Абул-Гази Багадур-хан

Кавказ. Выпуск XXIII. Родословное древо тюрков

© А. А. Глашев, пред., прим., библ., 2018

© Издательство М. и В. Котляровых, 2018

Предисловие

Сочинение Абулгази (Абул-гази Бахадур-хан, Абульгази Багадырхан) «Родословное древо тюрков», «Родословное древо тюрков» или «Родословная тюрков» (Шäджäрä-i тӱрк) является одним самых значительным памятников не только как источник исторических и фольклорных материалов, но и как колоссальный источник по истории тюркских языков, который трудно переоценить. Как ни странно, последний раз на русском языке этот труд издавался в 1906 г. в переводе Г. Саблукова. Хотя данный перевод также нуждается в уточнениях, это издание давно стало большой библиографической редкостью и во многих научных библиотеках отсутствует. В советский период так и не была предпринята попытка его переиздания вместе с факсимиле текста. Еще раз следует сказать, что вызывает недоумение тот факт, что даже тюркологи не потрудились это сделать, несмотря на то, что этот памятник представляет собой просто кладезь для тюрколога, ибо язык сочинения максимально был приближен автором к старым исконным народным диалектам тюркских языков. Он в равной мере представляет огромное значение для изучения как кыпчакских (кипчакских), уйгуро-карлукских, так и огузских языков.

Абулгази родился 24 августа 1603 г. в Ургенче. Он является потомком хивинской династии Шейбанидов, сыном Араб Мухаммад-хана. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он был столь образован и смог создать столь значительный труд. В 17 лет Абулгази получил от отца в управление улус. Однако Абулгази был необычным человеком, соединяя в себе качества талантливого управленца, полководца и ученого. Поэтому вскоре у него произошел неминуемый конфликт с братьями. В результате в 1630 г. он был изгнан ими и вынужден найти «приют» у сефевидов, где фактически содержался под неусыпным наблюдением. Почти десять лет он фактически провел под почетным арестом, получая все почести и даже ежемесячное жалование от правителей Ирана.

В 1634 г. Абулгази в сопровождении нескольких верных слуг все же бежит из-под опеки сефевидов и прибывает в Ургенч в 1636 г. До этого он был вынужден прожить два года у туркменов и калмыков. С этого момента начинается его упорная борьба с братьями во главе с Исфендияром. Ургенч имел большое значение для укрепления позиций Абулгази. Именно этот город был первой столицей государства Шейбанидов и сменившей их новой тюркской династии кочевых узбеков (потомков карлуков), отпочковавшейся от Шейбанидов. В 1512 г. эта новая династия фактически создала свое самостоятельное ханство, столицей которого и стал Ургенч (Гургандж), расположенный на территории современного Туркменистана. Лишь в 1598 г. из-за засухи, вследствие чего Ургенч постепенно начал хиреть, столица была перенесена в Хиву. Однако жители Ургенча не смирились с его фактической гибелью и основали у нового русла Амударьи Новый Ургенч. В 150 км от современной Хивы, недалеко от туркменского города Кöне-Ургенч (Старый Ургенч), еще видны руины древнего Ургенча. С этого времени Хива становится центром всего Хорезма. Легенда о происхождении Хивы повествует, что город вырос вокруг колодца Хейвак, вода из которого имела чудесный вкус, а колодец был выкопан по приказу самого Сима, сына библейского Ноя. Этот легендарный колодец вроде еще сегодня существует во внутренней части древнего Хорезма (Ичан-кала). Это время упадка Хорезма. Но именно благодаря усилиям Абулгази и его сына не только Хива, но и весь Хорезм вновь стали выдающимся центром мусульманской духовной культуры, искусства, литературы и науки. Поэтому понятно, почему свое возвращение в Хорезм Абулгази начал именно с Ургенча.

В 1644 г. Исфендияр умер и Абулгази провозглашается ханом. Еще через год Абулгази становится полновластным правителем Хорезма, всей территории хивинских ханов и единым наследником политической власти Шейбанидов. Придя к власти, Абулгази занялся укреплением государственного аппарата, расшатанного бездарными братьями. Он также укрепил внешнюю политику государства, проведя крупные и успешные военные акции против беспокойных калмыков, а также Бухарского ханства. Но в 1663 г. он неожиданного для многих отказался от престола в пользу своего сына Ануш-Мухаммеда и, удалившись на покой, «занялся делами покаяния и благочестия»[1]. Абулгази умер в месяце рамазане в марте 1664 г. в Хиве. Он также оставил о себе память как о выдающемся литераторе и историке, хотя в основном известен, как автор двух исторических сочинений: «Родословная туркмен» (закончена к 1661 г.) и вышеназванная «Родословная тюрков» (считается, что окончена его сыном).

Абулгази, как это выясняется из «Родословного древа тюрков», был хорошо начитан в исторической литературе и эту начитанность он, по мнению А.Н. Кононова, приобрел во время своего почти десятилетнего (1630–1639) пребывания в Исфахане, где имел возможность познакомиться с обширной персидской исторической литературой. Абулгази ссылается в своем сочинении на Рашид эд-Дина и Шереф эд-Дина Йезди как на источники своего труда и говорит, что в его распоряжении было восемнадцать сочинений, излагающих историю Чингизидов, царствовавших в Иране и Туране. Абулгази несомненно также хорошо знал народные предания и легенды, тюркский и библейский эпосы[2]. Поэтому сочинение его действительно содержит ценные сведения по истории, этнографии и языку тюркских и монгольских народов (огузов, туркмен, кипчаков, карлуков, уйгуров, узбеков, казахов, ногайцев, монголов и др.), по политической истории Средней Азии, Ирана, Афганистана, Индии, Кавказа.

«Родословная тюрков» («Родословное древо тюрков») в научный оборот была введена пленным шведским офицером Таббертом (фон Страленберг), который якобы обнаружил рукопись в Тобольске и перевел ее на немецкий язык. Сочинение впервые было напечатано в 1726 г. в Лейдене на французском языке, а в 1780 г. уже на немецком языке. С этого французского перевода был сделан русский перевод В. Тредиаковским, который был напечатан в 1780 г. Впервые сочинение было напечатано на русском языке в 1768 г. в переводе Г.Ф. Миллера в Санкт-Петербурге под названием «Родословная история о татарах» (в 2 т). Это издание не лишено своего значения, но изобилует ошибками и неточным переводом с тюркского[3].

После этого труд был напечатан в Казани в 1825 г.[4], а затем И. Н. Березин напечатал перевод сочинения на русский язык, выполненный Г. Саблуковым в 1854 г., «Библиотека восточных историков» (т. III), также в Казани. В 1871 г. выходит критический текст сочинения с переводом, рядом примечаний, указателем и переводом на французский язык П. И. Демезона (1807–1873)[5]. В основу критического текста П. И. Демезона был положен список из коллекции В. И. Даля, принадлежавший Азиатскому музею и хранящийся в рукописном собрании Института восточных рукописей РАН в Санкт-Петербурге (шифр В 721, старый шифр 584а). Текст этой рукописи был сверен П. И. Демезоном с первым (казанским) изданием текста «Родословного древа тюрков» (1825) и со списками, хранящимися в Геттингене и Берлине[6]. По мнению С. Н. Иванова, выполненный П. И. Демензоном с большой тщательностью критический текст является надежным источником для изучения языка «Родословного древа тюрков»[7].

Нельзя не сказать о языке сочинения. Как уже отмечалось выше, «Родословное древо тюрков» – это бесценный и богатейший кладезь для исследования тюркских языков, а также для восстановления их исконной лексики. Последние годы своей жизни Абулгази посвящает изучению древних кипчакских диалектов и восстановлению чистоты староузбекского языка, очищению его от арабизмов и фарсизмов. Современный ему узбекский язык он хотел максимально очистить и приблизить его к древним народным говорам, восстановив утраченную древнюю исконную лексику. Для этой цели как нельзя лучше подходили именно кипчакские диалекты, в наибольшей степени сохранившие исконную тюркскую лексику. И свою эту деятельность он начал именно с открытого выступления против употребления литературного чагатайского языка, который был уже к тому времени наводнен изрядным количеством заимствований из арабского и особенно персидского языков.

Уже в новейшее время подобную работу, но в отношении турецкого языка пытался провести Ататюрк, который «чистил» турецкий язык от арабизмов и особенно от фарсизмов с помощью карачаево-балкарского и караимского языков (оба относятся к кипчакской группе), в результате чего в современный турецкий лексикон вошло примерно 300 лексем из карачаево-балкарского и более 300 из караимского языков. Язык Абульгази, на котором он написал свое сочинение, действительно простой, ясный и легкий. Он одинаково понятен балкарцу, узбеку, казаху, киргизу, татарину. Язык хивинских узбеков сильно отличается от чагатайского литературного языка. Достаточно привести ту характеристику, которую дает сам Абулгази языку своего сочинения: «Эту летопись изложил я на тюркском языке, чтобы все понимали [ее] – знатные и простые (досл. хорошие и плохие). При этом тюркским языком я сказывал так, что и пятилетнее дитя поймет, и ни одного выражения не добавлено ни из чагатайско-тюркского, ни из персидского, ни из арабского [языков], дыбы было понятно»[8]. Современные исследователи по-разному оценивают эти слова автора сочинения и вопрос о степени чистоты тюркского языка сочинения, в частности степень «очистки» его от арабизмов и фарсизмов[9]. Так, грамматический строй сочинения, как отмечает С. Н. Иванов, характеризуется простотою слога, синтаксические же фарсизмы незначительны и характеризуются наличием изафета и конструкциями с некоторыми союзами. Синтаксических арабизмов почти нет[10]. По мнению С. Н. Иванова, именно это и имел в виду Абулгази, говоря о чистоте языка своего сочинения. Это очень важно. Ибо здесь мы имеем стремление автора сохранить древний тюркский синтаксис, т. е. сохранить костяк языка, его основу и наиболее яркий признак, а не попытку просто очистить язык от иноязычной лексики, что в принципе и делал позднее Ататюрк в отношении турецкого языка, не трогая его синтаксис.

Относительно же лексики исследователи считают, что в языке памятника все же еще много арабизмов и фарсизмов, хотя при этом признают, что их у Абулгази заметно меньше, чем в других памятниках на староузбекском языке. Ввиду этого С. Н. Иванов, видимо, и заключает: «Из сравнения «установок» Абу-л-Гази-хана и особенностей его языка можно сделать вывод, что чистоту языка, его упрощение автор видел не в том, чтобы изгонять из того литературного языка, на котором он писал, арабскую и персидскую лексику, уже усвоенную языком, а в том, чтобы «выражения» его были вполне тюркскими и потому понятными даже для тех, кто не владел основами мусульманской образованности.

Представляется правильным мнение А. Н. Кононова о том, что Абу-л-Гази-хан старался придать своим произведениям характер «занимательного повествования, рассчитанного на широкое понимание». Грамматический строй языка «Родословного древа тюрков» чрезвычайно интересен для изучения…»[11]. И этот тезис (о грамматике) верен. Так, например, в языке сочинения Абулгази сохранены древнетюркские формы вспомогательного глагола прошедшего неочевидного времени –äртi: «Оң хан бирлäн Мäркит ханының арасында достлуқ бар äрди – между Онг-ханом и меркитским ханом была дружба»[12]. Из современных живых тюркских языков только карачаево-балкарский язык сохранил эту древнюю форму вспомогательного глагола в форме -äдi, и некоторые другие древнетюркские черты, которые уже утрачены во всех других живых тюркских языках и даже в некоторых мертвых языках. Эти черты сближают грамматику живого карачаево-балкарского языка с грамматикой не только сочинения Абулгази, но и с грамматикой языка древнетюркских рунических памятников: «Äкiн сÿ äбдä äртi – Второе войско было дома[13] – кар. – балк. Äкiнцi аскер äльдä äдi». Этот древний элемент тюркской грамматики утрачен во всех остальных живых тюркских языках. Он также зафиксирован в языке армяно-половецких (кыпчакских) документов (напр. satyjed – «он продавал»)[14]. Однако, как ни странно, до сих пор никто из тюркологов (включая С. Н. Иванова) так и не обратил внимания на эти ценнейшие материалы живого карачаево-балкарского языка и сочинения Абулгази.

В области морфологии язык сочинения находит еще более интересные параллели в карачаево-балкарском языке, сохранившиеся только в его верхнебалкарском (малкъарском) диалекте. Этот диалект сохранил наибольшее количество древнетюркских грамматических и лексических форм, утраченных в других диалектах карачаево-балкарского и во всех остальных живых тюркских языках, включая чувашский язык[15]. Верхнебалкарский диалект обнаруживает также параллели с древнеуйгурским языком. Эти черты указанного диалекта проявляются, например, в наличии желательной формы первого лица на -йын вместо -йым: барайын (вм. барайым) – «я пойду»[16], что наблюдается также в древнетюркских рунических текстах (например, Памятник в честь Тоньюкука): Бäн äбгäрÿ тÿсäjiн – «Я хочу отправиться домой»[17] или в чагатайских текстах: Мен аныŋ бiрлäн сузлäшäiн[18], в др. – уйг.: Аны эмти мэн айтайын – «Теперь давай я скажу это»[19]. Интересно, что это же явление фиксируется в диалектах киргизского языка: жазайын – «напишу-ка я»[20]. Это же явление характерно, например, для алтайского языка (ойротский): Бӱгӱн анъдаарга сен бар, ол эмезе мен барайын – «Сегодня ты иди охотиться или я пойду» или Ээртейин – «Оседлаю-ка я» и т. д.[21] Этот аффикс считается более древней формой и восходит к древнему аффиксу желательного наклонения -ын, а –йым является дальнейшим развитием формы -йын[22]. Здесь лишь стоит оговориться, что глаголы на -йын мне довелось встретить также в речи некоторых карачаевцев. Эта грамматическая форма также встречается часто в языке сочинения Абулгази[23].

В верхнебалкарском диалекте сохранилась древняя специфическая форма личного местоимения 3-го лица аŋаr вместо аŋа в литературном диалекте и в других живых тюркских языках. Эта форма личного местоимения 3-го лица также встречается в Codex Cumanicus, в древнетюркских рунических памятниках (Памятник в честь Кюль-Тегина, малая надпись, 11-я строка)[24] и древнеуйгурских текстах: Äliк äнч äзäнiн тiрilзÿ узун – аңар мäн полаjын улуk пу узун! – «Пусть Элик долго живет спокойно и здорово, я для него хочу быть с этой великой мудростью!»[25]. В. Г. Кондратьев особо отметил эту форму, как характерное явление древнетюркских рунических текстов, расчленяя его следующим образом: aŋar <ан+ғару[26]. Эта же форма личного местоимения 3-го лица встречается в староузбекских текстах. В сочинении встречаются и другие грамматические формы, сохранившиеся лишь в некоторых живых тюркских языках (караимский, карачаево-балкарский, татарский, чувашский) или мертвых (половецкий, кипчакский литературный язык Египта, официальный среднекипчакский язык Золотой Орды). Например образования, состоящие из деепричастия на -ып от глаголов движения, нейтральных с точки зрения направленности действия, и глаголов кäл – «приходить» и кäт – «уходить» в личной форме, оба названных глагола служат для выражения направленности движения, т. е., сохраняя свое лексическое значение, сливаются с деепричастием для обозначения единого действия: Ахыр Äмир Тимȳр нусрат тапып Тоқтамыш хан қачып кäтти – «В конце концов Амир Тимур одержал победу, а Тохтамыш-хан обратился в бегство (букв. «бежал»)»[27].

Нельзя не сказать несколько слов и о точности перевода языка Абулгази. Этот вопрос очень важен не только с лингвистической точки зрения. Сразу оговоримся, что серьезных работ по грамматике и лексике сочинений Абулгази мало. Но и в них авторы не всегда делают верные заключения. Даже в таких фундаментальных работах по грамматике языка сочинения Абулгази, как работа крупного специалиста по узбекскому и другим тюркским языками С. Н. Иванова, есть неточности в переводе ряда слов, а иногда и несколько вольный перевод, чем страдают все известные переводы этого памятника. Это, возможно, связано с неглубоким знанием таких языков, как кипчакский, особенно половецкий, а также ряда живых тюркских языков кипчакской группы (карачаево-балкарский, караимский, крымчакский), без чего невозможно точно понять смысл многих грамматических форм и лексики языка Абулгази. К сожалению, все исследователи нашего памятника в основном были специалистами по узбекскому, уйгурскому и турецкому языкознанию, практически не имея прочных знаний в области кипчакского языкознания. А жаль, ибо в сочинении Абулгази нас ждут еще удивительные открытия в области тюркского языкознания и фольклора, духовной культуры тюрков. Для иллюстрации достаточно сказать, что вышеприведенную фразу Ахыр Äмир Тимȳр нусрат тапып Тоқтамыш хан қачып кäтти – «В конце концов Амир Тимур одержал победу, а Тохтамыш-хан обратился в бегство (букв. «бежал»)» С.Н. Иванов перевел так: Ахыр Äмир Тимȳр нусрат тапып Тоқтамыш хан қачып кäтти – «В конце концов Эмир Тимур одержал победу, а Токтамыш-хан отступил»[28]. Но это перевод несколько вольный и неточный. А сам деепричастный оборот қачып кäтти, на который С.Н. Иванов правильно обратил внимание, является очень важным с точки зрения чистоты языка памятника. Переводит же его С. Н. Иванов, как «отступил». Если бы сочинение переводил историк для издания его в качестве исключительно исторического источника, то военный термин «отступил» здесь был бы, возможно, уместен. В другом месте С. Н. Иванов дает следующий перевод: Ол вақтта қыпчақ ва аланлар аларның йолларыны тутуп туруп äрдилäр – «В то время кыпчаки и аланы держали их пути [в своих руках]»[29]. Г. Саблуков дает следующий перевод: «В то время эти пути были заняты кипчаками и аланами»[30]. Представляется, что Г. Саблуков ближе к смыслу, который имел в виду Абулгази, говоря йолларыны тутуп туруп äрдилäр, т. е. именно «эти пути были заняты». Однако, если Г. Саблуков переводил наш памятник именно как исторический источник, то С. Н. Иванов исследует памятник именно как лингвист.

В связи со сказанным очень важно, как мы уже неоднократно отмечали выше, чтобы перевод именно сочинения Абулгази был выполнен не только как исторический источник, но и как памятник языка. Как видим, ни один из известных переводов на русский язык нельзя признать совершенным и еще лишь предстоит объединить усилия историков, этнографов и лингвистов, чтобы сделать максимально точный перевод этого сочинения. Но наша задача весьма скромна. Мы хотим ввести в научный оборот давно не издававшийся выдающийся памятник, чтобы дать новый импульс для его глубокого исследования.

А. Глашев

От переводчика

Известна потребность найти в сказаниях восточных историков пояснения темным местам русской истории в разные эпохи сближения нашего отечества с азиатскими народами. Посвятившие себя трудам по русской истории часто высказывали желание, чтобы им сделалось доступным все, что восточная литература может доставить полезного при их изысканиях. Желание употребить к делу исторические рассказы Востока не исключало из списка источников и «Родословного древа тюрков», исторического сочинения, написанного в 17-м столетии хивинским ханом Абуль-Гази-Багадуром.

Автор «Родословного древа тюрков» Абуль-Гази-Багадур-хан в своем творении подробно рассказал всю свою жизнь: привожу главные ее черты, которыми поясняется историческая достоверность его рассказов и определяется степень ученого и литературного их достоинства. Абуль-Гази-Багадур-хан, сын Араб-Мохаммед-хана, потомок Чингисхана, из рода Шибана, из поколения Узбеков, родился в городе Ургендже, в 1605 (1014 году Гиджры) году. Абуль-Гази получил себе это имя в память победы, одержанной за 40 дней до его рождения отцом его над уральскими казаками, напавшими на Ургендж, а также и потому, что род, из которого была мать его, носил титло Газиев – «воителей за веру». На шестом году Абуль-Гази лишился матери и до шестнадцатилетнего возраста воспитывался в отцовском доме, в Ургендже. В это время отец, женив его, отдал ему в удельное владение половину Ургенджа, другую половину брату его Хабеш-султану, а сам хан жил в городе Хиве. У Абуль-Гази было пять братьев. Он скоро поссорился с братьями, Хабешем и Ильбарсом, через год перешел из Ургенджа к отцу и получил от него во владение город Кат. Раздоры Абуль-Гази с братьями не прекращались; Араб-Мохаммед-хан и Абуль-Гази были ими побеждены: Араб-Мохаммед был убит своим сыном Ильбарсом, Абуль-Гази убежал в Бухару, к Ишим-Кули-хану. Принятый им ласково, он прожил здесь два года и возвратился на родину, где Ильбарс был уже умерщвлен Эсфендияром, старшим братом Абуль-Гази. Эсфендияр, провозглашенный ханом, отдал Абуль-Гази Ургендж. Это было в 1623 (1033) году, когда Абуль-Гази исполнилось только 20 лет. Вскоре братья поссорились, и Абуль-Гази, обессиленный Эсфендияром, бежал в Тюркестан, к Ишим-хану, который через два месяца представил Абуль-Гази Турсун-хану, владетелю Ташкендскому. Спустя два года, когда Ишим-хан убил Турсуна, Абуль-Гази удалился в Бухару к Ишим-Кули-хану; но, принятый им холодно и приглашаемый узбеками, воротился в Хиву. Одержав победу над своими братьями, Эсфендияром и Мохаммед-Шерифом, он помирился с ними. Но Эсфендияр-хан притворным примирением с Абуль-Гази хотел только обмануть брата. Когда Абуль-Гази не подозревал вероломства в брате, последний врасплох напал на него, захватил его и отослал в Персию к Шаху-Сефи, вступившему в этом (1623) году на персидский престол. Шах-Сефи назначил Абуль-Гази местопребыванием Исфаган. Здесь хивинский царевич прожил десять лет под стражей, в хорошем доме, получая от Персидского правительства нескудное содержание. На одиннадцатом году своего изгнания Абуль-Гази склонил к побегу троих своих слуг, разделявших с ним заточение, и хитро умел пробраться до границ Хивы; два года прожил между тюркменами, год у калмыцкого хана и возвратился в Ургендж. В 1644 (1054) году, по смерти Эсфендияра, он провозглашен ханом. Двадцатилетнее царствование Абуль-Гази-хана, скончавшегося в 1664 году P. X. (1074 Гиджры), представляет ряд войн с непокорными тюркменскими племенами, с калмыками, и набегов на Бухару.

Под конец своего царствования Абуль-Гази, искавший покоя после многочисленных, государственных и военных, тревог своей кипучей жизни, приступил к сочинению «Истории о Чингизидах», имея в виду преимущественно сохранить для потомства историю рода Шибани, царствовавшего в Хорезме, или поколения, к которому принадлежал дом Абуль-Гази-ханов.

Абуль-Гази, приняв намерение показать генеалогические ветви монгольских и тюркских поколений, по примеру многих мусульманских историков, начал свои сказания библейскими преданиями, с которыми связал и свои народные: после короткого пересказа о библейских патриархах до родоначальников монголов и тюрков, он с подробностью исчисляет поколения обоих этих племен; потом излагает историю Чингисхана; повествует о каждой монголо-тюркской державе, составившейся из Чингисхановых владений под властью его потомков, и, наконец, подробно описывает дела, совершенные в Хиве государями его поколения. В основание этой истории приняв генеалогию монголов и тюрков, Абуль-Гази своему сочинению дал название «Родословное дерево тюрков», или «Родословие тюрков». Изнуренный болезнями, постигшими его в последние годы царствования, не успел окончить свое сочинение и, умирая, завещал своему сыну, Ануш-Мохаммеду Багадур-хану, довести ее до предположенного конца. Ануш-Мохаммед закончил ее описанием дел своего отца.

Язык, на котором написана «Родословная тюрков», есть народный язык Хивы, составляющий наречие тюркского языка, которое ориенталисты отличают от других наречий именем джагатайского. Хивинское наречие, более сохранившее свою чистоту, нежели другие наречия, принявшие в себя много арабских или персидских слов и оборотов, почти одинаково с наречиями киргизов, башкиров и оренбургских татар. Абуль-Гази хотел изложить свое сочинение самым чистым языком тюркским, так чтобы, говорит он, понимало его и пятилетнее дитя; потому он избегал арабских и персидских слов, употребляя самые обыкновенные, которыми говорили его соотечественники.

Абуль-Гази Багадур-хан в свое время принадлежал к образованнейшим государям Востока: достоинства писателя и поэта, которые он смело приписывает себе в своем сочинении, оправдываются этим самым сочинением. Владея, как писатель, тюркским языком, он хорошо также знал персидский и порядочно монгольский. Слог Абуль-Гази строен, плавен, красив. По местам встречаются обороты, свойственные персидскому языку, но не производят темноты по простоте своего сочинения. В целом своем составе творение его расположено стройно, план его выполнен отчетливо.

Хорезмский султан не указывает всех источников, из которых он черпал каждое сказание. В продолжение десятилетнего пребывания своего в Персии Абуль-Гази познакомился с персидскими писателями о монголах и тюрках; так он в своей «Родословной…» ссылается на «Историю монголов» Фазль-уллаха Рашид эд-Дина, известную под именем «Летописный сборник», на творение Шараф эд-Дина Ездия, известное под названием «Зафар-наме». Абуль-Гази, при составлении «Родословной тюрков», имел под рукой, как он сам говорит, восемнадцать исторических сочинений о Чингисидах.

По отношению к достоверности фактов «Родословная тюркского племени» делится на три отдела. До разделения монгольского и тюркского племен на особые народы рассказы об их предках носят ясные признаки недостоверных сказаний. Темные, сбивчивые народные предания тюрков о происшествиях, которые перешли от ближайших к ним времен, он относит к отдаленным временам, чтобы связать их с библейскими сказаниями, и пополнить скудное преданиями пространство предысторического времени. Но и эти предания о глубокой древности не лишены всего исторического вероятия. Так, предания об Угуз-хане, завоевателе всей западной половины Азии, о вражде племен, монгольского и тюркского, в которой первое было загнано в горы Эркене-кон последним, имеют в основании исторические факты; критике предстоит очистить их от примеси вымысла, указать в настоящем своем виде и поставить на своем месте. Во втором отделе родословной рассказы Абуль-Гази о поколениях тюркских и монгольских до Чингисхана, о подвигах этого завоевателя, о государствах монголо-тюркских, составившихся после Чингисхана, исторически достоверны, как основанные на современных письменных свидетельствах, и частью на преданиях, не потерявших еще своей чистоты. Поверявшие сочинение его с историей Рашид эд-Дина и других писателей находят, что в «Родословной…» приводятся факты верно, согласно с источниками. Эта часть исторического труда Абуль-Газиева хотя есть передача на тюркском языке того, что находят у историков персидских, писавших о монголах, и, по-видимому, не представляет ничего нового, даже, по мнению одного из наших ориенталистов, не стоит перевода; но, доколе сочинений персидских писателей о монголах нет на нашем языке, «Родословная тюркского племени» послужит нескудным источником для монгольской истории. Больший исторический интерес заключает в себе последняя часть «Родословной…», в которой автор ее передает события в своем племени и роде, и близкие к нему, и те, которых он был или очевидцем, или в которых был непосредственным деятельным участником. Здесь автор «Родословной…», храбрый и искусный воин, умный и хитрый правитель, сметливый наблюдатель, знаток характера народа и лиц, которые его окружали, живописно передает свою современность, быт своего народа, его нравы, правила политической деятельности мавераннегрских правителей.

Погрешность, в которой упрекают Абуль-Гази и которая унижающим достоинство его сочинения служит оружием против его исторической правдивости, заключается в этимологических толкованиях собственных имен. Абуль-Гази в своем сочинении дает объяснение значению многих собственных имен, как бы с намерением показать свое знание монгольского и тюркского языков; знающие монгольский язык не везде находят верными его толкования. Но его объяснения, неверные по суду филологии, надобно признать безвредными историческому достоинству его сочинения: он вмешивает в него филологические толкования, по своей особой охоте потолковать смысл неистолкуемых слов; но, к чести своей, он не строит на этом толковании исторических рассказов, не выдумывает фактов, какие, самые непрочные, нередко являются в исторических сочинениях нашего времени: у Абуль-Гази филология сопутствует событиям, лицам, но не выступает наперед их. Его объяснения имен Кипчак, Кал-ач, Карлык и другие служат, как предания, только истолкованием этих имен, а не основой к составлению сведений об этих тюркских поколениях. Вообще скажу, что «Родословная тюркского племени», в ряду исторических сочинений, которые восточная мусульманская литература доставляет нашей истории как для пополнения монгольского периода ее, так и для познания Мавераннегра, восточного соседа России, в политическом и этнографическом отношениях, удерживает за собой достоинство немаловажного исторического источника.

В русской исторической литературе в числе книг, переведенных с иностранных языков, сделалась известной в 1770 году и «Родословная тюрков». Европа узнала это сочинение еще во второй четверти прошедшего столетия. Шведские офицеры, отправленные в Сибирь после Полтавской победы, в Тобольске открыли рукопись Абуль-Газиевой истории и, узнав ее содержание, постарались о составлении перевода этого творения. Филипп Иоанн Табберт Штраленберг был, думают, главою этого ученого предприятия. Бухарский ахунд, знавший русский язык, диктовал перевод Абуль-Газиева сочинения русскому писцу. С русского перевода швед Шёнстрём сделал перевод на немецкий язык. Этот перевод, под именем Мессершмидта, издан был в 1780 году под заглавием: «Abulgasi Bagadur Chan’s Geschlechtbuch der Mungalisch-Mogulischen Chanen, aus einer türkischen Handschrift übersetzt von Dr. D. G. Messerschmid, 1780». Еще прежде издания немецкого перевода, с рукописи, его заключающей, сделан был перевод на французский язык и издан Варенном в 1726 году в Брюсселе под заглавием: «Histoire genealogique des Tartars, traduite du manuscript tartare d’AbuIgasi-Bayadur-Chan, et enrichie d’un grand nombre de remarques authentiques et tres curieuses sur le veritable estat present de l’Asie septentrionale, avec les cartes geographiqins necessaires. Par D.». Примечания составлены Бентиком. Французский перевод служил подлинником и для перевода английского, изданного в 1780 году. С французского перевода сделал Тредьяковский русский перевод под заглавием: «Родословная история о Татарах, переведенная на Французской язык с рукописныя Татарския книги, сочинения Абулгачи-Баядур-Хана… а с французскаго на Российский в Академии наук». Том I и II (1770).

Все переводы «Родословной…» не удерживают за собой доверия к их верности и не служат надежной опорой при объяснении по ним какого-либо исторического вопроса. Ученые, и знавшие язык Абуль-Газиева сочинения, и не знавшие его, желали более удовлетворительного перевода. С целью доставить знающим тюркские наречия возможность пользоваться подлинным текстом Абуль-Газиева сочинения или пополнить источники исторических наук удовлетворительным переводом, канцлер граф Н. П. Румянцев дал средства издать Абуль-Газиево сочинение; он вышел из типографии Казанского университета под заглавием: «Abhulghasi Bahadür Chani Historia Mongolorum et Tatarorum, nunc primum tatarice edita auctoritate et munificentia I. C. N. de Romanzoff». Casani, 1825, in folio, с латинским предисловием академика Френа. По случаю издания текста «Родословной тюркского племени» один из библиографов в «Московском Телеграфе» (1826. С. 310) писал: «Важное влияние Азии на Европу в средние века доказывает нам необходимость разбора и рассмотрения азиатских летописей, в отношении к истории Европы… Чтобы судить о достоинстве и достоверности повествований азиатских и потом основываться на них, должно прежде всего узнать подлинники; должно, чтобы ориенталисты сличили, исправили их тексты и передали оные в верных и строгих переводах… порадуемся, что Европа одолжена России изданием подлинника книги важной и единственной в своем роде; вместе с тем, нельзя не пожелать, чтобы, для пользы русской истории, книга сия переведена была на какой-нибудь европейский язык. Этого можем мы надеяться теперь от трудолюбия немецких ориенталистов, если, при усиливающейся в России охоте заниматься восточной литературой, русские не предупредят их». Через десять лет после издания подлинника Абуль-Газиевой «Родословной…» биограф автора ее, О. И. С. в Энциклопедическом лексиконе (т. 1, с. 49, 50) высказал то же ожидание: «…цель покойного канцлера еще не нашла исполнителя. Историческая критика, русская и всеобщая, доселе ожидает хорошего перевода «Родословной истории татар».

Достаточное изучение языка, на котором писал Абуль-Гази, ободрения видевших опыты моего перевода Абуль-Газиевой истории, и возможность исправить печатный текст ее по другому рукописному и лучше выразуметь смысл неясных мест в нем, побудили меня составить перевод Абуль-Газиева сочинения. Кончив мой труд, представляю его вниманию ожидавших Абуль-Газиева творения в переводе на отечественный язык. В какой мере удовлетворю ожиданиям ученых – это покажут знающие подлинник «Родословной тюркского племени»; а я, со своей стороны, считаю здесь уместным познакомить читателя этого перевода и со способами, при которых я мог представить этот труд в настоящем его виде.

Перевод «Родословного древа тюрков» составлен мной по двум текстам этого сочинения: по печатному, изданному в Казани, и письменному, хранящемуся в Музее при Императорской академии наук под № 574а, доставленному мне содействием профессора Казанского университета И. Н. Березина. Петербургская рукопись, поступившая в музей от Г. Даля, была написана, как видно по качеству бумаги и почерка, в Бухарии, в 1818–1819 году, как свидетельствует приписка в конце рукописи; эта рукопись своей полнотой, правильностью превосходит печатное издание. Перевод «Родословной…» по одному печатному Казанскому тексту, без поправки его по Петербургскому, был бы самый неудовлетворительный. В печатном много недостатков: издатели его приняли основанием список с рукописи, хранившейся в Москве в архиве Министерства иностранных дел, писанной для Кера с оригинала, когда-то находившегося в библиотеке академии; сверив его со списком, полученным из Уфы, который доставил только несколько вариантов для первого текста, но нисколько не пополнил пропусков его, они не могли, при всей тщательности, издать его с желаемым совершенством. Сравнение печатного текста с С.-Петербургским ясно покажет превосходство последнего над первым[31].

Списки «Родословной тюркского племени», известные в Европе, Геттингенский, Берлинский и Парижский, судя по отзывам рассматривавших их, много уступят С.-Петербургскому, из них только Геттингенский, по словам Демезона, лучше печатного; но Берлинский и Парижский, по отзыву Жобера, исправностью ниже Казанского (Ж. М. Н. П. ч. LIX. Отд. 3. Описание турецко-татарских рукописей). При новом издании тюркского подлинника «Родословной…» эти манускрипты должны пополниться друг другом, чтобы изданию быть удовлетворительно исправным: исправно изданный текст «Родословной…» был бы, при скудости литературы на восточно-джагатайском наречии, дорогим даром для филологов тюркского языка, который в этом наречии чище, нежели в западных, как в лексиконном, так и грамматическом отношении.

Сличая русский перевод «Родословной истории о татарах» Тредьяковского с нынешним печатным Казанским и с текстом С.-Петербургского манускрипта, нахожу, что рукопись, с которой первоначально сделан перевод в Сибири, была очень исправна по своей полноте. Перевод этот в некоторых местах полнее и яснее излагает рассказы моего перевода. В ней недостает некоторых мест, которые есть в печатном, например в ней нет рассказа о походе Тамерлана против Токтамыша, и об участии в этом походе Кутлука (в печатном издании на странице 91–92) и в С.-Петербургском на 207-й странице); но в последних двух текстах это место есть позднейшая приписка, потому что она отличается от предыдущего рассказа и тем, что Тимур является тут с именем Тимур-бий, а не Эмир-Тимур, как он выше назывался, и потому, что этот рассказ не имеет связи с предыдущими делами Тимура, тогда как у Абуль-Гази везде видна строгая последовательность рассказов. В переводе Тредьяковского есть перестановки некоторых частей из одного места в другое; основанием этому было ли несходство того подлинника с нынешним его текстом, или было желание переводчиков дать, по своему усмотрению, связь некоторым событиям, или издатели переводов переделывали его по своему разумению – нельзя указать прямо, при недостатке сведений о рукописи, с которой сделан первоначальный перевод; но из этого перевода видно, что трудившиеся над ним от себя выписывали по нескольку строк или слов для связи частей переводимой ими книги. Европейские переводы удовлетворительно не передали мусульманско-тюркского склада Абуль-Газиева сочинения. Речь подлинника, часто расцвеченная выражениями, свойственными его языку, не видна в переводе, заменившем простыми выражениями мысли автора; мусульманская форма введения в книгу изменена на христианскую; молитвенных слов после имен чтимых мусульманами святых нигде не встречается.

При желании вернее передать творение Абуль-Гази, я, сколько мог, ближе держался подлинника: для того я не заменял простыми и ясными словами тех выражений, в которых тюркский писатель простые понятия передает, по вкусу своего народа, языком загадочным; я иногда подбирал созвучные выражения там, где автор «Родословной…» намеренно хотел приукрасить свой рассказ созвучной игрой слов. Абуль-Гази по местам раскрашивает свою прозу стихами, сообразно вкусу восточных историков; некоторые стихи его я также передал мерной речью только для того, чтобы эти места и в переводе отличались от прозы его; встречая такие строки, часто метрически неправильные, читатель извинит переводчика, что он, для соблюдения внешнего вида подлинника, предпочел худшую стопоскладную речь более сносному прозаическому выражению.

1854 г.

Г. Саблуков[32]

Родословное древо тюрков

Во имя Бога милостивого, милосердого

Воздав хвалу безначальному и бесконечному Богу, который не имеет себе общника, который словом «да будет» дал бытие семи небесам и семи землям, составляющим осьмнадцать тысяч миров; благословив пророка Мохаммеда избранного, любимца Божия, посланника ко всем сынам человеческим и к гениям, наделенного четырьмя дарами: благочестием, пророчеством, достоинством быть истолкователем веры и быть печатию пророков, – сочинитель сей книги Абульгази Багадур-хан, сын Араб-Мохаммед-хана, потомок Чингиза, хорезмиец, говорит: «Писатели на персидском и тюркском языке изложили историю предков, родственников и потомков Чингисхана[33], царствовавших в разных державах, указали время рождения и смерти их, хорошие и худые дела их, так что многие из ученых посвятили по книге многим из таковых государей, и в течение годов, как скоро являлся тот или другой государь из потомков Чингисхановых, являлся ученый историк; с мыслью, что он напишет лучше прежнего писателя, составлял летопись этого государя и посвящал ему свое произведение. Таким образом, о некоторых династиях держав, основанных потомками Чингисхана, есть по десяти летописей, о других по двадцати, о иных по тридцати летописей. В настоящее время у меня, убогого, под рукой есть осьмнадцать свитков, в которых заключаются исторические рассказы о потомках Чингисхановых, властвовавших в Иране и Туране[34]. Но так как по недостатку покровительства со стороны наших предков и родственников и по причине невежества народа хорезмского не было писано исторических сочинений о властителях нашего дома, с того времени, как предки Абдуллах-хана отделились от наших предков, и до нашей поры, то я всеми мерами старался поручить кому-нибудь составить такую историю; но не нашедши человека, способного к этому, я отнес к себе пословицу тюркского народа «сирота сам себя повивает» и решился сам составить летопись своей династии. От Адама до настоящего времени, хотя написано столько летописей, что число их один только Бог знает, но ни один государь, ни один эмир, ни один умный правитель сам не писал о себе истории: так, если я взялся за дело, за которое не брался никто из нашего дома, по своему равнодушию к такому труду, никто из жителей Хорезма[35], по своей неспособности к нему, то не подумайте, что, при такой крайности, мной сказано что-либо ложное, или я хотел скрыть свои ошибки. Меня, убогого, Всевышний Господь, по своей милости, наделил многим, именно, он даровал мне три рода знаний: первый – предводительствовать войском, издавать законы, знать судопроизводство, выступать в походы с конницей и с пехотой, вести войну при многочисленном войске и при малом войске, вести переговоры с друзьями и врагами; второй – уметь составлять всех форм стихотворные сочинения: месневи, касилы, газели, мюктааты, рубаи, знать языки арабский, персидский, тюркский; третий – знать мелкие и важные события в истории государей, бывших в Арабистане, Иране, Туране и Монголии, их имена, время их жизни и государственные их дела. Конечно, было бы ложью, если бы я сказал, что ни в Иране, ни в Индостане не найдется человека, искусного, как я, смиренный, в изобретении и составлении поэтических произведений; но в настоящее время и между мусульманами, и между неверными в странах и государствах, которые я видел или о которых слышал, нет отличного в знании военном; правда, земля пространна: неудивительно, если есть в странах, о которых я не слышал. Итак, не оставляя своего намерения, я в 1074 году (1663,4 – по P. X.) начал писать эту книгу, назвал ее «Родословным древом тюрков» и расположил в девяти главах:

Глава первая

От Адама до Монгол-хана.

Глава вторая

От Монгол-хана до Чингисхана.

Глава третья

История Чингисхана от рождения до смерти его.

Глава четвертая

История Огдай-каана, третьего сына Чингисханова; его детей и потомков, детей Чингисхановых, царствовавших в юрте Монгольском.

Глава пятая

История Джагатай-хана, второго сына Чингисханова, и его потомков, царствовавших в Магераннегре и Кашгаре.

Глава шестая

История Тули-хана, младшего сына Чингисханова, и детей его, державствовавших в государстве Иранском.

Глава седьмая

История детей Джучи-хана, старшего сына Чингисханова, царствовавших в Дешти-Кипчаке.

Глава восьмая

История детей Шибан-хана, сына Джучи-ханова, бывших ханами в Мавераннегре, Крыме, у казаков и в Туране.

Глава девятая

История детей Шибанхановых, царствовавших в державе Хорезмской.

Эти девять глав пришлись в чудное соответствие содержанию сочинения, так как мудрецы говорят: «Выше девяти ничего не бывает»; десять есть предел всего существующего.

Глава первая

Сотворение Адама – мир ему – Господом Всевышним

Всевышний Господь, когда восхотел сотворить Адама, сказал Гавриилу – мир ему –: «Принеси персти с лица земли». Когда ангел пришел на землю и стал брать персти, тогда земля мимическим языком спросила его: «Что ты делаешь?» Гавриил пересказал ей ход дела. Земля, заклиная его Господом Всевышним, говорила: «Не бери от меня; потому что в последующее время из сынов Адамовых, после того как они размножатся, одни будут неверующими в Бога, другие непокорными Ему, одни будут жестокосердыми, другие грешниками; за то Всевышний Господь накажет их; а у меня не станет силы перенести гнев и наказание Бога Всевышнего». Гавриил не взял персти, возвратился к Богу Всевышнему, пересказал ему слова земли. После сего Бог послал Михаила – мир ему, – но и он возвратился и пересказал те же самые слова. Потом Он послал Исрафила – мир ему, – и этот возвратился и сказал, что он слышал то же. Напоследок Бог послал Азраила – мир ему, – земля и его стала с заклинаниями удерживать; но Азраил сказал: «Повеление Бога выше твоего прошения и заклинания», и взял персти с того места земли, на котором в нынешнее время стоит Кааба. За это Бог поручил Азраилу вынимать души у людей. После того Всевышний Господь всемогущим своим словом из персти сделал тесто, составил образ человека и положил его между Меккой и Таифом; это продолжалось тридцать девять дней. В сороковой день[36] Бог дал ему душу. О том, что Иблис не поклонился Адаму, что Адам ходил в рай и возвратился оттуда в здешний мир, мне к чему пересказывать? Оно всякому яснее луны и светлее солнца.

