между ними препятствия — они вроде бы вместе, постоянно созваниваются, переписываются — но все время ждут начала той самой жизни вдвоем, и все время ее откладывают. И будут откладывать вечно.

Он будет крутиться упрямой белкой в этом колесе, и чем дальше, тем сложнее ему будет остановиться.

Если он не уедет в ближайшее время — он вряд ли уедет вообще.

Он не стал ждать. Завершил все дела, выставил на продажу дом в Лос-Анджелесе. Утер слезы Заку.

— Мы не прощаемся, — сказал он. — Если я буду с кем-то работать в Голливуде, то только с тобой.

— Если, — вздохнул Зак.

Он сел в самолет.

Ему с трудом верилось, что он оставляет за спиной такой огромный пласт своей жизни — столько лет… Задавался осторожным вопросом — ради чего?.. Отвечал себе — ради того, чтобы любимое дело не превращалось в пытку. Ради того, чтобы возвращаться со съемок домой — к Джеймсу. Он всегда хотел этого. Он никогда не мечтал зависеть от студий, которые диктовали жесткие правила, прогибаться под продюсеров, гнаться за завтрашним днем.

Ему была нужна пауза. Он сказал своим фильмом все, что хотел, а нового — еще не накопилось. Он вложил в историю всю свою жизнь, будто досуха вычерпал колодец. Надо было пожить еще, чтобы в колодец снова пришла вода.

Он то спал, то смотрел на облака над океаном по пути из Лос-Анджелеса в Лондон. Как во сне, смотрел на дождь сквозь стеклянные стены Хитроу. Потом — сквозь пассажирское окошко такси. Прежде чем ехать в Шордич, Майкл попросил довезти себя до одного адреса в Мэйфэр. Он не хотел появляться с пустыми руками — у него была одна идея, что подарить Джеймсу на запоздалое новоселье, и он заранее попросил Зака найти ему нужную штуку.

Держа подмышкой упакованный в три слоя коричневой бумаги подарок, он стоял перед домом, смотрел на верхние окна, где горел свет.

Там, наверху, его ждал Джеймс. Как трудно было поверить, что они все-таки делают это — как мечтали столько лет назад. Они пришли к тому, чтобы быть вместе — и недоверчивое осознание счастья мешалось со страхом. А если у них не получится? Если окажется, что им тяжело жить вместе — что будет тогда? Как страшно было разочароваться в мечте, к которой ты шел через такие испытания.

В кармане чирикнул телефон.

«Ты уже подъезжаешь? — написал Джеймс. — Купи по дороге молока».

Майкл улыбнулся.

«И ветчину», — прилетело второе сообщение.

«И бритвенные станки», — написал Джеймс вдогонку.

«Может, еще и пива на вечер?» — спросил Майкл, так и стоя под окнами.

«Будем мешать пиво с молоком? — спросил Джеймс. — Тогда захвати еще туалетной бумаги».

Майкл тихо засмеялся, спрятал телефон в карман.

Второй раз он вернулся к дому, удерживая в двух руках чемодан, подарок и тяжелый пластиковый пакет из ближайшего супермаркета. Когда он поднялся на лифте, Джеймс распахнул дверь. Майкл выдвинулся из кабины спиной вперед, выкатил за собой чемодан. Джеймс тут же перехватил его, поцеловал в щеку, будто они расставались всего на день — и заметил, что Майкл прижимает к себе локтем подарок.

— А это что? — с любопытством спросил он.

— Да так, картинка одна, — небрежно сказал Майкл. — Тебе.

Джеймс с ловкостью кота вытянул у него из-под локтя подарок, пощупал сквозь бумагу.

— Картина? — с интересом спросил он, нащупав раму.

— Ага, — сказал Майкл, заходя следом за ним в квартиру.