Адам, прожив в сем мире тысячу лет, перешел в тот мир. Слово «Адам» арабское слово: арабы поверхность земли называют адим; Азраил не взял персти из внутренности земли, а взял ее с поверхности ее, потому и дано ему имя Адам[37]. Прозвание ему Сафи-улла («чистосердечно преданный Богу»). У Адама, когда он умер, было детей сорок тысяч[38]. Умирая, он поставил на своем месте сына своего, Сифа.

После Адама Всевышний Господь поставил пророком Сифа. Он, прожив девятьсот двенадцать лет, перешел в чертоги райские. Имя Сиф значит «дар Божий», потому прозвание ему Гибят-улла. Он также, при своей смерти, на свое место посадил сына Эноса.

Энос, выполняя закон своего деда Адама, прожил в здешнем жилище девятьсот двенадцать лет и перешел в другое жилище. Имя Энос значит «правдивый», потому его называют Садик. При своей смерти он поставил на свое место сына Каинана, дав ему много советов и приказаний.

Каинан восемьсот сорок лет ходил путем отца своего и, оставив на своем месте сына Малелеила, перешел к Богу.

При Малелеиле размножились сыны человеческие. Малелеил основал город в стране Вавилонской и назвал его Сус. Он научил строить дома и заводить селения. Прежде него не строили домов, но жили в горных пещерах и в лощинах; он людям дал совет, чтобы они расселялись по земле, и везде, где найдут удобную землю, сеяли хлеб и заводили селения; народ так и поступал. Малелеил, прожив в сем мире девятьсот двадцать лет, перешел в другой мир. При смерти своей он посадил на свое место сына своего Иареда.

Иаред, прожив девятьсот шестьдесят лет, поставил на свое место сына Эноха и ушел вслед за отцом своим.

Имя Энох есть сирийское слово; арабы познания в вере, в философии и врачебном искусстве выражают словом «дарс», потому они называют его Идрис («много сведущий»). Всевышний Господь поставил его для современников пророком: восемьдесят два года совершая должность пророческую, он призывал людей на путь правый. После того Азраил, по повелению Божию, пришел и, посадив Идриса – мир ему – на свои крылья, перенес его в рай: с того дня и до настоящего времени он находится в раю.

По переходе Идриса в рай сын его Маоусал заступил место отца и посвятил себя делам правосудия. Лета жизни его неизвестны. По прошествии многих лет он поставил на свое место сына Ламеха и перешел к вечной жизни.

Ламех также много лет жил в здешнем мире, но число лет жизни его неизвестно; он при смерти своей поставил на свое место сына своего Ноя.

Когда Ною исполнилось двести пятьдесят лет, тогда Всевышний Бог избрал его в пророки и послал к современному ему народу: семьсот лет он склонял людей к принятию мусульманства; только восемьдесят человек, мужчин и женщин, уверовало. В продолжение семисот лет он, приходя к людям-миролюбцам, говорил: «Веруйте в Бога»; но кроме тех восьмидесяти человек никто не уверовал. Сильно вознегодовав на людей неверующих, Ной молился Богу о погибели их. Архангел Гавриил явился ему и сказал: «Всевышний Господь принял твою молитву, Он восхотел в такое-то время потопить водой всех людей, живущих на лице земли». Бог повелел построить ковчег и научил, как построить его. Пророк Ной вместе с теми, которые уверовали ему, построил ковчег. После того из земли выступила вода, с неба полился дождь. Пророк Ной взял по паре от всякого рода птиц крылатых и зверей, ходящих на ногах, и вместе с уверовавшими вошел в ковчег; а все одушевленное на лице земли потонуло в воде. Напоследок земля, по повелению Всевышнего Бога, приняла в себя воду; ковчег остановился на горе Джуди, в стране Сирийской, вблизи города Мосула. В ковчег вошли они в первый день месяца Реджеба, а в десятый день месяца Мохаррема, по прошествии шести месяцев и десяти дней, вышли из ковчега. Они жили при подошве горы[39]. Все они сделались больны: пророк Ной и жены его, три сына и три невестки были здоровы, а прочие люди отошли к милосердию Божию.

Потом пророк Ной разослал по земле трех сынов своих, каждого в свою сторону: сына Хама послал в Индостан; сына Сима послал в землю Иран; сына Иафета послал в северную страну, и всем им сказал: «Кроме вас троих не осталось никого из потомков Адама; потому вы трое займете три страны света; когда размножатся ваши семейства, то каждый из вас заселяй свою землю». Некоторые называют Иафета пророком, а другие говорят, что он не был пророк[40]. Иафет, по распоряжению отца своего (с горы Джуди[41]) перешел на берега Идиля[42] и Яика[43], жил там двести пятьдесят пять лет и помер[44]. У него было восемь сынов и потомство его многочисленно. Вот имена сынов его: Тюрк, Хазар[45], Саклаб[46], Рус[47], Минг[48], Чин[49], Кеймари[50], Тарих. Иафет, поставив на своем месте старшего сына Тюрка, сказал прочим сыновьям: «Тюрка вы признавайте государем и повинуйтесь ему»[51].

Тюрка по преимуществу звали Иафетовичем[52]. Он был человек образованный и умный. После отца своего, когда он обозревал земли, одна из них ему очень понравилась, и он в ней поселился: эту землю ныне называют Иссиг-кюль[53]. Он выдумал строить увеселительные жилища. Некоторые из обычаев, существующих в тюркском племени, хранятся с его времени. У Тюрка было четыре сына: первый Тутук, второй Хакял, третий Берсаджар, четвертый Амлак. Тюрк, при смерти своей, поставив государем Тутука, сам отправился в далекий путь.

Тутук был прекрасный государь, умный и богатый; ввел многие уставы в жизнь тюрков. Он был современником Кейумурсу, первому государю персидскому. В один день он отправился на охоту и поймал дикую козу; когда, изжарив ее, ел, из руки у него упал кусок на землю; когда поднял его и стал есть, во рту почувствовал что-то приятное на вкус; а это произошло оттого, что на месте, где приготовлялась пища, была соль. Таким образом Тутук стал солить пищу и от него началось употребление соли. Прожив двести сорок лет, поставил на свое место своего сына Ильча-хана и ушел в город, из которого, как говорят, никто не возвращается, кто ни пойдет в него.

Ильча-хан царствовал много лет; попив и пожив, он ушел за отцом своим, передав, при смерти, свое место сыну своему Диб-бакуй-хану.

Диб-бакуй, в имени которого слово диб значит «нижнее место», бакуй – «старшина народный», также был государем много лет: видел улыбку друзей, видел слезы врагов, и после веселого и многолетнего царствования оставил свое место сыну Киюк-хану и ушел в город, из которого никто не возвращается, кто ни пойдет в него. Киюк-хан, вступив на престол отцовский, несколько лет совершал дела правосудия и, поставив в своей державе своего сына, Аланчу-хана, отправился в страну, куда идут все люди.

Аланча-хан много лет правил государством. Со времени Ноя – мир ему! – до времени этого Аланчи-хана все потомки Иафета были мусульмане; при Аланче юрт улучшился, народ сделался богаче; но к ним идет пословица узбеков: «Собака, если разжиреет, кусает своего хозяина». Когда у кого умирал любимый кто-либо, то сын, или дочь, или брат делал похожую на него статую, и, поставив ее в своем доме, говорил: «Это такой-то из наших ближних»; оказывая к нему любовь, первую часть от кушанья клали перед статуей, целовали ее, натирали мазями лицо, глаза и кланялись ей. Из таковых повторявшихся действий возникло идолопоклонство[54].

У Аланчи-хана было два сына, близнеца: старшему имя было Татар, младшему Монгол[55]. Аланча-хан, когда состарился, разделил свои владения своим сыновьям. Оба брата провели жизнь свою в благополучии и счастии, не делая друг другу худого. Если Бог благоволит, то мы сначала будем говорить о Татаре, а потом скажем о Монголе.

Татар-хан и семь преемников, царствовавших после него

Татар-хан, царствовав много лет, умер. Его сын, Бука-хан, заступив место отца, царствовал много лет и умер. После него Илиндча-хан занял место отца, и, несколько лет правив народом, скончался. Его сын Атли-хан, сделавшись после отца государем, несколько лет прожив в удовольствии и утехах, ушел вслед за отцом своим. Потом сын его Атсиз-хан[56], заместив отца, несколько лет провел в войнах с врагами и на охоте за зверями и ушел вслед за своим отцом. Потом сын его Орда-хан, сделавшись государем, в продолжение нескольких лет вино и кумыс пил, из китайской камки себе одежду кроил, и через глубокие воды смерти отправился вслед за отцом своим. После него воцарился его сын Байду-хан, и несколько лет самодержавствовал.

С того времени, как Монгол и Татар были государями, до времени Байду, не было вражды между сими народами. Потомки Монгол-хана царствовали в своем народе; потомки же Татар-хана царствовали в своем народе. Байду был нерассудительный, легкомысленный юноша: он вступил во вражду с преемниками Монгол-хановыми и начал делать набеги на их владения; но тогда пришла смерть, схватила его за ворот и увлекла вслед за отцом его.

После того заступил место отца Сююнуч-хан; при Сююнуч-хане между монгольским и татарским народами возгорелся огонь вражды столь сильный, что, если бы вылили на него воду реки Аму, он не погас бы. Монголы всегда оставались победителями. Если Бог благоволит, мы, после истории Монголов, расскажем о делах Сююнуч-хана.

Глава вторая

Монгол-хан и его преемники до Чингисхана

Корень слова «Монгол» есть мунг-ул. Народ, уклоняясь от точного выговора, со временем стал произносить Монгол. Слово «мунг», известное всем тюркам, – значит «печальный»; ул – значит «угрюмый», потому Монгол – значит «печальный-угрюмый». В этом племени девять человек были царями: первый из них – Монгол-хан, последний Иль-хан. Шараф эд-Дин Езди во введении к Зафар-наме говорит: «В народе тюркском есть обычай всякое дело приводить к числу девять; это употребление числа девять произошло от девяти монгольских ханов»; также в начале книги сказано было: «Всевышний Бог все сотворенное устроил по чинам; выше девяти он не сотворил никакого чина». Монгол-хан царствовал много лет; у него было четыре сына: первый – Кара-хан, второй – Уз-хан, третий – Кюз-хан, четвертый – Гюр-хан. Монгол-хан, поставив на свое место старшего из своих детей Кара-хана, оставил здешнюю жизнь.

Кара-хан[57]

После своего отца он царствовал над всем народом. Лето он жил по горам Эрь-таге и Герь-таге, которые ныне зовутся Улуг-таг и Кичик-таг; а когда наступала зима, он проводил время в Кара-куме и на берегу реки Сыр. При Кара-хане подданные его сделались столь нечестивы, что между ними не было ни одного мусульманина.

Рождение Угуз-хана[58]

У старшей жены Кара-хановой родился сын, которого красота превосходила красоту луны и солнца. Трое суток он не брал груди матери; в каждую ночь дитя, являясь во сне матери своей, говорило: «Матушка! Будь покорной Богу (мусульманкой); если ты не сделаешься мусульманкой, то я не буду кормиться твоей грудью и умру». Мать не противилась сыну и уверовала в единого Бога. После того дитя кормилось грудью матери. Мать его никому не сказывала о своем сновидении и о том, что сделалась мусульманкой; она таила это потому, что тюркский народ, со времени Иафета до Атапча-хана быший мусульманами, с того времени, как Аланча-хан сделался государем, разбогатев, стал рабом богатства, забыл Бога и был нечестивым. При Кара-хане он так ожесточился в нечестии, что сын, как скоро узнавал, что его отец сделался верующим, убивал отца своего; и отец убивал сына, когда узнавал, что он сделался мусульманином. В это время у монголов был обычай сыну не давать имени, доколе ему не исполнится года. Кара-хан, когда его сыну прошел год, предложил народу угощение доения и сделал большой пир. Во время пира дитя принесли в собрание; Кара-хан сказал бекам: «Этому сыну нашему исполнился год: так какое имя дадите ему?» Беки не успели еще ответить, как дитя выговорило: «Мне имя Угуз». Одногодний ребенок в собрание вбежал, ясно, языком промолвив, сказал: «Знайте, мне имя – Угуз-царь знаменитый. Верно то знайте все вы, чины имениты!». Все бывшие на пиру, и большие и малые, услышав это слово ребенка, дивились и говорили: «Дитя само себе нарекло имя, лучше этого имени может ли быть?» Назвали его Угуз[59] и говорили: «Никто никогда не слышал и не видел, чтобы однолетнее дитя так говорило», и, гадая о его судьбе, предсказывали, что он будет долголетен, очень богат, что ладонь у него будет ровна, что рукав его будет широк. Когда Угуз начал говорить, то, бегая, непрестанно поизносил: «Аллах, Аллах!». Всякий, кто слышал это, говорил: «Он дитя; не умея владеть языком, не смыслит, что говорит, потому что слово Аллах есть арабское, а из монголов ни один отец не слышал арабского языка. Всевышний Господь создал его любимцем, святым, и свое имя положил ему в сердце и на язык». Когда Угуз пришел в юношеский возраст, Кара-хан сосватал за него дочь брата своего Гюр-хана. Угуз наедине сказал девице: «Исповедуй Бога, который сотворил мир, тебя, нас, которому имя Аллах! Делай только то, что он повелел». Но как невеста не согласилась на это, то он тотчас встал и лег на особом месте. По ночам не ложась с невестой, он днем не говорил с ней. Через несколько времени сказали Кара-хану: «Ваш сын не любит свою жену; не любя ее, он, со дня женитьбы, не ложится с ней в одном месте. Кара-хан, услышав это, сосватал за него дочь другого брата – Кюз-хана. Угуз-хан и этой девице также предложил принять веру, но и она не согласилась; а потому и с ней вместе он не ложился. Прошло несколько лет после этих происшествий. Угуз-хан часто выезжал на охоту; однажды он на берегу реки увидел несколько девиц, которые стирали белье; между ними была также дочь Уз-хана, брата отца его: он поопасся послать к ней человека для переговора с ней, дабы тем не открылась тайна, а потому сам, отозвав ее в сторону, говорил ей, заклиная ее хранить тайну: «Отец мой брал за меня двух девиц; я не любил их, потому что я мусульманин, а они обе неверные, и когда я каждой из них говорил: «Будь мусульманкой!», они не соглашались; если ты сделаешься мусульманкой, то я тебя возьму за себя». Девица отвечала: «В какой вере ты будешь, в той буду и я». После того Угуз-хан переговорил с отцом своим и Кара-хан, сделав большой пир, взял дочь Уз-ханову за Угуз-хана. Она сделалась мусульманкой и Угуз-хан очень любил ее.

После этого прошло много лет. В один день Угуз-хан отправился в отдаленное место на охоту; Кара-хан созвал к себе своих родственников и невесток, предложил им яства и в продолжение беседы спросил у своей жены: «Какая тому причина, что Угуз после взятую жену любит, а прежние две жены ему постылы?» Жена его отвечала: «Не знаю; сами невестки лучше знают это». Когда хан спросил о том невесток, тогда старшая из них сказала: «Сын ваш мусульманин; нам обеим он советовал быть мусульманками, но мы не согласились; а младшая ваша невестка – мусульманка, за то сын ваш очень ее любит». Кара-хан, когда услышал эти слова, то призвал к себе беков своих и, посоветовавшись с ними, решил Угуза схватить на охоте и убить, и послал человека по своим владениям с приказом, чтобы скорее люди собирались, ибо он выедет на охоту. Младшая жена Угуз-хана, узнав этот умысел Кара-хана, отправила человека к Угуз-хану. Как скоро пересказано было все Угуз-хану, он также отправил к народу человека со словами: «Отец мой собирает войско для того, чтобы убить меня; кто держится меня, пусть идет ко мне; кто держится отца моего, пусть пристает к нему». Многие из народа пошли к Кара-хану; не много людей пришли к Угуз-хану. У братьев Кара-хановых было много сынов; никто не предполагал, что они отстанут от Кара-хана, но все они перешли к Угуз-хану. Угуз-хан назвал их уйгурами. Слово уйгур принадлежит тюркскому языку: оно, как всем известно, значит «союзник»[60]. Так говорят: молоко сселось, сють уйюди: когда молоко сделалось айраном[61], тогда части его отделены одна от другой; но когда сделаются уйюган[62] сливки, или сметана, тогда части его между собой соединяются. Подобным образом говорят: «Я в молитве присоединился к имаму» – «Имамга уйюдим», то есть когда имам садится, то садится и молящийся с ним; если тот встает, то и этот встает, а это не есть ли союз? Когда они пришли к Угуз-хану и крепко схватились обеими руками за полы одежды его, Угуз-хан назвал их уйгурами, то есть союзниками, приверженцами. Кара-хан и Угуз-хан вывели свои полки и сразились между собой. Всевышний Господь даровал победу Угуз-хану; Кара-хан обратился в бегство. В битве Кара-хану в голову вонзилась стрела; но не знали, кто ее пустил; Кара-хан от этой раны умер, а Угуз-хан вступил на престол отца.

Ханствование Угуз-хана

Угуз-хан пригласил всех своих подданных к мусульманству: тем, которые сделались мусульманами, он покровительствовал, а преследовал тех, которые не принимали мусульманства; отцов он предавал смерти, а детей их делал рабами. В то время много было владений кроме тех, которые зависели от Кара-хана. В каждом большом владении был особый государь; ему подчинены были малые области; области Кара-хана, исповедывавшие мусульманство, присоединились к Угуз-хану, а не бывшие мусульманскими, отошли к другим ханам.

Угуз-хан каждый год вел войны с живущими в юрте монгольском и оставался победителем. Напоследок все их взял; некоторые из них, спасая себя бегством, подчинились хану татарскому. Татары в то время жили близ Джурджита. Джурджит есть большой юрт; городов и селений и нем много; он находится на северной стороне Китая, который индийцы и таджики называют Чин. Угуз сделал нападение на татар; хан их с многочисленным войском вступил в битву с ним, но Угуз одержал верх и истребил его войско.

Войску Угуз-хана досталась столь великая добыча, что всей нельзя было навьючить на лошадей, их недостало для этого. В войске был один хороший, прекрасный человек, он придумал сделать телегу (арбу); по образцу ее все сделали телеги, и, наложив на них добычу, повезли домой. Телегу назвали канг: прежде не было слова этого, как не было и самой телеги. Ее назвали канг, потому что когда на ней ехали, то она производила скрип: канг, канг; а изобретателя ее назвали Кангли. Весь народ Кангли от этого человека происходил.

В продолжение семидесяти двух лет Угуз-хан вел войны с татарами, хотя монголы и татары были одной кости[63]. На семьдесят третьем году он всех их подчинил своей воле и сделал мусульманами.

После того он завоевал Китай, завоевал Джурджит[64] и также Тангут[65], который таджики называют Тибет. После того он покорил Кара-Китай[66], который также большой юрт: жители его, так же как и индусы, черного цвета.

Между Индостаном и Китаем, по берегу океана, на зимнем востоке или на юго-востоке летнем от Тангута, на той стороне Китая, на берегу моря, в цепи больших гор, было много народов. Государя этой страны звали Ит-берак. Угуз-хан против него выступил в поход со своей конницей; произошла битва; Ит-берак-хан победил, Угуз обратился в бегство. По эту сторону того места, где происходила битва, протекали две большие реки: между сими реками, остановившись на несколько дней, он собрал остатки рассеянного войска.

У великих государей, когда они отправляются в далекий путь, есть обычай брать с собой своих жен; таким же образом отправлялись и некоторые нукеры. При Угуз-хане был князь, который также отправился на войну с женой. В битве он пал, а жена его спаслась и, вслед за ханом, пришла в его стан между двумя реками. Она была беременна; ей настала пора родить, а как время было холодное и дома, куда бы ей приютиться, не было, то она родила сына в дереве, у которого внутренность сгнила. Когда об этом донесли хану, он сказал: «Его отец в битве пал при мне; но это не беда!». Взял к себе этого мальчика и назвал его Кипчак. На старинном тюркском языке дуплистое дерево называли кипчак; а так как это дитя родилось в дупле дерева, то его назвали Кипчак[67]. В нынешнее время дуплистое дерево называют чабчак: простолюдины, по неповоротливости языка своего, вместо буквы к произносят в сем слове ч и вместо кипчак говорят чапчак. Хан при себе воспитал этого мальчика. Когда он достиг юношеских лет, народы урус, авлак, маджар, башкурд возмутились; хан, поручив Кипчаку много народа и нукеров, послал его в эту страну, на берега рек Дона и Итиля. Дон и Итиль – имена двум большим рекам. Триста лет он царствовал в этой стране. Все народонаселение кипчакское произошло от него. Со времени Угуз-хана до Чингисхана на берегах трех рек: Дона, Итиля и Пика – не было другого народа кроме кипчакского. Около четырех тысяч лет они жили в сих странах: потому сии страны зовут Дешти-кипчак.

Угуз-хан, по прошествии семи лет после того, как был разбит Берак-ханом, опять предпринял поход против Берак-хана, в битве разбил его и велел его умертвить; завладев юртом его, он, не тревожа мусульман, избил тех, которые не веровали в Бога, взял в плен детей их и обратно прибыл домой.

Поход Угуз-хана в Туран и Индостан

Угуз-хан, собрав войско в областях Монгольской и Татарской, выступил к Телашу и Сираму. Цари ташкендский, самаркандский и бухарский, выставив войско, не могли с ним ратовать, искали себе защиты в больших городах и надежных крепостях. Угуз-хан сам осадил Сирам и Ташкенд и взял их, а к Туркестану и Андеджану послал сынов своих; они в шесть месяцев Туркестан и Андеджан подчинили власти отца. Угуз-хан над всеми оными областями поставил даруг и пошел к Самарканду. Завоевав Самарканд и поставив над ним даругу, выступил к Бухаре. По взятии Бухары отправился к Балху; завоевав Балх, пошел на область Гур. Была зима, время было самое холодное; в горах Гура выпал большой снег и войско отказывалось идти, но Угуз-хан, дав приказ, чтобы никто не отставал от него, шел далее и взял Гур.

С началом года, когда наступила весна, он сделал счет войску: нескольких человек недоставало. При расспросе о них никто о них не знал, через несколько дней эти люди пришли служить хану. Когда он спросил их о их состоянии, они отвечали: «Нас несколько человек следовало за войском, но в горах, когда в одну ночь выпал глубокий снег, мы не могли идти и на этом месте остановились; наши кони, верблюды все издохли; по наступлении весны мы пешком пришли сюда». Хан сказал: «Эти люди пусть называются Карлык». Народ карлык происходит от их рода.

Выступив отсюда, он взял Кабул и Газнин и пошел на Кашмир. В то время государем Кашмира был Ягма. Неприступные горы и большие реки покрывают Кашмир; Ягма, в надежде на неприступность местности, вздумал сопротивляться Угуз-хану. Целый год были между ними битвы; с обеих сторон пало много людей. Наконец Угуз-хан взял Кашмир и велел убить Ягму; войско его было все истреблено. Пробыв там несколько времени, он через Бедехшан возвратился в Самарканд, а отселе отправился в Монголию и прибыл восвояси.

Поход Угуз-хана в Иран (Персию), Сирию и Египет

Пробыв на месте один год, Угуз-хан во второй год велел своим подданным готовиться к походу в Иран (Персию) и к военным трудам на несколько лет. На следующий год он выступил и прибыл в город Телаш.

Позади ханского войска были оставлены люди для того, чтобы собрать всех усталых, голодных, сбившихся с дороги, потерпевших какую-либо утрату. Эти люди привели к хану одного семейного человека, отставшего от войска. Хан спросил его: «Почему ты отстал?» Он отвечал: «По недостатку у меня вьючного скота я шел за войском; жена моя была беременна и родила; у матери от голода не было молока для кормления ребенка. На берегу реки я увидел, что шакал поймал фазана; я палкой бросил в шакала, шакал убежал, оставив фазана; я взял эту птицу, изжарил и ею кормил жену мою. Оставленные вами люди нашли меня и сюда представили». Хан, дав этому бедняку лошадь, хлеба и другие потребные вещи, уволил его от похода, сказав: «Кал ач!» – «Оставайся, голодный!» От его рода произошел народ кал-ач; в нынешнее время его называют халаджь. Из этого народа многие живут в Мавераннегре, среди племени аймак; их много в Хорасане и Ираке.

Через Телаш Угуз-хан пришел в Самарканд и Бухару. Переправясь через реку Аму, вступил в Хорасан. В то время в юрте иранском не было хорошего государя: Кейумурс умер, а Гушенга еще не возвели на царство. Это время арабы называют «Мюлюк-у-т-таваиф» – удельные царьки, то есть в каждом народе был свой начальник; а тюрки называют это время «правлением черных ханов», то есть в каждом семействе простолюдин был ханом, а потому в каждом доме был свой хан. В таком состоянии был в это время юрт иранский. Угуз-хан завладел Хорасаном; вышел из него, он занял Ирак-аджем, Ирак-араб, Адзербайджан, Армению, Сирию до Египта. Он подчинил себе все оные государства, некоторые из них смирив оружием, другие договорами склонив к подданству.

Угуз-хан, находясь в Сирии, одному из своих слуг тайно дал золотой лук и три золотые стрелы и сказал: «Поди, в пустыне на востоке, в таком месте, где не ступала нога человеческая, зарой лук в землю, один конец его выставив наружу, а стрелы отнеси на западную сторону и положи их так же, как положишь лук». Этот человек сделал так по царскому повелению. По прошествии одного года после сего события, он призвал к себе трех старших сынов своих, Кюна, Айя и Юлдуза, и сказал им: «Я теперь нахожусь в чужом юрте, дел у меня много, отправиться на охоту я не могу; но я слышал, что на восточной стороне, в такой-то пустыне, много дичи; вы со своими нукерами туда отправьтесь, поохотившись, возвращайтесь!» После того он призвал трех меньших своих сынов, Кюка, Тага и Тингиза, и, сказав им то же, что говорил старшим их братьям, послал их в западную сторону. Через несколько дней три старших его сына принесли хану много дичи и вместе золотой лук, а три младших сына принесли хану много пойманных зверей и вместе три золотые стрелы. Вдобавок к мясу пойманных зверей приказав изготовить разных кушаний, он созвал на пир народ; гадал о найденных луке и стрелах и обратно отдал их детям. Три старших сына его, переломив лук, разделили его между собой; а каждый из трех младших сынов его взял по стреле. Прожив много лет в завоеванных странах, Угуз-хан уничтожил врагов, облаготворил друзей, и во всех областях, которых голова Сирам, а ноги Египет, поставив правителей, возвратился в свой юрт.

Пир, данный Угуз-ханом

Угуз-хан, радуясь, что он со своими детьми и народом совершил поход здраво и благополучно, сделал приготовления к большим пирам. Для того велел построить дворец, обложить золотом концы всех дерев, украсить их рубинами, яхонтами, изумрудами, бирюзою и жемчугом. В описании этого здания заключаются стихи:

Дом воздвигнул из злата Великий Властитель,

Дом, красотою равный небесным чертогам.

К пиру он велел заколоть девятьсот лошадей и девять тысяч овец; велел сделать из сафьяна девяносто девять сосудов; девять из них велел наполнить вином, а девяносто кумысом, и созвал всех своих нукеров.

Угуз-хан шести сыновьям своим, дав умные советы и сделав мудрые наставления, раздал области, города, села и стада. Это высказано в следующих стихах:

Угуз на пиру показал свою щедрость,

Любовь изъявил он к шести сыновьям,

За то, что они, помогая отцу,

И храбрость и ум в делах показали,

Усердно ему помогали

И в битвах делили труды.

После того он раздал своим нукерам города, области, селения соразмерно заслуге каждого, оказанной в управлении, в военных походах. А сыновьям своим сказал: «Вы, три старших брата, нашли золотой лук и, изломав его, разделили между собой: пусть ваше имя будет Бузук. Ваши дети и потомство будут называться также Бузук от сего дня и до кончины мира. Три младших сына, нашедшие три золотые стрелы, пусть называются Уч-ук. Потомкам, от них происшедшим, будет имя Уч-ук отныне и до кончины мира. Находка вами лука и стрел совершилась не по человеческому устроению, но по Божию. Прежде нас умершие люди царя уподобляли луку, а себя стрелам, потому что из натянутого лука в которую сторону пущена будет стрела, туда она и летит. После моей смерти на престол мой должен воссесть Кюнь-хан. После него из рода Бузука кто будет способен к царствованию, того народ пусть и ставит царем; до скончания века лучший из Бузуков да избирается в цари. Прочие из них пусть садятся при хане на правой стороне; а Уч-уки пусть садятся на левой стороне, до скончания мира усердно служа первым». Угуз-хан, царствовав сто шестнадцать лет, отошел к милосердию Божию.

Царствование Кюнь-хана[68], старшего сына Угуз-ханова

В поколении уйгуров, как его назвал Угуз-хан, у одного белобородого старца был сын по имени Иркиль-ходжа: он был везирем и поверенным Угуз-хана во все время его царствования, человек умный, рассудительный и много знающий. Кюнь-хан также его поставил везирем и до своей смерти поступал по его советам. Иркиль-ходжа жил очень долго. Однажды, когда хан был один, он сказал ему: «Отец твой в продолжение ста шестнадцати лет, в зной летний не сидел в тени шатра, в холод зимний не скрывался в дому, но мечом завоевал много государств и оставил их вам шестерым. Если вы шестеро и все ваши дети будете жить согласно между собой, то на долгие лета и многие дни владения ваши не отойдут от власти вашей. Но если вы не будете согласны между собой, то от вас отойдут и приобретенные вами, и родовые владения, погибнет и недвижимое и движимое имение». Кюнь-хан сказал: «Вы отцу моему были всегда советником; теперь вы какое дело ни одобрите мне, оставшемуся без отца, я его исполню». Иркиль-ходжа сказал: «После Угуз-хана осталось много государств, городов, областей, недвижимого и движимого имения; а у вас, шести братьев, по четыре сына, и всех двадцать четыре царевича. Опасаюсь, чтобы, при множестве лиц царского дома (я не разумею здесь вас шестерых), не рушилось взаимное ваше согласие из мирских выгод.

Злато, именье, одежда, стада

Пусть отмечаются знаком у вас:

Будет у каждого свой знак – тамга.

Эти тамги заменят имена и прозванья.

Всякий, по ним зная долю свою,

Руку удержит от похищенья чужого.

Каждый, кто род свой от вас поведет,

Пусть поступает по силе устава сего.

Выслушав слово Иркиля-ходжи,

Кюнь одобрил совет разумнаго старца.

Кюнь-хан, благосклонно приняв совет Иркиль-ходжи, созвал большой курултай. Когда собрались на него все: и сановники и простолюдины, – он раздал царевичам оставшееся после Угуз-хана богатство, владения, области, движимое и недвижимое имение, соответственно праву каждого из царевичей – большим по большой доле, меньшим по меньшей доле. Эти двадцать четыре сына были от законных жен, но кроме них были сыновья от наложниц; он также им дал части соответственно их достоинству.

После того он велел убрать золотой дом, который выстроен был по повелению Угуза; велел поставить на правой стороне шесть белых шатров, и на левой стороне шесть белых шатров; также велел поставить на правой стороне дерево в сорок саженей, и к вершине его прикрепили золотой значок, и на левой стороне велел поставить дерево в сорок саженей, к вершине которого прикрепили серебряный значок. Потом, по ханскому распоряжению, Бузуковичи со своими нукерами, скача на конях, стреляли в золотые значки, и попадавшим в них хан давал награды; Учуковичи со своими нукерами, скача на конях, стреляли в серебряные значки и попадавшим в цель он давал большие награды. Кюнь-хан, подражая отцу своему, велел заколоть девятьсот коней и девять тысяч овец, налить вина в девять сафьянных сосудов и в девяносто сафьянных сосудов кумыса. Сорок суток пировали и веселились.

Имена сынов и внуков Угуз-хановых

У Угуз-хана было шесть сынов: старшему из них имя Кюнь-хан, второму – Ай-хан, третьему – Юлдуз-хан, четвертому – Кюк-хан, пятому – Таг-хан, шестому – Тингиз-хан. У каждого из них было по четыре сына: одни из них родились от законных жен, другие от наложниц; их здесь мы перескажем.

У Кюнь-хана четыре сына: первый Калы, второй Баят, третий Алка-уйлы, четвертый Кара-уйлы.

У Ай-хана четыре сына: первый Язир, второй Ябир, третий Дудурга, четвертый Дукер.

У Юлдуз-хана четыре сына: первый Ушар, второй Курнук, третий Бегдали, четвертый Каркин.

У Кюк-хана четыре сына: первый Баяндур, второй Бачина, третий Джаулдур, четвертый Чени.

У Таг-хана четыре сына: первый Салур, второй Аймур, третий Алаюн-атлы (Ала-юнтли), четвертый Узгар.

У Тингиз-хана четыре сына: первый Икдур, второй Бекдуз, третий Ава, четвертый Кынык.

У каждого из шести сынов Угуз-хановых было еще, сверх поименованных, по четыре сына, рожденных от наложниц; вот имена их, только неизвестно, кто из них чей был сын: Кене, Кюне, Турбатлы, Герайлы, Султанлы, Оклы, Кюкли, Сючлы, Герасанлы, Юрунчи, Джамчи, Турумчи, Кой, Сюркы, которого в нынешнее время называют Сюрхи, Курчик, Сяварчик, Карачик, Казгурт, Киргиз, Такин, Лала, Мурда, Шуи, Саир.

Значение имен двадцати четырех внуков Угуз-хановых: Колы значит «крепкий»; Баят значит «счастливый»; Алка-уйлы значит «приятный»; Кара-уйлы значит «житель на всяком месте, где только будет жить»; Язир значит «господин народов»; Ябир значит «низлагающий все встречающееся»; Дудурга значит «завоеватель и хранитель владения»; Дукер значит «круглый»; Ушар значит «быстро делающий»; Курнук значит «старший»; Бекдали значит «обильный благами»; Каркын значит «деятельный»; Баяндур значит «счастливый»; Бачина значит «старательный»; Джаулдур значит «знаменитый»; Чени значит «герой»; Салур значит «имеющий меч»; Аймур значит «величайший богач»; Алаюн-атлы значит «имеющий пегого коня»; Узгир – «совершитель прекрасных дел»; Икдур значит «великий»; Бекдуз значит «услужливый»; Ава значит «высокостепенный»; Кынык значит «славный».

Кюнь-хан[69] царствовал семьдесят лет; отходя к милосердому Богу, он возвел на свое место своего брата Ай-хана[70].

Царствование Ай-хана

Ай-хан был человек прекрасный, умный, твердый, образованный; он, руководствуясь советами своего отца и старшего брата, в продолжение многих лет шел путем, который проложен был отцом его и наконец отошел к милосердию Божию.

Юлдуз-хан[71]

Он был также прекрасный государь, но мы наверно не знаем, в каком родственном отношении был он к Ай-хану: внук ли или побочный брат ему. У Ай-хана был младший брат, по имени Юлдуз, но не этот хан: кто бы он ни был, только он был из рода Угуз-ханова. Царствовав несколько лет, он назначил на престол после себя своего сына Менгли и потом умер.

Менгли-хан

Менгли-хан был также прекрасный государь; он несколько лет также ел мясо, пил кумыс, ходил в одежде из белых горностаев и черных соболей; обнимал прелестных, как луна и солнце; ездил на рысаках, бегущих, как ртуть, быстрых, как ветер, летал, куда влекло сердце его, и ушел в другой мир, посадив на своем месте сына Тингиз-хана.

Тингиз-хан

Тингиз-хан также много лет царствовал, он жил долго; состарившись, поручил царство сыну своему Иль-хану и, несколько лет послужив Богу, умер.

(Взаимная вражда монголов и татар). Иль-хан

Иль-хан был государем монгольскаго народа. Прежде мы говорили, что девятым ханом татарским был Сююнуч-хан; Иль-хан и Сююнуч-хан были современники. Между ними происходили непрестанные битвы и грабительские набеги. Иль-хан оставался победителем, потому Сююнуч-хан, отправив посла с большими подарками к киргизскому хану и обещав еще большие впоследствии, склонил его к союзу с собой. Страны татар были многолюдны; жителей в них было более, нежели во всех монгольских поколениях, но как один род непрестанно с другим вел междоусобные битвы, то монголы их преодолевали; в тюркских волостях не было ни одной, где бы не раздавался голос Монгола, куда не доставала бы рука его, потому все волости стонали от монгольских притеснений. Сююнуч-хан, подружившись с киргизским ханом, разослл по всем волостям послов с приказанием, чтобы на помощь ему народ в такой-то день собрался на известном месте, дабы отомстить монголам за зло, ими сделанное. Жители означенных стран, собравшись в одно место, пошли на монголов. Монголы, собрав в одно место свои кибитки и имение, окопали кибитки рвом. Сююнуч-хан напал на них и, в продолжение десяти дней, вступал в битвы с ними, но каждый день монголы одолевали. В один день ханы и беки, под начальством Сююнуч-хана, в потаенном месте составили общий совет и говорили: «Сколько мы ни ухитряемся против монголов, но дела наши идут худо». Потому на следующее утро они привели в исполнение следующую придуманную хитрость: войско их, как бы ослабленное битвами, обратилось в бегство, бросило тяжести и худшее имение и стало удаляться; монголы, не зная, что их заманивают в битву, пустились их преследовать и настигли их; татары, увидев монголов, воротились, стали в боевой порядок, сразились, победили и совершенно истребили монголов. Как кибитки монголов были все собраны в одно место, то татары захватили их со всем богатством, так что ничего не было спасено: все большие из пленников избиты мечом, а молодые сделаны рабами; каждый взял по одному пленнику; из монголов не осталось ни человека, а оставшиеся в живых исправляли должность прислужников, и к какой волости принадлежал его господин, по оной и тот стал называться: одним словом, в мире не осталось ни одного монгола.

Переход Кыяна и Нюгуза в Эркене-кон и основание там юрта

Когда Сююнуч истребил монголов, дети Иль-хана, которых было много, все погибли в битвах. У Иль-хана был младший сын по имени Кыян, в тот год он его женил; у младшего брата Иль-ханова был сын, по имени Нюгуз, одних лет с Кыяном, также в том году женился. Оба они попали в руки людей из одного коша. По прошествии десяти дней, ночью они оба со своими женами сели на коней и бежали и приехали в свой юрт. По прибытии в юрт они нашли в нем более, нежели четвертую часть разного скота и, советуясь между собой, говорили: «Если мы войдем в сношение с жителями, то они на всех четырех сторонах будут нам врагами; если мы, не выходя никуда, останемся в своем юрте, то нам нельзя будет не встретиться с кем-нибудь на дороге ли, на месте ли; так лучше того и другого сделаем, если в горах отыщем себе такое место, куда никому нет дороги». И так они, взяв свой скот, пошли в горы; среди горных утесов пробираясь по дороге, пробитой горными баранами, поднялись на гору и стали на верхнем уступе ее. Осмотревшись хорошенько вокруг себя, они увидели, что туда не было другой дороги кроме той, по которой пришли они: дорога эта была такова, что верблюд или конь с большим трудом мог проходить по ней, и, при одном неверном шаге, мог пасть и разбиться. Посреди же гор была беспредельная площадь, где текли реки и ручьи, было много разных плодовых дерев, разнообразные виды трав. Поселившись в этой земле, они воздали благодарение Богу. Зимой они питались мясом стад своих, весной пили молоко их, из кож их делали одежду. Это место назвали они Эркене-кон. Эркене значит «горная цепь», а кон значит «острый». В горах был снег.

У обоих их было много детей и большие семейства: у Кыяна было больше детей, у Нюгуза меньше. Кыянов род называли Кыят; Нюгюзов род носил два имени: некоторых из них называли Нюгуз, других Дурлигин. Кыян значит «поток, который с силой стремится из горы вниз». Иль-ханов сын был человек сильный, быстрый, потому его назвали Кыяном. Кыят есть множественное число слова «Кыян». Дети этих двух человек много лет жили в Эркене-коне; ладонь их расширилась, бока их раздались: каждое семейство сделалось особливым аймаком и носило имя своего родоначальника; если Бог позволит, мы будем говорить о всех них. Аймак значит «кость»; тюркского народа люди, спрашивая кого-нибудь, говорят: «Из какого ты аймака?», то есть из какой ты кости (рода)?

Более четырехсот лет они жили в Эркене-коне, стада скота их так размножились, что им стало тесно. Потому они, собравшись в одном месте, сели и советовались между собой. Тут они говорили: «От отцов наших мы слышали, что вне Эркене-кона есть обширные земли и хорошие сельбища, которые прежде были нашими юртами: татары, с другими поколениями, истребив наши роды, завладели нашими юртами. Слава Богу, в настоящее время наши головы не таковы, чтобы нам, боясь врагов, прятаться в горах. Поищем дороги из среды горы и перейдем отсюда: кто захочет быть другом нашим, с тем и мы будем в ладу, а с врагами будем бороться». Все они, считая эти слова разумными, стали искать дороги для выхода, но не находили ее. Тут один кузнец сказал: «В таком-то месте есть железная руда: гора изменится в долину, если в ней растопить железо». Они пошли, осмотрели место и согласились на умное мнение кузнеца. На плечах наносили дров и углей и на широте горы положили слой дров и слой угольев, завалили ими вершину горы, и уступы боков ее, и скаты ее, и, сделав из кож семьдесят мехов, на семидесяти местах поставили их и стали сильно дуть. Когда всемогуществом Божиим огонь возгорелся, гора расплавилась и растеклась, открылась дорога такая, что мог пройти навьюченный верблюд. Несколько дней и ночей они выбирались из гор. С этого времени у монголов вошло в обычай праздновать этот день и класть в огонь кусок железа и его раскаливать. Прежде хан, взяв клещами железо, кладет его на наковальню, ударяет по нему молотом, и потом князья его. Этот день много почитают как день, в который они, выйдя из теснины, возвратились в юрт праотцовский. В то время государем монголов был Бурте-чино, из рода Кыянова, из поколения Курлас. Он во все области разослал послов с известием о выходе своем из Эркене-кона. Некоторые из них явились к ним дружелюбными, другия враждебными. Татары стали с ними во враждебные отношения. Оба эти народа, татары и монголы, составили ополчения и вступили в битву. Монголы, одержав победу над татарами, взрослых из них истребили мечом, малолетних сделали рабами. Так через четыреста пятьдесят лет монголы отомстили за кровь свою и за имение свое и стали жить в юрте прадедов. Из тюркских поколений, живущих на сих местах, не было ни одного многочисленнее и многолюднее татар; монголы, возвратившись из Эркене-кона, поразили татар и, заняв отцовские земли, стали господствовать во всех татарских областях. Татары некоторых областей, отдавшись под защиту монголов, хотя не омонголились, но, соединившись с монголами, сами себя называли также монголами.

Перечень тюркских и монгольских поколений

Историю монгольских и тюркских поколений, их происхождение, имена и прозвания описал Ходжа-Рашид Казвини[72]. Он говорит: «Из династии государей рода Чингисханова, царствовавших в Иране, первый принял мохаммеданскую веру Газан – да будет над ним милость Божия! – сын Аргуна, сына Абака-хана, сына Гулагу-хана, сына Тулы-хана, сына Чингисханова. Сделавшись государем и избрав себе место в подножии трона, он призвал меня пред лицо своей благосклонности и сделал везирем, вручив мне управление всем Иранским царством. По прошествии одного года он в одно время призвал меня к себе и сказал: «Слава Богу, мы сделались мусульманами! Со времени прибытия сюда из Монголии моего деда, Гулагу-хана, прошло два или три рода; монголы, которые после нас родятся, забудут язык, слова, земли, области, поколения свои и не будут знать. Племен в Монголии много, некоторые из них от монгольской кости, некоторые не монголы. Все это ты узнай и опиши»[73]. Когда он дал это повеление, я сказал: «Одному одно дело сделать можно, но вы возлагаете на меня большой труд». Хан сказал: «Кроме тебя никто не может исполнить это дело. У нас есть книги, написанные на монгольском языке; есть люди, помнящие происшествия, которые не описаны». Потому ко мне приставили до шести человек из монголов, знающих древний монгольский язык. При хане также был высший сановник, бек, по имени Булад, прозывавшийся Чингсанг. «Лучше тебя, – сказал ему хан, – в настоящее время никто не знает первоначальных событий в монгольском племени: также ты знаешь монгольский язык и читаешь книги на оном», и хан дал повеление, чтобы Булад Чингсанг Бегадир был начальником этого комитета. Тогда был семьсот второй год хиджры (1302. – P. X.). Написав летопись, я назвал ее «Исторический сборник». Эта история теперь предо мной, убогим. Кроме ее, у меня под рукой семнадцать исторических сочинений о Чингизе, о которых я говорил еще в начале моего сочинения; по ним я составляю это сочинение. Так называемые писцы, люди с небольшим образованием и смыслом, составляя рукописи этих книг (в продолжение трехсот семидесяти двух годов после Рашид эд-Дина, было написано, наверно до двадцати или тридцати экземпляров его творения), в каждой новой рукописи исказили многие слова; во всякой летописи третью часть или половину испортили. В летописях наименования гор, рек, мест, имена лиц на монгольском и тюркском языке; писцы, переписывавшие те сочинения, будучи персиянами или таджиками, не знали ни монгольского, ни тюркского языка. Какого-нибудь таджика, если дней десять учить выговаривать имена монгольские, он не выучится, то как он напишет их? Меня, убогого, Всевышний Господь в такой мере наделил знанием языков тюркского и персидского, их наречий и терминов с условными значениями, что в нынешнее время между тюрками и таджиками не найдется человека, которому бы дано было столько, сколько мне; сверх того, по некоторым делам я отправлялся к калмыкам, прожил там год, хорошо изучил язык, обычаи и технические слова монгольские. Эту летопись я изложил на тюркском языке, дабы ее знали все, хорошие и плохие из людей. Притом по-тюркски я так излагал, что и пятилетний ребенок может понимать меня; чтобы быть ясным, я не примешивал слов из наречия тюркско-джагатайского, из языков персидского и арабского. У меня на сердце есть желание изложить эту книгу на персидском языке, если позволит это Бог и не придет за мной ангел смерти. Но обратимся к историческому рассказу, от которого я уклонился, говоря так много о себе, и, во-первых, перескажем то, что знаем о племенах немонгольских; потом, если Бог благоизволит, будем говорить о монголах.

Тюркские поколения

В истории об Угуз-хане мы сказали, что в земле тюркского племени находится пять поколений, носящих общее имя тюрков: уйгуры, кангли, кипчак, кал-ач, карлык.

Дети Угуза, не отделяясь от тюркменов, занимали Мавераннегр и Хорасан.

Кипчаки[74]

Кипчаки жили между реками Доном, Волгой и Яиком[75].

Кангли[76]

Кангли жили вместе с тюркменами; перейдя в область тюркменов, они поселились на берегах Иссик-кюля, Джуды и Телаша, здесь жили много лет. Один из государей Ургенча, Тукуш-хан, взял за себя дочь одного канглийского вельможи, которой имя било Тюркянь. От нее родился Султан-Мохаммед, хорезмский шах. Султан Мохаммед был великий государь. Владения его простирались с одной стороны до Индостана, с другой – до Андеджана и Туркестана, на третьей стороне – до Арабистана, на четвертой – до Рума; столицей его был Ургенч. Из канглийского народа все, бывшие в близком родстве с его супругой, переходили на службу Султана, принимали мусульманскую веру и получали должности. Старший родной брат государыни Тюркяни, по имени Хаммар-тегин, перешел на службу Султану, сделался мусульманином: Султан дал ему должность даруги в Ургенче. Сын младшего брата Тюркянина отца, Инальчик, перешед к Султану, принял мусульманство, и Султан пожаловал ему область Туркестанскую, где он и был правителем. «С этого дня, – говорил ему Султан, – тебя никто не должен звать Инальчиком; но да назовут Гаир-ханом». Когда из Канглиев один прекрасный человек, по имени Кюк, пришел к Султану, он, назвав его Кюк-ханом, отдал ему Бухару. Всех Канглиев, перешедших к Султан-Мохаммеду, хорезмскому шаху, и сделавшихся слугами его, было до шестидесяти тысяч. В Джуде и Телаше осталось их также до десяти тысяч семейств. Чингисхан, во время нашествия на Телаш, всех живших там Канглиев захватил и истребил все юрты. Канглиев ныне уже нет, как и народа того, который составлял царство Хорезмское. Скитавшиеся в этом царстве канглии, в последующее время, соединились между собой и представляют в себе остаток прежде бывшего поколения.

Поколение Карлык[77]

Карлыки, основав свое жительство в высоких горах Монголии, занимались земледелием; у них было также и скотоводство; поставив одного лучшего из среды себя человека государем себе, по смерти его они опять избирали кого-нибудь. Их было немного: в лучшее время их считалось до двух тысяч семейств. Около четырех тысяч лет они жили в этом обиталище, до того времени, как Чингисхан, сделавшись государем Монголии и подчинив своей власти другие народы, послал к карлыкам Барлас Кублая Нойяна с требованием покорности ему. В то время государем карлыкским был Арслан-хан. Он вместе с Кублай Нойяном отправился к Чингисхану с большими дарами, во главе которых ставил свою дочь. Представясь хану, он поклялся до своей смерти преклонять свою выю к служению хану, который также одну из дочерей своего семейства выдал за него и, обещав ему свою защиту и покровительство, позволил ему возвратиться в свою землю. Тут Чингисхан, обратив взор к своим бекам, сказал: «Ему ли называться Арслан-ханом? Отныне должно называть его Арслан-сирак». Монголы на своем языке сираком называют таджика.

Поколение Уйгур[78]

Слово уйгур значит «союзник». Так говорят: «Молоко сселось» – сють уйюди; когда молоко сделалось айраном, то части его отделены одна от другой; когда же сседаются, уйюган, сливки, сметана, тогда части его не отделяются одна от другой: потому уйюди то же значит, что пристал один к другому, соединился, был в союзе. Также говорят: «В молитве я присоединился к имаму» – имамы уйюдым, то есть когда имам садится, то и совершающий с ним молитву садится; когда он встает, то и этот встает: потому это есть союз между ними.

Сказывают, что в Монголии есть две горы, весьма высокие, которые тянутся от востока к западу, одна из них зовется Тукрату-Бузлук, другая Ускунлук-Тикрам. Между сими двумя горами, в западной стороне Монголии, еще лежит гора Кут-таг. Среди этих гор протекает в одном месте десять рек, в другом девять; все они большие реки. На этих реках были жилища древних уйгуров; жившие на десяти реках назывались ун-уйгур; живших при девяти реках звали тукуз-уйгур. У них было много городов, деревень и пахотных земель; их всех было сто двадцать волостей. Но как они не избирали себе государя, чтобы подчиниться его велениям, то пришли в расстроенное состояние. Однажды все они, составив сейм, на общем совете постановили: «Нас две отдельные области; пусть каждая выберет себе начальника. Кто не будет повиноваться его слову, у того он пусть отберет имение и накажет его смертью». Посему ун-уйгуры поставили в своей волости начальником Мингу-таия, дав ему титул иль-ильтыр; тукуз-уйгуры избрали для своей волости своего начальника, назвав его кюль-иркин. Дети их были правителями около ста лет. С того времени уйгура, который был правителем в ун-уйгурах, называли иль-ильтыром; а того, который был правителем у тукуз-уйгуров, – кюль-иркином; так они называли своих правителей в продолжение многих лет, а после всякого начальника называли иди-кутом. Значение слова иди всякому известно: оно значит «пустил, дал», как говорят: опусти нитку, ип ий; корова молока не держит, сыир иди. А словом кут тюркские народы называют жизнь, счастье[79]; они говорят кому-либо: «Конь твой или одежда твоя да послужит к счастию твоему, к жизни твоей» – Кутлы булсын. Если ее хозяин не будет жив, то как она послужит к его благополучию? Так, иди-кут значит «посылающий жизнь всему народу». Около трех тысяч лет уйгуры жили в оном месте; после того они пришли в расстройство, будучи уводимы в плен и в рабство. Некоторые из них остались на месте жительства; другие перешли на берега Иртыша, разделившись здесь на три общины. Одна из этих общин пришла к городу Биш-балыку и, занявшись земледелием, составила здесь хорошо устроенную державу, другая, разводя коней и овец, вела кочевую и частью оседлую жизнь вблизи Биш-балыка; третья община, при верховье Иртыша, не занимаясь нисколько скотоводством, ловила рыбу, бобров, соболей, куниц, белок, употребляя их мясо в пищу, а шкуры на одежду себе; хороших нарядов, шелковых, бумажных, они не видали на своем веку. У них матери, кляня своих дочерей, говорили: «Угодить бы тебе за пастуха, у которого лошади и овцы! Станешь есть мясо, пить кумыс – злые дни выпадут на твою головушку!». При Чингисхане у них иди-кутом был Баурчик; он, через посла к Чингисхану, изъявил ему свою покорность и каждый год отправлял к нему дары. Когда Чингисхан был в походе на Мавераннегр, иди-кут Баурчик выступил к нему со своим войском и, соединившись с ним на дороге, оказал ему большую услугу. Между уйгурами много было знающих тюркский язык и грамоту, хорошо разумеющих должности дефтердарей и счетную часть в диванах. При внуках Чингисхановых в Мавераннегре, Хорасане и Ираке все чиновники диванов и дефтердари были из уйгуров. В областях Китая дети Чингисхана ставили в диваны и в дефтердарей также уйгуров. Огдай-хан, заступивший место отца своего Чингисхана, поручил управление Хорасаном, Мазандераном и Гиляном уйгуру, который назывался Кюргюз. Он был хороший знаток счетного дела: управлял сбором доходов в тех трех областях, он в каждый год исправно отсылал их к Огдай-хану.

Поколение Текрин

Текринов называют также мекринами. Их владения, близкие к земле уйгуров, лежат посреди гор. Не должно смешивать этого племени с монгольским и уйгурским: они особый народ. Во время Чингисхана их было тысяча семейств. Хан отправил к ним посла сказать: «Бог дал мне великую державу, на четырех странах все народы мне покорны, а ты что делаешь?» В то время правителем текринов был Ченаныч; у него была дочь-красавица, по имени Букяй. Отправясь к хану с дарами, в которых самым лучшим была дочь его, он явился пред него с изъявлением своей покорности. Хан со своей стороны одарил его и, угостив его, отпустил назад. Хан, взяв за себя эту девицу, любил ее больше всех жен. По смерти Чингиза, сын его, Огдай-каан, взял ее себе и также любил больше всех своих жен.

Поколения Киргиз и Кемкемчут

У Угуз-хана был внук по имени Киргиз: киргизы происходят от него; но в наше время очнь немного людей из этого рода. Монголы и другие племена, истребив киргизов, в огне и воде, вступили в землю их и, оставшись тут жить, приняли имя киргизов. Они сами знают, из какого они рода. Киргиз и Кемкемчут называются две области, близкие одна к другой: на двух сторонах их текут две большие реки, одна называется Селенга, другая Айкара-Муран; эти две области называются Абирь и Сибирь. Близ них жилища киргизские. Киргизы своего правителя называют инал; это слово у них то же, что у монголов (каан) и таджиков падишах. В Чингисханово время правителем их был Урус-Инал. Чингисхан, отправив к киргизам Бурю посланником, требовал, чтобы они ему покорились. Урус-Инал, радушно угостив посла, сам не пошел к хану, но отправил с ним хороших людей с большими дарами в изъявление своего подданства. Из даров самым лучшим был белый кречет с красными ногами, носом и глазами.

Поколение Урман-кат

Жилища этого народа находятся в больших лесах, потому им дали имя урман-кат. Жилища их в смежности с владениями киргизскими; они вошли в подданство Чингисхану. Кроме них есть еще народ, который называется урман-кат, но он с первым не имеет никакого сродства, составляя из себя отдельный народ, составившийся частью из монголов нюгуз, так как и они больше жили в лесах, то им также досталось имя урман-кат.

Поколение Татар[80]

Имя этого народа очень известно с древних времен до нынешнего. Прежде было их до семидесяти тысяч семейств, составлявших много волостей. Каждый из них говорил о себе: «Я из такой-то волости». Каждая волость занимала особливую землю; но лучшие из них и многолюднейшие роды жили в земле Бююрнаваре, близ Китая, повиновались китайским государям и состояли у них на службе, а по временам они возмущались против Китая, так что государь китайский высылал против них войско, которое, избивая их и опустошая владения их, опять подчиняло их себе. Довольно многие роды их жили на берегах реки Айкара-муран. Айкара-муран протекает посреди киргизских владений, принимает в себя много рек и делается большой рекой, и, протекая далее, вливается в море. При устье реки, на берегу моря, стоит большой город; селений около него много, стада и табуны пасущегося скота многочисленны. Кони там крупные; у них жеребенок по первому году так велик, как у нас двухгодовалый; кони все пестрые, другой шерсти они не бывают. Этот город они называют Алакчин. Близ него есть серебряные рудники; у тамошних жителей котлы, чашки, блюда делаются все из серебра; отселе произошла пословица узбеков: «У него пестрый конь и дом с золотым очагом». По смерти Чингисхана страна киргизская и все окрестные ее стороны признали над собой власть Тули-хана; старшая жена его, мать всех детей его, Сююр-куктай-бики, приняла в свои руки власть. Эта государыня отправила на корабле к Алакчину трех беков с тысячей человек, сказав: «Подите, если можете, опустошите его, а если будете не в состоянии это сделать, принесите известие о нем». По прошествии многого времени, три князя с тремястами человек – семьсот из отряда померло – возвратились и говорили: «Все, что вы прежде слышали, справедливо. Мы много там захватили серебра; но, не умея вести корабль вверх по реке, бросили его. Воздух там убийственно зноен, а потому люди наши погибли». В истории Чингисхана мы скажем, если Бог позволит, о том, как татары покорились Чингисхану.

Поколение Ойрат

Большую массу текучей воды – реку – тюрки на своем языке называют сай, таджики – руд-хане (малому потоку они дают название руд), арабы называют вади, а монголы – муран. На восточной стороне Монголии течет восемь рек, которые монголы называют осьмью муранами. Все те реки вливаются в Айкара-муран. Эти восемь рек называются так: Кюк-муран, Ун-муран, Кара-усюн, Сяби-кун, Экри-муран, Акар-муран, Чаган-муран, Джурджа-муран. Во время Чингисхана государем ойратов был Кутука-бики. У него было два сына, старшего звали Инальджи, младшего Туранджи. Кутука-бики сначала явился врагом Чингисхану, после сделался его данником: выдав за него свою дочь и взяв за себя его дочь, он был покорен хану.

Торгаут, Кури, Тулас

Это названия трем родам Ойратского поколения: каждый из них произошел от ойратов. Слово торшут значит «другая дальняя сторона»; а свою сторону (ближнюю) монголы называют селенга; те три поколения жили на другой стороне Селенги, потому их назвали торгаутами.

Поколение Тумат

Туматы есть также поколение ойратов. Они жили в землях, которые называются Бургучин-Тукюм и которые близки к владениям киргизов. В Чингисханово время у них беком был Татула-Сукар; он, явившись к Чингисхану, покорился ему.

Булгачин и Кирмучин суть два родственные поколения, которых земли в соседстве с киргизскими. Они составили область владений Чингисхановых.

Толенгут, Урасут, Кусутмай – три поколения состоят в родстве между собой: у них есть много лекарей, которые хорошо знают хирургию и умеют составлять разные лекарства. Их юрты находятся в больших лесах; все они звероловы, ловят соболей, куниц, горностаев, белок, бобров, и всякого зверя в полях и всякую рыбу в реках.

Поколение Найман[81]

Это древнее поколение; скотоводство у него обширное. Прежнего состояния его мы не знаем, только мы слышали, что у них были свои государи, из которых известен Кара-Кыш. По смерти его был у них государем брат его, Инат. При Чингисхане они имели у себя государя, которого звали Таянг-хан; у него был сын Кючлюк. Их жилища находятся в той части Монголии, которая зовется Каракорум. Земледелия у них нет.

Поколение Кераит[82]

Слово кераит значит «черный баран». У одного человека было семь сынов, и все семь были черны: их в этом народе называли кераит; и тех, которые родились такими, называли кераитами. Это древний народ; имеет обширное скотоводство; он стоял под управлением своих собственных государей, при которых не было народа сильнее кераитов. Их владения были близки к найманским; поэтому они с найманами непрестанно то дрались, то мирились. Знаменитым государем у кераитов был Мергуз. Его сын был Курчакур, по прозванию Буйрук. У этого было много сыновей. Одному из его сыновей имя было Тогрул, которого китайские государи прозвали Унг: Унг значит «царь государства». Этот кераит Унг-хан воевал с Чингисханом.

Поколение Унгут

Китайцы, вдоль по границе своего государства построив большую стену, два конца ее довели до моря. Никому нельзя уронить ее и разрушить. Для прохода караванов сделав двое ворот, приделали к ним железные затворы. Такую стену арабы называют сядд, тюркские народы – бур-курга, китайцы – унгу. Александр построил стену, чтобы заградить путь народам яджуч и маджуч[83], Ануширван построил стену в Шамахе, которую в нынешнее время зовут Тимир капы – «железные ворота»[84]. В Китайской стене есть ворота: китайские государи договорились с несколькими общинами из тюркского народа, если они будут содержать стражу у ворот той стены, давать им в каждый год, что потребно на содержание их в это время. Тюрки те согласились на это и держали караул; это дело отправляли и сыновья и дочери. Эти охранительные отряды названы унгут. В монгольском языке, из которого приняло свою форму слово «унгут», буква т показывает отношение, какое (в арабском) означается буквой и – «яи нисбят», как в тюркском слог чи, в словах: ургянчи – «заготовщик палок», табакчи – «столяр», ишикчи – «привратник»; стену называют унгу, а людей, охраняющих стену, – унгут, что будет значить «пристенник». При Чингисхане их было четыре тысячи семейств; князя их называли Алакуш-тегин. Чингисхан, перед отправлением в поход на Китай, послал человека к Алакуш-тегину с требованием от него покорности; он ему покорился. Когда Чингисхан отправился в поход на Китай, Алакуш-тегин встретил Чингисхана, отворил ворота стены и вместе с ним ходил на Китай.

О народе Китай

Китая два: один из них зовется кара-китай. Многие семейства кара-китайские почему-то взбунтовались против своих государей, и, убежав оттуда, перешли в земли киргизские. Считая тамошних жителей за пришельцев, они начали похищать скот у них, а потому и там не могли ужиться, перешли в землю Идиль; основав там город, поселились в нем, стали возделывать землю. Земля эта заселилась: отовсюду лишившиеся имения, голодные, истомленные, бедные и всякого сорта люди собирались в этот город; народонаселение увеличилось до сорока тысяч семейств. В то время государь Джурчита, бывшего большой областью, вел войну с государем кара-китайским, Минг, победил его, овладел его областью и его самого велел умертвить. У этого государя был высший сановник бек, по имени Нуси-Таиф; он со многими чиновниками и людьми убежал в киргизскую землю; это было в пятьсот тринадцатом году эры (1119 год по P. X.). Оттуда он перешел к китайцам в город Имиль. Он был человек умный, рассудительный: прожив там до двух лет, он распространил свое имя и славу на все четыре стороны. Он был потомок Эфрасиаба. В городе Баласагуне был хан по имени Илек-Нукрак. Эгот город монголы называют гу-балыг: гу значит «хороший», балыг – «город», потому в переводе его имя «хороший город». При этом укрепленном городе много было тюрков, особливо канглиев; они грабили и опустошали область его и делали потраву в его полях. Поэтому Илек-хан послал человека к Беку, выходцу из Китая, приглашая его к себе и обещая отдать в его власть свое владение. Тот пришел, стал владельцем страны, сделал Илека своим нукером и дал повеление, чтобы с этого дня никто не называл его Илек-ханом, а называли бы его Илеком-туркманом; себе дал имя Гур-хан. На языке китайском гур значит «великий государь». После этого он завоевал Анде-джан, потом овладел Туркестаном и Ташкендом; отправясь в поход в Самарканд, осадил его и, заставив жителей его заключить мир с обязательством каждогодно доставлять ему положенное количество дани, возвратился домой. Одного из главных беков своих, Эриза, поставив начальником, послал на Ургенч; тот опустошил окрестность Ургенча, захватил в плен жителей и осадил крепость городскую. Государем ургенчским был тогда Атсиз, из династии хорезмских шахов; он принужденным нашелся предложить ему каждогодную плату в тысячу ешрефов. Эриз, довольный сим, возвратился домой, Атсиз платил дань каждый год до самой смерти своей. По смерти Атсиза сделался государем сын его Тукуш и платил дань до самой смерти. После него сделался государем сын его Султан Мохаммед; он перестал платить дань и взбунтовался. Султан Санджар Кази из Рума с войсками государства отправился к Туркестану, вступил в битву с Гур-ханом, государем кара-китайским, но потерпел поражение; войско все было побито и сам он скрылся в Мерв.

О роде Тургак

Родовое происхождение его неизвестно: некоторые из них тюркского племени. Имя их значит «сторож». Государи, для охранения своей особы, определяют несколько человек: они, находясь при их двери, по очереди или стоят на страже, или спят. Стоящие на страже бьют в барабан или стучат в две палки, чтобы дать знать о враге, если он идет. Из стражей те, которые провели череду в бодрствовании на карауле, говорили спавшим: «Моя череда кончилась, теперь ты тургак, стой на карауле». Поэтому хранителей государя называли тургак.

Монгольские поколения

У сына Иль-ханова, Кыяна, и у сына младшего Иль-ханова брата, Нюгуза, после того как они ушли в горы Эркене-кон, было много сынов. Кыяновых детей называли Кыят, Нюгузовых – Дерлигин. Со временем каждый род дал себе особое имя, а оба имени, Кыят и Дерлигин, потерялись. Из поколения Кыяна, из рода Курлас, происходила женщина Алангова, которая без мужа родила троих сынов. Если Бог поможет, мы об этом расскажем после; а здесь считаем приличным сказать, что потомство этих трех сынов было чрезвычайно велико. Их называли нирун; это название значит «чистые чресла», по-тюркски: ару-тюхм – «чистое семя». Им дали это имя потому, что эти три сына ее, по мнению монголов, зачались от света. У Кабул-хана, прадеда Чингисханова, было шесть сынов: все они были бойки, храбры, быстры, и народ этих витязей назвал кыят, потому что монголы ручей, стремящийся с горы, называют кыян; от слова «кыян» произошло множественное число кыят. Старший из сынов Кабул-хана был Бюртан-хан; его сын, отец Чингисханов, Исукай-Багадур; у Исукай-Багадура глаза были карие, у монголов карие глаза называются бурджигин, поэтому род Исукай-Багадура назван Бурчигин-Кыят. Прозвание Кыят также и после детей Кабул-хановых было в употреблении. По своим силам мы о некоторых тюркских поколениях рассказали, что знали, теперь будем говорить о поколениях монгольского племени.

Поколение Меркит

Меркитов называюти также мекритами: это одно и то же поколение. В Чингисханово время правителем этого народа был Токта-бикий. Это поколение беспрерывно было во вражде с Чингисханом. Однажды, разграбив дом Чингисхана, они увели в плен его жену; за то и Чингисхан в одно время, когда тот находился в степи, схватил его, заключил в оковы и отомстил ему кровь.

Поколение Конкират

У одного человека из поколения Кыян было три сына. Старший сын назывался Чурлык-Меркан, второй – Кубай-Ширя, третий – Тусбудай. Чурлык был искусный стрелок из лука: однажды он поссорился со своим братом Кубай-Ширяем; оба были на конях; Чурлык взял лук и пустил стрелу; Кубай-Ширя, наклонившись к шее коня, спасся от стрелы и, тотчас выпрямясь, поднял голову. Чурлык пожалел своего брата, и в душе своей сказал: «Я так стану стрелять, чтобы ему было только страшно, но не вредно». В ухе у Кубай-Шири было большое кольцо; метя в него, он так пустил стрелу, что она пролетела сквозь него. У Чурлык-Меркана был сын, по имени Конкират: от его рода произошло все поколение Конкират.

Поколения Инграс и Олконот

У Кубай-Шири было два сына: старшему имя Инграс, младшему – Олконот; от них произошли эти два поколения. Мать Чингисханова, Улун, которую также звали Улун-иге, иногда Улун-кучин, была из племени олконот.

Поколения Каранут, Курлас и Ильчигин

У Тусбудая было два сына: старшему имя было Каранут, от него произошло все племя каранут. Второй сын – Кунуклут; у него был сын Мисяр, у которого было два сына: старший, по имени Курлас, был родоначальником поколения Курлас, младший, Ильчигин, родоначальник всех ильчигинов.

Поколение Урмаут

Урмаута ныне называют Уймаут. Все поколение урмаутское есть потомство этого человека.

Поколение Кунукмар

У одного монгола из поколения Урмаут было три сына. Старшему из них имя неизвестно; но когда он пришел в юношеский возраст, народ назвал его Кунукмар. Кунук значит «большой»: в то время, например, о большой вороне, говорили: кунук карга – «большая ворона»; кумар значит «нос». Так как у него был большой нос, то ему и досталось прозвание Кунукмар. Все поколение Кунукмар есть потомство этого человека; в нынешнее время они о себе говорят: «Мы потомки Кумара». Менглик-ичеге был из поколения Кунукмар. Имя Менглик дано было ему отцом его. К его имени Менглик приложено слово ичеге, которое на монгольском языке значит «отец», с таким же значением, с каким и тюркский народ слово ата – «отец» прикладывает к титулам почетных людей, например, хаким-ата – «начальник-отец», сеид-ата – «господин-батюшка (боярин)». Менглик был почтенным человеком у монголов, потому к его имени присоединяли слово ичеге. Мать Чингисхана, когда умер отец его, вышла за Менглик-ичеге; кераитский государь Унг-хан через посла говорил Менглик-ичеге: «Нападем на Чингисхана; я с внешней стороны, ты будешь действовать изнутри, и мы уничтожим его; что останется из владения его, половина того будет твоя, половина моя». Унг-хан был в дружбе с отцом Чингисхана, и этот совсем не подозревал в нем вражды к себе. Он к Чингисхану отправил посла со словами: «За твоего старшего сына Джучи хочу выдать свою дочь, и для того приезжай в наш дом. Это, – говорил он, – наше общее желание: сыграем свадьбу, несколько дней попируем и повеселимся». Чингисхан, веря этим словам, отправился в его дом. На дороге с ним встретился Менглик-ичеге и, пересказав ему все, что слышал от Унг-хана, спас его от смерти. Менглик-ичеге никогда не оставлял службы Чингисхану. Когда он взял Чингисханову мать, Чингисхану было тогда тринадцать лет. С того времени до самой смерти своей, при всех переворотах судьбы, в счастливые и несчастливые дни, он неотлучно был при хане; садился с правой стороны его выше всех.

Поколения Эрлат и Келькит

У Менглик-ичеге от прежней жены было три сына: старшего звали Кюкче; народ называл его Тенгрининг-бети – «лицо Божие». В истории воцарения Чингисхана мы скажем, что за человек был Кюкче. Второй сын его был Эрлат; имя его значит «любимый сын матери». Эрлат было имя одного человека, которого очень любила мать; а потому и его назвали Эрлатом. Все поколение Эрлат происходит от него. Третий сын его Келькит. У кого язык бывает картав, того тюркский народ называет бильтак – «картавый», а монголы – кельки; так как у этого человека был этот недостаток в языке, то его и назвали Келькит. Выше мы говорили, что в монгольском языке буква т выражает отношение; значение этой буквы, известное и ученому и неученому, то же, что окончание слов лы в нашем языке, так как мы говорим: атлы – о том, у кого есть конь, тунлы – о том, у кого есть одежда, чтобы выразить то отношение человека к сим вещам, что у него есть ат – конь, тун – одежда.

Поколения Бадай и Кышлык

У одного человека из поколения Келькит было два сына: старшему имя было Бадай, младшему – Кышлык. Оба они смотрели за табунами одного бека – Унг-хана Кераитского. Однажды Бадай, принеся молоко из табуна, подошел к дверям дома и услышал, что в нем князья разговаривают между собой. «Что они говорят?» – подумал он и, приставив ухо, стал прислушиваться. Бек говорил жене своей, чтобы она вынула броню и кольчугу для того, что Унг-хан собирался напасть на Чингисхана в его доме. Дома обоих ханов были близки один к другому; Унг-хан, называя Чингисхана сыном, и Чингисхан, Унг-хана называя отцом, прежде жили в согласии между собой. Бадай внес молоко в дом, отдал и отправился в табун. Там он своему младшему брату говорил: «Эти люди – монголы, но и Чингисхан монгол. Мы никак не допустим погибнуть своему государю. Кераиты – особое, чужое поколение». Братья отправились в Чингисхану и рассказали ему. Но история об этом продолжительна; скажем только, что Чингисхан этими братьями спасен от смерти, за что он обоих сделал тарханами. Тархан означает такого человека, с которого не берут дани; когда он приходит в дом хана, его никто не может остановить; входит и выходит по своему произволу. Если он сделает преступление, то с него до девяти вин не взыскивается; после девятой он уже подвергается взыску. Это право переходит и на его потомство до девятого рода.

Поколение Уйшун[85]

Это поколение монгольского племени.

Поколение Сульдус

Этот народ также один из монгольского племени.

Поколение Ильдуркин

Ильдуркин есть отдельное от Сульдуса поколение.

Поколение Кенкит

Оно также есть одно монгольское колено.

Поколение Дурбан

У одного из государей монгольских, Бичин-Кыяна, было пять сынов. Младший из них был лучше всех. Отец их при смерти своей завещал, чтобы они младшего сына сделали правителем. Народ также признавал способным к правлению младшего из братьев и возвел его в ханское достоинство; имя ему было Каджи-Меркан. Четыре старшие его брата много раз говорили народу: «Если вы которого либо из нас четырех изберете правителем, то мы этот выбор признаем с удовольствием; но нам не угоден наш младший брат». Народ не соглашался на слова их. Потому они, рассердившись на народ, из своего юрта ушли в чужой народ, и там жили. На монгольском языке четыре – дурбан, потому в чужом народе этим молодцам дали название Дурбаны. Дети этих четырех братьев, по смерти отцов их, возвратились к своим родным.

Поколения Барин и Сукут

У одного человека из Дурбанов было три сына. Старшего звали Барин; весь народ барин от него ведет свой род. Меньший из младших братьев его был женат; но жена его не родила детей и потому он обратил свой взор на невольницу. Невольница сделалась беременною; жена каждый день била эту служанку по брюху, с тем чтобы она выкинула, но этого не сделалось. В полночь одной ночи невольница родила мальчика; отрезав полу у кафтана отца его, она в него спеленала сына, отнесла его в кустарник из таволги, росшей за домом, и там его положила. Поутру отец его пошел нарушить чистоту, услышал крик ребенка, подошел и, осмотрев, узнал свою одежду, из чего увидел, что это дитя его сын; взял его и принес к матери, которая и вскормила его. Мальчику дали имя Сукут. Монголы таволгу называют сукай, потому его имя значит «найденный в таволге».

Поколения Курлаут и Буркут

Эти два поколения также монгольские. Они в сродстве с Конкиратами и живут в смежности с ними. Прежние юрты их были вместе с конкиратскими.

Поколение Уклан

Они также монгольского происхождения; но не известно, к которому из монгольских поколений они близки. Их также называли Джуйрат и Хаджерат. Их род монгольский и живут в Монголии. Алангова из этого поколения.

Поколение Бияут

Это поколение дробится на много родов, но из них лучшие и многолюднейшие два: первый род называют Джедаин-Бияут, другой – Мекрин-Бияут. Джедаин и Мекрин есть две большие текучие реки, на берегах которых они жили, оттого им досталось это имя. Их жилище смежно с жилищем ойратов. Поколение Бияут выделяется из монгольского племени дерлигин.

Джелаиры 30

Это древнее поколение: оно было весьма многолюдно. Рассказывают, что однажды, во время войны с государем китайским, все джелаиры, и сановитые и простолюдины, со всех мест, где жили, собрались в одно место; на семьдесят куреней (станов) делились дома их. Родов их было много; каждый из этих родов, поставив над собой старейшину, составлял особый юрт (округ). Многие из них жили в монгольском юрте, называющемся Онон. В одно время напало китайское войско, истребило много джелаиров, тут живших вместе, других, захватив в добычу, увело в плен. Оставшимся в опустошенной области людям, голодным и истомленным, нечего было есть; они на степях выкапывали луковицы и ими питались. Чингисханов предок в седьмом колене, Дутум-Менин-хан, в это время не был уже в живых; после него оставалось девять сынов. Мать всех этих сынов, по имени Мунулунь, за своего старшаго сына, Кайду-хана, сосватала невесту; потому Кайду-хана не было дома, он отправился к невесте на калымное гощенье. Вблизи от дома Мунулуни было очень ровное поле: Дутум-Менин-хановы сыновья на нем забавлялись скачками. В том месте много было луковиц; потому голодные, разоренные набегом джелаиры так изрыли это поле, что по нему нельзя было ездить на лошади. Дети, увидев это, пересказали о том своей матери, которая в досаде на это села на коня и туда поехала. Увидев, что некоторые из них еще копают на поле, велела своим слугам напасть на них, и они бросились на них. Джелаиры, собравшись на том месте, вступили в жестокую битву. Несколько человек из джелаиров пало; и с другой стороны убито несколько человек, в числе которых и сама Мунулунь. Тогда некоторые из разоренных джелаиров, собравшись, разграбили дом Мунулуни, всех людей, попавших к ним в руки, вместе с осьмью сыновьями Дутум-Менин-хана, они убили; томимые дотоле смертельным голодом, они через это несколько насытились. Кайду-хан, получив об этом весть, возвратился домой от своего тестя; все ближние и дальние родственники и чиновники его собрались и послали к джелаирам человека сказать: «Такое дело сделано вами: какой ответ дадите вы?» Главные из джелаиров сосчитали тех, которые это дело сделали; вышло их всех семьдесят человек. Всех их, с домами, с женами и детьми, пригнали, представили к Кайду-хану и сказали: «Делай с ними что хочешь!» Потом, рассуждая в общем совете с родственниками Кайду-хана и его людьми, они сказали: «Кровь их не будет соразмерным возмездием за кровь твою, сделай их рабами: каждый сын и каждая дочь пусть будут рабы». Мнение было одобрено и они были обращены в рабство. Семейства их после размножились. Все эти подручники не говорили о себе: «Мы джелаиры», но говорили: «Мы потомки монгола Кыяна». Оттуда установился обычай освобожденным рабам называться по роду их господ. Когда Чингисхан был сильным государем, все другие джелаиры, подвергшись жребию, одинаковому со жребием порабощенных, называли себя потомками монгола Кыяна. Эти джелаиры, в одиннадцатом колене, были слугами при четвертом сыне Чингисхана. При дворах государей, его потомков, они, более и более раз единяясь, делились на отряды в десять и двадцать домов. Род джелаиров идет от поколения Дерлигин, а дерлигины были потомки Нюгуза.

Монгольские государи

Когда дети Кыяна и Нюгуза размножились в Эркене-коне, каждый род их, составив народ, принял себе свое имя. В потомстве Кыяна был человек, по имени Курлас, которого поколение было многочисленнее всех поколений, называясь курласами. Курласы у себя избрали одного человека в цари; имя его неизвестно; после того из курласов всегда избирали правителя. По выходе монголов из Эркене-кона государем их был Бюрте-чино, из рода Курласов; по смерти его его сын Коймеруль поставлен был государем. Когда он скончался, государем сделали сына его Бичин-Кыяна. По кончине его сделали государем сына его Тимача. По смерти сего возвели в достоинство ханское сына его Кычи-меркана. По смерти его поставили ханом сына его Кучум-Буруля. По смерти Кучум-Буруля сделали ханом сына его Буке-Бендуна. После него возвели в достоинство хана сына его Сам-Саучия. По смерти его поставили ханом сына его Калмачу. По смерти его ханом сделали сына его Тимур-Таша. По смерти его сделали ханом сына его Менгли-ходжу. После него поставили ханом сына его Юлдуза. У Юлдуза было два сына: оба они умерли при жизни отца; от одного из его сынов остался сын Дубун-Баян, а от другого осталась дочь по имени Алангова. Алангову отдали замуж за Дубун-Баяна, сделав пышную свадьбу. После того Юлдуз-хан помер: внук его Дубун-Баян, вступив на отцовский престол, сделался государем народа монгольского; но, не дожив до тридцати лет, помер. После него остались два маленьких сына: один шести лет, другой семи; старшему имя было Бильгедай, младшему – Бекужедай; в некоторых книгах они называются Билькенут и Богенут.

Необыкновенная, чудесная история об Алангове

По смерти Дубун-Баяна супруге его, Алангове, каждый из сынов старших и младших братьев деда ее, Юлдуз-хана, владетелей, сильных числом подданных и нукеров, предлагал супружество с собой, но она не соглашалась и говорила: «Никогда, во всю жизнь мою, не выйду замуж. До совершеннолетия моих детей сама буду управлять народом, а после того передам власть моим сыновьям». После этого прошло несколько годов.

В одну ночь она лежала в шатре своем; на заре она проснулась; через верхнее отверстие шатра проникает что-то светлое: она как днем видела, что в свете как бы человек, у которого лицо бледное, а глаза карие, спустился к ней в дом. Алангова хотела закричать, чтобы разбудить женщин, при ней спавших, но голоса у ней не было, язык не ворочался; хотела встать, руки и ноги у ней отнялись, но сознание у ней было в полном состоянии. Этот человек тихо-тихо подошел к ней и, после совокупления с нею, вышел в отверстие шатра. Она этого случая никому не сказала, думая, что никто не поверит этому. Через пять или шесть дней он опять пришел, и потом сряду несколько дней не переставал приходить. В ночь первого прихода Алангова сделалась беременной. По прошествии четырех или пяти месяцев родственники ее собрались и спрашивали, как она сделалась беременной. Алангова рассказала, что видела, и говорила: «Если бы мне нужен был муж, то разве я не вышла бы замуж? А притом хотя я и женщина, но весь народ признает меня государынею: ужели я сделаю столь безрассудное дело, к стыду себя, и моих подданных, и моих сыновей? Несколько ночей стерегите мой дом; если Всевышнему Господу не угодно подвергнуть меня посрамлению, то он и вам откроет это. К тому еще скажу: когда родится сын, который теперь у меня во чреве, он наверно не будет походить на обыкновенного человека». Услышав эти слова, все поверили, потому что народу известно было поведение Аланговы. Несмотря на это, многие при ее доме днем и ночью держали стражу, поочередно одни спали, другие стерегли. Через несколько дней, на заре, в дом к ней, через верхнее отверстие что-то светлое, как солнце, спустилось: люди, увидевшие это, разбудили спавших пред ними. Все караулившие видели, что в дом Аланговы через верхнее отверстие то видение вошло и через несколько времени опять вышло. Не многие из людей видели пришествие, но все видели отшествие чего-то светлого, но не могли усмотреть в нем образа человеческого. После этого открылась всем справедливость слов Аланговы.

Дети Аланговы. Алангова родила троих сыновей: старшему имя Бугун-кытыгин; весь народ кытыгин от его рода. Второму сыну имя Бускин-Джалчи: его потомки джалчуты. Третий сын – Буданчир-Мунак, которого возвели на ханство. Род Чингисхана и многие поколения монгольские от него происходят. Все поколения, происшедшие от этих трех сынов, называют Нирун. Это имя значит «чистое семя», потому что он, по понятиям монголов, произошел от света. У Буданчира было два сына: старший назывался Бука, младший Тука; осталось ли после Туки потомство, неизвестно. По смерти Буданчира Буку возвели на ханство. У него был сын, по имени Дутум-менин. По смерти отца Дутум-менин-хана поставили ханом. У Дутум-менина было девять сынов; осьмерых из них убили джелаиры, о чем мы говорили выше в рассказе о джелаирах. Старший сын его, по имени Кайду, спасся во время истребления, и, по смерти Дутум-менин-хана, его поставили ханом.

У Кайду было три сына: старший – Байсангур, второй – Джерка-ленкум, от которого происходят тайджуты. Джерка-ленкумову старшему сыну имя Муркаду Кюджуне; у него сын Мемикай-каан; у этого сын Кадан-Тайши. Кадану прозвание – тайши – китайское слово; того, кто знает на память священную книгу и поет ее песни хорошим, приятным голосом, называют тайши, потому оно означает знатока и певца священных песен. Его сын Арал; его сын Баргутай, по прозванию Кырылтук, что значит «завистливый, жадный». Узбеки о человеке, у которого, когда он ест, пища останавливается в горле, говорят: «Кырылди», что значит: «Он жадно ел, так что давился»; потому слово кырылтук значит «давящийся от жадности». Этот самый Баргутай Кырылтук, начальствуя над тайд-жутами, много препирался с Чингисханом. Третьему сыну Кайдуеву имя Джарчин; поколения Джайчут и Иртегин его потомки. По смерти Кайду-хана, сын его Джерке-ленкум взял за себя свою мачеху и от нее было у него два сына: старший назван Кянду-чино, младший Улькюджин-чино; чино значит «волк и волчица». Когда у последнего много стало детей, их назвали Ченес, что есть множественное число слова чино и значит «волки» или «стая волков». В последующее время этот род также называли Нюгуз: это другой Нюгуз, а не тот, о котором прежде говорено было; имя прежнего Нюгуза в народе потерялось.