Оставив чемодан у двери, Джеймс унес картину к гостиной, под яркие лампы, чтобы лучше рассмотреть. Бобби поднял голову со своего огромного лежака под окнами, забил хвостом и торопливо поднялся на ноги, поцокал к Майклу. Тот, обняв друга, скинув ботинки, как был, в пальто, донес пакет до кухонной стойки, начал выгружать покупки, поглядывая, как Джеймс развязывает зубами бечевку. Справившись с ней, Джеймс разорвал бумагу и на вытянутых руках поднял картину. На его лице отразилась растерянность. Он посмотрел на Майкла.

На картину.

На Майкла.

— Ты летел с этим всю дорогу?.. — беспомощным шепотом спросил он.

— Нет, ну я что, идиот? — обиженно буркнул Майкл. — Мне ее здесь нашли, в смысле в Лондоне. Я забрал по дороге.

Он вскрыл упаковку ветчины и привычно скормил Бобби ломтик. Тот проглотил его в мгновение ока и требовательно поднял морду, выпрашивая еще.

— Это подлинник?.. — упавшим голосом спросил Джеймс.

Майкл фыркнул, что означало «да».

— И ты… ты вот с этим, — Джеймс смотрел на него, держа картину перед собой на руках, — ты вот с этим пошел покупать… молоко?.. В магазин?.. Ты рехнулся?..

— А что? — спросил Майкл. — Я аккуратно.

— Майкл!.. — напряженно воскликнул Джеймс. На картине, розово-золотые в лучах солнца, поднимались острые пики Гималаев. — Майкл, это Рерих?..

— Ну да, — сказал тот. Тревожно спросил: — А что, не нравится?.. Ты же был в Гималаях, я подумал, пусть будет напоминание…

Джеймс осторожно положил картину на диван, как величайшую драгоценность, и метнулся к Майклу за кухонную стойку, схватил за ворот пальто, встряхнул.

— Ты идиот!.. — глаза у него сияли. — Господи — я люблю тебя — ты такой идиот!.. Это же Рерих!.. Майкл!.. О чем ты думал!.. Таскать такое!.. По магазину?! Придурок!..

Он обхватил его обеими руками, ударился лбом в твердое плечо раз-другой, нервно смеясь и повторяя, что Майкл псих, полный псих.

— Так, давай для ясности, — твердо сказал Майкл, намереваясь окончательно все прояснить, — тебе понравилось?

— Да, — Джеймс вскинул голову. — Да. Да. Да! Но ты… ты просто… у меня нет слов!.. Меня дрожь пробирает, когда я думаю, что с ней могло случиться, пока ты таскал ее в… — он взмахнул рукой, уронил ее, — по супермаркету!.. Подмышкой!.. Ты не мог зайти, оставить ее и потом уйти?..

— Мне было лень, — признался Майкл. — Я не хотел ходить туда-обратно.

Джеймс закатил глаза и со стоном хлопнул себя ладонью по лбу. Он смеялся, прижимал пальцы к глазам — не веря, что Майкл оказался способен на такую чудовищную небрежность с сокровищем, качал головой. Потом, выдохнув, взял себя в руки.

— Ты все равно сейчас пойдешь туда еще раз, — твердо сказал он. — Мы забыли шампанское.

— Я купил пиво, — Майкл поднял картонную упаковку с шестью бутылками. — Может, к черту шампанское?..

— Нет, мы не будем отмечать твое возвращение пивом, — отрезал Джеймс.

Майкл усмехнулся. Ему нравился такой Джеймс. Хотя будь в его голосе меньше нервозности и больше повелительного тона, было бы легче поверить, что он держит ситуацию под контролем. Он ласково хлопнул Бобби по шее, чтобы посторонился.

— Ключи! — окликнул его Джеймс у двери, догнал. — И еще ты забыл!..

Майкл развернулся, машинально тронул карман — бумажник он точно не забыл, а что еще ему было нужно?.. Зонт?

Джеймс поймал его за руку, поднял ему левую ладонь. И надел на безымянный палец кладдахское кольцо — сердцем внутрь, короной наружу. Майкл стоял с поднятой рукой, смотрел на него, онемев — почти так же, как Джеймс смотрел на картину. Вот так просто. Вот так легко. Мгновение — и ты уже не тот, что был раньше.

— Это ответ на твое предложение, — сказал Джеймс, улыбаясь и внимательно разглядывая лицо Майкла. — Я понимаю, что ситуация требовала красивых слов, но я пока не хочу думать о втором браке. А вот ты, — он показал глазами на кольцо, — ты официально занят.

Майкл улыбнулся. Сначала неуверенно, потом все шире.

— Я бы сказал, что это будет тяжелое испытание для моей полигамности… но, по-моему, я забыл положить ее в чемодан, когда собирался.

— Вот и посмотрим, — сказал Джеймс и обнял его за шею, чтобы поцеловать.

Майкл ответил мгновенно, обхватил за пояс, прижал к себе. Джеймс, увлеченный поцелуями, невольно отступал назад, когда Майкл теснил его к дивану.

Только когда он наткнулся на подлокотник и чуть не упал спиной на оставленную картину — он раскрыл глаза и оттолкнул Майкла от себя. Оглянулся — проверил, что с Рерихом все в порядке. С упреком посмотрел на Майкла.

— Иди, — велел он. И вдруг смягчился: — Или нет. Пойдем вместе.

Майкл потрогал на пальце непривычное серебряное кольцо. Две руки, увенчанные короной, держали сердце.

— Или вместе никуда не пойдем, — предложил Майкл, привлекая Джеймса обратно к себе и устраивая его руки у себя на плечах. Джеймс смотрел на него, улыбаясь, едва заметно покусывая губу. Разглядывал его лицо, будто давно не видел и забыл, как оно выглядит.

— Можно и так, — согласился он.

Оглянулся, посмотрел на картину. Задумался, глядя на нее.

— Ты говорил, ты хотел посмотреть мир, — сказал он.

— Прямо сейчас я хочу посмотреть, как ты снимаешь штаны, — отозвался Майкл. — Мир подождет до завтра.

Джеймс ответил тихим смешком. Потом посерьезнел. Спросил:

— Что ты будешь делать, если не сложится?.. Ни с независимым кино, ни с европейским?

Майкл с видом фаталиста пожал плечами.

— Если не сложится — открою автомастерскую.

Эпилог

Белая яхта покачивалась возле пирса. Волны сверкали от солнца, по бортам скользили золотые блики. Ветер игрался с британским флагом на корме, трепал его, звякал стальным тросиком. Над водой перекрикивались чайки, раскинув длинные белые крылья. Сразу за пирсом начинался маленький городок, а за ним над цветными двускатными крышами поднимались темно-зеленые холмы, похожие на спину огромного зверя, прикорнувшего у залива.

Джеймс спрыгнул на деревянный настил со швартовочным концом в руках, закрепил его, махнул Майклу, что все в порядке. Потом развернулся, огляделся, поставив руки на пояс. Белые домики с голубыми, зелеными, красными крышами тянулись по обе стороны от залива. На вершинах холмов проглядывали снежные языки. Северный лес не добирался до них, толпился в изножье. Только трава и кустарники поднимались по склонам.

Город лежал и ждал, когда они пройдут по его улицам — поглазеют в витрины, возьмут по чашке кофе и посидят в открытом на лето кафе, жмуря глаза от ветра с воды и молча улыбаясь друг другу, думая об одном и том же. Заглянут в крошечную старую церковь и Джеймс посидит там на заднем ряду, но без фресок и витражей ему это быстро наскучит: тут не полюбуешься архитектурным изяществом сводов, стрельчатыми окнами и мраморными статуями святых, позолотой, бронзой, картинами, величественным органом. Это не католические кафедралы — это лютеранские церкви. Белые стены, тесные скамьи, алтарь — и ничего больше не нужно.

— А мне нравится, — скажет Майкл. — В соборах красиво, но тут ты словно приходишь не к Богу, а заглянул за советом к соседу. Ближе к людям, что ли.

И они затеют спор на полдня о христианстве, Боге, католицизме и архитектуре.