Старшего сына (Кайду-ханова) Байсангура поставили ханом; он был государь умный, правосудный, добрый; покорил себе много земель. Облаготворив друзей своих и истомив врагов своих, он, после нескольких лет царствования, передал свое место сыну своему Тумене и отправился в долгий путь.

О Тумен-хане. Тумен-хан был прекрасный, великий государь; в продолжение многих лет он господствовал над всеми родами Нирун. При нем народ его был счастлив и спокоен. У него было девять сынов; от некоторых из них произошли по одному роду, от других по два, по три, по четыре; в числе девяти его сынов были два сына-близнеца, Кубуль и Каджулы.

Старшему Тумен-ханову сыну было имя Джафсу, у которого было три сына: старший – Туякин, второй – Урут, третий – Манкыт; дети сих троих монголов были родоначальниками трех поколений.

От второго из них, по имени Ярим-шир-Буканчу, происшедшее племя сделалось большим народом.

Третьего сына имя было Каджули; а у него был сын Иримчи-Барлас; все Барласы его потомки; Аксак Тимур произошел из этого рода. Имя Барлас значит «воевода, военачальник» (сераскер), то есть человек, предводительствующий войском.

Четвертый сын его Самкячун; его потомство есть поколение Идуркин.

Пятый сын – Ят-кильки; все поколение Будат есть потомство его.

Шестой сын – Кубуль-хан; от сынов Кубуль-хана произошли Чингисхан и много других родов. Если Бог поможет, о всех их скажем в приличном месте.

Седьмой сын – Удур-Баян; поколение Киюм от его рода.

Восьмой сын – Булджар-Дуглан; монголы назвали его дуглан, то есть хромым, потому что он хромал на одну ногу; все поколение Дуглан его потомки.

Девятый сын – Джантай; все поколение Ясут есть его потомство. Он был младший из своих братьев; младшего из братьев монголы называют утчикин; утчикин значит «владетель огня или очага», ибо монголы, когда женят сыновей, то каждого в свое время отводят в особый, для него приготовленный дом, так что дома остается при своем очаге младший из братьев и делается хозяином отцовского очага; по этому обычаю у монголов все старшие братья питают особенное уважение, оказывают большую честь младшему брату. Дети, родившиеся от Джантай-утчикина, все были храбры, воинственны. Чингисхан во время похода на Мавераннегр дал тридцать тысяч войска Чепе-Нойяну и послал его против Султан-Мохаммеда, Ховарезмского шаха. Чепе-Нойян захватил семейство и казну Султан-Мохаммеда, завоевал Иран, Адзербайджан, Грузию; перешел через Железные ворота, поразил дагестанцев, черкесов, кипчаков, и, переправясь через реки Волгу и Яик, через четыре года, когда Чингисхан возвращался в Монголию, явился к нему на Ала-таг. Этот Чепе-Нойян был из рода Ясут.

По смерти Тумене-хана сделали ханом сына его Кубуль-хана. У этого было шесть сынов: старшему из них имя Укин-Баргак, второму – Бюртан-Багадур, третьему – Кутукту-менгу, четвертому – Кадан. Все эти сыновья называются Кыят; значение этого слова выше мы изъяснили, и здесь еще скажем, что монголы словом «кыят» называют ручей, текущий из горы; кыят есть множественное число слова «кыян». Коренное значение слова кыят есть «сильный, стремительный»; из горы текущий поток бывает быстр, силен; по сходству с ним им и дали это именование. В Эркене-коне детей Кыяновых назвали Кыят; по прошествии многих лет каждый род этого племени принял свое имя, так, например, один назвался Конкират; другой говорил: «Я Курлас»; иной говорил: «Я Дурбан»; а имени Кыят в народе не осталось: оно совсем забылось, исчезло, за три или четыре тысячи до нас. Все шесть сынов Кубуль-хана были храбры, мужественны, смелы, за что их и назвали Кыят. Кыяты их потомки.

Кубуль-хан умер и его сына Бюртана возвели на ханство. У этого было четыре сына: старший – Мунгудай, второй – Букен-Тайши, третий – Есукай-Багадур, четвертый – Дарбутай; их детей называют также Кыят.

По смерти Бюртан-хана ханом избрали сына его Есукай-Багадура. У Есукай-Багадура было пять сынов: старший – Чингисхан, которому отцом дано было имя Темуджин; когда возвели его в ханы, назвали его Чингис. Второй сын – Джучи-касар; джут значит «гость»; касар значит то же, что арабы называют сябг, таджики – дад; этими словами называют тех из четвероногих животных, которые питаются одним мясом, каковы волк, тигр, леопард. Третий сын – Каджун, четвертый – Тимуке, пятый – Бильгутай-Утчикин. Пять сынов Есукая и весь род его большей частью были бледнолицые и кареглазые; монголы людей с карими глазами называют бурджигин, и потому род Есукай Багадур-хана назвали Бурджигин-Кыят. Алангова говорила, что у того, кто к ней приходил и с нею совокуплялся, цвет лица был бледный, а глаза были карие; слова эти подтверждались родовыми чертами в предках через девять колен. Также надобно здесь заметить, что глаза, в которых зрачки черны, а части глаза между зрачками и белками желтоваты, арабы называют шугля, а монголы бурджигин: отселе произошло прозвание Бурджигин-Кыят.

Глава третья

Рождение Чингисхана

Чингисхан родился в пятьсот пятьдесят девятом году гиджры, в год свиньи (1164, 5 г. Р. X.), в области Булун-Юлдук. При рождении одна рука у него была сжата в кулак; повивальная бабка, разогнув у него руку, увидела, что в ней был кусок запекшейся крови. Об этом сказали отцу его; из бывших при нем людей никто не понимал, почему это так. Один человек свазал: «Этот младенец будет знаменитым государем, овладеет всем светом, истребит много народов и государств, и кровь эта предзнаменует таковые дела его». Слова того человека сбылись. Отец нарек ему имя Темуджин; когда он возведен на ханство, ему дали титло Чингисхана.

О предках Чингисхана мы выше говорили; теперь считаем уместным опять перечислить всех их. Отец Чингисханов Есукай-Багадур; монголы отца называют ичеге. Отец Есукай-Багадура был Бюртан-хан; второго отца (деда) называют абуген. Его отец Кубуль-хан; третьего отца (прадеда) называют илинджек. Его отец Тумене-хан; четвертого отца (прапрадеда) называют будатур. Его отец Байсангур-хан; в пятом колене предка называют будакур. Его отец Кайду-хан; предка в шестом колене на-зывают бурти. Его отец Дутум-Менин-хан; седьмого из предков называют дутакун. Монголы каждому из предков семи колен дают свое имя: выше седьмого колена предкам нет особых имен; также у тюрков, таджиков и у других народов есть обычай определять свое состояние указанием на состояние предков семи родов; так, в тюркском народе говорят: «Мои предки с седьмого колена были кузнецами, и я кузнец»; или: «Семеро из моих предков жили в этом юрте»; или говорят: «Я и мои семь предков в глаза не видели нищеты». У таджиков также есть эти присловия. Но возвратимся к нашему рассказу. У Дутум-Менин-хана отец был Бука-хан; у него отец Буданджар-хан, родившийся от Аланговы, которая была внучкой Юлдуз-хана. Отец Буданджара умер в молодых летах; сын, оставшись сиротой, воспитался у деда своего Юлдуз-хана, потому имя отца его в народе неизвестно. Отец Юлдуз-хана Менгли-ходжа-хан; его отец Тимур-таш-хан; его отец Калмаджу-хан; его отец Сям-саучи; его отец Буке-Бендун-хан; его отец Кучум-Буруль; его отец Кычи-Меркан; его отец Тимач; его отец Бичин-Кыян; его отец Кой-Мурул; его отец Бурте-чино. От Бурте-чино до Кыяна прошло четыреста пятьдесят лет; мы много старались узнать имена лиц, бывших между сими двумя государями, но нам не удалось их узнать: ни в одной летописи мы не нашли их. Монголы, по причине расстроенного своего состояния в Эркене-коне, не вели записок. Кыянов отец был Иль-хан; его отец Тингиз-хан; его отец Мевгли-хан; его отец Юлдуз-хан; его отец Ай-хан; его отец Угуз-хан; его отец Кара-хан; его отец Монгол-хан; его отец Аланча-хан; его отец Киюк-хан; его отец Диб-бакуй-хан; его отец Ильча-хан; его отец Тутук-хан; его отец Тюрк; его отец Иафет; его отец пророк Ной – мир ему!; его отец Лямех; его отец Мафусал; его отец пророк Идрис; его отец Иаред; его отец Малелеил; его отец Каинан; его отец Энос; его отец Сиф – пророк; его отец Адам – светильник Божий.

Когда умер Есукай-Багадур, старшему сыну его, Чингисхану, было тринадцать лет; младшие братья его были малолетни. Весь род Буданджар-хана был в зависимости от Исукай-Багадура; эта подчиненность, по обычаю монгольскому, состоит в том, что государь каждый год с подвластного ему народа берет десятину из четырех пород скота: коней, верблюдов, коров и овец. Если у государя есть пять, десять сынов, то, по смерти отца, одного из них возводят в ханское достоинство, а прочие сыновья остаются на одной степени с народом; с имения их каждый год берут по одной лошади или по одному верблюду; но если дети остаются после них, то с них берется так же, как и с других людей. Плативших дань Есукай-Багадуру было от тридцати до сорока тысяч семейств. Все они, связанные родством между собой, не боялись Чингисхана по молодости его. Богатство есть кумир сынов Адамовых: отдавать – тягостно им, брать – приятно; чтоб не отдавать имения, они отложились от Чингисхана и, откочевав от него, ушли и стали жить в отдаленном от него месте. В числе поколений, подвластных Есукай-Багадуру, было поколение тайджутское. Тайджуты, сделавшись главой других поколений, менее многочисленных и богатых, вместе с ними, откочевав, отделились. В то время начальником тайджутов был Баргутай-Кырылтук, у которого отец был Арал, у него отец Кадан-Тайши; у него отец Мемикай; его отец Муркаду-Кюньдже, его отец Джерка-ленкум; его отец Кайду-хан. Таким образом весь народ, покорный Есукай-Багадуру, разделился при Чингисхане: три части его соединились с тайджутами; одна четвертая часть осталась с Чингисханом. При нем остались: половина манкытов, покоренных дедом Чингисхановым, Бюрдан-ханом; а из других поколений осталось при нем по двести семейств, по ста семейств, по пятидесяти, по десяти, по пяти семейств. Манкыты были немногочисленны; начальником оставшихся при хане манкытов в это время был Куюлдар. Начальник кытыгинов, ходжутов, джуйратов, кыятов, со всеми ими присоединился к тайджутам. С тайджутами соединились также меркиты, которые были неприятели Есукай-Багадуру, а постоянно дрались, делали набеги, угоняли скот.

Дело Чингисхана с тринадцатого до четыредесятого (сорокового?) года его жизни[86]

Имя Чингисхановой матери было Улунь, к которому придавали два прозвания, называя ее Улунь-иге или Улунь-кучинь. Иге – монгольское слово, значит «великая»; кучинь – китайское слово, значит то же, что у монголов хатун, «госпожа, почтенная женщина»; таджики то же выражают словом бапу, узбеки словом бай-бича, что значит «госпожа дома и всего имения». Она была из поколения Олконот, была женщина умная, рассудительная, решительная. В поколении Кунукмар был человек, уважаемый всеми монголами за его лета и достоинства, по имени Менглик, по прозванию Ичеге. Монголы словом ичеге называют отца; народ, чтобы выказать свое уважение к нему, называл его ичеге, так как тюрки почтенных людей называют ата – «отец» и говорят: хаким-ата – «начальник-отец», сеид-ата – «господин-отец». Чингисханова мать вышла за Менглик-ичеге, потому все поколение Кунукмар пристало к стороне Чингисхана. Составляя эту историю, я предполагал подробно изложить генеалогию знаменитых государей и правителей, бывших у монголов и узбеков, передать все дела, ими сделанные, и слова, ими сказанные; но в продолжение этого времени я заболел, и моя болезнь сделалась продолжительной, почему я подумал: если умру, то она (история) останется недописанной; знающего человека, каков я, нет; особливо событий нашего дома, от Ядикар-хана до меня, убогого, никто из других юртов не знает, да и в нашем народе такого человека нет ни одного. Так если я мои сведения унесу с собой в могилу, то что пользы? Потому я посадил четырех писцов и диктовал им события от Адама до Джучи-хана, иногда заглядывая в древние исторические сочинения, иногда не заглядывая, потому что все события те я помнил. В истории от Шибан-хана до меня я нисколько не смотрел в книги, а сказывал, что у меня было в памяти; но как ум у меня утомлялся и я пересказывал иногда сидя, иногда лежа, то рассказ мой краток. Изложение его хотя и сокращенно, смысл его не короток.

Многие из поколения нирун, под влиянием тайджутов, возмутившись против тринадцатилетнего Чингисхана, часто вступали с ним в битвы и делали на него набеги; но ни та, ни другая сторона не могла одержать верх. Когда же Чингисхану исполнилось сорок лет от рождения, при наступлении года барса, к нему явился человек, бежавший из племен враждебных, и сказал, что все поколение нирун, под начальством тайджутов, выступило в поход против него; что поколения бияуты, меркиты и татары также вместе с тайджутами в этом походе. Чингисхан в это время был уже не очень слаб; он уже испытал и добро и зло, притерпелся и к зною и холоду, вкусил и горькое и сладкое. Он собрал в одно место зависевшие от него поколения, вместе с их домами и имуществом. Его владение состояло из тринадцати родов; он составил из них тринадцать станов, расположив их в виде круга, так что один стан примыкал к другому. Оцепив их крепким валом, в средину его поставил лучшее имущество, а худшее поместил вне вала. Неприятель подошел; Чингисхан, поставив в боевой порядок свою конницу, примкнул ее тыл к стану; вступили в битву. У Чингисхана было десять тысяч, у неприятеля тридцать тысяч человек; бой был жестокий и продолжительный, наконец Всевышний Господь высоко вознес руку Чингисхана; им убиты были в этот день до шести тысяч человек. Сановники тайджутов живые были схвачены и перевязаны; Чингисхан велел повесить семьдесят котлов, наполнить их водой; когда вода вскипятилась, то в каждый котел (пускали по одному человеку, связав ему руки и ноги; погружая его головой в воду, держали его за ноги дотоле, пока он сварится. После того он поехал в область тайджутов, разграбил ее; детей лучших семейств сделал рабами, а худших пригнал в свою область и расселил их между своим народом. Его владение через это присоединение сделалось сильнее. Это дело распространило славу о нем между монголами.

Победа Чингисхана в войне с Унг-ханом Кераитским

В джуйратском народе был некто Чамука-чечен. Прозвание чечен значит «умный»; что арабы выражают акыл, таджики – ба-хиред, монголы и узбеки говорят чечен; и в наше время этим словом называют красноречивого человека, а это то же значит, что умный, потому что если кто не будет умным, то как скажет хорошее слово? Чамука отправился к старшему сыну Унг-хана, Сянкуну, и сказал ему: «Вы, отец и сын, Чингисхана считаете себе другом, а он тайно через посла своего ведет переговоры с найманскими ханами, Таянг-ханом и Буюрук-ханом, о том, чтобы им троим быть заодно, изгнать Унг-хана и Сянкуна из их орды. Лучше меня никто не знает тайн Чингисхановых, во-первых, потому, что я его родственник, в одном с ним месте я родился и вырост; во-вторых, всем вам я известен». Причина этих переговоров его с найманами была та, что владения кераитские были рядом с найманскими, между ними не было другого народа; а потому они издавна друг другу были врагами, то дрались, то мирились. Оба, и отец и сын, поверили словам Чамуки-чечена, но говорили: «Сын Есукай-Багадура, Чингисхан, сделал для нас много добра; его благодеяния неисчислимы. Как же нам делать зло ему, когда он никогда нам не делал зла? Чамука – человек болтливый, коварный. Нехорошо, веря словам его, сделаться врагом другу».

Слова Унг-хана, что благодеяния, оказанные ему Есукай-Багадуром, велики, указывают на следующие случаи: у кераитского, Мергуза было два сына: старший – Курчакур, младший – Кюр-Мергуз. По смерти хана братья разделили пополам владение, и каждый управлял своей частью. У Курчакура было пять сынов: старший – Унг-хан, второй – Ирке-кара, третий – Байтимур, четвертый – Камишай, пятый – Джакембу. Все они были умны, храбры; Курчакур, женив своих сыновей, умер. Они после отца, не разделив между собой надлежащим образом народа и имения, не могли ужиться: мало было подданных, а много было правителей. Унг-хан и младший из братьев Джакембу составили партию, против партии, составленной Ирке-карою, с младшими двумя братьями. Когда произошла между ними битва, Унг-хан победил, а Ирке-кара, убежав, ушел к найманам. Получив от найманов помощь, он выгнал Унг-хана и сделался властителем юрта. Унг-хан, убежав, искал покровительства у Есукай-Багадура. Есукай-Багадур выступил в поход с коннцей и выгнал Ирке-кару, возвел Унг-хана на престол отцов и возвратился в свой юрт. Ирке-кара ушел к дяде своему Гюр-хану, который через посла говорил племяннику Унг-хану: «После отца осталось вас пять братьев, и доселе между вами нет мира. Разберите, что между вами хорошо и что худо, разделите поровну владения и живите спокойно». Унг-хан не соглашался на слова дяди. Гюр-хан разгневался на то, что Унг-хан не делает по его совету, и пошел против него войной. Все простолюдье из подвластных Унг-хану отказалось идти в битву; Унг-хан, имея мало людей, не отважился сразиться и ушел к Есукай-Багадуру. Есукай-Багадур в другой раз выступил с конницей, в битве убил Ирке-кару, Унг-хана поставил ханом и возвратился домой. Так Унг-хан сделался великим ханом, и могущество его, возрастая со дня на день, уже не умалялось.

Теперь, забыв эти благодеяния, Унг-хан отправил к Чингисхану Букдай-Кенджата с приглашением его к себе, как бы для того, что он хочет отдать за него свою дочь, но в самом деле для того, чтобы убить его, когда он приедет к нему. Этот человек, Букдай, был при Унг-хане букаулом; монголы букаула называют кенджат. В то время жилища их были в близком расстоянии одно от другого; Чингисхан, не зная внушений Чамуки и коварства Сянкуна, отправился в дом Унг-хана, взяв с собой двух человек. На дороге встретился с ним Менглик-ичеге и все пересказал ему об умысле Унг-хана. Чингисхан сказал Букдай-Кенджату: «В нынешние дни скот у меня тощ, исхудал; если Бог благоволит, я через несколько дней пришлю известие». Ласково угостив Букдай-Кенджата, он отпустил его. Спустя дней шесть после этого происшествия, к Чингисхану пришли два молодых человека, – старший из них назывался Бадай, младший Кышлык, – с тем чтобы передать ему некоторые вести. На расспрос Чингисхана Бадай отвечал: «Я был конским пастухом у Буке – Джирана Кераитского. Вчера из табуна я принес молоко в дом его, и когда остановился вне его, слышал слова младшего брата Буке-Джиранова, Алакаги; он говорил: «Букдай-Кенджат ездил к Чингисхану, возвратился оттуда и на совете говорил, что Чингисхан узнал о нашем умысле. Так наше дело не может прийти в исполнение хитростью и обманом. Завтра ночью мы пустимся в поход и до восхождения зари нападем на Чингисхана в его доме». Услышав эти слова, я отдал молоко и поспешил явиться сюда, чтобы передать тебе слова их». Чингисхан, получив такую весть, передал ее народу, который был на его стороне; велел своему дому перекочевать в другое место, и, провожая его, сказал: «Я найду вас на речке Балчуне». Сам он остался на месте с людьми, вооруженными луками и стрелами; их было две тысячи пятьсот человек; ночью они сидели в юрте, держа за узды своих коней; поутру, когда солнце поднялось на два копейных древка, явился неприятель, в числе двенадцати тысяч человек. Обе стороны стали в боевой порядок. При Чингисхане был умный советник, манкыт родом, Куюлдар-чечен; когда хан потребовал от него совета, он сказал: «Я со своим отрядом зайду в тыл неприятелю и там водружу свое знамя; а вы будьте против фронта его». Куюлдар это выполнил. Чингисхан, начав битву, отбивал нападения. Кераиты сделали на него три быстрые атаки, но в каждую были отражены, четвертую атаку сделал старший сын Унг-хана, Сянкун; но когда он усиливался разбить фронт, его ранили в лицо копьем; тут много кераитов было убито, и несколько было ранено; они отступили. Тогда Чингисхан сказал: «Если мы дольше будем здесь стоять, то нам не миновать беды, потому что к ним много людей придут на помощь. Теперь, пока неприятель нас не видит, уйдем туда, куда откочевал наш юрт». Он отступил, a неприятель остался на том месте, и не мог заметить его отступления, обращенный своим фронтом к противоположной стороне.

Чингисхан догнал свой стан на реке Балчун. Но так как воды в русле этой реки было мало, она не имела своей надлежащей полноты, то они, видя невыгоду остановиться при ней, перекочевали на берега реки Колы и подвигались далее вдоль берега ее. Встретясь с тамошними жителями, спросили их, что они за люди; им отвечали: «Мы конкираты». В то время главным начальником конкиратов был Тюрк-или. Хан через посла говорит ему: «Между нами никогда не было вражды; потому мы, потерпев насилие там, на прежнем месте, пришли сюда. Если ты будешь нашим другом, то будь союзником нашей державе; а если хочешь быть врагом, вот я здесь». Когда посланный пересказал им слова эти, тогда все конкираты явились пред лицо хана и отдались ему в верноподданнство. После того Чингисхан перешел с реки Колы на реку Конканавар и здесь остановился на отдых. Отселе он отправил к Унг-хану послом Аркайчуна-Багадура, из поколения ильтуркин, через которого говорил: «Два раза лишившись своего владения, ты приходил в двери отца моего, и в оба раза отец мой, возвращая тебе твою область, возводил тебя на престол родительский. И я так же в пяти или шести случаях делал добро тебе». Перечислив все их (если бы мы стали все их вносить в книгу, то наш рассказ был бы длинен), потом он продолжал: «Я не присваивал ни твоих подданных, ни твоего имения, и не сделал никакой вины пред тобой; зачем же ты мучишь и себя, мучишь и меня? У телеги если обе оглобли целы, то она прямо катится; у телеги, на которой уложено твое счастье, одна оглобля – сын твой, Сянкун; а другой оглоблей был я. Зачем ты расстраиваешь свое счастье?» Когда Аркайчун сказал эти слова, Унг-хан отвечал: «Чингисхан что ни говорит, всегда говорит правду. На его слова я никакого не даю ответа. Настоящие дела затеял Сянкун, поди к нему, пусть он отвечает». Аркайчун явился к Сянкуну, и этот сказал ему: «Станем сражаться, кому из нас Бог даст победу, тот и царствуй. Вот мой ответ!» Чингисхан несколько раз еще посылал посла с прошением мира, Унг-хан не мирился. Когда вся надежда на примирение исчезла, он выступил с войском. Унг-хан, услышав об этом, вышел навстречу ему, они сразились, Чингисхан остался победителем. Унг-хан и сын его Сянкун, каждый с человеками шестью, спаслись бегством. Область Кераитская была вторая по достоинству, многосельная и разделялась на четыре удела: Чингисхан сделался обладателем всех их.

Унг-хан между тем пробирался к хану найманскому. На пути во владения найманов он встретился с двумя из главных вельмож Таянг-хановых, Хурием и Сумаджут-Таникою; между кераитами и найманами издавна была вражда: вельможи, предполагая, что если они Унг-хана живого приведут к Таянг-хану, он не умертвит его, но сохранит его жизнь, убили его на том месте, принесли к Таянг-хану голову Унг-хана и все имение, при нем бывшее. Таянг-хан винил князей за этот поступок и сказал: «Такого великого государя и еще старца зачем вы убили? Вам должно было бы его живого привести ко мне». Он велел обделать серебром голову Унг-хана и поставил ее на трон, обратив лицом к двери. Однажды Унг-ханов сухой череп, высунув изо рта язык, ворочал им и три раза в тот день так делалось; найманские старики почли это дурным предзнаменованием. Сянкун же воротился в свой юрт, жил там несколько лет; народ задумал схватить и убить его. Узнав об этом умысле, он скрылся и ушел в землю Хотанскую. Хотанский правитель Кылычь-кара, из поколения Кал-ачьского, схватил его и убил, а его жен и детей вместе с головой Сянкуна отослал к Чингисхану.

Возведение Чингисхана в ханское достоинство

Чингисхан достиг высшей степени могущества: только спльнейшие из соседних поколений не признавали над собой его власти; слабейшие и малолюдные одно за другим покорились ему. В пятьсот девяносто девятом году гиджры (1202, 3 г. P. X.), в год свиньи, на четыредесятом году жизни, его возвели на ханство. В местечке Наман-кере хан сделал пир и дал обед; в это время туда пришел Кюкче, сын Менглика-ичеге, из поколения Кунукмарского; в народе Кюкче звали Тенгрининг беги – «лицо Бога». Он говорил: «Мне сказано было от Бога: поди к Темучину, к его подданным и ко всем людям и скажи им: отныне да не называют Темучина этим именем; владычество над всей землей я отдал Чингизу, его детям и потомкам». Слово чипг значит «великий»; чингиз есть множественное число этого слова. Кюкче в зимнее время, в жестокие морозы, какие бывают в Монголии, ходил нагой и босой; он сказывал: «Каждый день ко мне невидимо приводят серого коня, я сажусь на него, отправляюсь на нем на небо и там беседую с Богом».

Битва Чингисхана с найманами и его победа над ними

Таянг-хан, государь найманский, отправив посла к князю унгутскому, Алагуш-тегину, говорил: «Чингиз-хан покоряет себе поколения, которые стояли вне всяких отношений к его подданным: хороших среди них людей истребляет, а чернь подчиняет себе. Кераиты были главной областью нашего юрта; всех лучших людей, начиная с хана их, он избил, а простолюдье подчинил себе; небольшие поколения по страху сами передаются ему. Прежние умные люди говорили: «Десять дервишей поместятся на одном ковре, а два государя не поместятся в одной стране». Теперь чреда не доходит ли и до тебя и до меня? Покуда Чингисхан еще не напал на нас, соединимся, и, призвав на помощь Бога, истребим его». Алакуш-тегин, услышав эти слова, послал к Чингисхану своего чиновника и ему велел пересказать все, что говорено было Таянг-ханом. Чингисхан, как скоро услышал это, созвал своих князей и советовался с ними об этом. Князья говорили: «Теперь кони у нас истомлены; когда они поправятся, тогда пойдем в поход против найманов». Младший брат отца Чингисханова, Дарбутай-утджикин, сказал: «Вы отговариваетесь изнурением коней, но кто сегодняшнее дело откладывает до завтра, тот никакого дела не кончит. Если тощи ваши кони, то жирные кони найдутся в моей волости: каждому из вас дам по коню». В шестисотом году гиджры (1203, 4 г. P. X.), в год мыши, Чингисхан выступил в поход против Таянг-хана. В челе своего войска он поставил Чепе-нойяна. Он взял языка и послал его к хану. На расспросы хана он рассказал, что к Таянг-хану, на берегу реки Алтая, сверх найманского войска, собрались войско меркитское, войско ойратское, джуйратское, и все, соединившись с Таянг-ханом, идут на Чингисхана. Таянг-хан узнал о приближении Чингисхана и вывел против него свое войско: передовая стража известила об этом Чингисхана. В том месте он устроил полки свои к битве: правой руке поставил начальником Джучи-касара; старшего сына своего Джучи-хана – левой руке, а сам управлял центром. С утра до заката солнечного продолжалась битва. Таянг-хан был тяжело ранен, наймайское войско отступило, посадили Таянг-хана на лошадь, но не могли ехать. Битва происходила у подошвы горы; они с Таянг-ханом поднялись на гору; но сколько ни делали ему вопросов, он не мог отвечать. Найманские беки, видя хана в безнадежном положении, сказали: «Лучше умереть, чем бесславно оставить своего государя, свою родину, и идти в чужое отечество». Оставив Таянг-хана в том месте, они спустились с горы, сразились с Чингисханом; когда их осталось мало, Чингисхан велел сказать им: «Я прощаю вас, оставляю месть за кровь; такие воины заслуживают хлеб и соль, положите ваши луки к идите ко мне». До шести раз говорили им это, они не соглашались и бились до последнего. Когда все они пали в битве, люди, оставшиеся с Таянг-ханом, посадили хана на лошадь и пустились в бег; во время бегства он умер. Сын Таянг-хана, Кючлюк, спасшись от этой битвы, ушел к дяде Таянг-ханову, Буюрук-хану.

Смерть Чамуки-чечена

Мы рассказали выше, как Чамука-чечен, Джуйрат, был виновником военных смут своими внушениями Сянкуну, сыну Унг-ханову. По смерти Унг-хана он перешел к хану найманскому, а по смерти Таянг-хана ушел в свой дом. Джуйраты, в общем совете, рассуждали между собой: «Чингисхан нам властитель и одного с нами поколения; а Унг-хан караитский что нам был? Таянг-хан найманский что нам был? Следуя его внушениям, мы должны были воевать с Чингисханом. Всех этих дел затейщик Чамука-чечен. Если мы не избавимся от него, то нам не быть уже народом». Потому они схватили Чамуку, связали ему руки и ноги и представили его Чингисхану. Хан велел его умертвить, разняв его по суставам. Когда его резали по суставам, он сказал: «Скажу от души правду: если бы Чингисхан попался в мои руки, то я также велел бы разнять его по суставам. Мое желание не исполнилось!»

Покорение меркитов и Тангута

Поражение Таянг-хана было осенью. Чингисхан следующую зиму пробыл дома; весной выступил против меркитов. Начальником их был Токта-бики, бывший вместе с Таянг-ханом, когда он потерпел поражение. Не имел сил бороться с Чингисханом, он бежал к найманскому хану Буюруку. Чингисхан покорил меркитов и присоединил их к своей державе.

Потом он отправился в поход на Тангут. Правитель Тангута заперся в крепости; Чингисхан в несколько дней взял крепость и сравнял ее с землей, убил государя тангутского и, поставив в обеих областях правителя, возвратился домой.

Поход Чингисхана против найманского хана Буюрук-хана

Чингисхан прожил в доме зиму того года, в который возвратился из похода Тангутского; весной он выступил против Буюруки-хана. Он был уже близко к Буюруку, а этот, не слыша о походе Чингисхана, с немногими людьми выехал на охоту и встретился с Чингисханом. Чингисхан схватил его в этом месте и отрубил ему голову. Сын Таянг-хана, Кючлюк, и меркитский хан Тукта-бикий со своими сыновьями, Джелауном и Миджаром, не подверглись участи хана, ибо не поехали на охоту. Из свиты Буюрук-хана один человек успел убежать и известить их о сем; Кючлюк и Токта-бикий бежали и ушли на Иртыш. Чингисхан, завладев домом и областью Буюрук-хана, возвратился в орду свою.

Присоединение киргизов к Чингисхановой державе

Чингисхан отправил к киргизам послами Алтана и Турамыша с требованием покорности. В то время государем киргизов был Урус-Инал. Он, изъявив покорность Чингисхану, послал к нему лучших людей с дарами. Из даров самым лучшим был белый кречет, у которого ноги, нос и глаза были красные.

Чингисхан преследует Кючлюка и Токта-бикия

Пробыв дома зиму, с наступлением весны он пустился преследовать Кючлюка. Когда он приблизился к Иртышу, ему встретились ойраты (и карлыки); князем ойратов был Кунука-бики, ханом карлыков – Арслан. Они, сознавая себя слабыми, а Чингисхана сильным, покорились ему. Хан, сделав их вожаками, на берегах Иртыша настиг Кючлюка и Токта-бикия; они не в состоянии были сражаться с ним и обратились в бегство. Хан, преследуя их, схватил Токта-бикия и велел убить его. Кючлюк спасся и ушел в Туркестан к хану кара-китайскому, Гур-хану. Гур-хан принял его с великой честью, отдал за него свою дочь и назвал его своим сыном. Чингисхан же возвратился оттуда в свою орду.

Подданство уйгуров

Государь уйгурский, Иди-кут, покорившись Гур-хану кара-китайскому, платил ему дань скотом, и Гур-хан поставил даругой этому народу своего придворного Шадикюма. Шадикюм, поселившись в этом народе, начал делать столько притеснений и обид, что уйгуры, крайне оскорбленные им, не могли сносить дурных его поступков. В то время походы Чингисхана на монголов и на Китай и все его подвиги сделались известными между народами мира; Иди-кут, убив Гур-ханова сановника Шадикюма, отправил посла к Чингисхану и говорил: «Слыша славу твоих подвигов, раскрываю ковер сердца моего для принятия благосклонности твоей; надеюсь, доколе продолжится жизнь моя, быть покорным и усердно служить тебе». Посол, когда исполнил свое дело в орде Чингисхана, Чингисхан, избрав в послы Дурбая, отправил его к государю уйгурскому, Иди-куту. Когда Иди-кут, с богатыми дарами явившись к Чингисхану, изъявил ему свою покорность, Чингисхан со своей стороны, оказав Иди-куту внимание и ласку, щедро его угостил и честил. В это время Иди-кут говорил Чингисхану: «Пользуясь благоволением властелина вселенной, смею надеяться быть пятым сыном его». Чингисхан понял, что он за себя просит у него дочь его и выдал за него одну из своих дочерей. Присовокупляю к сведению, что слово Иди-кут на монгольском языке значит «счастливый».

Завоевание Чингисханом Китая, Кара-Китая и Джурджита

Властитель земли Чингисхан, не имея более врагов в Монголии, собрал в одно место всех монголов и сказал: «Китайский государь Алтан-хан много зла делал моему отцу и родственникам моим. Теперь, при помощи Бога Всевышнего, хочу покорить Китайское царство и надеюсь отомстить Алтан-хану за моего отца и братьев». Князья, вполне одобрив намерение хана, сказали: «Прежде пошли к Алтан-хану посла, если он, исполняя твое слово, подчинится тебе, то хорошо, а если этого не будет, то надобно воевать с ним». Чингисхан, избрав послом одного из сановников своих, Чекар-ходжу, отправил его к Алтан-хану и велел сказать: «Вечный Бог даровал мне владычество над землей; слава моя разносится среди народов мира. Ты, Алтан-хан, услышав эти слова мои от посла моего, покорись мне и признавай меня верховным государем. Если не сделаешь этого, я выступлю с многочисленным войском и рассчитаюсь с тобой в дружбе и вражде; тогда увидим, на чью голову Вечный Бог возложит венец величия и кого покроет ковром уничижения?» Чекар-ходжа, прибыв в орду Алтан-хана, пересказал все слова Чингисхана. Алтан, разгневанный ими, сказал Чекар-ходже: «Чингисхан не должен равнять меня с другими тюрками; а если у него есть охота драться, пусть скорее идет сюда: я не замедлю помериться с ним силами». Чекар-ходжа, приняв отпуск, на обратном пути внимательно осмотрел и узнал дороги, места, горы, реки в Китае. Возвратившись к Чингисхану, он подробно передал слова Алтан-хана. Чингисхан, услышав это, объявил поход и с многочисленным ополчением отправился на Алтан-хана. Алтан-хан также вывел из владений своих бесчисленную рать. При входе в одну долину, по которой дорога была уже Сирата, Алтан-хан расположился со своим войском. Чингисхан, прибыв в эту страну, овладел многими областями ее; истребил много жителей, некоторые области ее предал пламени. Алтан-хан выслал навстречу Чингисхану одного из князей своих с большими силами; из войска Чингисхана один человек убежал и явился к князю Алтан-ханову, посланному против Чингисхана, и сказал: «Чингисхан, бесчисленными силами овладев одним великим Китайским городом, огнем и мечом истребив его жителей, идет с множеством пленников; из них один я убежал». Князь Алтан-ханов, услышав это, с большими силами выступил и наткнулся на войско Чингисхана, который, предварительно извещенный о приближении неприятеля, двинулся с большими силами и, положившись на Бога, встретил лицом к лицу Алтан-ханова князя, вступил с ним в жестокий бой. При помощи Бога Всевышнего, Чингисхан поразил князя, истребил его войско и овладел многими крепостями китайскими. После того с победоносным войском своим Чингисхан устремился в долину, где стоял Алтан-хан; здесь битва между ними была продолжительна; наконец Алтан-хан, потеряв до тридцати тысяч человек, отступил к Хан-балыку. В Хан-балыке кто делался государем и вступал на царский престол, титуловался Алтан. После этой битвы Чингисхан овладел многими областями китайскими.

Возвращение Чингисхана после примирения с Алтан-ханом и женитьбы на его дочери

Алтан-хан, бежав от Чингисхана, когда пришел в Хан-балык, услышал, что Чингисхан, овладев многими областями, идет к Хан-балыку, на совете со своими беками спрашивал: «Что лучше – воевать или примириться с Чингисханом?» Везирь его Чингсан говорил: «Лучше примириться; потому что Чингисхан после замирения уйдет назад в свою державу, а мы, избавясь от трудов военных, соберем умных людей и беков и, посоветовавшись с ними о верных способах к устройству державы, позаботимся привести их в исполнение». Алтан-хан, склонившись на мнение везиря, отправил посла к Чингисхану и в дар ему послал свою дочь, которая была еще под покрывалом девства. Чингис, хан вселенной, благосклонно принял посла Алтан-ханова, взял за себя дочь его, к нему присланную, с удовольствием помирился с ним и возвратился в свою державу.

Алтан-хан, видя государство свое в расстроенном положении, отправился в город Темкин. Этот город построен был отцом Алтан-хана. Он был чудно укреплен; окружность его была в сорок фарсангов; он стоял на берегу большой реки; если во время утренней молитвы в лодке отплывали от того конца его, то уже в вечернее молитвословие выходили на этом конце. Вокруг города построены были еще три крепости; так укреплен был этот город! Алтан-хан, отдав Хан-балык своему сыну, сам отправился в город Темкин. Алтан-хан, во время своего переезда из Хан-балыка, велел казнить смертью некоторых кара-китайских начальников за неважные вины; поэтому несколько китайских наездников у сына Алтан-ханова отогнали коней, овец, верблюдов и коров и присоединились к войску Чингисхана. После того один молодой человек из кара-китайцев произвел мятеж; овладев некоторыми областями Китая, он отправил посла к Чингисхану, а напоследок и сам со своим народом вступил в службу этого властителя вселенной и награжден царским благоволением и державной милостью. Таким образом многие из беков Алтан-хана, единственно по неблагодарности к милостям его, уходили от него и присоединялись к орде Чингисхана. Алтан-ханов сын, спустя пять месяцев, видя непостоянство и перевороты счастья, поручил управление Хан-балыком князьям, а сам ушел к отцу своему. Чингисхан, получив известие о слабости Алтан-хана, послал Самука-багадура и Мескан-багадура с сильным войском взять Хан-балык. На дороге к Хан-балыку многие из кара-китайцев соединялись с сими двумя полководцами и шли к тому городу. В это время Алтан-хан услышал, что в Хан-балыке настал сильный голод; потому он с двумя князьями, под прикрытием военных отрядов, отправил в Хан-балык несколько харваров хлеба. Эти два князя, когда везли хлеб, встретились с двумя Чингисхановыми военачальниками; началась жестокая битва; Алтан-хановы князья, их войско, весь хлеб достались князьям Чингисхановым. Алтан-хан, получив об этом известие, принял яд и умер. После этого город Хан-балык покорился Чингисхановым вождям. Воеводы монгольские послали к Чингисхану известие, что они овладели Хан-балыком, казной и великими сокровищами Алтан-хановыми. Чингисхан отправил в Хан-балык Кутукту-нойяна с двумя князьями, приказав им перевезти к нему казну Алтан-ханову. Эти три князя, уложив во вьюки казну и прочие сокровища, перевезли их к Чингисхану. Чингисхан, в пять лет овладев многими областями Китая, поставил в них правителей и даруг и возвратился в свою орду.

Потом он сделал поход в область Акашин; в нынешнее время это владение называют Тангут. Он овладел всей этой областью.

Он в своем уме предполагал еще раз сделать поход на Китай и покорить все остальные области его; но это намерение было оставлено им, потому что сын найманского хана, Кючлюк, по смерти своего отца, ушел в Тюркестан. Некоторые из врагов Чингисхановых, по общему согласию между собой, поставили себе Кючлюка государем, и, по совету султана Мохаммеда, с которым они сносились через посла, взбунтовались против Гур-хана. В это время Тюркестан был в зависимости от Кара-Китая; Кючлюк захватил половину владений Гур-хановых. Чингисхан, известясь об этом, сказал: «Когда столь опасный враг явился на одной стороне моего царства, то мне нельзя пускаться в далекий поход», потому отложил экспедицию на Китай. В это же время пришла весть, что младший брат меркитского хана, Тукта-бикия, Куду, с тремя своими сыновьями, убежав, живет в Найманском юрте; там все они составляют враждебные замыслы; Чингисхан выслал на них с большим войском Субудай-багадура и Тугаджара-Конкирата. Они в своем походе нашли их на берегу реки Чум-мурана, сразились с ними, поразили и истребили их, взяв много в плен и в неволю. Так в шестьсот тринадцатом году (1216 г. P. X.) прекратилась держава Меркитская.

Высылка Бургул-нойяна против туматов

Туматы, во время похода Чингисханова на Китай, возмутились. Хан, возвратившись из похода, послал против них войско под начальством Бургул-нойяна. Он отправился, взял много их в плен и в неволю и возвратился ко двору хана.

Сыновья, жены и наложницы Чингисхана

У Чингисхана много было жен и наложниц, будто бы больше пятисот; все жены его были дочери или жены ханов; выше всех достоинством было пять жен: первая – Бурте-Кучинь, мать его сыновей; вторая – Кенджу, дочь Алтан-хана; третья – Кюйсу, жена Таянг-хана; четвертая – Милунь; пятая – Сююкянь, обе были дочери одного татарина; вторая из этих двух сестер взята им была, когда умерла первая.

Четыре сына было у Чингисхана. Старший – Джучи-хан, второй – Джагатай-хан, третий – Огдай-каан, четвертый – Тули-хан. Имя Джучи значит «гость»; Огдай значит «великий»; Тули значит «зеркало». Каждого из них он определил к особой должности: распоряжению Джучи поручены были аудиенции, пиры и управление домом; Джагатаю – суд и расправа; Огдаю – государственная казна и администрация; Тули-хану – управление военное. Кроме сих четырех сынов, у Чингисхана было еще пять сынов от других жен: китайскую державу до земли Алмака он, при возвращении оттуда, отдал в управление тем пяти сыновьям, подчинив их первым четырем их братьям. Когда Чингисхан разделил свои владения четырем сыновьям, то, посадив их вместе, сказал им: «Будьте между собой согласны, не враждуйте друг с другом», – и, вынув из своего колчана стрелу, переломил ее; потом, сложив вместе несколько стрел, спросил: «Кто переломит их?» Никто не мог переломить. Чингисхан, обратясь к своим сыновьям, сказал: «Вы подобны этим стрелам: если все вы, избрав одного из среды своей, поставите его себе государем и будете неуклонно следовать его повелениям, никто не сокрушит вас, но если, оставив единодушие, отделитесь один от другого враждой, то вас так же сокрушат, как переламывают одну стрелу». Прекрасное было дано наставление.

Поход Чепе-нойяна против Кючлюка и убиение сего последнего

Кючлюк, сын найманского хана Таянга, убежав, ушел в Кара-Китай и искал покровительства себе у Гур-хана. Напоследок, разладив с Гур-ханом, он захватил его владения и собирал к себе тех из монголов и татар, которые были во вражде с Чингисханом. Чингисхан, услышав это, выслал против него большое войско под начальством Чепе-нойяна, из поколения Пешве. Чепе-нойян, настигнув его, сразился с ним, разбил его. Кючлюк бежал с немногими людьми; остальных Чепе-нойян истребил, семейства их взял в плен, обратил в рабство и преследовал Кючлюка. Через несколько дней настигнув его, он истребил его нукеров, и Кючлюк с человеками тремя убежал в Бедехшан, на долину Сариг-кольскую. Чепе-нойян, отправясь вслед за ним, на пути сколько ни искал его и сколько о нем ни расспрашивал, не мог сыскать его. Наконец попавшийся ему человек, который гнал пару коней, на расспросы его сказал: «Три человека, с теми приметами, которые тобой сказаны, ушли в эту сторону». Чепе-нойян, получив эти известия, ускорил преследование, поймал Кючлюка, и, отрубив ему голову, возвратился к хану, которым щедро был награжден и удостоился быть любимцем его.

Чингисхан отправляет Махмуд-илауча послом к султану Мохаммеду, шаху Харезмскому

Чингисхан отправил посла своего Махмуд-илауча к султану Мохаммеду, шаху Харезмскому, и велел сказать ему: «Всевышний Бог предал мне все народы, от востока до пределов твоего царства. Теперь нужно, чтобы ты был мне сыном, содействовал общему благу, дабы мусульмане вкусили невозмущаемый мир». Махмуд-илауч явился к султану и пересказал те слова. Однажды султан Мохаммед позвал к себе Махмуд-илауча, наедине сказал ему: «Спрошу тебя об одном, скажи правду: имел ли право твой государь завоевать Китайское государство?» Говоря это, он снял со своей руки дорогую, прекрасную жемчужину и отдал ее Махмуд-илаучу. Махмуд-илауч сказал: «Клянусь Богом, мой государь говорит истину; справедливость слов его вам скоро будет известна». Султан Мохаммед, сильно разгневанный этими словами, сказал Махмуду: «Махмуд! Или ты не знаешь, как обширно, как велико мое царство, как могущественна моя держава? Сколько подданных у твоего хана, что он, считая себя выше меня, называет меня своим сыном? Сколь велико у него войско, что он превозносится надо мною?» Махмуд-илауч смутился от слов султана Мохаммеда и почтительно сказал ему: «Войско Чингисхана перед твоим войском что свет луны пред светом солнца». Этими словами смягчив гнев султана Мохаммеда, Махмуд-илауч спас себя от последствий ярости его. После того поставлены были мирные договоры с обеих сторон: чтобы друзья одного были друзьями другого, и чтобы враги которой-либо стороне были общими врагами; чтобы не делать зла друг другу. Послы Чингисхана, получив отпуск от султана, возвратились ко двору всемирного завоевателя. Радуясь заключению мира с султаном Мохаммедом, Чингисхан душевно уверен был, что как султан Мохаммед не замыслит ничего враждебнаго ему, так и он сам не сделает ничего зловредного ему, хотя в то время халиф Насир из Багдада присылал посла к нему и усиленно старался возбудить его против султана Мохаммеда и открыть войну с ним; он нисколько не уважил его предложения и не думал нарушить мир до тех пор, как Гаир-хан, по повелению султана Мохаммеда, убил Чингисхановых купцов и посланника.

Султан Мохаммед, шах Харезмский, по внушению Гаир-хана, убивает послов и купцов Чингисхановых

В это время земли, лежащие между Ираном и Тураном, так были безопасны, что если бы кто пошел от запада до востока, положив себе на голову золотой какой-либо сосуд, то ему никем не было бы сделано обиды, с кем бы он ни встретился. Во владениях монгольских не было городов: купцы, во всякое время отправляясь к ним с кумачом, одеждами, бязью, с пестрядями, получали там большие барыши. С этой целью несколько мавераннегрских купцов, согласившись между собой, на верблюдах привезти товары в орду Чингисханову. Чингисхан, призвав одного из купцов, велел ему оценить привезенные товары: этот человек оценивал в десять золотых такую вещь, которая стоила только один золотой. Такой поступок не понравился Чингисхану и он сказал: «Этот человек воображает, что он привозит сюда такие вещи, каких нам никогда не приводилось видеть и каких у нас не бывает», и велел своему казначею принести тканей, и этот пошел и принес тысячу сундуков с парчами. Потом он потребовал товары того купца, и их принесли. «Теперь, – сказал хан, – приведите сюда других купцов»; их привели, он спросил о ценах их товаров, они отвечали: «Желаем предложить в дар Вашему Величеству нашу собственность, если она только достойна Вас; а товаров продажных для вас нет». Хану понравились слова их; он взял себе все ими привезенные товары; за вещь, стоющую одну монету, он платил десять монет, обласкал и угостил их. Сверх того он повелел своим князьям, чтобы они с каждым купцом отправили по одному человеку: всех, отправленных с купцами, было четыреста пятьдесят человек. Троих из них Чингисхан отправил послами к султану Мохаммеду: один из них был Махмуд из Харезма, другой – Али-ходжа из Бухары, третий Юсуф из Отрара; им поручено было передать следующие слова: «Столько-то ваших купцов, быв у нас, удостоились нашего благоволения и милостей; мы так же отправили от себя к вам несколько человек, надеясь, что примете их ласково и отпустите с милостями. Будь мне сыном; Всевышний нам двоим отдал вселенную; если я буду отцом, а ты мне сыном, и мы друг другу будем добры, то все пути будут безопасны, все будут жить в покое и довольстве». Посланные им прибыли в Отрар. Правитель Отрара, Инальчик, был родственник матери султана Мохаммеда; султан Мохаммед дал ему имя Гаир-хан. Купцы представились ему; один из них знал Инальчика и назвал его Инальчиком, а не Гаир-ханом; этот, обидясь этим словом, велел купцов арестовать и послал к султану Мохаммеду уведомление, что несколько человек пришли в Отрар для шпионства. Султан Мохаммед, не рассмотрев дела, велел убить их и забрать их товары. Гаир-хан умертвил их и взял их товары. Один из купцов бежал и, явясь к Чингисхану, рассказал ему, как с ними поступлено. Чингисхан, услышав это, пришел в сильный гнев, позвал к себе князей и в совете с ними решил идти войной на султана Мохаммеда, собрал войско и послал к нему человека сказать: «Иду на тебя: да будет тебе это известно!».

Битва Джучи-хана с султаном Мохаммедом, шахом Харезмским

Джучи, старший сын Чингисхана, отправился в поход против народов некоторого поколения, отделившегося от Кючлюка и жившего подле Тюркестана. В то время султан Мохаммед узнал, что Чингисхан решил воевать его державу, и, собрав войско, пошел к Самарканду, а оттуда перешел в Ходженду; в этом месте он, получив весть, что Джучи-ханом сделано нападение на поколения, жившие подле Тюркестана, быстро пошел в страну, где жило это поколение. Между двумя реками, Кабли и Камаджем, нашел много убитых, между ними отыскав одного полуживого человека, расспросил его об этом; он рассказал ему: «Узнав о походе Джучи-хана в нашу землю, мы хотели спастись от него бегством; вчера в такое-то время он настиг нас в этом месте; мы вступили в битву, он нас разбил и, захватив многих в плен, отселе удалился». Получив эту весть, султан Мохаммед пустился преследовать Джучи-хана и на другой день настиг его. Джучи-хан, видя, что султан Мохаммед догнал его, советовался со своими князьями, что делать. Князья говорили: «Хан не посылал нас воевать с султаном Мохаммедом; поход на джабдалов мы сделали и покорили их. Так как нас мало, а неприятелей много, то нам лучше идти дальше: если нас настигнет немного людей, то сразимся». Джучи-хан сказал: «Что же я скажу, когда приду к моему отцу и моим братьям? Скажу, что издали видел врага и бежал?» Он не принял совета князей, приготовился к битве и сразился с султаном Мохаммедом. Джучи-хан с передовыми отрядами войска сделал несколько атак; пробившись до знамени, он ударов до трех сделал по щиту султана Мохаммеда. Войско султана Мохаммеда готово уже было обратиться в бегство; только султан Джелал эд-Дин своими хорошими распоряжениями остановил побег войска. Битва продолжалась до самого вечера. Когда наступала ночь, монголы на всем протяжении своего стана зажгли огни, а сами ушли. Поутру войско султана Мохаммеда выступило против монголов, но как они еще ночью ушли, потому воротилось в свои владения. Джучи-хан, явившись к отцу, рассказал ему дела свои. Чингисхан, довольный ими, изъявил ему много милостей. Султан Мохаммед, по совету своих князей, из которых каждый представлял неудобства войны, распустил войско по областям своей державы, расставив его по крепостям, и возвратился домой. Причины упадка державы султана Мохаммеда были следующие: в один вечер он, в пьяном состоянии, дал повеление убить Шейх-Мяджд эд-Дина Багдади, подозревая его в связи со своей матерью, Тюркянь-хатунь. Поутру раскаиваясь в этом поступке, он послал к Шейх-Неджм эд-Дину Кюбри блюдо золота и драгоценных каменьев с тем, чтобы он испросил ему у Бога прощение в этом грехе. Шейх отвечал: «Не золото и серебро могут быть выкупом за кровь, а голова убийцы, моя голова и головы тысячи людей». Также он, досадуя на повелителя верующих, халифа Насир эд-Дина Абуль-Аббаса, взял фетву от муфтиев, возвел на халифатство одного из термизских сеидов, Али-ль-мюлька, и велел его имя поминать в хутбе и выбивать на монете. Потом, слушаясь внушений одного из своих близких, Гаир-хана, не уважил послов и купцов Чингисхановых и велел убить их. Если бы мы стали рассказывать о всех худых делах его, то наша повесть сделалась бы долгой; мы изложили их кратко.

Поход Чингисхана в Бухарию

В шестьсот пятнадцатом году (1218 г. Р. X.) Чингисхан с бесчисленным войском выступил в поход из своих владений и пошел на Отрар. На дороге к ним соединился карлыкский хан Арслан-хан, с большими своими отрядами; к нему пришел Иди-кут из Биш-балыка с большим числом уйгуров; к нему присоединился со своими текинцами Сакнак из Альмалыка. Чингисхан отрядил Огдай-хана и Джагатай-хана к Отрару, Джучи-хана послал к Дженду; Алак-нойяна и Сюкту-буку с пятью тысячами человек послал к Фенакенду и Ходженду; а сам он, завоеватель вселенной, с остальными войсками, взяв с собой Тули-хана, пошел на Бухару. Имя Бухара на монгольском языке значит «средоточие учености».

Во время перехода Чингисханова от Отрара к Бухаре, монголы нечаянно утром очутились под крепостью Зернук и от удивления подняли сильный крик. Жители Зернука тотчас узнали, что их город осажден бесчисленным войском, пришли в необычайный, крайний страх, затворились в крепости, заперли ворота. При всемирном завоевателе, в числе его сановников, был человек, отличавшийся умом, по имени Хаджет; он был мусульманин. Хан послал его послом к жителям Зернука. Умный Хаджет, вступив в город, внушил жителям его, что лучше делать. Весь городской народ, отложив страх, вышел из города, явился к хану с богатыми дарами и изъявил ему свою покорность. Чингисхан оказал ему благоволение и милость, и Зернуку дал имя Кутлук-балык, что значит «счастливый город». Молодых людей в городе он взял с собой в поход, освободив от оного стариков.

Выступив отсюда, он пришел в Туру. Жители Тура заперлись в крепости. Вследствие многих переговоров через послов, они все вышли из крепости, с большими дарами явились к хану. Он, приняв их благосклонно и милостиво, дал повеление, чтобы они, соразмерно количеству народа, взяли себе съестных припасов, хлеба, птиц, быков и вышли из города, а остальное имение будет добычей войска. Народ, исполняя его распоряжение, вышел из крепости, а прочее все было разграблено хан-ским войском.

Продолжая поход, Чингисхан, в месяце Мохарреме шестьсот шестнадцатаго года (1219 г. P. X.), накануне праздника Ашура, в год змеи, пришел к Бухаре и осадил этот город. По полуночи, беки, оставленные султаном Мохаммедом для защиты Бухары, Кюк-хан, Сююнучь-хан и Кючлюк-хан, с двадцатью тысячами человек сделали вылазку из города, для огражения Чингисханова войска. Войско хана, заблаговременно узнав о вылазке, вступило в бой и, крепкое счастием властителя царств, поразило двадцать тысяч человек и в одну крату времени совершенно уничтожило их. Когда наступило утро, все жители Бухары, шейхи, муллы, муфтии, и вельможи и простолюдины, отворив ворота, вышли из города, явились к хану с преданностью. Хан, сев на коня, въехал в город. Осмотрев его, он прибыл к дверям соборной мочети; въехав в мечеть на коне, он вошел в предверие ее. Мечеть эта была величественное здание. Хан спросил: «Это здание не дом ли султана Мохаммеда?» Ему сказали, что это храм Бога Всевышнего. Он слез с коня, взошел на кафедру и, приказав монголам, улемам и мюджтегидам держать коня, сам стал пить кумыс. Списки Корана валялись под ногами коней: старший из тогдашних сеидов бухарских, увидев книги Корана под ногами лошадей, спросил мюджтегида: «Это как?» Мюджтегид отвечал: «Молчи, сеид; время гнева Божия теперь». Чингисхан сел на коня и поехал туда, где совершался праздник. Повелев явиться всему народу, он взошел на кафедру и стал перечислять вины мусульман, говорил о нарушении мирного договора султаном Мохаммедом, об избиении им послов и купцов; в заключение сказал: «Народ! Грехи твои велики; гнев Бога Всевышнего карает тебя; я только орудие казни от Бога; ныне он поставил меня властителем над вами». После этих слов он сказал: «О имуществе граждан, которое на виду, нечего говорить вам; но вы охотно, без принуждения с нашей стороны, представьте имущество, скрытое вами в земле». Горожане отдавали все свое имущество, и бывшее на виду и спрятанное. При этом один человек пришел к хану и сказал, что в городе укрываются некоторые из харезмийцев; услышав такой донос, хан велел монголам зажечь город; от пожара уцелели только каменные здания, которых в Бухаре было много. Несколько беков султана Мохаммеда заперлись было в крепости-арке, но хан взял их и велел умертвить, а крепость Бухары сравнять с землей. Таким образом, Бухара представляла вид запустения до времен Каана: по его повелению ее опять возобновили.

Битва Огдай-каана и Джагатай-хана с Гаир-ханом и покорение ими Отрара

Султан Мохаммед, шах харезмский, поставил Гаир-хана с пятьюдесятью тысячами человек охранять область Отрарскую; предполагая, что монгольское войско хочет идти к Отрару, султан послал на помощь Гаир-хану своего нукера Карачу-хаджиба с десятью тысячами воинов. С шестьюдесятью тысячами Гаир-хан заперся в Отраре; Чингисхановичи пять месяцев осаждали крепость; народ в Отраре начал унывать. Карача-хаджиб сказал Гаир-хану: «Сдадим Отрар сыновьям Чингисхана и отдадимся им в подданство: тем мы спасем себя от тягостей осады». Гаир-хан не соглашался на его слова, потому что его голова была причиной настоящих бедствий. Карача-хаджиб, видя, что Гаир-хан не соглашается на его мнение, сколько раз он ни говорил ему, в одну ночь с десятью тысячами человек вышел из крепости воротами Дервазеи-суфи и предстал пред сыновьями Чингисхана. Чингисхановичи сказали Карача-хаджибу: «Ты не соблюл верности к своему государю, не будешь верен и нам», и велели убить его вместе с десятью тысячами человек. Монголы вошли в Отрар теми же воротами Дервазеи-суфи. Всех жителей Отрара вывели в поле и избили. При таких обстоятельствах Гаир-хан с двадцатью тысячами человек заперся в цитадели городской и, каждый день делая вылазки, в битвах оказал опыты отличной храбрости, истребил много людей в монгольском войске. Но как он в этих битвах потерял всех своих людей, то монголы ворвались в крепость. В этой крепости Гаир-хан с двумя человеками скрылся на верху одного здания. Оба нукера его были убиты; когда у хана, который непрестанно должен был отражать от себя, не стало уже стрел, то невольницы его начали носить к нему кирпичи со стен, и он кирпичами отбивался. Наконец его окружили, схватили и живого привезли к царевичам. В это время царевичи получили весть, что Чингисхан, взяв Бухару, шел к Самарканду. Огдай-каан и Джагатай-хан, со всем своим ополчением, обратились к Самарканду; на месте, называемом Кюк-Сарай, они велели убить Гаир-хана.

Поход Джучи-хана к Бедженду

Джучи-хан, выступив из Отрара, пришел к Саганаку. В свите его был один мусульманин Хасян-хаджи; его он послал в Саганак с повелением посоветовать жителям его, чтобы они явились к нему, сдали ему крепость и сами покорились. Хасян-хаджи пошел в Саганак, советовал жителям сдаться, но они, думая, что смелость спасет их, с безрассудной дерзостью бросились на него, схватили его и убили, и потом, заперши ворота, затворились в крепости. Джучи-хан, услышав об этом, пришел в сильный гнев и дал монголам повеление взять крепость штурмом. Монголы сделали приступ к крепости, в один час взяли ее, и, в отмщение за кровь Хасян-хаджи, убили десять тысяч мусульман; сына Хасян-хаджиева поставили правителем Саганака.

Отселе Джучи-хан прибыл к Узькенду. Жители Узькенда, вышедши из крепости, с богатыми подарками предстали пред Джучи-ханом; хан изъявил им благоволение, не коснулся ни их самих, ни имения их.

После этого дела монголы сделали поход к крепости Аснаш. Жители Аснаша вышли и сразились с ними; войско Джучи-ханово, поразив их, всех избило.

В это время правитель Дженда, получив известие о делах Джучи-хана, бежал из Дженда и ушел в Харезм. Джучи-хан, услышав это, отправил послом к жителям Дженда своего нукера Джан-Тимура. Джендцы не захотели покориться, замыслили убить Джан-Тимура. Джан-Тимур, употребив хитрость, избавился из рук их, возвратился в стан Джучи-хана и пересказал хану, как с ним там поступлено было. Джучи, разгневанный, пошел к Дженду, осадил его и взял крепость. Тех из жителей, которые составили умысел против Джан-Тимура, велел избить. Прочим жителям он не мстил смертью, а, выведши вон из крепости, отдать на разграбление их имение, и Алия-ходжу Гудждуванийца сделал правителем Дженда.

Поход Алак-нойяна и Сюкту-буки к Фенакенду и Ходженду, и подвиги Тимур-Мелика в Ходженде

Выше мы сказали, что Чингисхан послал к Фенакенду и Ходженду Алак-нойяна и Сюкту-буки с пятью тысячами человек. Алак-нойян и Сюкту-бука осадили Фенакенд. Фенакендцы, затворив ворота крепости, держались в ней до трех дней, но на четвертый день весь народ вышел из крепости к Алак-нойяну и Сюкту-буке с богатыми дарами. Тогда два эти полководца отделили особо ремесленников и особо воинов султана Мохаммеда, велели избить воинов, а ремесленников и таджиков погнали для соединения с прочими к Ходженду, куда и сами выступили в поход. Пришли к Ходженду. Правителем Ходженда был Тимур-Мелик, воин столь храбрый, что Рустем и Эсфендияр в день битвы не устояли бы против него. В Ходженде, на средине реки, был остров; на нем Тимур-Мелик построил крепость, столь твердую, что ни одна рука созданного не могла взять ее. В этой крепости заперся Тимур-Мелик с тысячью человек. Алак-нойян и Сюкту-бука, увидев эту крепость, изумились и говорили: «Как взять ее?» Тимур-Мелик велел построить двенадцать судов, покрыть их палубами для защиты от стрел; а чтобы с них стрелять, велел прорубить в них окна: эти суда он так устроил, что ни стрелы, ни камнеметальные орудия не могли вредить им; садясь на эти суда, в продолжение дня, воины его так храбро сражались, что сами монголы одобряли их. Не могши их преодолеть, напоследок монголы соединили все свои силы, которых было около пятидесяти тысяч, и, поставив в передних рядах таджиков, стали бросать на суда камни и чурбаны, но камни и чурбаны, отбиваемые, падали в воду. Наконец, когда монгольское войско стало одолевать, Тимур-Мелик, уложив багаж на семьдесят лодок, с тысячью воинов сел на те двенадцать судов и ночью поплыл вниз по середине реки. Алак-нойян и Сюкту-бука дали повеление монголам по берегу реки преследовать Тимур-Мелика; монголы по берегу реки шли рядом с судном Тимур-Мелика и непрестанно сражались. Тимур-Мелик, когда доплыл до города Фенакенда, сверх чаяния увидел, что над рекой протянута большая цепь. Не могши плыть далее, Тимур-Мелик розмыслам велел разорвать эту цепь; она распалась на части и суда его прошли. Но монголы, быстро продолжая преследование, обступили реку на всех пунктах и грозили Тимур-Мелику поражением. Тимур-Мелик, видя опасность, вышел из реки и пошел в Харезм сухим путем. Монгольские войска, разделившись на отряды, преследовали Тимур-Мелика, и, настигнув Тимур-Мелика, сделали на него сильный натиск. Тимур-Мелик с тысячью своих витязей, оказал большую храбрость. Напоследок его воины все были убиты; за Тимур-Меликом гнались три монгола, а у него осталось только три стрелы; на одной из них не было острия; этой стрелой без острия он попал в глаз одному из трех монголов и вышиб ему глаз. Монголы, видя это, перестали гнаться за ним. Тимур-Мелик пришел в Харезм, из Харезма, взяв войска, пошел в Кят. В Кяте он истребил гарнизон, оставленный там Чингисханом, и возвратился в Харезм, а оттуда пошел к султану Мохаммеду. Султан Мохаммед изъявил ему много ласки и благоволения. От него он удалился в Шам; прожив там несколько лет, он опять возвратился в Ходженд. Увидев, что Чингисхан поставил правителем Ходженда своего сына, он со своим сыном, Данишменди, отправился к Огдай-хану. На дороге он повстречался с одним из близких к монгольскому государю чиновников. Этот узнал его и, когда вступил с ним в разговор, спросил о битвах его с монголами, он отвечал ему так, что чиновник тот рассердился, пустил в него стрелу, и Тимур-Мелик на этом месте был убит. Алак-нойян и Сюкту-бука, взяв Ходженд, пошли к Самарканду и соединились с войском Чингисхана.

Взятие Чингисханом Самарканда

Султан Мохаммед, шах Харезмский, страшась монгольского войска, оставил в Самарканде сто десять тысяч человек под начальством тридцати ханов. Шестьдесят тысяч тюрков и пятьдесят тысяч таджиков в этом войске были таковы, что каждый из них в битве не отвратил бы своего лица от лютого тигра, от разъяренного слона. При этом войске он оставил также двадцать слонов. Кроме тех воинов, о которых мы сказали, было много и других людей, которым не было счета и сметы. Они выкопали вокруг крепости ров, проведя его до реки. Чингисхан, во время похода к Отрару, услышав об укреплении Самарканда и о многочисленности там сил, отрядил своих сыновей к Отрару, нойянов послал в окрестности Самарканда, сам пошел к Бухаре; взяв Бухару, он подступил к Самарканду. Его сыновья, покорив Отрар, и нояйны, опустошив область Самаркандскую, при Самарканде соединились с ордой завоевателя-хана. Войско, оставленное харезмским шахом в Самарканде, в бесчисленных силах вышло через городские ворота, начало с одним из отрядов Чингисханова войска битву столь жестокую, что харезмийцы в этой битве убили несколько монголов, часть их взяли в плен и, возвратясь, вошли в Самарканд. На другой день завоеватель мира сам повел войско в битву; в этот день сражение было таково, что после него никто из харезмийцев не осмеливался выходить из ворот; но они храбро бились со стен крепости до самого вечера. Тогда шейх-уль-ислям и кади самаркандские явились к хану и просили пощады; хан, со своей стороны, оказал им милость и благоволение. Шейх-уль-ислям и кади, отправясь назад в город, отворили Намазгахские ворота. Монголы быстро подошли, вошли в город и отворили все другие ворота; тогда все монголы вступили в крепость и бросились грабить. Схватив многих из сановников султана Мохаммеда, они убили до тысячи человек из них таких, которые носили титло ханов. Тридцать тысяч лучших граждан вместе с их детьми были отданы нойянам; для шейх-уль-исляма и кадия были пощажены пятьдесят тысяч семейств, с прочих они взяли дани двести тысяч червонцев. Эти события совершились в шестьсот шестнадцатом году (1219 г. P. X).

Поход сынов Чингисхановых в Харезм

Победоносный хан, покорив Самарканд и Бухару, отрядил Джучи-хана, Окдай-каана и Джагатай-хана в Харезм. Царевичи с бесчисленной ратью выступили в поход на Ургендж. В это время в Харезме из беков шаха Харезмского были Хаммар-тегин, Монгол, Хаджеб и Феридун-гури. Хаммар-тегин был брат Тюркань-хатуни, матери харезмского шаха. Он поставил его правителем в Ургендже. В Ургендже было столько народа из придворных чиновников харезмского шаха, из вельмож и благородных, что число их знает только Всевышний Бог. Эти мусульмане жили, не обращая внимания на превратности судьбы; вдруг небольшой отряд конных монголов явился у городских ворот и угнал стоявших там коней и ослов. Около тысячи человек, конных и пеших, пустились в погоню за монголами. В расстоянии на один фарсах от Ургенджской крепости был сад, называвшийся Баги-хоррам; при этом саде они настигли монголов. В том месте много монголов укрывалось в засаде; их конница вдруг с двух сторон бросилась на ургенджцев; битва была столь жестока, что из множества ургенджцев возвратились в крепость только человек десять. Монголы, преследуя их, дошли до предместья Тенуре, напали на это предместье, до самого вечера грабили его и, зажегши его, отступили. На следующее утро отряд монголов подошел к крепости и, расположившись цепью вокруг города, осматривал крепость. Князь султана Мохаммеда, шаха Харезмского, Феридун-гури, с пятьюстами человек стоял у городских ворот и видел, что Джучи-хан, Огдай-каан и Джагатай-хан, с бесчисленным конным войском, подошли к Ургенджу и осадили его со всех сторон. Царевичи прислали в Ургендж посла и говорили: «Если вы, покорившись нам, будете нашими подданными, то сами вы будете спасены, ваши семейные не будут пленниками и рабами». Ургенджцы не согласились на это и не преклонили выи своей для покорности. После того харезмское войско, в продолжение семи месяцев, каждый день с утра до вечера, сражалось. Монголы, вокруг Ургенджа не находя камней для катапульт, рубили стволы тутовых дерев, клали их в катапульты и бросали в осажденный город. Монголы задумали отнести в сторону реку Джейхун, чтобы отнять воду у ургенджцев. Для отведения Джейхуна три тысячи монгольского войска заняли то место, где хотели остановить реку. Ургенджцы узнали об этом деле, вышли из города и, окружив те три тысячи монголов, так сильно ударили на них, что из трех тысяч не спасся ни один человек. Монголы никак не могли взять Ургенджа, потому что между царевичами возник раздор. Чингисхан услышал, что они не могли взять Ургенджа в продолжение семи месяцев, через посла сказал: «Джучи-хан и Джагатай-хан должны Огдай-каана считать своим вождем и подчиняться его распоряжениям, друг другу не противиться и, при таком одинодушии, храбро биться с харезмийцами». Царевичи, получив такой приказ от отца, подчинились Огдаю, прекратили между собой ссоры и мужественно противуставши харезмскому войску, давали жестокия битвы. Наконец, взяв Ургендж, во всех частях зажгли его, всех жителей выгнали в поле; из них выбрали до ста тысяч семейств, занимавшихся какими-нибудь ремеслами; молодых людей, женщин и детей взяли в рабство; а остальных жителей разделили между воинами: каждому в войске досталось по двадцати четыре человека; царевичами дан приказ убить их, и монголы всех их перебили.

Рассказывают, что как слава господина шейха Неджм-уд-дина разносилась в мире, то царевичи послали человека сказать шейху, чтобы он со своим семейством вышел из крепости и пришел к ним, дабы ему не подвергнуться участи растаптываемых конями монгольскими. Шейх им отвечал: «Я не один; при мне есть родственники и ученики». Царевичи сказали: «С десятью человеками пусть придет»; шейх отвечал, что при нем более десяти; царевичи сказали: «Пусть с сотней человек идет»; шейх отвечал, что у него больше сотни; царевичи сказали: «С тысячей человек может прийти». Шейх послал им ответ: «В счастливое время я был всем этим людям приятелем, другом, помощником; как же мне бросить их в день бедствия? Не могу идти от них». В это время монголы нахлынули на часть города, где был шейх. Шейх своими руками нескольких монголов проводил в глубину геенны и сам в то же время был убит; сказано: «Мы Божии и к Богу возвратимся».

Поход Чингисхана на Нахшеб, Термиз и Балх

Чингисхан, покорив Мавераннегр, послал царевичей к Харезму, а сам пошел в Самарканд. Пробыв весну в Самарканде, он приступил к Нахшебу, от Нахшеба перешел к Термизу. Жители Термиза, не покоряясь ему, выставили свои ополчения и сразились с ним. Напоследок Чингисхан взял Термиз и истребил жителей его. В это время монголы захватили одну женщину и хотели убить ее. Женщина сказала: «Не убивайте меня, я вам дам прекрасную жемчужину». Они спросили: «Где же эта жемчужина?» Женщина отвечала: «Жемчужину я проглотила; она у меня в брюхе». Монголы распороли брюхо женщины, взяли жемчужину. Поэтому не осталось ни одного убитого, у которого они не распороли бы брюха.

Победоносный хан, выступив из Термиза, пошел к Балху. В то время Балх был столько благоустроен, что в нем было тысяча двести главных мечетей и тысяча двести бань. Дело началось тем, что жители Балха и чиновники их предстали пред ханом и просили пощады; хан не согласился, потому что султан Джелаль эд-Дин был жив, а доколе он жив, эти люди не перестанут противодействовать хану. После того хан вступил в жестокую борьбу с жителями Балха и овладел городом. Избив жителей, крепость Балхскую он сравнял с землей.

Кончив покорение Балха, он послал в Хорасан Тули-хана с несколькими нойянами, а сам приступил к Талкану. Город Талкан был сильно укреплен; жители его не хотели покориться, заготовив все нужное для войны, они начали борьбу с завоевателем мира. Ратоборствовали семь месяцев. В течение этого времени Тули-хан покорил Хорасан и с многочисленной ратью своей соединился с отцом своим под Талканом. Соединенные их войска вступили в жестокую битву с талканцами, поразили их и всех избили, не оставив ни одного человека, даже грудных детей, и крепость сравняли с землей.

Перешедши к Андерабу, он взяли этот город, умертвили жителей его и разорили крепость.

Оттуда они перешли к Бамиану. Бамианцы заперлись в городе, дали много сражений и оказали большое мужество. В одну из этих битв Джагатай-ханов сын поражен стрелой и умер. Победоносный хан любил этого сына его; огорченный сим событием, он, испуская из гортани своей дым гнева, дал приказ, чтобы монголы взяли крепость штурмом. Монголы бросились на крепость, овладели ею, избили великих и малых, хороших и худых, мужчин и женщин, не оставив ни одного человека, и крепость сравняли с землей. Чингисхан эту крепость назвал Мау-балыг, что значит «злой город».

Битва Чингисхана с султаном Джелаль эд-Дином и бегство последнего за реку Синд

В это время Чепе-нойян, Субудай-багадур и Тугаджар-конкират погнаны были Чингисханом преследовать султана Мохаммеда; Хан-мелик, государь гератский, чрез посла, изъявил свою готовность покориться им и ждал ответа. Тугаджар, не веря его словам, вступил в битву с ним, но был убит стрелой, пущенной из города. По этой причине Хан-мелик стал бояться Чингисхана, и в то же время, услышав, что султан Джелаль эд-Дин пришел в Газнин, отправил к нему посла сказать: «Я иду служить тебе; не теряй мужества!» Чингисхан со своей стороны, для наблюдения, выслал на дороги Газнина, Гурчистана, Забиля и Кабула тридцать тысяч воинов под начальством Шенки, Кутуку-нойяна, Текеджака, Мулки и Укяр-калчава; имя Калчав будто значит «шутник». Кутуку-нойян, услышав, что Хан-мелик идет на соединение с султаном Джелаль эд-Дином, быстро погнался вслед за ним и вечером настиг его: не имея возможности вступить в битву ночью, отложил сражение до утра и провел тут ночь. Но Хан-мелик ночью шел далее и соединился с султаном Теведжак и Мулка, с отрядом войска, отделившись от Кутуку-нойяна, осадили крепость Далиян и надеялись уже ее взять; тогда султан Джелаль эд-Дин, соединив многочисленные войска свои, быстро пришел к Далияну, захватил и убил тысячу человек из сторожевого отряда монгольского; остальные обратились в бегство и присоединились к Кутуку-нойяну. Султан Джелаль эд-Дин, поставив Хан-мелика на правом крыле, Сейф эд-Дина-мелика на левом, а сам, составляя центр армии, пошел на монголов. Монголы, также построившись в боевой порядок, вступили в битву; султанского войска было много – вся его пехота. Монголов было мало; сражение продолжалось до самого вечера. Вечером монголы наделали чучел из войлока, из платков, усадили их на лошадей, на верблюдов и поставили их позади себя в боевом порядке, как будто бы к ним пришло войско и на следующее утро готово дать сражение. Воины султана Джелаль эд-Дина, не понимая этой хитрости, подумали, что к неприятелю пришли вспомогательные войска, и хотели бежать; султан Джелаль эд-Дин кричал: «Монголы хитрят; не бойтесь!» После того они, ободривши свои сердца, дружно напали на монголов и обхватили их со всех сторон. Монголы не выдержали нападения и обратились в бегство: монголов много было убито. Шенки-кутуку, убежав с немногими людьми, пришел к хану. Чингисхан, раздраженный этим, повелел собрать войско.

Султан Джелаль эд-Дин обратно отправился домой. Монголов много взято было в плен; разделив добычу, Хан-мелик и Сейф эд-Дин-мелик в дороге поссорились между собой за одну лошадь. Хан-мелик плетью ударил по голове Сейф эд-Дина, он жаловался на это султану; султан не разобрал этого судебным порядком; потому Сейф эд-Дин-мелик, озлобясь, ночью отделился со всеми канглийцами и ушел в горы Керманские. В это время султан Джелаль эд-Дин услышал, что Чингисхан идет на него с бесчисленным войском, и, не надеясь устоять против него, решил отступить и переправиться через реку Синд. Со своей стороны Чингисхан, совершая поход и ночью и днем, пришел в Газнин; там он получил весть, что султан Джелаль эд-Дин находится отселе на расстоянии пятнадцатидневного пути. Оставив в Газнине правителя, он устремился к берегам Синда, преследуя султана. Султан же, приказав приготовить лодки, хотел наутро переправиться и уйти. Хан увидел, что если он в эту ночь замедлит нападением, то неприятель наутро переправится и уйдет; со всех сторон он окружил войско султана, построясь в три или четыре линии. Монголов было вдвое или втрое больше таджиков. Султан, при восхождении солнца, увидел, что он стоит между огнем и водой. Чингисхан, сказав: «Султана схватите живого», отрядил в авангард Угяр-калчава и Кутур-калчава и велел коннице сделать атаку; нападение сделано с правой и левой стороны; султан, с пятью или шестьюстами человек конницы, отражая на той и другой стороне, с утра до полудня бился с многочисленным врагом и оказал много храбрости. Наконец, когда монголы пробились в самую средину его войска, ему оставалось только отдаться в плен, он, спасаясь от беды, бросился в реку и переплыл через нее. Чингисхан, видя этот подвиг султана, похвалил его и, обратив речь к своим детям, сказал: «Таковыми детьми да награждает отцов природа!» Чингисхан захватил семейство и казну султана; послал Дурбай-нойяна и Бала-нойяна преследовать султана; они проникли до середины Индостана, но, потеряв след его и не получая вести о нем, возвратились. Чингисхан отправился назад из этой страны, подчинил себе соседние области и, во всех них поставив своих правителей, возвратился в Самарканд и там провел зиму.

Преследование султана Мохаммеда войском Чингисхановым

Чингисхан, осаждая Балх, когда услышал, что султан Мохаммед с немногими людьми вышел из Термиза и перешел на другую сторону реки Аму, послал Чепе-нойяна, Субудай-багадура и Тугаджар-конкирата вслед за ним, дав каждому из них по десяти тысяч человек и сказав, чтобы они нигде не останавливались, пока не схватят султана Мохаммеда. «Каждой из держав, которая, покорившись вам, будет просить пощады, давайте пощаду; если же какие народы не станут покоряться, тех истребляйте, семейства и имущества их берите в плен, города их сожигайте. Надеюсь, что до истечения трех лет эти дела должны быть окончены. Я не останусь здесь и отправлюсь в свой юрт; кончив ваше дело, вы в этом же походе должны пройти по Дешти (Кипчаку)». Князья, получив отпуск от хана, переправились через реку и вступили в Балх; из него пошли в область Гератскую. Государь гератский, по имени Хан-мелик, вместе с подданными, встретил их с дарами и изъявил свою покорность. Чепе-нойян, не встречая препятствий, отправился далее на преследование султана Мохаммеда. Тугаджар-конкират оставался назади; он, прибыв к Герату, не принял предложений его жителей и с ними начал битву; гератцы принуждены были отбиваться. Тугаджар, раненный стрелой, пущенной из города, умер; войско его отступило и соединилось с Чепе-нойяном. После этого они дошли до Ясава. Ясавийцы не оказали им уважения; они заперли ворота города; когда монголы, не решаясь останавливаться на своем походе, проходили мимо него, ясавийцы, в безрассудстве насмехаясь над монголами, начали ругать их. Последние, быв раздражены ими, воротились, подступили к крепости, три дня держали ее в осаде, в четвертый взяли, избили всех людей, не оставив в живых ни одного человека; отселе пошли к Нишабуру.

В то время султан Мохаммед получил весть, что тридцать тысяч монголов, перейдя реку, несутся подобно буре и ищут одного только султана, созвал своих князей, советовался с ними; по совету их отправил свое семейство в крепость Карундер, а сам отступил к Ираку; поручив защиту Нишабура Фахр-эль-мюльку, Низам эд-Дину, Абуль-магаля-Кетибу и Зиа-уль-мюльку с несколькими другими князьями, он через Рей пошел в Казвин. В нем находится его сын султан Рукн эд-Дин с тридцатью тысячами человек; услышав о приближении отца, он вышел к нему навстречу; отсель султан Мохаммед другого сына своего, султана Мохаммед-гайяс эд-Дина, вместе с матерью его, отправил в Карундер.

Между тем Чепе-нойян и Субудай-багадур, с пути к Нишабуру, отправили посла к бекам, оставленным там султаном Мохаммедом, с требованием сдачи города; беки от себя послали трех человек с богатыми дарами и говорили: «Пусть представят нам султана Мохаммеда; тогда все государство отдастся им». Чепе-нойян послал к ним письмо на уйгурском языке за печатью Чингисхана; содержание его такое: «Всесильный Господь отдал мне владычество над миром; кто мне покорится, тот будет счастлив; а кто не будет повиноваться, тот будет уничтожен». Беки не замедлили сдать город.

Монголы, взяв из Нишабура проводников, пошли далее по следам султана Мохаммеда. Перейдя в Мазандеран, они в нем умертвили много жителей, сравняли крепость с землей и выступили на дорогу к Асфарайну. Встречавшихся им на этом пути городов они не тревожили, когда они покорялись им; разоряли до основания те, которые им не покорялись. Обложив отрядом войска крепость Илан, в которой находилась мать султана, они пошли к Рею; овладев Реем, истребили жителей его, разорили до основания крепость его. Харезмский шах, получив весть об этом, не знал куда деться, советовался со всеми князьями, и в страхе, нигде не находя себе убежища, ушел в Карундер; а из людей, при нем бывших, каждый бежал в свою сторону. Когда харезмский шах шел к Карундеру, встретился с отрядом монголов; началась битва, султан Мохаммед, когда конь под ним ранен был стрелой, обратился в бегство и пошел в Карундер, но, не смея остановиться и тут, принял направление к Гилану; монголы, преследуя его, вступали в жаркие битвы с ним; они гнались за султаном Мохаммедом не со всеми силами, оставив часть их под Карундером. Султан Мохаммед, семь дней пробыв в Гилане, выступил к Истидару; на дороге он потерял свою казну и отселе пошел к Каспийскому морю, переправился на один из островов его, Абискун, но и на нем не смел остановиться. В то время как султан вышел из Гилана, монголы также пошли за ним, но, не найдя его, поворотили и пришли к Карундеру; в нем были некоторые из жен и детей султана; монголы захватили здесь их в плен. Младшие из детей его были в крепости Илан; монголы пошли к ней и осадили ее. Говорят, что от Адама до настоящего времени здесь не было недостатка в дожде; жители города, выкапывая водохранилища, собирали в них столько воды, что не имели в ней недостатка, хотя бы им пригодилось целые годы сидеть в осаде; но в это время, к счастью Чингисхана и злополучию султана Мохаммеда, шаха Харезмского, не упало ни одной капли дождя; через пятнадцать дней воды не стало. Визирь султана Мохаммеда, Наср эд-Дин, вышел из крепости, явился перед Чепе-нойяном и тотчас пролился такой дождь, что потекли ручьи. Монголы взяли казну и сокровища, какие там были; визиря, мать и детей султана отослали к Чингисхану. Чингисхан велел убить визиря и детей султана. Султан Мохаммед, получив об этом известие, поражен был скорбью, упал без чувств и уже не приходил в себя. «Мы Божии, и к Богу возвратимся». В этом месте, где он умер, не нашли полотна для савана, и в одежде, какая была на цель, похоронили его. Это событие совершилось в год змеи, в шестьсот семнадцатом году гиджры (1220 г. P. X.). Султан Мохаммед царствовал двадцать один год.