Джеймс воткнул в волосы солнечные очки, подождал, пока Майкл спустится к нему с главной палубы. Город лежал, предлагая поддаться мальчишескому любопытству и потеряться в нем. Потеряться, держась за руки, и найтись где-то в живописном закоулке — а в нем потеряться вновь.

Они были в пути уже много недель. Без цели и конкретного плана — просто плыли, куда глаза глядят. После того, как Майкл получил яхтенные права, мир открылся им всеми дорогами — по суше, по воздуху, по воде. Еще во время съемок и поиска того самого кита Майкл попросил у Саманты пару уроков — а потом, уже в Англии, отучился серьезно. И в середине лета привез Джеймса в Дувр, к маленькой двадцатиметровой яхте. И предложил: может, махнем куда-нибудь?..

Они махнули вдвоем, даже не зная, куда это их заведет. Сначала отправились посмотреть на Балтику, заглянули в Гданьск. Джеймс, с его опытом ведения благотворительных проектов, предложил Дакоте помощь с ее центром. Она согласилась, и теперь они постоянно созванивались, обсуждая свои совместные планы. Они навестили ее и Брана чтобы узнать, как идут дела. Потом бросили монетку: на север или на юг. Выпал север. Они обогнули половину Европы, сделали остановку в Северной Ирландии, чтобы проведать Шеймуса. Тот во всех смыслах встал на ноги: оставил инвалидную коляску, выкупил у Элис половину отцовской фермы, вернулся к своим обожаемым лошадям. Они провели с ним два дня, прежде чем податься дальше на север. Из Норвегии им захотелось в Исландию — и они решили ни в чем себе не отказывать.

— Остановимся тут? — спросил Майкл, протянув Джеймсу легкую куртку. Ветер был свежим, пах льдом и океаном. — Возьмем машину, покатаемся вокруг.

— Ближайший прокат машин отсюда в пятидесяти километрах, — сказал Джеймс, влезая в рукава. — Предлагаешь прогуляться туда пешком?

— Нет, спасибо. Я лучше потерплю до Рейкъявика. Прокат велосипедов тут точно должен быть. На крайний случай — велосипедный магазин.

— А роликовые коньки не хочешь? — ехидно спросил Джеймс.

— По этим каменюкам? — Майкл кивнул на холмы. — Неа.

Джеймс шутливо толкнул его плечом.

Поднял руку с телефоном, развернулся лицом к нежаркому солнцу, сделал селфи. Отправил. Секундой спустя его телефон тренькнул входящим сообщением.

— Он там еще не умер от зависти? — спросил Майкл.

— Питер-то? — спросил Джеймс, улыбаясь и двумя руками быстро набивая сообщение. — Вот прямо сейчас умирает.

— Скажи ему, чтобы умирал побыстрее и завязывал тебя отвлекать, — ревниво сказал Майкл. Джеймс, ухмыляясь, отправил еще несколько фраз и спрятал телефон в карман.

Питер писал, что скучает по ним обоим, но сильно скучать у него не было времени: он был занят. Роль мальчика с китом принесла ему давно заслуженную награду, и теперь он был нарасхват. Стоя на сцене с золотой статуэткой в руках — за главную мужскую роль — он был настолько ошеломлен, что даже если у него и имелась какая-то речь, он забыл ее. Майкл был счастлив, глядя на него из зала. По-настоящему счастлив.

— Я хочу сказать спасибо, — сказал Питер, взволнованно перехватывая статуэтку в ладонях, — конечно же, киноакадемии за эту честь… Своим родителям, моей девушке, которая всегда в меня верила. И человеку, который был моим другом и моим учителем, без которого я не стоял бы сейчас на этой сцене. Без него этот фильм вообще никогда не был бы создан. Майкл — это и твоя награда тоже. Пожалуйста — раздели ее со мной.

Майкл помедлил, улыбаясь и хлопая вместе со всеми. Он прилетел в Лос-Анджелес всего на несколько дней, появиться на церемонии, и не хотел привлекать к себе лишнее внимание. Но Питер, кажется, говорил серьезно. Он улыбался и ждал.