Монголы вступили в области Нахичеванскую и Адзербайджанскую, и, опустошив их, вошли в Ширван. Взяв десять проводников из Шамахи, они одного из них убили, чтобы устрашить остальных, и этим послед-ним сказали: «Если вы не поведете нас по хорошей дороге, то мы то же с вами сделаем, что сделали с вашими товарищами», и приказали им вести себя, они повели их по Дербентской дороге. В то время эти пути были заняты кипчаками и аланами. Субудай-багадур, отправив человека к кипчакам, говорил им: «Вы нам братья, а аланы вам чужие; не помогайте им, а будьте дружны с нами». При этом посланы были богатые подарки. Кипчаки, склонившись на слова монголов, отделились от алан. Когда эти остались беспомощными, монголы напали на них, поразили, разграбили и пленили. Кипчаки обратились к Руси и, получив от нее вспомогательную рать, пошли на монголов. Монголы, увидев их, захотели обмануть их ложным отступлением; кипчаки подумали, что они бегут от страха, погнались за ними, двенадцать дней преследовали их. Тогда монголы вернулись назад, напали на них; в продолжение семи дней бились с ними; напоследок их одолели, поразили, истребили. Захватив много добычи и пленников, они с весельем и торжеством возвратились ко двору Чингисхана. Доставив богатую добычу, они представили отчет в своих действиях; хан, со своей стороны, похвалив их подвиги, осыпал их наградами и милостями.

Отправление Тули-хана Чингисханом в Хорасан

Хан, покорив Балх, послал Тули-хана в Хорасан. Тули-хан, взяв восемьдесят тысяч человек Чингисханова войска, выступил к Мерву. В то время Хорасан был в самом отличном состоянии, так что мервские поселяне, гордясь своим большим богатством и изобилием, считали себя лучшими подданными государя и ставили себя выше беков. Перед тем временем султан Мохаммед поставил мервским правителем Меджд-уль-мюлька; но когда в Меджд-уль-мюльковом управлении открылась некоторая неисправность, то султан Мохаммед, отрешив Меджд-уль-мюлька от должности, поставил правителем Мерва Негар-эль-мюлька. Когда султан Мохаммед удалился в Ирак, а Меджд-уль-мюльк шел для соединения с султаном, в Ираке разнесся слух, что монгольское войско вступило в Хорасан. Султан Мохаммед послал правителю Мерва такой приказ: «Когда придет на тебя монгольское войско, ты не вступай с ним в битву, но покорись ему и сдай Мерв». Когда это повеление пришло к правителю Мерва, Бегар-эль-мюльку, он, не считая для себя хорошим оставаться в Мерве, перешел в крепость Язер и в ней заперся, а из жителей Мерва некоторые удалились в другие области, иные, которых жизнь достигла своего предела, остались в Мерве. В это время два военачальника из войска Тули-ханова с большими силами пришли к Мерву. Наместник Бегар-эль-мюлька, Шейх-уль-ислям и все жители вышли из города, явились к военачальникам и, изъявив им свою покорность, отдали им имущество. Нойяны, удовольствовавшись этим имуществом, отступили от Мерва. В это время один чиновник султана Мохаммеда, по имени Бука-тюркмен, с несколькими тюркменами скрывался в одной безлюдной, дикой степи, лежащей в окрестностях мервских; по отшествии монгольского войска, он из этого убежища выступил и, согласившись с тюркменами, вошел в Мерв. Тогда разбежавшиеся и скрывавшиеся по сторонам тюркмены, таджики, слуги султана Мохаммеда, собрались к Буке-тюркмену, и, препоясав чресла свои поясом службы, составили бесчисленную рать при Буке-тюркмене. В то самое время как распространилась весть, что султан Мохаммед на острове Абискуне перешел из тленного жилища в вечное, прежний правитель Мерва, Меджд-уль-мюльк сел на мула и приехал из Ирака в Мерв. Бука-тюркмен, по пристрастию к власти, не пустил Меджд-уль-мюлька в Мерв; через несколько дней Меджд-уль-мюльк, употребив хитрость, вошел в город; все мервцы, находившиеся под властью Буки, предались Меджд-уль-мюльку и поставили его правителем. Пред этим временем жители Сярхаса покорились монголам, и шейх-уль-исляма сярхасского поставили правителем в Сярхасе. Шейх-уль-ислям Мервский послал письмо к шейх-уль-исляму сярхасскому с жалобами на Меджд-уль-мюлька. Гонцы Меджд-уль-мюлька схватили людей шейх-уль-ислямовых, отняли письмо и представили его Меджд-уль-мюльку. Мелжд-уль-мюльк, прочитав это письмо, велел убить шейх-уль-исляма и труп его стащить за ноги и бросить в реку. Выше мы сказали, что последний из мервских правителей, Бегар-уль-мюльк, заперся в крепости Язер; он вышел из Язера, пошел в Мазандеран к воеводам монгольским и, рассказав, что делается в Мерве, говорил: «Дайте мне войска; я пойду и покорю вам мервцев. На каждый год буду доставлять в дань тканей, каждому из вас на один кафтан». Монгольские князья согласились на его предложение, дали ему семь тысяч человек войска и послали к Мерву. Бегар-уль-мюльк с семью тысячами монголов отправился в поход и прибыл в местечко Шагристан. Тут он узнал, что Меджд-уль-мюльк сделался правителем Мерва; что при нем восемьдесят тысяч человек войска; с одним монголом и календером послал от себя Меджд-уль-мюльку письмо, в котором писал: «С монголами воевать вам не должно. Так как при мне семь тысяч монголов, то лучше всего, чтобы вы нам предались и покорились». Пришедши в Мерв, монголы отдали письмо Меджд-уль-мюльку. Меджд-уль-мюльк, вникнув в смысл этого письма, велел обоих этих посланцев убить и на дороге поставил стражу. Когда это услышали семь тысяч монголов, шедших с Бегар-уль-мюльком, то они его убили и ушли назад. Меджд-уль-мюльк, услышав об этом поступке монголов, почел свое положение безопасным и с лучшими из мервцев предался пьянству и веселостям; но в это время правитель Амувии, Ихтияр эд-Дин, тюркмен, с несколькими тюркменами пришел в Мерв и сказал Меджд-уль-мюльку, что монгольское войско идет для осады Мерва, что один отряд этого войска пришел к Амувии и что с минуты на минуту надобно ждать прихода монголов к Мерву. Меджд-уль-мюльк сильно встревожился, велел народу приготовить нужное в случае осады крепости; а Ихтияр эд-Дин с несколькими тюркменами, по общему соглашению между ними, расположился станом на берегу одной большой реки, между монгольским войском и Мервом. Отряд монгольского войска в восемьсот человек подошел к стану тюркменов, пустил на него свою конницу, разграбил весь стан, людей избил, некоторых из них взял в плен. В это время Тули-хан, завоевав Нишабур, Сярхас и несколько других городов в Хорасане, с бесчисленным, с несметным войском пришел и обложил Мерв, в начале месяца Мохаррема, в шестьсот восемнадцатом году (1221 г. P. X.). Мервское войско сделало вылазку, бросилось в бой и в один час убито было до тысячи монголов. Двадцать дней продолжались битвы; наконец, Тули-хан, озлобясь, слез с коня и пеший, прикрыв голову щитом, побежал к воротам Мерва; все монголы устремились вслед за ханом. В этот раз мервцев, вышедших из крепости и сражавшихся, было восемьдесят тысяч; все они побежали и ушли в крепость; около двухсот полков монгольских обступило крепость. Меджд-уль-мюльк увидел, что он не может противоборствовать такому войску; в этой крайности выслал посла к Тули-хану со словами: «Отдаюсь и покоряюсь». После того Меджд-уль-мюльк с богатыми дарами вышел из крепости, смело предстал пред лицом хана. Хан потребовал от Меджд-уль-мюлька имущества и сокровищ города, отпустив правителя под прикрытием двухсот монголов. После того дано повеление жителей городских вывести в поле; четыре дня выводили горожан в поле, оставили в нем только четыреста человек ремесленников. Исключая сих последних, всех мужчин, женщин, детей разделили войску, на каждого монгола пришлось по четыреста человек, и каждый доставшуюся ему часть людей убил. Некто Сеид-Газз эд-Дин с несколькими писцами вышел из города, переписал убитых людей. Тринадцать дней они перечисляли погибших под стенами города, кроме убитых в поле их было миллион триста тысяч человек. Напоследок, по распоряжению хана, монголы разрушили Мервскую крепость и все в ней здания, так что не осталось и следов их. Одного из вельмож Мерва, эмира Зия эд-Дина поставил в Мерве правителем, сказав, чтобы народ, спасшийся через побег и укрывательство, занялся земледелием, и Ярмета поставил над ними даругою, а сам выступил из Мерва и быстро пошел к Нишабуру. После этого народ три раза собирался в Мерве, но находил там гибель. В одном из этих истреблений было убито народа до шестидесяти тысяч.

Поход Тули-хана к Нишабуру

Тули-хан, покорив Мерв, отправился к Нишабуру. Нишабурцы выслали к хану своих судей и просили пощады; он ее не дал; произошла упорная битва; Нишабур был взят и жители его избиты. В нем убито тысяча семьсот сорок человек, кроме женщин и малолетних детей.

Поход Тули-хана к Герату

Тули-хан, опустошив Нишабур, пошел к Герату. Когда он приблизился к Герату, послал к первым вельможам гератским своего чиновника, по имени Зенбура, и велел сказать: «Покоритесь нам, чтобы самим вам избавиться от смерти и вашим семействам от плена и рабства». Перед этим временем султан Мохаммед Джелаль эд-Дин поставил правителем Герата мелика-шемс эд-Дина Мохаммеда и, вверив ему сто тысяч человек, сам удалился. Мелик-шемс эд-Дин Мохаммед велел убить посла Тули-ханова, запер крепость и вачал поспешно приготовлять все нужное к отражению врага. Тули-хан, услышав, что посол его убит, в гневе двинул войско к Герату и осадил его. В продолжение семи дней происходили битвы столь жестокие, что в реке текла не вода, а кровь; на Тули-хановой стороне убито было до тысячи семисот беков. В восьмой день монголы сделали приступ к крепости и войско мелик-шемс эд-Дина Мохаммеда сделало вылазку, произошел жестокий бой. В этой битве мелик-шемс эд-Дин Мохаммед, пораженный стрелой, был убит. Тули-хан с двумястами человек подскакал к воротам Герата и, сняв с головы своей шлем, кричал городским жителям: «Жители Герата! Знайте и ведайте: я сын Чингисханов, Тули-хан; если не хотите себе смерти, а детей и семейства ваши видеть в плену и рабстве и желаете покоя, выходите из города, явитесь ко мне и, покорившись мне, доставляйте Чингисхану в каждый год половину того, что вы давали султану Джелаль эд-Дину». Гератцы, выслушав эти слова, разделились на две партии; приверженцы султана Джелаль эд-Дина говорили: «Не вступим в подданство; не станем сдавать города!» Но горожане отворили ворота, вышли и явились пред Тули-ханом. Хан, вступив в город, велел избить двенадцать тысяч человек из войска султана Джелаль эд-Дина; и, простив городским жителям вину их, дал им правителя мелик-Абу-бекра, даругою сделал одного из своей свиты, монгола Мангкатая, а сам отправился к своему отцу и соединился с ним в Талкане.

По выходе Тули-хана, мелик-Абу-бекр и Мангкатай вместе правили и судили. В это время произошла великая битва у Чингисхановых нойянов с султаном Джелаль эд-Дином, между Газнином и Мамияном, и как нойяны худо действовали, то из монголов много было убито в этом сражении. Молва об этой битве разнеслась везде, в обоих Ираках, в Хорасане и в Мавераннегре. Народ вообразил себе, что Чингисхан не можег стать лицом к лицу против султана Джелаль эд-Дина; поэтому жители Герата с мелик-Абу-бекром убили даругу Мангкатая, взбунтовались против Чингисхана и сделали своим правителем мелик-Мубариз эд-Дина. Всемирный властитель, получив об этом известие, не одобрил распоряжения Тули-ханова; он сказал ему: «Если бы ты избил этот народ, то такого бунта не было бы!» и, разгневанный, послал на Герат Ильчиктай-нойяна с восемьюдесятью тысячами человек. «Возьми Герат, – сказал хан, – и не оставляй в нем ни одного живого человека!» Ильчиктай-нойян отправился в поход и, прибыв к Герату, осадил его. Жители Герата до шести дней жестоко дрались с ним; много пало и мусульман, и неверных. Наконец двадцать тысяч воинов со всех четырех сторон устремились на город, вошли в него и овладели им; избили весь народ; шестьсот тысяч человек было истреблено. Разрушив крепость гератскую, монголы сравняли ее с землей. В Герате только пятнадцать человек осталось живых, кроме них ни одной души не осталось.

Совещание Чингисхана со своими братьями и сыновьями о возвращении в Монголию

Чингисхан покорил Иран и Туран, и одни из врагов его погибли, другие, убежав, трепетали пред его грозным могуществом: при таком положении его дел, из Китая получена весть, что китайцы возмутились и отложились от Чингисхана. Хан, получив это известие, призвал к себе своих детей и беков и сделал такое распоряжение: Джагатая послал к Гилану для того, чтобы он отыскал и захватил в руки султана Джелаль эд-Дина; Окдая послал к Газнину, с тем чтобы он разорил юрт султана Мохаммеда Субектекина, а сам захотел идти в Туран. Окдай-каан, по распоряжению отца отправясь в Газнин, покорил юрт Субектекинов и возвратился в Туран. Также и Джагатай-хан, отправясь в Мекран, разорил тамошние города, жителей взял в плен и, не получив никакого сведения о султане Джелаль эд-Дине, возвратится в области Бухары, Ташкенда, Самарканда.

Возвращение Чингисхана в свой юрт

Чингисхан весной отправился обратно в свой юрт. Переходя по областям и укрепленным местечкам, он поставил правителей и даруг. Перешед через реку Аму, вступил в Бухару. Здесь с ним соединились царевичи и нойяны, которых он посылал на сторону.

Завоеватель страны Чингисхан послал от себя к жителям Бухары человека с приказом: «Пришлите ко мне кого-нибудь из ученых мулл: я хочу кое о чем спросить его». Бухарцы послали к нему кадия, по имени Эшрефа, и одного ваиза (проповедника). Чингисхан спросил их: «Что значит ваше имя: мусульмане?» Они отвечали: «Слово «мусульмане» зпачит: рабы Божии. Господь един; он ни с чем не имеет сходства, не имеет вида». Чингисхан сказал: «И я знаю, что Бог един». Они дальше говорили: «Был пророк – посланник Божий; Всевышний Господь присылал его для того, чтобы рабам Своим дать повеления и запрещения». Чингисхан одобрил и эти слова. Потом говорили они: «Каждодневно совершая пятивременную молитву, мы тем совершаем наше служение Богу». Это он также похвалил. «В продолжение одиннадцати месяцев мы едим, когда только хотим; но в один месяц мы не вкушаем пищу днем, а едим только ночью». И это он почел хорошим. Потом они говорили: «Есть город Мекка: туда мы ходим, если позволят силы, на поклонение Богу». Чингисхан не одобрил этого и сказал: «Весь мир есть обитель Бога: зачем ходить для этого в одно только место!» После того Чингисхан отпустил их от себя. Граждане и сановники Бухары просили себе у хана тарханного ярлыка, и хан благосклонно пожаловал народу тарханный ярлык.

Из Бухары Чингисхан перешел в Самарканд. Оттуда он отправил посла к Джучи-хану в Кипчак и говорил: «Любезный сын! Выезжай со всем своим войском и пригони к нашей стороне зверей Дешт-кипчакских: я хочу охотиться». Выше было сказано, что, когда царевичи были в походе на Харезм, Чингисхан послал к ним приказ, чтобы Джучи и Джагатай считали Окдая главным своим начальником и не выходили из-под его распоряжений. По этой причине Джучи-хан, после завоевания Харезма, тяготясь этим распоряжением, отправился в Дешт-кипчак, подчинил себе всех жителей этой степи и проводил время там в охоте за зверями и птицами. Как скоро от отца его пришел посланный и пересказал его слова, Джучи-хан выехал со всем своим войском и, гоня пред собой всех зверей степных, прибыл к отцу своему. Тогда же он привез ему богатые дары; коней доставил он в дар сто тысяч; из них двадцать тысяч были серые, двадцать тысяч были сивые, двадцать тысяч гнедые, двадцать тысяч вороные и двадцать тысяч чубарые. Хан со своей стороны изъявил свою любовь и ласку к Джучи. Джучи-хан к своим младшим братьям показал полную и нежную привязанность. Тогда Чингисхан вместе со своими сыновьями весело охотился. Возвратившись в свой юрт и увидев свои семейства, они радовались своему счастью. В это время получено взвестие, что правитель Тангута, Шидурку, возмутился. Хан выступил в поход с большими силами против Шидурку; и Шидурку со своей стороны с многочисленной армией вышел и стал лицом к лицу пред ханом. Началась жестокая битва. Шидурку наконец обратился в бегство и заперся в одном укрепленном городе. Чингисхан разграбил и опустошил область его и с победой возвратился в свою орду. Вслед за сим прибыл посол от Шидурку, который через него говорил: «Я готов явиться к хану, если он простит мне мою вину и примет меня в число сынов своих, клятвою уверив меня в моей безопасности». Чингисхан согласился на это предложение и отпустил посла, щедро осыпав его милостями. Когда посол Шидурку выехал от двора ханова, хан заболел и слег в постель.

Болезнь Чингисхана, наставление его своим детям и смерть его

Чингисхан, во время похода в Китай, видел сон и от того сильный страх овладел им. Теперь, вообразив, что он скоро умрет, вдруг сделался болен. Чувствуя свою слабость, он созвал к себе детей и вельмож. Джучи-хана как в это время уже не было в живых, то он велел представить к себе его детей. Дал им наставление и говорил своим детям: «Смотрите, друг друга не обижайте из-за временных выгод. Если в сердце кому из вас западет самое малое подозрение, изгоните его из сердца, дабы вам избавиться от коварства врага. Окдая поставьте государем вместо меня, все будьте покорны ему, выполняя все его распоряжения». Детям и вельможам он велел написать акт об избрании Окдая на престол. Также он завещал: «О моей смерти никому не открывайте, доколе не придет сюда Шидурку со своими людьми; когда он придет, убейте его и всех, кто с ним будет. После того объявите о моей смерти». Тут птичка души его улетела из клетки его тела. Царевичи, согласно завещанию отца своего, никому не давали знать о смерти хана. Через несколько времени пришел Шидурку с войском; царевичи, схватив Шидурку, убили его и перебили также войско его; потом объявили о смерти Чингисхана и предались глубокой горести и скорби. Однажды Чингисхан, быв на охоте, остановился под высоким деревом и сказал: «Когда я умру, то похороните меня под этим деревом». Когда Чингисхан умер, его тело положили в ящик и похоронили под тем деревом; это урочище называют Бурхан-калдун. На этом месте, после того как тут похоронен был хан, вырос столь густой лес, что стрела, пущенная из лука, не могла пролететь через него. Это место сделалось кладбищем всех государей и князей. Чингисхан преставился из этого мира в шестьсот двадцать четвертом году (1227 г. P. X.), в год свиньи; родился в год свиньи и в год свиньи сделался ханом. Всех лет жизни хана было семьдесят три; царствовал двадцать пять лет. В продолжение трех месяцев со всех сторон приходил народ, чтобы разделить скорбь свою с царевичами; по окончании траура каждый пошел в стан свой, а о средствах к государственному устройству никто не помыслил.

Чингисхан управление десятью тысячами человек возлагал на одного человека и назвал его темником; начальство над тысячью человек поручал человеку с именем тысячника; сто человек поручив кому-либо в управление, назвал того сотником; управление над пятьюдесятью человеками поручал начальнику с именем пятидесятника; управление десятью человеками поручал человеку с именем десятника, и дал закон, чтобы ничья тма, тысяча, сотня, пятидесяток, десяток не смешивались с тмою, тысячею, сотнею, пятидесятком, десятком другого; и у кого из народа, состоящего в какой-либо тме, тысяче, сотне, пятидесятке, десятке, будет какое дело, тот с ним относился бы к своему темнику, тысячнику, сотнику, пятидесятнику, десятнику. Он также узаконил, чтобы мужчина, женщина хранили при себе все нужное, даже шило, иглу; чтобы всякое военное оружие, какое требуется в сражении, держали при себе в полном количестве; а кто нарушал этот устав, тот подвергался царскому гневу и наказывался. Чингисхан строго требовал, чтобы сын повиновался приказам отца своего, младший брат словам старшего брата; жена была согласна со своим мужем; зять не оскорблял своего тестя; запретил ворам промышлять воровством; негодяю делать негодные дела: в Чингисханово время не смели делать поступков, противных этим правилам. В ком замечал ум, храбрость, того делал начальником в войске; проворного и быстрого посылал смотреть за табунами; малосмысленных, вялых делал пастухами стад. Потому дела Чингисхана со дня на день улучшались и могущество его увеличивалось. Они говорили: «Темник, тысячник, сотник, даже десятник, если старается видеть меня в начале или конце года и знать мои намерения, может быть начальником большого войска; а кто не делает этого, тот не годится в начальники и мужикам». Такого человека он сравнивал с камнем, который бросают в воду, и которого, когда упадет на дно, не видно больше. Он также говорил: «Кто хорошо держит свой дом, тот хорошо будет управлять и царством». Также его слова: «Кто десять человек в войске хорошо устроит, тот сумеет управлять большой армией. Кто у себя удаляет все дурное, тот способствует государственному благосостоянию». Еще: «Кто приходит к начальнику, тот не должен говорить с ним, не испросив позволения; а если заговоришь о чем-нибудь, не спросившись, и другие будут слушать слова его – что хорошего? А если слушать не станут, то он будет подобен кузнецу, который кует молотом холодное железо».

Таких присловий у Чингисхана было много; если нам здесь писать их все, то наше сочинение будет велико; потому мы здесь вписали немногие.

Глава четвертая

История Окдая-каана, третьего сына Чингисханова, и всех государей из рода Чингисханова, царствовавших в Монголии

Спустя два года после смерти Чингисхана сыновья его, Джагатай-хан и Тули-хан, со своими детьми, сыновья Джучи-хановы, прибывшие из Дешт-кипчака, правители восточной стороны Бильгедай-нойян и Ильчидай-нойян и другие все князья, собравшись вместе, вынули данную Чингисханом грамоту о наследовании престола и, исполняя сделанное ханом завещание, сказали Окдаю: «Ханство тебе предоставлено». Окдай сказал: «Есть другис старше меня: возведите на ханство моего дядю, или моего старшего брата Джагатая, или младшего моего брата Тули». Сорок дней продолжался спор по этому делу. По истечении сорока дней все они сказали: «Мы не хотим переменить распоряжения Чингисханова», и Джагатай-хан, взяв Окдай-каана за правую руку, а Тули-хан за левую, возвели его на престол. По обычаю монгольскому, они, взяв чаши, сделали большой пир, народу раздали щедрые подарки. Это было в шестьсот двадцать седьмом году (1229–1230 г. P. X.).

После Чингисхана в некоторых областях открылись возмущения: Окдай усмирил их. Для поражения султана Джелаль эд-Дина он послал Джирмагун-бека и Итмаса с тремя тмами человек поиска в Иран. Султан Джелаль эд-Дин, пришед туда из Индии, завладел Керманом, Ширазом, Адзербайджаном и Тебризом и покорил другие города; привлек на свою сторону много людей, казался сильным и крепким. Джирмагун-бек послал в эту область Итмаса с отрядом войска; в жестоких битвах часть жителей была истреблена, другая взята в плен. Султан Джелаль эд-Дин, узнав о нашествии монголов, обратился в бегство и ушел в Диарбекир, потом в Курдистан. Курды отняли у него коней, разграбили имение и самого его убили. Некоторые говорят, что он сделался календером и в этом состоянии умер: Бог знает лучше. Из царей харезмских не осталось в мире ни одного человека.

Поход Окдай-каана в Китай

В шестьсот двадцать седьмом году (1229–1230 г. P. X.), в месяце Раби-эль-эувваль, Окдай-каан, Джагадай-хан и Тули-хан с бесчисленным войском предприняли поход в Китай. На берегу реки Кара-мурана они осадили один город; жители его, стесненные осадой, в продолжение сорока дней сражались с монголами; наконец, совершенно ослабев, просили пощады и сдали город. Из войска Китайского двенадцать тысяч человек сели на суда и убежали; из прочих жителей большая часть избита, а ма-лолетние взяты в рабство. Отселе монголы обратили силы к другому китайскому городу. Окдай-каан вперед себя отправил Тули-хана с десятью тысячами человек, и сам медленно подвигался вслед за ним. В это время китайский царь Алтан-хан, получив известие о Тули-хане, выслал против него одного из своих эмиров с сотней тысяч человек; эти сто тысяч, встретясь с Тули-ханом, усмотрев малочисленность войска Тули-ханова, окружили его с флангов. Тули-хан увидел свое затруднительное положеиие и, в заботе о своем спасении, дал повеление волхвам (шаманам) совершить волхование. В продолжение трех суток совершались волхования: в знойный летний день пошел дождь со снегом и сделалось так холодно, что многие не могли вынуть рук из пазухи. Тули-хан, увидев, что войско китайское ослабело от холода, дал приказ своему войску ударить на китайское войско с обоих боков. Монгольская конница с обеих сторон напала и смяла китайское войско. Из ста тысяч только пять тысяч спаслись бегством, прочие все были побиты. Алтан-хан, услышав об этом поражении, обратился в бегство, и куда бежал – об этом никто не знал. В некоторых хрониках сказано, что он велел развести большой огонь и, вместе со своими детьми бросившись в него, сгорел. Тули-хан известил каана о смерти хана китайского и о покорении Китая; каан сам прибыл в Китай, подчинил себе все области его и, поставив там даругой Махмуд Илауча, возвратился домой. В это время Тули-хан заболел и умер: он ушел вслед за отцом своим, царствовав после него четырнадцать лет.

Отправление царевичей Окдай-кааном для завоевания Руси, черкесов, болгар, туры, башкурдов и других народов

Окдай-каан, по завоевании Китая, возвратившись в Монголию в шестьсот тридцать третьем году (1235–1236 г. P. X.), в год обезьяны, послал Джучи-ханова сына Бату, своего сына Киюка, Тули-ханова сына Менгу и Джагатай-хановых детей для завоевания Руси, черкесов, болгар, туры, башкурдов и других народов; сам он, оставшись в Кара-коруме, призвал к себе плотников и живописцев, привезенных из Китая, велел им построить прекрасные дома и дворцы; также все царевичи и беки около его дворца построили дома для себя. После того он велел мастерам золотых дел изваять из золота и серебра статую слона и статую тигра, и пред тем и другим сковать серебряные водоемы, в которые из пастей слона и тигра лились питья. Также он велел построить из дерева и дерна квадратную огородку, в которой каждая стена была длиной на двухдневный путь; в стенах ее велел сделать ворота. Хан каждый раз, как хотел забавляться охотой, со своими придворными садился на коня; с пространства, переезжаемого в десять дней, пригоняли зверей во внутренность той ограды; Окдан-каан охотился за ними. Между тем царевичи, в продолжение семи лет завоевав те государства, для покорепия которых были посланы, возвратились в отечество. Так как Герат был разрушен, то хан велел снова построить этот город, и, возобновленный, он сделался лучше прежнего.

Смерть Окдай-каана

Когда повелитель вселенной Окдай-каан завоевал Китай, а царевичи завоевали другие государства и возвратились в отечество, тогда каан во все стороны отправил послов с приказанием, чтобы все братья и родные прибыли к нему: «Пусть они, – говорил он, – от меня примут награды и несколько дней веселятся и празднуют вместе со мной». Тогда со всех сторон его подданные толпами приходили к нему, и в орде Окдай-каана собралось столь великое число их, что в мире никогда такого не бывало. Предаваясь удовольствиям вместе с подданными, он щедро наградил их. По прошествии нескольких дней, он отпустил от себя народ: каждый возвратился в свою сторону. По отбытии народа, хану внезапно приключилась болезнь, и он из тленного сего мира переселился в вечный.

Рассказ о некоторых поступках Окдай-каана, властителя Ирана и Турана

Один человек враждовал против религии пророка Мохаммеда – мир и благословение Божие ему! В один день он пришел к каану и сказал: «В нынешнюю ночь во сне я видел Чингисхана; он мне сказал: «Скажи Окдаю, чтобы он избил мусульман». Хан спросил: «Это тебе говорил сам Чингисхан или переводчик?» Тот отвечал: «Сам хан мне говорил». После того каан спросил: «Монгольский язык знаешь?» Он отвечал: «Не знаю». Каан сказал: «Убейте этого человека; он лжет, ибо Чингисхан не знал другого языка, кроме монгольского».

Окдай выдал ярлык, чтобы никто, когда будет резать овец, не резал им горла, а распарывал бы у них грудь. Один мусульманин, купив на базаре овцу, привел ее домой, запер двери, стал ее резать. В это время один монгол, смекнув о деле мусульманина, спустился в его дом сквозь отверстие в крыше и, связав ему руки и зацепив веревку к шее, привел его к каану. Каан прекрасное сделал решение: он велел убить этого монгола, сказав: «Этот мусульманин, исполняя повеление, запер двери своего дома: а ты не соблюл закона, без позволения вошед в чужой дом».

Другой поступок каана: один бедный кузнец сковал четыре или пять шильев и, взяв их себе в руки, вышел на базар продать их; он стоял с ними на том месте, где проезжал каан. Каан, проезжая тут, ненамеренно увидел кузнеца и сказал есаулу: «Поди узнай, что это за человек?» Есаул, спросив его об этом, принес к каану шилья, которые тот отдал в подарок ему. Каан за каждое шило дал кузнецу по эшрефу.

Еще было: один старик, у которого не было ни детей, ни родственников, однажды пришел во дворец каана и говорил: «Если бы у меня было имение, то я занялся бы торговлей». Каан сказал: «Дайте ему двести кошельков золота». Каану говорили, что этот старик близок к смерти, и ему не должно давать денег; что у него нет ни детей, ни сродников. Каан на это сказал: «Он пришел сюда с надеждой получить что-нибудь; нам не прилично отказать ему в том; пока он еще не умер, дайте ему золота, после того пусть умирает». Казначеи тотчас отсчитали ему сто червонных. Получив их, старик в тот же час умер.

Подобным образом другой бедняк пришел к каану и объяснил, что у него нет никакого имения. Каан дал ему пятьсот червонцев, чтобы он поправил на них свое состояние. Этот человек, получив пятьсот червонных, пошел и истратил их, и опять пришел к каану со словами, что у него нет имения. Каан еще дал ему пятьсот червонцев. По прошествии немногого времени, когда он опять пришел и говорил, что у него нет состояния, придворные сказали каану: «Сколько раз ты, государь, ни давал ему денег, он постоянно их исстрачивал; лучше бы было не давать ему». Каан спросил: «Как он их истрачивает?» Ему отвечали: «Золото продает он подданным твоего государства, истрачивая по одному пулу на свою пищу, питье и одежду». – «Если так, – сказал хан, – то они опять придут в казну мою»; и еще дал ему пятьсот червонных, сказав: «Теперь уже много не трать!»

Если бы мы хотели передать все таковые поступки Окдай-каана, то они не поместились бы в одну книгу: потому мы пересказали здесь только некоторые из них.

Жены и сыновья Окдай-каана

У Окдай-каана было четыре жены и шестьдесят наложниц. Имя старшей жене было Тура-кучинь; имя второй – Туракиня, из племени меркитского, некоторые говорят, что Туракиня была женой ойратского начальника Таирсуна; Окдай-каан, убив Таирсуна, взял ее в плен; Туракиня была не красива, но понравилась Окдай-каану. Третья жена его была Мунга; четвертая жена была Джачинь. У каана было семь сынов: пятеро от жены Туракини, а два сына от наложницы. Имя старшему из сыновей каановых Киюк; его юрт был в земле Камак, некоторые называют ее Мунграк и Ималь. Наследником престола после Окдая назначался внук его Ширамун, но дети Окдаевы от Туракини, вопреки распоряжению своего отца, провозгласили кааном Киюк-хана и возвели его на престол отцов, несмотря на то, что он разбит был параличом. У него было три сына в таком порядке: старший назывался Ходжагул, имя его матери было Камышь; второй сын назывался Багу, родившийся также от жены Камышь и имевший у себя одного сына по имени Хабать; третий сын назывался Уку, у которого было десять сынов. Второму Окдай-каанову сыну имя было Кутан, его юртом был Тангут; имя третьего сына Куджу: этот был очень умен, но умер еще при жизни Окдай-каана; имя четвертого сына было Карачар; имя пятого сына Каши; имя Каши ему дали потому, что словом Каши называли Тангути; когда он родился, Чингисхан тогда завоевал Каши, в память этого и дали ему имя Каши. Он был предан пьянству и был развратен, потому умер в молодости.

Киюк-хан, при вступлении на престол отцовский, отворив двери казнохранилища, раздал столь щедрые дары родственникам и чужим, нищим и бедным, большим и малым, что никто никогда не делал таких даров. Он благоприятствовал христианской вере: через год своего цар-ствования он перешел из этого мира в другой.

Менгу-каан

По смерти Киюк-хана все, принадлежавшие к роду Чингисхана, тесно соединившись с подданными Сююркук-тай-бики, жены Тули-хановой, согласились сделать царем одного из сыновей Тули-хановых; соглашались также доставить царство сыну Джучи-ханову, Багу-хану, особенно потому, что из внуков Чингисхановых никто не превосходил Бату-хана в искусстве правления и в благоразумии. Бату был в Дешт-кипчак; он прислал человека к царевичам, нойянам и князьям с приглашением прибыть им в Кипчак, дабы единодушно избрать кого-либо в ханы и возвести на престол. Некоторые из них не хотели идти и через своих послов сказали: «Чингисханов юрт есть Келуран, а потому мы не пойдем в Кипчак». Тогда Сююркуктай-бики сказала своим детям: «Ваш дядя, Бату-хан, нездоров ногами, лежит неподвижен; подите к нему и спросите о сем деле». Сыновья Сююркуктай-бики, Менгу-каан, Гулагу-хан, Кублай-каан и Мунка-угул отправились в Дешт-кипчак, прибыли к Бату-хану. Бату, увидев Менгу-каана, сказал царевичам, нойянам и князьям: «Менгу-каана я считаю достойным престола, вы что скажете на это?» Все признали за ним это достоинство и, объявив его ханом, сказали: «В следующий год мы со всем народом соберемся в Келуране и возведем Менгу-каана на ханский престол». По прошествии года все подданные собрались в Келуране и возвели Менгу-каана на ханство. Семь дней продолжался пир: в каждый день для угощения истрачивалось по две тысячи телег вина и других напитков, по триста лошадей и коров и по две тысячи овец на жареное. В шестьсот четыредесят восьмом году (1250–1251 г. Р. X.) он сделался ханом.

Дети Киюк-хана, руководимые Ширамуном, умыслили убить Менгу-каана. Они, уложив оружие на несколько телег под распоряжением Ширамуна, послали вперед пятьсот человек, а сами с другими должны были отправиться вслед за ними, чтобы, улучив время, напасть на каана. Каан в это время предавался утехам и не знал того, что в мире делалось. Случилось, что у одного из каановых чиновников потерялся верблюд; этот человек выехал отыскивать своего верблюда; отыскивая его, он нечаянно приехал в стан Ширамунов; увидев лежавшее в телеге оружие, возвратился к каану с известием об этом. Каан послал Мингар-нойяна с двумя тысячами человек разведать о том. Мингар-нойян приехал в военный стан Ширамунов. Ширамун, увидев его, смутился и говорил: «Мы едем повидаться с кааном». – «Если ты ехал на свидание с кааном, – отвечал Мингар-нойян, – то поезжай вместе со мной». Ширамун против воли, вместе с Мингар-нойяном, отравился в орду ханову и увиделся с кааном. Каан три дня угощал Ширамуна; в четвертый день, возсед на престол, пытал Ширамуна и всех его спутников; они все признались в своем умысле. Из людей Ширамуновых он велел казнить смертью восемьдесят человек, но простил, ради родства, детей Ширамуна и Киюк-хана. После того он, раздав подарки всем царевичам, нойянам и князьям, позволил каждому из них возвратиться на место своего жительства.

Отправление Менгу-кааном Кублай-каана в восточные царства, а Гулагу-хана в западные государства

Менгу-каан, восшед на престол содействием Бату, или Саин-хана, как его иначе называют, занялся делами государственными. На восточной стороне было несколько царств, которые не были под властью каана; на западной стороне также были некоторые царства, которые не были подвластны: Менгу-каан послал Кублай-каана на восток, Гулагу-хана на запад, а сам с бесчисленным войском отправился в поход на Чин-Мачин. Завоевав государство Чинское, он осадил одну большую и сильную крепость, но сколько ни было употреблено старания, не мог взять ее. Миновала зима, наступило лето, и время настало чрезвычайно знойное. Князья представляли, что, по причине наставшей жары, много людей в войске умерло от цинги, и потому предлагали мнение приступить к войне, когда наступит зима. Каан не согласился на это, сказав: «Не отойду, не взяв крепости». После того ему приключилась болезнь; восемь дней он лежал на ложе страданий и в девятый день умер.

Ханствование Кублай-каана

Кублай-каан, четвертый сын Тули-хана, во время смерти Менгу-каана был в Китае. Услышав о смерти Менгу-каана, он впал в большую печаль. По прошествии дней сетования, он, по согласному избранию царевичей и нойянов, бывших с ним, восшел на престол ханский и обратил свою деятельность на устройство государства. У него был младший брат Артук-бука. Менгу-кааном он поставлен был правителем орды в Кара-коруме; после Менгу-каана, он вступил на ханский престол и, возмутившись против Кублай-каана, умертвил послов его. В Дешт-кипчаке, по смерти Саин-хана, младший его брат, Бурке-угул, воссел на ханский престол. Артук-бука с многочисленным войском выступил против Бурке; они сразились. Артук-бука, разбитый Бурке-ханом, убежал в Кара-корум. В это время Кублай-каан, получив известие об Артук-буке, пошел в Кара-корум, и Артук-бука, узнав о движении каана, обратился в бегство. Через несколько времени, когда конь под ним истомился, когда плащ на нем износился, он пришел во дворец Кублай-каана, просил прощения, и хан простил ему вину.

В то время от Гулагу, Бурке и Алгу прибыл посол со словами: «Мы повинуемся Кублай-каану и согласны на утверждение за ним ханства». Каан, со своей стороны, отдал Гулагу-хану страну от Джейхуна до Египта и Сирии; Дешт-кипчак и все области, которые зависели от Саин-хана, предоставил Бурке; страну от Алтая до берега реки Аму отдал Алгу (Алгу был внук Джагатай-хана). После того Кублан-каан завоевал все государство Чин. Он царствовал тридцать пять лет; жизни его было восемьдесят три года. Он много совершил дел чудесных и необыкновенных; если бы нам все их описывать, то они не вместились бы в книгу; потому мы описали их кратко.

Глава пятая

История Джагатай-хана, второго сына Чингисханова, и его потомков, царствовавших в Мавераннегре

Джагатай-хан был государь суровый и строгий, но умный и рассудительный. Чингисхан отдал ему Мавераннегр, часть Харезма, страну уйгуров, также Кашгар, Бодехшан, Балх и Газнин до реки Синд. Джагатай-хан не жил ни в одном из сказанных городов, но, поставив над ними даруг, сам находился при Окдае. В числе его придворных был мулла Секаки; однажды, во время чтения молитвы, Секаки показал войско, у которого оружие, как и само оно, было из огня, но этим произвел в Джагатае нерасположение к себе. Визирь Джагатай-хана, злобясь на Секаки, при представившемся случае, выставил его с худой стороны пред ханом, который сковал его и посадил в темницу, где он наконец и умер. Этот суд хана встревожил всех. Вскоре после этого происшествия хан впал в такую болезнь, что враги не могли помочь ему, и он, в шестьсот четыредесятом году (1242–1233 г. Р. X.) переселился из видимого мира.

У Джагатай-хана было много жен и наложниц. Две из жен его были достоинством выше других: одна из них звалась Ясулунь, дочь конкиратского государя Каба-нойяна; от нее были законные сыновья Джагатаевы. Имя другой жены его было Таркан-хатунь, младшая сестра первой его жены Ясулуни; она была взята им по смерти Ясулуни. У Джагатай-хана было семь сынов в сем порядке: старший был Мутукин, родившийся от Ясулуни; второй сын был Муджи; третий сын назывался Бильдаши; четвертый – Сабин-Билька; пятый – Сарман; шестому сыну имя было Ясумунка, седьмому – Байдар.

Дети и потомки Джагатай-хановы, царствовавшее в Мавераннегре

По смерти Джагатай-хана был государем Кара-Гулагу, сын Мутукина, сына Джагатай-ханова.

После него царствовал Мубарек-шах, сын Кара-Гулагу, сына Мутукина, сына Джагатай-ханова. Как Мубарек-шах был дитя, то благоприятными и неблагоприятными делами государства распоряжалась его мать, Аргуна-хатунь.

После Мубарек-шаха был государем Алгу, сын Байдара, сына Джагатай-ханова.

После него был государем Барак-хан, сын Ясумунки, сына Джагатай-ханова. После двух лет царствования он сделался мусульманином; ему дали прозвание султан Гайяс эд-Дин; из членов, принадлежащих к роду Джагатай-хана, он первый озарился светом веры.

После него был государем Бикий, сын Сармана, сына Джагатай-ханова.

После него царствовал Буга-Тимур-хан, сын Курагая, сына Бузая, сына Мутукина, сына Джагатай-ханова.

После него был ханом Дуи-ходжен, сын Барак-хана, сына Ясунту, сына Мутукина, сына Джагатай-ханова.

После него сделался ханом Кюньче-хан, сын Дуи-ходжена, сына Барак-ханова.

После него царствовал Балига, сын Курагая, сына Бузая, сына Мутукина, сына Джагатай-ханова.

После него был ханом Исен-буга, сын Дуи-ходжена.

После него ханствовал Кюбюк, сын Дуи-ходжена.

После него был ханом Дуи-Тимур-хан, сын Дуи-ходженов.

После него был ханом Тармашир, сын Дуи-ходженов; он также сделался мусульманином и весь Мавераннегрский улус, последуя ему, принял мусульманство. Выше сказано, что Барак-хан, сделавшись мусульманином, первый вводил здесь мусульманскую веру, но, по смерти Барака, все, принявшие мусульманство, возвратились к прежним своим верам; принявшие мусульманство при Тармашире уже никогда не оставляли его.

Буран, сын Дуи-Тимура, сына Дуи-ходженова, убил Тармашира и сам воцарился.

Посие него царствовал Джангши, сын Абукана, сына Дуи-ходженова.

После него был государем Ясун-Тимур, сын Абукана, сына Дуи-ходженова. Джангши и Ясун-Тимур родились от одного отца и одной матери. Ясун-Тимур замыслил убить Джангшия; мать его, услышав об этом, известила сына сего. Джангши и Ясун-Тимур собрали войска и вступили в битву; Ясун-Тимур одержал победу, убил брата и истребил его войско, и у матери своей огрезал груди.

После этого происшествия Али-Султан, из рода Окдай-каана, победил потомков Джагатаевых и сделался государем в Мавераннегре.

После него был государем Мохаммед, сын Булада, сына Кюнчека, сына Дуи-ходженова.

После него царствовал Казан Султан-хан, сын Ясуна, сына Урюк-Тимура, сына Буга-Тимура, сына Курагая, сына Бузая, сына Мутукина, сына Джагатай-ханова.

Известно, что из потомков Джагатай-хановых, царствовавших в Мавераннегре, двадцать один человек были полновластными государями; после них цари из дома Джагатаева, кого только из них делали ханом и возводили на ханский престол, эмиры, были ханами только по имени, но нимало не имели свободы распоряжаться государственными делами. В истине этого свидетельствует следующее событие. Казан-Султан-хан был государь легковерный. Эмиры всякий раз, как приезжали представляться ему, ласкательством его избалованным детям выпрашивали себе прощение в винах; это возбудило подданных к бунту против него. Один из его эмиров, по имени Кузгун, восстал против Казан-Султан-хана и обнажил меч. Открылась междоусобная война: Казан-Султан-хан разбил войско эмира Кузгуна, истребил его участников, разграбил их имение и, прибыв в Карши, здесь остановился зимовать. Между тем эмир Кузгун спасся. В Карши выпал большой снег, и в войске Казан-Султан-хана погибли все лошади. Эмир Кузгун, узнав о его положении, собрал многочисленную рать, напал на Казан-Султан-хана, вступил с ним в битву и, одержав над ним победу, велел умертвить его. Род Джагатай-хана, сына Чингисханова, до смерти Казан-Султан-хана царствовал в Мавераннегре сто тридцать лет: всех государей этого дома было двадцать один. Эмир Кузгун, низложив Казана, поставил ханом Данишмендча-хана, сына Кайду-хана, сына Тайшия, сына Окдай-каана, сына Чингисханова. По прошествии двух лет он предал его смерти.

После него сделали ханом Баян-кулы-хана, сына Сургу, сына Дуи-ходжена, сына Барака, сына Ясунту, сына Мутукина, сына Джагатай-хана, сына Чингисханова. По смерти эмира Кузгуна, сын его, Абдуллах, влюбился в жену Баян-кулы-ханову и предал смерти невиновного Баян-кулы-хана.

Он поставил ханом Тимур-шаха, сына Ясун-Тимура, сына Абукана, сына Дуи-ходжена, сына Барак-хана, сына Ясунту, сына Мутукина, сына Джагатай-ханова.

По смерти эмира Абдуллаха племянник его эмир Хусеин, сын Беслая, сына Эмир-Кузгунова, поставил ханом Адиль-Султана, сына Мохаммеда, (сипа) Булата, сына Кюнчека, сына Дуи-ходжена, сына Барак-хана, сына Ясунту, сына Мутукина, сына Джагатай-ханова. Но как скоро эмир Тимур открыл войну против эмира Хусеина, эмир Хусеин, подозревая в этом хана, связал ему руки и ноги и утопил его в реке.

После того он поставил ханом Кабул-Султана, сына Дорджи, сына Ильчикдая, сына Дуи-ходжен-ханова.

После сего эмир Тимур, сын эмира Турагая, из поколения Берлас, вступил в сражение с эмиром Хусеином при Балхе. Эмир Тимур одержал победу и предал смерти хана и эмира Хусеина. Эмир Тимур возвел в ханы Сююргатмыш-хана, сына Данишмендча-хана, сына Кайду, сына Тайшия, сына Огдай-каана, сына Чингисханова.

Когда Сююргатмыш-хан отошел к Божию милосердно, на место его возвели в ханское достоинство сына его, Махмуд-Султана.

Со времени Казан-Султан-хана исчисленные ханы были ханами только по одному имени, но не имели никакой власти в делах; в каждой земле лица, значительнейшие в народе, ставили себе ханов по своему произволу: областных царей было тогда много.

Эмир Тимур, сын Турагая, из поколения Берлас, собрав вокруг себя своих однородцев, на один час, не останавливал войн и битв. В его время в Кашгаре сделался сильным ханом Туклук-Тимур-хан, потомок Джагатай-хана. Узнав о положении дел в Мавераннегре, он, желая завоеваний, собрал многочисленное войско и вступил в Мавераннегр. Одна часть жителей ему покорилась, другая осталась под властью хана, а некоторые из них бежали. Эмир Тимур и эмир Хусеин, убежав, ушли в Никудери-гезар. Туклук-Тимур-хан пробыл в Мавераннегре один год; у него был сын, по имени Ильяс-Ходжа, ему он поручил управление Мавераннегром, а сам возвратился в Кашгар. Через год он умер. Эмир Тимур и эмир Хусеин, узнав о его смерти, пришли в Мавераннегр и открыли войну с Ильяс-Ходжа-ханом. Ильяс-Ходжа бежал в Кашгар. С этого времени в Мавераннегре не было никого сильнее этих двух эмиров. Напоследок между обоими эмирами началась война. В сражении при Балхе эмир Тимур одержал победу над эмиром Хусеином, убил его и один сделался обладателем Мавераннегра.

Эмир Тимур, возведя Сююргатмыша на престол, оставил за ним только наружность ханского достоинства, а в существе был ханом сам. В хутбе провозглашалось имя хана. Сююргатмыш-хан, после двадцатидвухлетнего мнимого владычества, отошел к милосердию Божию.

После него сын его, султан Махмуд-хан, получил от эмира титло хана. Султан Махмуд-хан так чтил и уважал эмира Тимура и его детей, что не давал одной пылинке недоверия упасть на душу эмира Тимура. Ночи и дни он проводил в том, что читал Коран и намазы, постился, молясь о благополучном правлении эмира Тимура. Эмир Тимур в тугре ярлыков велел писать так: «Правосудный Махмуд-хан и воитель за веру эмир – наше слово». На пирах, на праздниках хан, предоставляя первенство эмиру Тимуру, сам скромно сидел, поджав под себя ноги; также когда приходили послы, он, предоставляя прием их эмиру Тимуру, сам сидел тут в скромном положении.

Эмир Тимур, когда минуло тридцать лет его правления и шестьдесят лет его жизни, предпринял поход в Рум. Став с Баязидом Ильдеримом лицом к лицу, он начал с ним битву, продолжавшуюся с утра до половины ночи. Баязид Ильдерим обратился в бегство. Махмуд-хан погнался вслед за ним и на следующий день, в заполдень, настиг его и, взяв в плен, представил его эмиру Тимуру. Тимур год пробыл в Руме; предав смерти Ильдерим Баязида и Махмуд-хана, он велел провозглашать в хутбе свое имя и свое имя выбивать на монете. Оттуда он возратился в Самарканд. Потом он предпринял поход в государство Китайское и, по приходе в Отрар, переселился из тленного жилища в вечное. Жизни его было семьдесят один год; государствовал он тридцать шесть лет. Он умер в восемьсот седьмом году (1404 г. Р. X.).

Принятие мусульманской веры Туклук-Тимур-ханом

Потомок Джагатай-хана Иль-ходжа, которому прозвание было Исен-буга-хан, сын Дуи-Ходжена, сына Барак-хана, сына Ясунту, сына Мутукина, сына Джагатай-ханова, родился в Мавераннегре. В Кашгаре, Яркенде, Ала-таге и в земле уйгуров не было полновластного государя из рода Джагатай-ханова. По этой причине монгольские эмиры, сделав между собой совещание, призвали из Бухары Исен-бугу и поставили его государем Кашгара, Яркенда, Ала-тага и земли Уйгурской. Так он сделался высокодержавным государем. У него была жена, по имени Сатылмышь-хатунь, но от нее не было у него детей. Поэтому он обратил взоры на одну из прислужниц, по имени Менгли, и держал ее при своем дворе (Орде). Со временем эта прислужница сделалась беременной. Когда хан отправился на охоту, Сатылмышь-хатунь ту прислужницу выдала в замужество за одного монгола, по имени Ширя-угул, и сказала ему: «Ты не оставайся в этом государстве, но перейди отсель в землю Монгольскую и живи там». Монгол, исполняя этот приказ, переселился оттуда. Но между тем весь народ знал, что та невольница была беременна от хана. Хан, возвратившись с охоты, спросил невольницу, и ему рассказали подробно поступок с ней. Хан ни одного слова не сказал Сатылмышь-хатуни, потому что у монголов есть обычай, что, если у государя будет несколько жен, то одна из них полновластно управляет другими: она что ни прикажет им, они против нее слова не скажут. Потому хан не сказал ей ни слова. По прошествии некоторого времени Исен-буга-хан умер. Из потомков Джагатай-хановых не оставалось ни одного, который бы способен был царствовать, хотя каждое поколение ставило для себя своего хана и царей областных было много. У Исен-буги-хана был эмир, по имени эмир Юлаучий; он знал, что Менгли-хатунь во время удаления была беременна, а потому он одному из людей, Таш-Тимуру, дав сто озец на путевое содержание, сказал: «Если ты во сколько бы ни было времени разведаешь о Менгли-хатуни, о том, кого она родила, и принесешь ко мне о том известие, то я дам тебе за то бесчетное количество денег». С этим обещанием он послал Таш-Тимура, и Таш-Тимур, скитаясь и переходя из одного жительства в другое, пришел в один юрт монгольский. Ему случайно привелось войти в один участок его, и тогда он спросил: «Чье это жительство?» Ему сказали, что тут живет Ширя-угул. Таш-Тимур, собирая сведения, спросил о детях Менгли-хатуни. Ему сказали, что у Менгли-хатуни от Буга-хана родился сын, которому дано имя Туклук-Тимур, и что у ней также от Ширя-угула есть сын, по имени Тимур-Мелик; оба они в это время играли при своем кочевье. После того Таш-Тимур употребил много хитростей, доставил Туклук-Тимур-хана к эмиру Юлаучию. Тогда эмир Юлаучий возвел Туклук-Тимур-хана на ханство, дав пиры по монгольскому обычаю. Туклук-Тимур в непродолжительном времени подчинил себе Кашгар, Яркенд, Алатаг и Уйгурию. Потом подчинил своему владычеству Мавераннегр, он поставил правителем Самарканду сына своего Ильяса-ходжу. Возвратившись в свою державу, он вскоре отошел к Божию милосердию. В Кашгаре он был первый человек из Чингисхановых потомков, сделавшийся мусульманином.

Случай, по которому он сделался мусульманином, был такой. В один день он велел быть охоте, а потому, когда он, охотясь, ездил, неожиданно увидел там толпу людей, которые во время своего переезда тут остановились. Хан дал приказ привести к нему тех людей, перевязав им руки; его есаулы перевязали их и привели их к нему. Хан сказал им: «Зачем вы не соблюдаете моего повеления и ездите на местах, отведенных для охоты?» Хан прежде того дал повеление, чтобы в ловище его никто не ездил, и, если кто там поедет, тех вязать и представлять ему. Набольшим над людьми, к нему приведенными, был шейх Джемал эд-Дин, уроженец бухарский, человек состоятельный и уважаемый по роду отца и матери. Этот шейх ему отвечал: «Мы путешественники, и не знали, что государем дано было такое повеление: мы приехали сюда из земли Китак». Хан спросил: «Вы таджики?» На ответ его, что они таджики, хан сказал: «Собака лучше таджика». – «Если бы мы, – сказал шейх, – были люди без веры, то были бы ничтожнее собаки». Эти слова сделали впечатление на сердце хана и он сказал одному из есаулов: «Когда я возвращусь домой, тогда приведи ко мне этого таджика». Когда хан воротился с охоты, есаулы представили к нему шейха. Хан был один; он спросил: «Ты сказал, что неверующий человек хуже самой собаки, что значат эти слова? Что такое вера?» Шейх дал столь ясное понятие о вере, что сердце хана, которое было жестче камня, сделалось мягко, вак воск, а неверие представил столь презрительным, что хан получил отвращение от него. Он много плакал и сказал шейху: «Хотя бы я и объявил теперь о мусульманстве, но был бы не в состоянии поставить народ на прямой путь; потерпи немного, со временем я получу полную власть в наследственных моих владениях, тогда непременно, непременно приходи ко мне!» Говоря это, он показал в себе ревность о вере. Шейх возвратился в страну своего жительства (кош). По прошествиии некоторого времени, шейх сделался болен и, делая предсмертное завещание своему сыну, сказал: «Этот хан будет великим государем; тогда ты, не боясь, сходи к нему, скажи ему от меня приветствие мира и напомни ему об обете, данном им при мне. Смотри, не бойся этого дела!» Сказав это, он перешел из тленного мира в вечный. Имя сыну шейха было Рашид эд-Дин; его поставил шейх преемиком себе. Прошло после того несколько лет и хан получил в свою власть Кашгар, Ташкенд, Яркенд, Уйгурию, Андеджан, Самарканд, Бухару и весь Мавераннегр. Шейх Рашид эд-Дин, чтобы исполнить завещание своего отца, пришел в орду хана, но, сколько ни старался, не мог увидеть хана. В один день, рано утром, подошед ко дворцу, он громко стал возглашать азан (призыв на молитву); хан, услышав голос, послал человека с приказанием, чтобы он привел к нему того крикуна. Тот пошел и привел к нему шейха. Хан сказал ему: «Зачем ты пробудил меня от сладкого сна?» Шейх Рашид эд-Дин подробно пересказал хану все слова, какие говорил отец его; хан, произнесши слова исповедания, сделался мусульманином, и потом, призывая к себе порознь своих эмиров, делал их мусульманами. Но один из беков, по имени Чурас, сказал: «Здесь есть один силач; пусть этот таджик поборется с ним; если он поборет его, я сделаюсь мусульманином». Хан сколько ни отклонял его, он не соглашался. Шейх Рашид эд-Дин сказал: «Условие, предложенное эмиром Чурасом, хорошо; приведите сюда богатыря, я готов с ним бороться». Привели силача-монгола; шейх взялся бороться с ним, и когда этот силач, сильно разъяренный, ходил, он ударил его в грудь так сильно, что он повалился без чувств. Пролежав несколько времени, силач пришел в себя и, повторяя несколько раз слова исповедания веры, встал с земли. Шейх припал к ногам его. Эмир Чурас, увидев такой оборот дела, сделался также мусульманином. В этот день сто шестьдесят тысяч человек приняли мусульманскую веру. С этого времени в уделе Джагатая ислам объявлен господствующей верой.

По прошествии некоторого времени эмир Юлаучий умер. Когда Туклук-Тимур-хана возвели в ханское достоинство, он сделал при нем эмиром эмиров (эмир-уль-умара). После него остался сын семи лет, по имени Ходайдад; ему дано достоинство отца его. У эмира Юлаучия было пять братьев; третий из младших его братьев был Камар эд-Дин, человек дерзкий, но сильный и храбрый. Однажды, когда хан сидел в приемной зале, Камар эд-Дин сделал ему предложение в таких словах: «Эмир Ходайдад по молодости своей не может надлежащим образом управлять делами столь великого государства; передай мне его должность, а он пусть находится при мне до того времени, как будет в состоянии править делами». Хан не принял его предложения, и по этой причине Камар эд-Дин носил в своем сердце неудовольствие к хану. Туклук-Тимур-хан родился в семьсот тридцатом году (1329 г. P. X.), на шестнадцатом году своего возраста он сделался ханом, при содействии Юлаучия Дуглата; на двадцать четвертом году жизни он, озарившись светом веры, сделался мусульманином; на тридцать четвертом году жизни он, исполняя судьбы Божии, перешел из временного жилища в вечное.

По смерти хана Камар эд-Дин Дуглат возмутился и убил Ильяс-ходжу, сына Туклук-Тимур-ханова. В это время предано было мученической смерти осьмнадцать тысяч человек, и больших и малых, принадлежавших к роду Туклук-Тимур-хана. При этом случае он сделал приставников из доверенных лиц и поручил им убивать всех, которые найдутся где из рода Туклук-Тимур-ханова. После того Камар эд-Дин присвоил себе имя хана, велел свое имя возглашать в хутбе и выбивать на монете.

Но после Туклук-Тимур-хана остался сын, кормившийся еще грудью; мать его звали Амирь-ага. Амирь-ага-хатунь с этим своим сыном ушла к Ходайдаду; эмир Ходайдад скрыл его у себя. Сколько раз ни присылал за ним Камар эд-Дин, он не отдал ему его. К этому времени эмир Тимур с многочисленными силами приходил воевать с Камар эд-Дином; и в то время, как они заняты были спорами и битвами, эмир Ходайдад для сына Туклук-Тимур-ханова назначив воспитателей и поручив его им, отправил его с ними в горы Бедехшана, в сопровождении нескольких надежных людей, и велел им там жить. Между тем эмир Тимур сделал пять походов против Камар эд-Дина, в каждый поход они, устрояя полки к битве, сражались между собой. В последний из сих походов Камар эд-Дин, с давнего времени страдавший водяной болезнью, когда услышал, что эмир Тимур идет на него, с несколькими человеками скрылся, потому что в Камар эд-Дине кроме наклонности к чувственным удовольствиям не было других чувствований и наклонностей. При таких тесных обстоятельствах, Камар эд-Дина, снабдив съестными припасами на несколько дней и поручив его одной невольнице, отправили в один большой и дикий лес, какой в той стороне был. Через несколько дней стали говорить, что слух о нашествии эмира Тимура ложен, и потому жители стали возвращаться каждый в свою землю; за Камар эд-Дином послали в лес людей, но посланные, сколько ни искали его там, не нашли ни следа, ни признака его и воротились назад. После сделалось известным, что Камар эд-Дин поступил на службу к Малик-Хаджиму. При таких обстоятельствах, сына Туклук-Тимурова, который отправлен был в Бедехшан и которому имя было Хызр-ходжа, возвратили из Бедехшана и возвели на ханский престол, на место отца. С этого времени и до настоящего все государи в Кашгаре и Яркенде ведут род свой от Хызр-ходжа-хана, сына Туклук-Тимура, сына Исан-Буги-хана, сына Дуи-ходжен-хана, сына Барак-хана, сына Ясунту, сына Мутукина, сына Джагатай-хана, сына Чингисханова.

В поколении Ак-манкыт был человек, по имени Кутлук-Кыя. У него были сын и дочь. Дочь его взял за себя сын Тимур-бека, у которого родился Тимур-Кутлук-хан. Сын его (Кутлук-Кыя) был Идигей, который поступил на службу к Токтамыш-хану. В то время, когда Токтамыш-хан, гонимый Урус-ханом, ушел к Тимур-беку в Самарканд, вслед за ним пришел туда и Идигей Манкыт, сказывая, что Урус-хан, собрав войско, идет в эту сторону. При помощи Тимур-бека, Токтамыш-хан, усмирив Урус-хана, сделался властителем Джучий-хановой державы и в городе Сарае вступил на ханский престол. Когда Тимур-Кутлук-хан пришел в полную силу, то Идигей Манкыт оставил Токтамыш-хана и прислал к Тимур-Кутлук-хану, потому что в сердце Тимур-Кутлук-хана запала мысль сделаться государем, поэтому он произвел мятеж против Токтамыш-хана. Токтамыш-хан схватил его и намеревался убить, но Тимур-Кутлук-хан, бежав, ушел к Тимур-беку; Идигей Манкыт отстал от него. Через шесть месяцев Идигей Манкыт перешел к Тимур-Кутлуку. По прошествии некоторого времени эмир Тимур пошел воевать Иранское царство; Токтамыш-хан, зная, что Мавераннегр остался без защиты, вторгнулся в Самарканд, избил в нем несколько мусульман; разграбил его и возвратился назад. Эмир Тимур, получив известие об этом, возвратился в Самарканд и, не останавливаясь в нем, повел войско против Токтамыш-хана. На берегу реки Идиля (Волги) он сразился с Токтамышем. Эмир Тимур одержал победу, а Токтамыш-хан обратился в бегство. Эмир Тимур истребил много народа. Выше мы говорили, что Тимур-Кутлук-хан убежал от Токтамыш-хана и ушел к эмир Тимуру; этот самый Тимур-Кутлук был вместе с эмиром Тимуром в этом походе. Представ пред эмиром Тимуром, он сказал ему: «Токтамыш-хан силой завладел моим наследственным уделом; жители его, как слышу, все ныне благоденствуют. Если ты позволишь, я всех их приведу сюда, для служения тебе». Эмир Тимур дал ему позволение. Тимур-Кутлук, отыскав жителей на берегу реки Идиль, немедля стал переселять их в области эмира Тимура. Когда они прошли несколько становищ, Идигей Манкыт сказал Тимур-Кутлуку: «Какая тебе польза от того, что ты этих людей переведешь к Тимур-бию? Тимур-бий разошлет их из Самарканда по разным местам; а ты останешься, как и прежде, только слугою Тимур-бию». Тимур-Кутлук-Углан, действуя соответственно словам Идигей Манкыта, собрал стариков из этих людей и сказал им: «Тимур-бий нас предаст смерти, а ваших детей сделает невольниками». На это они сказали ему: «Мы только для тебя идем туда, а Тимур-бий вам нисколько и не знаком». Тогда Тимур-Кутлук-Углан воротился назад с этими людьми и, удалившись в один укромный уголок, там жил.

Глава шестая

История потомков Тули-хана, младшего сына Чингисханова, царствовавших в юрте Иранском

По смерии Гиюк-хана, сына Огдай-каанова, сделался ханом Менгу-каан, сын Тули-хана. Да будет известно, что титло каан имеет такое значение: того человека, которого достоинство и честь считаются выше ханских, эмиры и народ называют хаканом; а того, которого достоинство выше, чем хакан, народ титулует кааном. Почетнее титула каан нет титула. Менгу-каан послал в Хорасан для управления им Аргун-агу, происходившего из народа Ойрат. Аргун-ага десять лет управлял им. По смерти его Менгу-каан управление Иранским царством поручил своему младшему брату, Гулагу-хану, дав ему пятую часть своих войск. Гулагу-хан пришел в Иран, истребил еретическую общину Мюльхидов и предал смерти халифа Мотасема, а владения их подчинил своему престолу. Оттуда он ходил в Сирию и покорил это царство. Царствовав девять лет, он отошел из сего мира.

После сего Абака-хан, сын Гулагу-хана, вступил на место своего отца, по повелинию своего дяди, Кублан-каана, ханствовав семнадцать лет, он ушел вслед за отцом своим.

После него был государем Ахмед-хан, сын Гулагу-хана. По прошествии двух лет его царствования его убил Аргун, сын Абака-хана, сына Гулагу-ханова, и заступил его место.

Аргун царствовал семь лет и переселился из сего мира.

После него сделался ханом Кенджайту, сын Абака-хана, сына Гулагу-ханова. Его царствование продолжалось четыре года.

Байду, сын Тургая, сына Гулагу-ханова, убил Кенджайту и вместо него сделался ханом; царствовал только восемь месяцев.

Газан-хан, сын Аргун-хана, сына Абака-хана, сына Гулагу-ханова, убив Байду, сделался вместо него государем. Он первый из потомков Тули-хановых в Иране облагородился верой ислама. Он ревностно содействовал к распространению ислама; неверие притаилось: идольские капища он сожигал; влиянием его все монголы иранские приняли исламскую веру. После девятилетнего царствования, в семьсот первом году гиджры (1301 г. P. X.), он из тленного жилища перешел в вечное; он жил тридцать лет.

После него был государем Олджайту, сын Аргун-хана, сына Абака-хана, сына Гулагу-ханова. Умер, царствовав тринадцать лет.

После него был государем Абу-Саид-хан, сын Олджайту. Абу-Саид-хан, когда умер отец его, был двенадцати лет; по этой причине бразды правления вручены были на несколько лет эмиру Чупан-Сюльдуру. После девятнадцати лет своего царствования он перешел к Божию милосердию.

Ханы из потомков Гулагу-хана в царстве Иранском, возводимые на престол эмирами, после Абу-Саид-хана

Да будет известно, что эти ханы были только по имени ханами, но не имели никакой силы в государственном управлении. Эмиры из рода Сюльдур, которым общее название было Чупан, после Абу-Саид-хана возвели на ханский престол Арба-хана, потомка Арик-буги, сына Тули-ханова.

В то же время Алий Ойрат, который был правителем Багдада, поставил ханом Мусу, сына Алия, сына Байду, сына Турагая, сына Гулагу-ханова. Он вступил в битву с Арба-ханом и, одержав над ним победу, убил его и привел государство под власть своего престола.

В то время Шейх-Хасан Джелаир, которого звали также Шейх-Хасан Бузург (Старший), был правителем Рума. Он, когда услышал, что Муса сделался ханом, возвел в ханы Мохаммеда, сына Юл-Кутлука, сына Тимура, сына Анбаджара, сына Менгу, сына Гулагу-ханова. Собрав большое войско, он из Рума и Грузии пошел в Иран; при Тебризе он сразился с Муса-ханом и одержал над ним победу. Алий Ойрат, который был первенствующим лицом в ойратском народе, лишился жизни. Мусса-хан, обратившись в бегство, ушел к ойратам.

Тогда Шейх-Алий, сын эмира Алия Кушчия, бывший правителем Хорасана, услышав об оных происшествиях, собрал всех монголов, живших в Хорасане, и с ними перешел в Бастам; они призвали к себе Тугай-Тимура, потомка Джучи Касара, младшего брата Чингисханова, из Мазандерана, где он был правителем, и поставили его ханом; и потом пошли против Мохаммед-хана, возведенного в ханство Шейх-Хасаном Джелаиром. К Тугай-Тимуру присоединился и Муса-хан, пришел к нему с народом ойратским. Шейх-Хасан Джелаир, получив известие об этом, выступил им навстречу. Два войска вступили в битву на полях Герм-Рудских; Шейх-Хасан Джелаир остался победителем. Мусса-хан убит в битве; Тугай-Тимур-хан и Шейх-Алий, сын эмира Алия, бежали в Хорасан.

Шейх-Хасан, сын Тимур-Таша, сына эмира Чубан-Сюльдура, известный также под именем Шейх-Хасан-Кючук младший, был правителем в области Рума, поставленный на эту должность еще Абу-Саид-ханом. Он также, услышав о тех происшествиях, с многочисленным войском пошел против Шейха-Хасана Джелаира, оба войска сразились при Нахичевани. Шейх Хасан-Кючук остался победителем; Мохаммед-хан убит в сражепии. Шейх-Хасан Джелаир, бежав, ушел в Султанию. Шейх-Хасан-Кючук в Тебризе возвел на престол Сати-Бика-хатунь, дочь султана Мохаммеда Хар-бенде, и пошел на преследование Шейх-Хасана Джелаира; но Джелаир сам наперед пришел и предался Шейх-Хасан-Кючуку: они помирились.

По прошествии одного года, Шейх-Хасан-Кючук лишил престола Сати-Бика-хатунь и поставил ханом Сулеймана, сына Мохаммеда, сына Сенке, сына Яшмута, сына Гулагу-ханова, и Сати-Бика-хатунь отдал за него в замужество. Через несколько времени Шейх-Хасан-Бузург, отстав от эмира Шейх-Хасан-Кючука, ушел в Багдад и поставил ханом Джеган Тимур-хана, сына Алафиренка, сына Кенджайту-хана, сына Абака-хана, сына Гулагу-ханова. Собрав войско, он пошел и вступил в битву с Шейх-Хасан-Кючук-Сюлдуром. Шейх-Хасан-Кючук победил, а Шейх-Бузург Джелаир убежал в Багдад и, низложив хана, сам сделался ханом. После сего дело Шейх-Хасан-Сюльдура получило блеск. У Шейх-Хасан-Кючука была жена арабка. В эту женщину влюбился некто Якуб-Шах, и жена эта взаимно полюбила его. Якуб-Шах однажды сделал проступок, и за него Шейх-Хасан посадил его в темницу. Женщина та вообразила, что Шейх посадил его в темницу за то, что он находится в связи с ней. Поэтому в одну ночь, когда эмир Шейх-Хасан, будучи пьян, лег в постель, эта женщина-арабка схватила Шейх-Хасан-Кючука за ядра и, сжав их, умертвила его.

У Шейх-Хасан-Кючука был младший брат, по имени Мелик-Эшреф; он, заступив место своего старшего брата, поставил ханом потомка Гулагу-ханова Ануширвана; но через несколько времени, низложив его, сам сделался ханом и велел возглашать свое имя в хутбе и выбивать на монете. Мелик-Эшреф был чрезвычайно жестокий государь. Потому мусульмане бежали оттуда в разные стороны. Кадий-Мюхьи-ддин, малоизвестный по своему происхождению, бежав оттуда, перешел в Дешт-Кипчак к Джани-бек-хану. Пред Джани-бек-ханом он так ясно представил бесчеловечие Мелик-Эшрефа, что Джани-бек-хан и все люди горько заплакали. Вследствие этого Джани-бек-хан с многочисленным войском пошел на Мелик-Эшрефа. Вступив в Адзербайджан, он при Хое сразился с Мелик-Эшреф-Сюльдуром. Одержав победу, он предал смерти Мелик-Эшрефа и овладел всей казной и всеми его драгоценностями. Это событие было в семьсот пятьдесят девятом году (1358 г. P. X.).

Глава седьмая

История потомков Джучи-хановых, царствовавших в Дешт-Кипчаке

Сначала скажем о Джучи-хане. Имя Джучи-хановой матери было Бурте-Кучинь. Бурте-Кучинь была беременна. В одно время, когда Чингисхана не было дома, хан меркитского народа сделал набег на Чингисханов дом и, захватив в плен Бурте-Кучинь, увел ее с собой. Старшая сестра Бурте-Кучини была женой Унг-хана (кераитского). Унг-хан был в дружбе с ханом меркитским, по этой причине Унг-хан выпросил себе Бурте-Кучинь и отправил ее к Чингисхану, потому что Унг-хан был другом отцу Чингисханову, Исукей-багадуру. Бурте-Кучинь, находясь в пути, родила Джучи-хана. Так как в том месте не было колыбели, в которую бы положить его, то из опасения, чтобы он не занемог, велели сделать из теста корзину, и в нее положили его и принесли домой. Чингисхан, увидев этого своего сына, сказал: «К нам благополучно прибыл новый гость!» Монголы на своем языке гостя, в первый раз пришедшего, называют словом джучи. По такому обстоятельству дано этому сыну имя Джучи. Известно, что Джучи-хан умер прежде своего отца. Главные обстоятельства его жизни описаны в истории Чингисхана, а потому наш рассказ о нем здесь короток.

История Бату-хана, сына Джучи-ханова

Чингисхан, услышав о смерти Джучи-хана, крайне опечалился и носил траур. В это время он высказал своим детям и эмирам свои желания и мысли о мерах к государственному благоустройству и передал слова, составляющие его завещание. По окончании траурных дней он сказал Утчикину: «Отправься в Дешт-Кипчак и второго Джучи-ханова сына, Бату-Саин-хана, как его прозвали, возведи на отцовский престол; младшим его братьям и эмирам вели быть в повиновении у него. Если его братья и эмиры не будут держаться этого распоряжения, то ты останься там и мне доноси о тамошних делах; мы примем на себя заботы об устройстве их». С таким приказом он послал его. Утчикин, когда приближался к уделу Бату-ханову, Бату, узнав о том, выслал для встречи его своих детей и младших братьев, а вслед за ними и сам выехал для его встречи. Свидание с Утчикином возобновило скорбь их. По прошествии трех дней Утчикин посадил Бату-хана на отцовском престоле, младшим братьям и эмирам Бату-хановым передал слова, сказанные Чингисханом; весь народ изъявил покорность им. При этом сделали большой пир: по монгольскому обычаю, Бату-хану поднесли чашу, и также Бату-хан подал им чашу и раздал много даров.

В это время сверх ожидания прибыл из Чингисхановой орды человек с известием, что хан умер; вдруг, объятые скорбью, так сильно плакали, что вопли далеко неслись за стенами жилищ. По прошествии дней сетования Бату-хан, поручил свое царство младшему своему брату, Тукай-Тимуру, отправился в Кара-корум, столицу Чингисханову, взяв с собой пятерых своих братьев: Орду, Шибана, Беркая, Джамбая, Беркчара; с ними также был Утчикин. Прибыв в Кара-корум и увидевшись со всеми эмирами и лицами царского дома, они совершили обряды поминовения в память умершего. По окончании их Бату-хан и все царевичи, сообразно завещанию Чингисхана, посадили на престол Оглай-каана; устроив большой пир, подали каану чашу и каан также дал пир царскому дому и эмирам, и, отворив двери казнохранилища, раздал столь много даров, что никто не остался бедным, все сделались богачами.

Некоторые из государей, имевших владения свои в Китайском государстве, возмутились. Каан должен был предпринять поход в ту страну. При этом случае он дал повеление, чтобы и Бату-хан был вместе с ним в этом походе. Бату-хан с пятью своими младшими братьями участвовал в этом походе. Каан, поразив и разорив все те царства, возвратился в Кара-корум.

После сего он указал Бату-хану покорить для себя Русь, черкесов, болгар и другие города. Он приказал, чтобы его сын Киюк-хан, Тули-ханов сын, Менгу-каан, и Джагатай-ханов сын, Байдар, служили и помогали Бату-хану в этом походе. Бату-хан, взяв их с собой, отправился в путь, прибыл в свою столицу. Бату-ханов брат, Тукай-Тимур-хан, гостеприимно встретил их всех, угощал их трое суток. Потом Бату-хан в продолжение сорока суток угощал все это собрание; во все эти сорок суток на одну минуту не были они свободны от утех и удовольствий. После сего Бату разослал по областям знаменщиков для набора войска; на этот раз собралось войска так много, что ему не было счета. Замечаем, что резиденция Джучи-хана была в Дешт-Кипчаке, в стране, которая называется Синяя Орда. О том, как Бату-хан завоевал маджаров, башкурдов, Русь, Корелу и немцев, и о его смерти будет сказано ниже сего.

Ханствование Берке-хана, сына Джучи-ханова в Дешт-Кипчаке

По смерти Бату-хана, Менгу-каан сделал кипчакским ханом Сартака, сына Бату-ханова; но он умер прежде вступления на престол ханства. После него избрали в ханы младшего его брата Улакыча, но и Улакыч в скором времени умер. После него Менгу-каан сделал ханом Берке-хана, сына Джучи-ханова.

Берке-хан, сделавшись ханом, сделал большой пир, раздал много даров, за всеми старшими и младшими своими братьями утвердил те уделы, которые дал им Бату-хан. К каану послал большие дары. После сего, в один из дней, Всевышний Господь вложил в сердце Берке-хана любовь к мусульманству, и он узнал, что его вера была неистинна. Это было так: в одно время Берке-хан отправился в город Сарайчик, основанный старшим его братом; здесь он увидел большой караван, прибывший из Бухары. Из этого каравана он призвал к себе, в уединенное от людей место, двух хороших человек и спросил у них об учении и правилах мусульманства. Эти люди хорошо объяснили ему, в чем состоит мусульманство. Счастливец-государь, этот Берке-хан, от искреннего сердца сделался мусульманином. Призвав после сего младшего из своих братьев, Тугай-Тимура, он пересказал ему свою тайну, и этот также сделался мусульманином. Потом он объявил народу веру ислама и, как скоро узнавал где неверующих, поступал с ними жестоко, притеснял их. Напоследок в его благородном теле открылась болезнь колика, и от нее он в шестьсот шестьдесят четвертом году (1265–1266 г. P. X.) перешел к милосердию Божию. Царствование его продолжалось двадцать пять лет.

История Менгу-Тимур-хана, сына Тукая, сына Бату-ханова; потом история Туда-Менгу, сына Тукая, сына Бату-ханова, после того история Токтагу-хана, сына Менгу-Тимур-ханова

По смерти Берке-хана сделался ханом Менгу-Тимур-хан и занялся управлением народа в своем уделе; в отношении родственников своих, как старших так и младших в роде, он действовал согласно распоряжениям Бату-хана, а потому владение в Белой Орде отдал он Багадур-хану, сыну Шибан-ханову; области Кафу и Крым отдал Уран-Тимуру. Уран-Тимур был сын Тукай-Тимура. Сам он предпринимал поход в царство Болгарское; по прошествии двух лет он, одержав победу, возвратился домой. После того он с многочисленным войском отправился воевать с Абака-ханом; прибыв в царство Иранское, он заключил мир с Абака-ханом и возвратился домой; они друг к другу постоянно пересылали подарки. В шестьсот восьмидесятом году (1281 г. P. X.) Абака-хан оставил здешний мир; вместо него сделался ханом Ахмед-хан, который был мусульманин, но он вскоре погиб от руки Аргуна, сына Абака-ханова, и Аргун-хан, сын Абака-ханов, сделался государем. Менгу-Тимур-хан, государь дешт-кипчакский, услышав, что Аргун-хан сделался государем, послал против Аргун-хана войско в числе восьмидесяти тысяч человек, под начальством двух беков, Тукая и Туркеная. Аргун-хан, получив известие об этом, выслал против неприятеля эмира Тугаджара с многочисленным войском, а вслед за ним и сам выступил в поход. Войска вступали в битву на высотах Карабага. Войско Менгу-Тимур-хана было разбито и обратилось в бегство. Менгу-Тимур-хан, услышав об этом, крайне огорчился и умер.

После него сделался государем Туда-Менгу, сын Тукая, сына Бату-ханова. Туда-Менгу-хан начал свое царствование многими притеснениями и неправдами. Токтагу-хан, сын Менгу-Тимур-хана, должен был бегством скрыться от его тиранства; но, по прошествии некоторого времени, он набрал большое войско, напал на Туда-Менгу, в битве с ним разбил его войско, убил Туда-Менгу и сам сделался государем.

Токтагу-хан, овладев многими областями, действовал в управлении ими по уставам отца и своих предков. Напоследок он перешел от тленного жилища в вечное. Царствование его продолжалось шесть лет; он похоронен в Сарайчике.

Ханствование Узьбек-хана, сына Тугрул-хана, сына Менгу-Тимур-хана, сына Вату-хана, сына Джучи-хана, сына Чингисханова

По смерти Токтагу-хана сделался ханом Узьбек-хан. На тридцатом году своего возраста он принял правление и действовал в оном по уставам своих отцов и дедов. Оказывая каждому благоволение, соответственно его достоинству, он щедро награждал его. Он ввел в удел свой веру ислама; содействием этого государя все его подданные облагорожены верой священного ислама. С его времени весь удел Джучиев стали называть уделом Узьбековым и так будут называть до дня всеобщего воскресения. Подданные наслаждались плодами его правосудия. Он сделал два похода в царство Иранское против Абу-Саид-хана, но не мог овладеть им и возвратился без успеха. Напоследок он перешел из сего мира в другой.

Ханствование Джанибек-хана, сына Узьбек-ханова[87]

По смерти Узьбек-хана сделали ханом Джанибек-хана. Этот Джанибек-хан был чудный из мусульманских государей. Он оказывал великое уважение ученым и всем, отличавшимся познаниями, аскетическими делами и благочестием. По вступлении на престол в городе Сарайчик он был защитником светлого закона. Мелик-Эшреф, сын Тимур-таша, был государем в Адзербайджане; этот Мелик-Эшреф был крайне дурной и жестокий правитель, так что жители Адзербайджана, и простолюдины и сановники, должны были рассеяться оттуда в разные стороны. Кади Мухьи-ддин, убежав оттуда, пришел в город Сарайчик и в нем остался жить. По временам он говорил поучения. Однажды хан пришел в то место, где он говорил поучения, чтобы послушать проповедь кадия. Кадий, сказав поучение, рассказал несколько случаев о жестокости, несправедливости Мелик-Эшрефа с такой живостью, что все присутствовавшие, начиная с хана, горько плакали. Тут кадий сказал хану: «Если не защитишь нас от Мелик-Эшрефа, то в будущем свете на пути в рай наши руки удержат тебя за твою одежду…» Эти слова сделали впечатление на хана; он, собрав войско, повел его против Мелик-Эшрефа, сразился с Мелик-Эшрефом и его убил. У Мелик-Эшрефа было, кроме другого имения, драгоценных камней столько, что они составляли четыреста вьюков верблюжьих; Джани-бек раздал те камни своему войску. Сопутствуемый победою и Божиим хранением, он возвратился в свою столицу, оставив правителем завоеванной страны своего сына Бирди-бека. Когда возвратился он в свой юрт, открылась болезнь в его благородном теле; и как болезнь не прекращалась, то хан, не надеясь избавиться от нее, отправил к Бирди-беку в Адзербайджан человека и звал его к себе. Но прежде прибытия оттуда Бирди-бека, Джани-бек изнемог от болезни. Собрав к себе народ, он заочно назначил Бирди-бека наследником престола, говорил много в наставление и назидание им и перешел к Божию милосердию в семьсот пятьдесят восьмом году (1357 г. по P. X.). Он царствовал семнадцать лет; похоронен в Сарайчике.

Ханствование Бирди-бек-хана, сына Джани-бекова

После смерти Джани-бека Бирди-бек-хан прибыл из Адзербайджана (Тебриза) в Сарайчик; три дня продолжался траур. По окончании траура все царевичи и эмиры поставили Бирди-бека в ханы. Бирди-бек был человек жестокий, нечестивый, с душой черной, злорадной. Из своих братьев, и старших и младших, из близких родственников, никого не пощадил, всех предал смерти; желая упрочить за собой государство, он не понимал, что здешняя жизнь преходяща. В самом деле царствование его не продолжалось и двух лет; он умер в семьсот шестьдесят втором году (1361 г. P. X.). Бирди-беком кончилась прямая линия детей Саин-хановых. Ныне между узбеками есть пословица: «В Бирдибеке ссечен ствол гранатового дерева». После него в Дешт-Кипчаке царствовали потомки других сынов Джучи-хановых.

Глава восьмая

Потомки Шибан-хана, пятого сына Джучи-хана, сына Чингисханова. царствовавшие в Туране, у казаков, в Крыме и в Мавераннегре (Шибаниды в Туране)

У Чингисхана сын Джучи-хан; у него сын Шибан-хан, его сын Багадур-хан, его сын Джучи-буга, его сын Бадакул, его сын Мунга-Тимур, его сын Бик-кунди-углан, его сын Алий-углан, его сын Хаджи Мохаммед-хан, его сын Махмудек-хан, его сын Абак-хан, его сын Тулук-хан, его сын Шамай-султан, его сын Узарь-султан, его сын Багадур-султан. У помянутого выше Махмудек-хана был сын Муртаза-хан, у этого сын был Кучум-хан. Кучум-ханом пресекся род этого дома. Кучум-хан сорок лет царствовал в Туране. Жизнь его была долга; под конец ее он ослеп. В тысяча третьем году (1595 г. Р. X.) русские отняли Туран из рук Кучум-хана. Кучум-хан, убежав, скрылся у народа мангкыт и там отошел к Божию милосердию.