Майкл выбрался в проход, взбежал по ступенькам к сцене, встал рядом с Питером. Тот сунул ему статуэтку, Майкл взялся за нее одной рукой. Посмотрел в зал.

Там сидели сотни людей, смотрели на него. А ему вдруг показалось — ни одного. Показалось, зал был тихим и маленьким, как тот, пустой, в Бирмингеме.

«Смотри, — сказал себе Майкл, обращаясь во времени назад на тринадцать лет. — Смотри, куда мы с тобой забрались. С ума сойти».

Если бы он мог хоть на минуту вернуться туда, он встал бы рядом, положил себе руки на плечи, сказал — никогда не бойся мечтать. Ничего не бойся. Будет трудно, но ты со всем справишься. Верь в себя. Не смотри на других. Неважно — поверят они, не поверят… ты сам верь. Рискни. И однажды окажешься здесь.

— Хорошо, ладно, — засмеялся Майкл. Голова у него немного кружилась. — Лучшая мужская роль в этом фильме, конечно, принадлежит Питеру. Но это правда, я тоже в нем немного сыграл. Только это было за кадром. Я играл роль сценариста, когда писал сценарий. Я играл роль режиссера, пока шли съемки. Я имею в виду — это не образное выражение, я сыграл эти роли, потому что по-настоящему считать себя сценаристом или режиссером мне было бы слишком страшно. Так что я выбрал себе легкий путь.

Зал засмеялся. Майкл выпустил «Оскара» из рук, обнял Питера. Они вместе спустились со сцены.

Майкл ничуть не жалел, что ему не досталось самой главной награды. Главная награда ждала его дома — в Лондоне.

На плоское бледное небо наползали лохматые облака, серым брюхом садились на вершины холмов.

— Кофе! — воскликнул Джеймс, указывая на вывеску впереди. — Будешь?

— Возьми нам что-нибудь, — согласился Майкл. — Я подожду, мне надо позвонить.

Джеймс скрылся за дверями кафе. Майкл смотрел сквозь витрину, как тот встроился в хвост очереди, задрал голову, разглядывая меню на грифельных досках.

— Привет. Слушай, — сказал Майкл, когда на вызов ответили.

— Слушаю, — отозвался Винсент. — Привет! Как вы? Где вы сейчас?

— В Исландии. Попроси этого папарацци прислать фото — у него их уже миллион.

— Обязательно попрошу, — засмеялся Винсент.

— Да, — сказал Майкл. — Слушай. Помнишь, ты говорил как-то, что хотел бы дать мне самый кошмарный сценарий в мире?..

— Помню, — удивленно ответил Винсент.

— Я тут подумал… — сказал Майкл. — А напиши-ка его. Напиши мне самый говенный сценарий, какой только сможешь. А я сделаю фильм.

— Я… — растерянно отозвался Винсент. — Я даже не знаю, что и сказать…

— Не говори, — велел Майкл. — Возьми ручку и напиши — или чем там тебе удобнее. Только постарайся, ладно? Я хочу, чтобы вышло как можно ужаснее. Так, чтоб без слез не взглянешь.

Винсент молчал. Слышно было только дыхание.

— Ты вечно для всех стараешься быть хорошим, — сказал Майкл. — Дай себе радость немножко побыть плохим. Хотя бы плохим сценаристом. Для меня. Сможешь?..

— Майкл, я… — растерянно ответил Винсент. — Я не знаю. Я не знаю, получится ли… Целый сценарий…

— Мне не нужно, чтобы у тебя получилось, — с нажимом сказал Майкл. — Наоборот. Дай себе волю, пусть не получится. По отличному-то сценарию каждый дурак сыграет.

Винсент издал нервный смешок. Потом еще один.

Джеймс толкнул плечом дверь кафе, выскользнул на улицу с двумя стаканчиками.

— Ладно, — сказал Винсент, посмеиваясь. — Ладно. Уговорил. Есть у меня идея. Ты еще пожалеешь, что попросил.

— Очень на это надеюсь, — со значением сказал Майкл.

КОНЕЦ

Content

Максим Фальк
52 Гц

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Эпилог