Род Тукай-Тимура, царствовавший в Крыме

У Чингисхана сын Джучи-хан, у него сын Тукай-Тимур, его сын Узь-Тимур (Уран-Тимур), его сын Сарича, его сын Кюньджек-углан, его сын Тук-кул-ходжа-углан, его сын Туй-ходжа-углан, его сын Токтамышь-хан; у этого было восемь сынов в таком порядке: Джелаль эд-Дин, Джаббар-бирди, Кюпек, Керим-бирди, Искендер, Абу-саид, Куджек, Кадир-бирди.

У помянутого выше Тук-кул-ходжи был младший брат, по имени Тулюк-Тимур; у этого сын был Хине, его сын Хасан-углан, которого зовут также Ичкилий-Хасан; у него сын был Мохаммед-хан, его сын Таш-Тимур, его сын Гайяс эд-Дин-хан, его сын Хаджи-Герай. У этого было восемь сынов в следующем порядке: Девлет-яр, Нур-девлет-хан, Хайдар-хан, Кутлук-заман, Кюльдаш, Минглий-Герай-хан, Ямгурдчий, Узь-Ти-мур. Род крымских государей идет от Хаджи-Герая; но в настоящее время, за отдаленностью этой страны от нас, нельзя знать, от которого сына Хаджи-Гераева начинается род царствующих ныне в Крыме государей.

Род Тукай-Тимура, царствовавший у казаков

У Чингисхана сын Джучи-хан, его сын Тукай-Тимур, его сын Узь-Тимур, его сын… Ходжа, его сын Бадакул-углан, его сын Урус-хан, его сын Коирчак-хан, его сын Берак-хан, его сын Абу-саид, по прозванию Джанибек-хан. У этого было девять сынов в таком порядке: Ирандчий, Махмуд, Касим (это тот, который, препираясь с Махмед-ханом Шибани, был виновником смерти Мохаммед-хана); за ним следовали: Итик, Джа-нишь, Канбар, Тениш, Усюк, Джаук.

Государи из рода Тукай-Тимура, третьего сына Джучи-ханова, царствовавшие в Мавераннегре

У Чингисхана сын Джучи-хан, у него сын Тукай-Тимур, у него сын Узь-Тимур, его сын Абай, его сын Нумган, его сын Кутлук-Тимур-углан, его сын Алий-Тимур-бек-углан, его сын Тимур-Кутлук-хан, его сын Тимур-султан, его сын Мохаммед-хан, его сын Джувак-султан, его сын Манкышлак-султан, его сын Яр-Мохаммед-султан, его сын Джан-султан, его сын Дин-Мохаммед-султан, его сын Нур-Мохаммед-хан, его сын Абдул-азиз-хан.

Узбекские генеалогисты говорят, что предки Абдул-азиз-хана, предки казакских государей и предки крымских государей, ведут свой род от Тукай-Тимур-хана, третьего сына Джучи-хана, сына Чингисханова, что отцы Хаджим-хана, Абдуллах-хана и Кучум-хана ведут свой род от Шибан-хана, пятого сына Джучи-хана, сына Чингисханова. Известно, что названные три хана были современниками друг другу и один после другого перешли из сего мира в другой. О прочих сыновьях Джучи-хановых и о владениях их сказано было выше.

Связь восьмой главы с девятой

Ниже сего девятая глава будет отделена от восьмой, но в сем месте требуется рассказать события, которыми связывается их содержание.

История детей Шибан-хана, пятого сына Джучи-ханова

Прежде сказано было, что Джучи-хан дал повеление, чтобы народ его удела выступил с ним для завоевания государств маджаров, башкурдов, Руси, корелы и немцев, и приготовился к трудам семилетнего похода; но прежде нежели собралось войско, он заболел и умер. Также сказано было, что Чингисхан, который в то время был еще в живых, дал повеление своему внуку, Бату, которому прозвание Саин-хан, в сих словах: «Прими на себя власть отца и иди в земли, в которые хотел идти он», и что в то время, когда Саин-хан собирал войско, умер и Чингисхан. По прошествии двух лет сделался ханом Огдай-каан; он снова повелел Саин-хану предпринять поход. В этом походе Саин-хан завоевал один за другим русские города и дошел до Москвы. Там соединились между собой государи корелы, немцев и Руси; оцепив свой стан и окопавшись рвом, они отбивались в продолжение почти трех месяцев. Напоследок Шибан-хан сказал своему брату Саин-хану: «Дай мне тысяч шесть человек в прибавок к воинам, которые при мне; ночью я скроюсь в засаду в тылу неприятеля; на следующий день, вместе с рассветом, вы нападите на него спереди, а я сделаю нападение на него с тыла». На следующий день они так и сделали. Когда разгорелся бой, Шибан-хан, поднявшись из засады, устремился с конницей, доскакав до края вала, он, спешась, перешел чрез вал. Внутри вала стан оцеплен был со всех сторон телегами, связанными железными цепями: цепи перерубили, телеги изломали, и все, действуя копьями и саблями, пешие, напали на неприятеля. Саин-хан спереди, Шибан-хан с тыла: в этом месте избили они семьдесят тысяч человек. Все эти области сделались подвластными Саин-хану.

Когда Саин-хан, возвратившись из этого похода, остановился на своем месте, сказал орде, по прозванию Ичен, старшему из сынов Джучи-хана: «В этом походе ты содействовал окончанию нашего дела, то в удел тебе отдается народ, состоявший из пятнадцати тысяч семейств, в том месте, где жил отец твой». Младшему своему брату, Шибан-хану, который также сопутствовал своему брату Саин-хану в его походе, отдал в удел из государств, покоренных в этом походе, область Корел; и из родовых владений отдал четыре народа: кушчи, найман, карлык и буйрак, и сказал ему: «Юрт (область), в котором ты будешь жить, будет между моим юртом и юртом старшего моего брата, Ичена: летом ты живи на восточной стороне Яика, по рекам Иргиз-сувук, Орь, Илек до горы Урал; а во время зимы живи в Аракуме, Каракуме и по берегам реки Сыр – при устьях рек Чуй-су и Сари-су». Шибан-хан послал в область Корел одного из своих сынов, дав ему хороших беков и людей. Этот юрт постоянно оставался во власти сынов Шибан-хановых; говорят, что и в настоящее время государи корельские – потомки Шибан-хана: эта земля далека от нас, потому один Бог верно знает, истинны ли, или ложны эти известия. Шибан-хан в показанных областях проводил лета и зимы, и, по прошествии нескольких годов, умер.

У Шибан-хана было двенадцаь сынов; вот имена их, написанные по порядку: Байнал, Багадур, Кадак, Балга, Джирик, Меркан, Куртга, Аяджий, Саилган, Баянджар, Маджар, Кунджий.

Второй сын его, Багадур-хан, заступил место отца. У Багадур-хана было два сына: старшему имя было Джучий-буга, младшему – Кутлук-буга.

Джучий-буга заступил место отца своего. У него было четыре сына; имена их: Байда-кул, Бектимур, Нукеджар, Яс-буга.

Когда Джучий-буга перешел из сего мира в другой, старший сын его, Байда-кул, вступил на отцовский престол. У него был один сын, по имени Минг-Тимур; он был удивительно храбр, боек и умен, потому его прозвали Кюлюк-Минг-Тимур. Слово Кюлюк на тюркском языке имеет такой смысл: у кого есть какая-либо надежная вещь, и ее владелец будет от сердца обнадеживать себя ею, говоря: доколе эта вещь будет у меня, я не испытаю ничего дурного; того называют Кюлюк.

У Минг-Тимура было шесть сынов, которых имена: Ильсак, Джанта, Булад, Сююнучь, Тимур-тюнга, Бек-Кунди.

Булад, по смерти отца своего, Минг-Тимура, занял место его. У него было два сына: Ибрагим и Араб-шах; узбеки обоих их называют Аса-араб.

Государи из рода Шибан-хана, бывшие в Мавераннегре[88]

У Чингисхана сын Джучий; у этого сын Шибан-хан; его сын Багадур-хан; его сын Джучий-буга; его сын Байдагул; его сын Мунга-Тимур; его сын Булад; его сын Ибрагим-углан; его сын Девлет-шейх-углан; его сын Абуль-хаир-хан. У него было одиннадцать сынов.

Имя старшему Абуль-хаирову сыну Шах-Бадак-султан, у которого было два сына: старшему сыну имя было Мохаммед, прозвание ему Шахт-бехт, милость Божия над ним! Он был поэт, и так как он происходил из рода Шибан-хана, то в предисловиях своих поэм он называл себя Шибани. Младший сын Шах-Бадак-султана назывался Махмуд-султан, его сын Абдуллах-хан.

Имя второму сыну вышеупомянутого Абуль-хаир-хана было Ходжа-Мохаммед: узбеки называют его Ходжугум-Тинтак; у него сын Джани-бек-хан; это был человек глупый. Его сын Искендер-хан также был малоумен; но в нем было два хороших качества: усердие совершать молитвы, канонические и произвольные, и уменье охотиться с ястребами и держать их. У него был сын известный и знаменитый Абдуллах-хан, а у этого сын был Абдул-мумин-хан. Абдул-мумином пресекся этот дом. Так как история Абдуллах-хана очень известна в свете, то мы не изложили ее подробно.

Глава девятая

Потомки Шибан-хана, пятого сына Джучи-хана, сына Чингисханова, царствовавшие в Харезме[89]

По смерти Булада два сына его, Ибрагим и Араб-шах, разделив отцовы владения, вместе в одной земле и кочевали, и имели свои станы; лето проживая при вершине Яика, а зиму при устье Сыра, они с приятностью провели свой век.

По смерти Араб-шаха сын его, Хаджи-Тулий, заступив место отца своего, царствовал над народом. У него был сын, по имени Тимур-шейх; Хаджи-Тулий, умирая, поставил на свое место Тимур-шейха.

Во время молодых еще лет Тимур-шейха калмыки, в числе двух тысяч человек, сделали набег на его область. Когда они с взятым в плен отступали, Тимур-шейх, увлекаясь мщением, погнался преследовать их прежде, чем успело собраться войско его. Настигнув их, он вступил в сражение с ними, но был ими разбит и пал в битве. После него не осталось детей; и потому народ, подвергшись набегам врагов, стал отделяться от своих правителей. Так как и от младших братьев государя не оставалось сыновей, то всеми овладела безнадежность. По этой причине пограничные жители ушли к другим владельцам. Тогда белобородые старики уйгуров собрались к дверям ставки ханши и через посла сказали ей: «Весь народ отошел к посторонним владельцам, и мы также готовы уйти: благодарим за хлеб-соль! Но хотим сказать еще одно слово: у хана много было жен и наложниц: пусть верно разведают, нет ли которой-нибудь из них, беременной; если будет такая, то мы не отложимся и останемся на своем месте до разрешения ее от бремени». Выслушав сии слова, ханша сказала: «Из других жен нет беременной, а я уже третий месяц ношу во чреве». Услышав это, уйгуры остались при орде; найманы, прежде сего оставившие орду, когда услыхали слова ханши, не стали искать себе других начальников, воротились к орде, хотя и не входили в сношение с ней. Другие же поколения перешли к другим владетелям и сделались слугами их. По прошествии шести месяцев ханша родила мальчика и ему дали имя Ядигер. Тогда уйгуры послали человека к отошедшим людям, сказав ему: «Обойди всех их и проси у них даров за радостную весть». Этот человек сначала ходил к найманам, и они дали ему в подарок карего с лысиной коня. Когда они опять прикочевали к ханской орде, мать взяла своего новорожденного сына, принесла его в отцовский приемный шатер и посадила его на переднем месте. По понятиям монголов, левая сторона почетнее правой: потому что сердце есть царь в государстве тела, а сердце Бог устроил в левом боку. Уйгуры, принимая найманов как гостей, посадили их на левой стороне выше себя. По этой причине найманы и в нынешнее время садятся выше уйгуров. После сего и нукеры, бывшие при отце его, охотно пришли к нему. Они – слуги хана при дворе его, они одежда; а найманы и уйгуры – ворот и рукава… Тот и другой из этих народов говорил: «Я – карачий сынам Ядигера!» Смысл этих слов такой: на узбекском языке сказать: «карачи» значит сказать: «наблюдай, что хорошо или худо, что придет или уйдет, что беспокоит или не беспокоит, не передаваясь ни на чью сторону».

Ядигер-хан благополучно вырос. У него было четыре сына: первый Берке, второй Абу-лек, третий Аменк, четвертый Ияк.

Имя Аменк на монгольском языке, который в это время еще не совсем был забыт, имеет такой смысл. Слово душа на арабском языке джан, у таджиков – гюш, у узбеков – тын, а у монголов – амен. В имени Аменк буква к, прибавленная к амен, выражает уменьшение; узбеки выражают это уменьшение приложением к слову частицы гна, иногда гня; так, для означения малой лошади, которая зовется am, они говорят атгна (лошадка), а о небольшом человеке они выражаются кшигня (человечек) от кши (человек). Потому слово Аменк значит душенька. Но обратимся к тому, о чемь мы говорили.

Старший сын Ядигера, Берке-султан, был весьма бойкий, храбрый витязь. Говорят, что Господь Бог дал ему цельную грудь. В теле человеческом между суставами костей есть хрящи, а у него не было хрящей; у него грудь была без суставов, как бы одна доска. Берке-султан был современником Абуль-Хаир-хану; когда Берке-султан был в юношеских летах, Абуль-Хаир-хан был в старческих годах, а потому оба они жили в одно время.

В Мавераннегре Абу-Саид-мирза, потомок Тимур-бека, убил одного из своих братьев, Абдуллатифа-мирзу, и сделался обладателем юрта. Сын Абдуллатифа-мирзы, Мирза-Мохаммед-Джукий бежал и пришел к Абуль-хаир-хану. Жена Абуль-хаир-ханова была младшая сестра Абдуллатифу и тетка Мирзе-Мохаммеду-Джукию. Когда он жил несколько времени при дворе хана, пришел из Мавераннегра человек с известием, что султан Абу-Саид-Мирза из Самарканда отправился в поход в Хорасан, а из него предположил идти в Мазандеран. Получив эти вести, Мирза-Мохаммед-Джукий стал просить у хана помощи. Хан пригласил Берке-султана, сказав ему: «Мирза-Мохаммед-Джукий просит у нас помощи, но в моих сыновьях и младших братьях нет такого, который мог бы совершить это дело. Ты также сын мне: выступи со своим войском, с твоим я соединю и свое войско». Берке-султан согласился на слова хана, и, взяв с собой Мирзу-Мохаммед-Джукия, с тридцатью тысячами человек отправился в поход и вступил в область Ташкенд. Джагатайский народ, который, быв отлучен от Джукия и его отца, был только полусердечно расположен к Абу-Саиду, тяготясь виной, передался Мирзе-Мохаммед-Джукию. Тогда он вступил в город Ташкенд; от него пошел к Шах-рухие и взял ее. Отселе, переправясь через реку Сыр, пошел к Самарканду. Абу-Саид-мирза, уходя в Хорасан, в Самарканде оставил вместо себя эмира Мозайяда, потомка Аргунова. Он с людьми, ему покорными, вышел из Самарканда, построился в боевой порядок и вступил в сражение. Берке-султан поставил в центре Мирзу-Джукия с джагатайцами, сам стал на левом крыле, а войско Абуль-Хаирово, под начальством Пешкенд-углана, поставил на правой стороне и вступил в битву. Всевышний Господь возвысил руку Берке-султана, а знамя Мозайяд-Аргуна уронил. Битва происходила вблизи города; поражая мечом джагатайское войско, они преследовали его до городских ворот и возвратились. Эмир Мозайяд спасся от руки и вошел в город. Он поставил стражу в воротах и в башнях города, приготовил снаряды для защиты в случае осады и отправил в Хорасан к Абу-Саиду-мирзе письменное донесение о своих обстоятельствах. Абу-Саид-мирза, прочитав донесение, дал приказ, чтобы хорасанское войско собралось в скорейшем времени. Когда оно собралось в больших силах, он отправился с ним к Самарканду. Мохаммед-Джукий-мирза вступил в Куфейн и Керминю. Все области Мавераннегра, кроме Бухары и Самарканда, покорились Мохаммед-Джукий-мирзе; он во всех их поставил даруг. В это время получена весть, что Саид-мирза с большим войском пришел к Балху. Услышав об этом, все, большие и малые, в общем заседании, составили совет. Берке-султан свазал: «Слава Богу, Ташкенд, Туркестан и Мавераннегр в нашей власти! Сильное войско, узбекское и джагатайское, с нами; для нас ниоткуда нет опасности. Пойдем на берег реки Аму, не дадим врагу перейти чрез нее; если перейдет сюда, сразимся с ним!» Джагатайские беки говорили: «Воротимся отселе и уйдем за реку Сыр, и остановимся в Шах-рухие. Мавераннегра мы не убережем, довольно для нас, если удержим за собой Туркестан и Ташкенд». Мохаммед-Джукий-мирза признавал благоразумным мнение Берке-султана; но не мог перемочь слов своего народа, а потому от Кермини он пошел прямо к Шах-рухие. Карайманы джагатайские вообразили, что он бежит, не имея сил противостоять Абу-Саид-мирзе, и в тот же день отделились от него и перешли на сторону Абу-Саида. Берке-султан гневался за то, что не приняли его совета. Увидев, что из джагатайцев не осталось с ними ни одного человека и что весь Мавераннегр принял сторону врага, он дал своим чиновникам приказ выступить войску в обратный путь. Поспешили дать его через гонцов; в продолжение трех дней согнали, сколько могли, скот, навьючили, сколько могли, багаж, и Берке-султан возвратился домой. Мохаммед-Джукий-мирза пошел в Шах-рухию. Абу-Саид-мирза, получив известия об этом, пустился преследовать его и осадил его в Шах-рухийской крепости. Четыре месяца он держал ее в осаде, но не мог взять ее. Напоследок он послал к нему Ходжу-Обейда Самаркандского, который, клятвой уверив Мохаммеда-Джукия-мирзу в безопасности, склонил его выйти из крепости и явиться к Абу-Саиду-мирзе. Исполняя свое слово, Абу-Саид-мирза не предал его смерти, но, заковав в узы, заключил его в крепость Ихтияр-уд-дин, в Хорасане. Это было в восемьсот шестидесятом году (1455 г. Р. X.).

Прибытие Мангыта Муса-бия ко двору Берке-султана с просьбой о помощи

Муса-бий и Куджаш, сделавшись врагами один другому, вступили в битву. Куджаш-мирза остался победителем, а Муса-бий обратился в бегство. Рассуждая с самим собой и советуясь со своими людьми, он говорил: «Куда обратиться мне, чтобы отмстить за себя? Если может кто это сделать, то может сделать только Берке-султан; другим того не сделать». Он пришел ко двору Берке-султана и рассказал ему о своем положении. Берке-султан сказал: «Очень рад я, очень рад твоему приходу». Он не сомневался в своем успехе и сказал: «Пусть отец мой будет ханом, а ты при дворе его будешь великим бием». Со всех четырех сторон своего владения он собрал народ и сделал большой пир; отца его, Ядигера, посадили на белый войлок и подняли его в ханы. На Ядигера и на Мусу-бия указывает известная между узбеками пословица: «Абуль-Хаир был ханом, а князь был и в суде и в войне ханом». После того Берке-султан, приготовясь к походу, отправился в путь, взял с собой Муса-бия, поставил его начальником передового отряда. Была зима; выпал большой снег; от продолжительного похода кони их утомились, съестные припасы истощились. Войско желало воротиться, но султан не хотел того. Прошло несколько дней и войско пришло в расстройство от показанных причин. Тогда все беки, в главе которых был сам Муса-бий, пришли к султану и сделали предложение: «Дело наше плохо: без лошадей, пешком куда нам идти? Не сбылся этот поход в нынешний год, пусть совершится в следующий год. Теперь лучше воротиться». Султан отвечал: «Сегодня и завтрашний день пойдем дальше; что знаем, сообразно тому и будем действовать; в противном случае воротимся». На следующий день они продолжали поход. Пред ними открылось поле; когда они вышли на него, увидели под горою в долине большое жительство. Отошедши назад с поля, слезли с коней и послали двух человек разведать об этом народе. Они пошли и привели пастуха, который, когда его стали расспрашивать, сказал, что тут дом Куджаша-мирзы. Они сели на коней и внезапно нахлынули на дом мирзы. Куджаш-мирза был схвачен, и султан велел убить его. Жители были ограблены, многие из них взяты в плен, остальные покорились. У Куджаша-мирзы была дочь, по имени Малай-хан-задя; султан взял ее себе. Там они провели всю зиму и весной воротились домой.

Смерть Ядигер-хана и убиение Берке-султана

Минуло несколько лет после этих происшествий; Ядигер-хан скончался; после него умер и Абуль-Хаир-хан. Абуль-Хаир-хан был человек бойкий: доставлял радость друзьям, заставлял плакать врагов; из окружающих его с четырех сторон родственников до каждого касалось его колено, доставала его рука. Потому все они подняли головы и убили Абуль-Хаир-хана. У него как ни много было детей и внуков, но столько же много явилось и врагов, которые подняли на них руки, и некоторые из сынов его были убиты, остальные разбежались. Многочисленный народ его весь рассеян на четыре стороны. Есть старинная пословица: «Если враг разорит дом отца твоего, то и ты в отплату разори его дом». Действовавший согласно с этой пословицей Берке-султан со своей стороны поднимал на них руки. По прошествии нескольких лет, внук Абуль-Хаир-хана, Шах-бехт-хан, от природы храбрый витязь, пришел в отцовский юрт, собрал рассеявшихся и разогнанных жителей. Как дед его мирно жил с Берке-султаном, так и он обходился с ним, нимало не обнаруживая вражды своей. В один год они зимовали при устье Сыра; зимовье Шах-бехт-хана было выше по реке от Берке-султанова на один оазис. В один день Шах-бехт-хан дал приказ своему народу, чтобы он весь в этот день собрался и ночевал при его дверях, сказав: «Завтра я отправлюсь на охоту». Нукеры его собрались; около полуночи он сел на коня и поехал с ними к орде Берке-хана. Он сказал своим нукерам: «Завтра на рассвете нападем на Берке в его доме; никто из вас не бросайся на добычу, обступите кругом дом его и Берке представьте мне в руки». Когда занялась заря, они, как было приказано, окружили стан, но сколько ни искали султана, не находили его. Когда спросили слуг и невольниц, они отвечали: «До прихода вашего он был здесь; но после прихода вашего куда он делся, не знаем; каждый из нас бежал в свою сторону». Где же был султан? До времени нападения султан, неодетый, лежал в шатре; когда раздался конский топот, он, набросив на спину соболью шубу, босой, выбежал вон; тут он увидел, что вокруг него враги. Дом его находился посреди самого оазиса; пред дверьми дома было большое озеро, поросшее камышом. Время стояло холодное. Он побежал в камыш. Когда он шел по льду, камышовые спицы искололи и изранили ему ноги, непрестанно текла кровь. Он вошел в густой камыш, и, обвернув себе ноги полами одежды, сел. Шах-бехт-Шибани-хан, отыскивая Берке, хватал разбежавшихся и расспрашивал о нем. У Берке-султана был инак, уйгур, по имени Мунка; он также скрылся, но попался одному из людей, искавших Берке-султана. На вопрос его, кто он? Мунка отвечал, что он тот, кого ищут. Мунка был пеш, а тот на коне. Опасаясь слезть с коня, чтобы схватить его, он встал на коне и поднял крик: «Сюда идите, сюда идите!» Услышавшие этот зов перекликнулись между собою. Все отыскивавшие Берке-султана собрались, взяли Мунка-бия, привели его к Шах-бехт-хану и сказали: «Мы нашли Берке». Хан и все его придворные узнали, что это не хан Берке, а Беркеев инак, Мунка. Хан спросил его: «Зачем ты сказал, что ты Берке, когда ты Мунка?» Бий отвечал: «Я ел его хлеб-соль, терпел с ним неприятности в жизни и рос в одном с ним месте; а потому я поступил так для того, чтобы сыщики собрались вокруг меня, а он между тем скрылся от врага своего. Остальное тебе известно». Шах-бехт-хан одобрил поступок его и, простив кровь на нем, наградил его. После того они все стали искать Берке. Как в ту ночь выпал снег глубиною на палец, то один человек заметил на краю аула след босых ног; когда он подошел к озеру, на льду увидел капли крови; идя по кровавому следу, в густом камыше увидел сидящего человека. Он кликнул товарищей; человек десять сошлись туда, взяли его и привели к Шах-бехт-хану; он тотчас велел убить султана. Разграбив и опустошив дом его, он возвратился к себе домой.

Дочь Куджаша-мирзы была женой Берке-султана, от которого она, около двух месяцев, была беременна. Ее, как пленницу, взял себе сын Абуль-Хаиров Ходжа-Мохаммед-султан. По прошествии семи месяцев, она родила мальчика, которого назвали Джани-бек. У него был сын Искендер-хан, а его сын был знаменитый и славный Абдулла-хан; у этого сын Абдуль-мумин-хан.

Ходжа-Мохаммед-султан был человек слабоумный, и его называли Ходжагум-тинтак. Малоумие было в нем так велико, что он, бросая в огонь сало, ворожил и гадал женщинам своего аула, и говорил той или другой: «У тебя будет сын, у тебя будет дочь, тебе то и то будет»; а сам не знал, тот сын от него ли был или от другого кого; у него не было смысла понять это, и все другие люди говорили, что Ходжагум-тинтак Берке-ханова сына считал своим. Малай-хан-задя для своей выгоды не открывала ему правды. Наши старики говорили: «Абдуллах-хан в десять или в двадцать крат отомстил детям Абуль-Хаир-хановым за кровь своего прадеда Берке-султана». Не зная близкого отношения своего дома к нашему, он и его истребил, и сам умер; сын его ушел вслед за ним. После него не осталось потомства, владение его досталось чужим.

Теперь будем говорить о сыновьях Берке-султана, а после того, если Бог благоволит, скажем о младших братьях его.

История детей Берке-султановых, Ильбарса и Бильбарса

После Берке-султана осталось два сына: старший по имени Ильбарс, младший – Бильбарс, который в народе более известен под именем Билигичь. Он, когда еще кормился грудью, сделался болен и у него обе ноги изувечились; голени от самых колен высохли. Оба сына, достигнув полного возраста, были бойкими, прекрасными витязями; они жили в юрте отцовском. Шах-бехт-хан – милость Божия над ним! – овладел Мавераннегром; потому их владения отошли от них. В этом владении оставались только сыновья Ядигер-хана. Так теперь расскажем о том, как Ильбарс-хан овладел Ургенджем.

Шах-бехт-хан овладел Мавераннегром. Султан Хусеин-мирза в Герате умер своей смертью. Шах-бехт-хан пошел и отнял Хорасан у детей Султан-Хусеин-мирзы. У султана Хусеин-мирзы Джагатая было много сынов и внуков; двое или трое из них спаслись, а прочих всех Шах-бехт велел убить и в Ургендж, который был до того времени в зависимости от султана Хусеин-мирзы, послал даругу. По прошествии около шести лет после этих происшествий шах Измаил пришел к Мерву, сразился с Шах-бехт-ханом и, поразив его, предал его мученической смерти. Даруга, поставленный в Ургендже Шах-бехт-ханом, услышав об этом, ушел из Ургенджа. Шах Измаил, овладев всем Хорасаном, прислал в эту область даругу; в Харезм прислал трех даруг: одного в Хиву и Гезарасп, другого в Ургендж и третьего в Везирь. Присланные в Ургендж и Везирь были родные братья, родом арабы: ургенджскому даруге имя было Сюбхан-кули-араб, везирскому – Рахман-кули-араб. Рахман-кули-араб, по прибытии в Везирь, собрал вельмож городских, дал им большой пир и всем сделал подарки. В это время в Везире был ученый старик – кадий Омар. Он не представлялся новому правителю и, приглашенный к пиру, не пошел туда, сказавшись больным. Наутро после того дня, в который правитель давал пир, кадий Омар через посланного тайно пригласил к себе до четырех человек из почетных граждан вместе с начальниками города и сказал им: «Поздравляю вас со счастьем, какое доставляет вам новый правитель; поздравляю вас с новой верой». Вельможи изумились словам кадия и спросили его: «О какой новой вере говорите вы?» Кадий им отвечал: «Ужели вы доселе не слышали, какой веры и какого обряда шах Измаил и этот правитель?» Они с клятвою говорили: «В продолжение нескольких лет нам дается правитель от того, кто бывает государем Хорасана. И на этого мы так же смотрим». Кадий сказал им: «Уже около четырнадцати лет тому, как шах Измаил принял то вероисповедание, в котором он ныне: а это исповедание неправое», и тут он подробно объяснил им свою мысль. «При даруге мало людей, а нас много: по страху своему он этого не открывает. Пожив несколько времени, он отнимет у вас свободу и вас, первых граждан, принудит быть хулителями асхабов. Сделав вас своими, он навяжет свою веру и всему народу; а кто этого не сделает, того убьет. Вы об этом не позаботились, отстали от правоверия и сделались неверными». Выслушав эти слова, все первостепенные граждане Везиря приняли этот образ мыслей. Прошло около двух лет, и они не могли ничего сделать. В это время в Бакыргане был хороший человек Хисам эд-Дин, по прозванию Киталь, из рода Сеид-ата. Некоторые из горожан Везиря отправились к нему и сказали: «Мы хотим тебя сделать государем, истребить персов». Он им отвечал: «Народ сегодня готов признать меня государем, но завтра меня отвергнет. Если вы в самом деле хотите это сделать, то я найду государя из знаменитого рода». Везирцы спросили: «Кто же он такой?» Ходжа, несколько лет, по одному разу в год, ездил в Арку к узбекам для собрания подаяний, и потому подробно рассказал им о роде Ильбарс-хана, о его достоинствах, несчастьях и всех обстоятельствах жизни его. Два человека из жителей Везиря и один от ходжи отправились к Ильбарсу с письмом ходжи и прошением от вельмож везирских. Ильбарс вместе со своим братом Бильбарсом отправился с людьми, приехавшими за ним из Везиря, и с дороги вперед себя послал их в Везирь. Они прибили в город, известили везирцев. Все первостепенные жители собрались и из своего заседания послали к Ильбарсу человека и говорили через него хану: народ, изъявляя ему подданническую покорность, просит их приехать ночью в такое место, которое не видно из города, и там укрыться, и о том известил бы их через посланного. Ильбарс-хан так и сделал. Когда посланный везирцами к Ильбарс-хану человек возвратился и известил их о прибытии Ильбарса в назначенное место, тогда все граждане, и большие и малые, собрались, поставили к городским воротам стражу, истребили в городе всех кызылбашей, не оставив из них ни одного. На следующее утро Ильбарс вступил в город. Весь народ встретил хана и поместил его в доме, в котором жил правитель города. Народу дали общественный обед; сделав большой пир, узбеки и сарты в общем собрании единодушно возвели Ильбарса на достоинство хана, в девятьсот одиннадцатом году, в год овцы (1505–1506 г. P. X.). В прежнее время в зависимости от Везиря много было областей, из которых каждая имела своего правителя. Но около времени вступления в него Ильбарс-хана они, одна после другой, отпали от него: оставалось только три управления: Везирь, Янга Шагр, Терсек. Ильбарс-хан жил в Везире; Янга Шагр отдал в управление Билигичь-Султану, в Терсеке поставил особого правителя.

Взятие Ургенджа Ильбарс-ханом

Когда жители Везиря истребляли кызылбашей, тогда один сирота укрылся в одном пустом здании; когда наступил вечер, он вышел городскими воротами и ушел в Ургендж. Выше мы говорили, что ургенджский правитель назывался Сюбхан-кули-араб, а везирский Рахман-кули-араб. Пришед к Сюбхан-кули-арабу, он рассказал все, что только видел. Сюбхан-кули призвал к себе первостепенных жителей Ургенджа и, пересказав им о том, что случилось в Везире, говорил: «Вот уже несколько лет я ем хлеб-соль вашу. Теперь, если вы хотите, чтобы я вышел от вас, то уйду; если же угодно, чтобы я оставался здесь, то останусь». Ургенджцы на это сказали: «Славу Богу, Ирак и Хорасан под державою такого государя, каков шах Измайл! Вот уже почти пять лет, как ты здесь по его велению: от тебя мы не видели никакого притеснения и обиды. Что будешь говорить, когда предстанешь пред государя? То, что из Арки десяток узбеков пришли в Везирь? И что нам сказать государю, когда пошлем тебя к нему? Притом у узбеков нет ни домов, ни городов, они не живут постоянно на одном месте. Пройдет дней десять – и они ограбят и разорят Везирь и уйдут назад. А потому зачем вам поднимать тревогу?» Сюбхан-кули-араб сказал: «Если вы искренно говорите это, то все выдайте мне в этом присягу». Тогда все, и знатные и простые, сели и Сюбхан-кули поклялись не мыслить против него лиха и, если придут узбеки, стоять за него и с ними сражаться. Потом Сюбхан-кули сказал своему конюшему (рикабдарю): «Представь сюда воз денег!» Тот принес и положил их на землю посреди собрания. Тут Сюбхан-кули, обратясь к первым из граждан, сказал: «Найдите мне проворного, удалого джигита, который бы мог съездить в Везирь и доставить верные известия о тамошних происшествиях». Они тотчас не могли указать прямо на кого-нибудь; тут один из придворной стражи сказал: «Когда были мы еще в детстве, между нами был один человек, Иваз, по прозванию «Рыжий бык»; отец его был бойкий джигит». Он скоро явился пред ханом и сказал: «Я исполню это поручение». Тогда Сюбхан-кули сказал: «Я буду верить известиям, которые ты мне доставишь; эти деньги ты возьми себе, и считай меня единоверным с тобою». Он, взяв деньги и заставив его исповедать его веру, отправился в Везирь и, возвратившись оттуда, рассказал подробно все, что там было.

Ильбарс-хан, прожив три месяца в Везире, выступил в поход против Ургенджа. Сюбхан-кули, взяв ургенджское войско, вышел из города, и за полтора фарсанга от него дал сражение. Ильбарс, поразив его войско, преследовал его до города и вошел в него. Сюбхан-кули со всеми своими нукерами пал в битве. После этого Ильбарс-хан послал за своим семейством и имуществом и перевез его в Ургендж.

Кызылбаши, жившие в Хиве и в Гезараспе, входили в такие же совещания с сартами, как и ургенджский правитель Сюбхан-кули, и недовольные их поведением, строго держали их. Из Ургенджа узбекские наездники делали набеги на Хиву; в этих наездах некоторые погибали, а оттого при Ильбарсе число нукеров уменьшилось. Многие из людей Ядигер-хановых оставались при его доме и сыновьях. Однажды Ильбарс призвал своих беков и сказал им: «Мы прибыли сюда с немногими людьми; много из наших осталось при наших братьях. Если вам угодно, я призвал бы сюда братьев моих». Князья все отвечали: «Мы и прежде думали, что вы пошлете кого-нибудь за ними». Один старик из уйгурского племени, который в это время сидел у дома, потому что ему недостало в нем места, встал со своего места, вошел к хану и, сложив руки, почтительно сказал ему: «Опытные из прежних узбеков говорили: порукою в благоденствии государства есть милость к подданным, а признак расстройства государственного есть любовь государя к своим родственникам». Ильбарсу показались эти слова злонамеренными. Все бывшие тут беки, ругая этого человека, говорили: «Такие ничтожные люди, ссоря между собой родственников, в ласковых словах рассыпают вражду. Очень хорошо будет, когда ты таких злонамеренных людей, расстраивающих своими словами, истребишь одного за другим, после того как прибудут сюда ваши братья».

Прибытие в Ургендж детей Абулек-хановых и Аменк-хановых. Взятие Хивы, Гезараспа и пограничной части Хорасана. Приведение в подданство тюркменов, живших в Абуль-хане, Манкышлаке и Дабистане

В это время всех четырех сынов Ядигер-хановых не было уже в живых. К детям их Ильбарс отправил посла со словами: «Мы, по прибытии в сию страну, овладели Везирем и Ургенджем; из Хивы и Гезараспа кызылбаши еще не вышли. Если вы хотите прибыть сюда – о чем я молю Бога, – то здесь найдете себе подданных; угодно ли будет вам принять управление областями, они есть; захотите ли владеть жителями на полях хорасанских, они там есть; есть тюркмены в Абуль-хане и Манкышлаке». Когда посланный пересказал это, тогда сын Абулек-хана и шесть сынов Аменк-хана со своими домами и людьми переехали в Ургендж. Ильбарс-хан сам взял Везирь, а им отдал Ургендж. После того дети Аменк-хановы делали много набегов на Хиву и Гезарасп, опустошили их области; кызылбаши от страха убежали. Владея Хивою, Гезараспом и Катом, они стали делать набеги на Хорасан. В это время шах Измаил умер. Правители всех областей, находящихся на северной стороне Хорасанских гор, к востоку до Мегины, к западу до Даруна, страшась узбеков, бросили свои области и убежали. Таким образом владения узбеков расширились: начальники их вступили в те области и делались владетелями их. Отселе они делали многократные опустошительные вторжения в Хорасан, на юге, и в Абуль-хане и Мангышлаке, на западе.

Мы выше говорили, что младший брат Ильбарс-хана, Билигичь, когда кормился грудью, сделался калекою, что у него высохли обе ноги ниже колен и он сидел на бедрах. Потому он не мог садиться на коня и ездил в тележке. Устроив в ней место для спокойного и удобного сидения в ней, он велел оковать железом колеса ее. Запрягая в нее проворных аргамаков, он в сопровождении четырех, пяти храбрых джигитов всегда ездил на сражение в Абуль-хане и Мангышлаке. Он был стрелок, не делавший промаха. Стоя на коленах в тележке, в которой он будто лежал, он прямо несся между стрелками, окружавшими его с левой и правой стороны. В жарких сшибках, предводительствуя джигитами, он всегда был в передних рядах. Наклонившись на переднюю сторону тележки, кричал джигитам: «Так иди! Этак иди! Вперед! Назад!», равняясь с рядами всадников, он сражался; его тележка, запряженная аргамаками, не имея тяжестей, не отставала от вершников.

Некоторые из тюркменов, сделавшись подданными, давали подать, а некоторые бунтовали. Не было прямо определено, какое давать количество дани: иногда давали много, иногда мало. В истории Суфиян-хана мы скажем – если Бог позволит – о приведении в определенность имения тюркменов и о сборе дани с них.

Такой образ действий продолжался несколько лет. Билигичь-султан умер, а после него и Ильбарс-хан. После Ильбарс-хана осталось восемь сынов: старшему имя Султан-гази, второму – Мохаммед-гази; имена прочих неизвестны. От Билигичь-султана осталось пять сынов; старший назывался Султан-хаджи, другие неизвестны по имени. Замечаем, что Ильбарс-хан, овладев Везирем, в память того, что он взял эту область из-под владычества кызылбашей, к имени каждого из своих сыновей придавал прозвания гази: такой-то – гази, этот-то – гази. Младший брат его, Билигичь-султан, к именам своих сынов придавал прозвание хаджи: такой-то – хаджи; этот-то – хаджи.

В то время между потомками Ядигер-хановыми не было никого больше Султана-хаджи, сына Билигичь-султанова; его перевели из Янга-шагра в Везирь и поставили ханом. У Султана-хаджи было немного подданных и войска. Народ, имение и управление державой было в руках Ильбарс-хана, а по смерти его в руках старшего сына его, Султана-гази, юноши умного, храброго и гордого. В то время между народом распространилось мнение: «Султан-хаджи правит отчасти хорошо, отчасти худо. Но распоряжения Султана-гази есть отрада – что об этом и говорить? Но в нем самый большой порок – скупость». Он Султан-хаджи-хану доставлял только две доли: одну так называемую ханскую, другую – столовую. Султан-хаджи-хан, прожив только один год, ушел вслед за отцами своими.

После Султана-хаджи самым старшим из прочих лиц ханского дома был сын Абулек-ханов, Хасян-кули; его возвели в достоинство ханское и отдали ему Ургендж. Все ханские дома были дети троих сыновей Ядигеровых. При этом общем происхождении, они, разделившись на три части, распались на три особые владетельные линии. При Хасян-кули-хане детей Ильбарс-хановых, детей Билигичь-султановых и сверх других малых семейств их, больших домов было больше десяти. Главой всех их был Султан-гази. У Аменк-хана было шесть сынов: старший – Суфиян, второй – Бучага, третий – Аваниш, четвертый – Кал, пятый – Акатай, шестой – Аганай. Много детей также было у этих шести сыновей. При Хасян-кули-хане, кроме этих шести, еще других больших домов было шесть. Хасян-кули-хан был один сын у своего отца, но у него самого было много детей: старший сын в его семействе был Билаль. Оба, отец и сын, не имели ратного духа. С одной стороны, многие из бойких детей Ильбарс-хановых, и с другой – многие из бойких детей Аменк-хановых, недовольные тем, что Хасян-кули-хан один владеет доходами ургенджскими, согласясь между собою, восстали против него. Против их многих Хасян-кули, выступив с небольшими силами, биться с ними не имел сил; не имея способов бороться с ними, он заключился в Ургендже. В то время этот город еще не имел крепости Эйрек (она уже после построена Иш-султаном). Все они осадили Ургендж; все начальники осаждавших, устроив полки свои, приступили к хорасанским воротам. Хасян-кули-хан с пешими полками вышел из ворот, построил их в битве, приставив тылом ко рву. Осаждавшие, действуя конницей, осаждаемые пехотой, сильно бились между собой от предполудня до вечера. Младший сын Аменк-хана, Аганай-султан, которому тогда минуло двадцать лет, сражался с утра до полудня и, желая отличиться пред своими, не умевшими преодолеть врага, взяв под начальство наездников, ударил на врага, врубился в пехоту его, но не мог воротиться с места, куда пробился, и на краю вала, пронзенный копьем одного из воинов, пал; толпа пехотинцев стрелами убила сперва под ним коня, а потом и ему самому рассекла голову. (Это так раздражило осаждавших, что они, ударив всеми силами на войско Хасян-кули-хана, заставили его скрыться в городе.) Пехота, копеейщики и остальное войско, вступив в город, произвели большую тесноту; недоставало места для помещения и после того, как они расположились опять по своим палаткам. Начальники перечислили всех жителей и, раздав нукерам должную плату, заперлись в городе, думая, что неприятель, не имея возможности взять Ургендж, решится снять осаду. Смерть Аганай-султана сделалась причиной смерти Хасян-кули-хана и причиной страданий для многих. Если бы он не был убит, то Хасян-кули-хан не возбудил бы против себя кровавой мести. Может быть, после нескольких дней осады они, дав осажденным дорогу, выгнали бы их из Ургенджа и благополучно проводили бы их в чужой юрт. Смерть Аганай-султана сделалась неисцельною раной и тяжким ударом. Ургендж, город многолюдный, очень скоро почувствовал голод, так что ослиная голова продавалась по двадцати тенке, но и за эту цену не находили на один вертел. В кругу ургенджских мулл быль один очень зажиточный человек; у него были некоторые дела с одним из простых горожан. Однажды он приходит к нему в дом, видит, что один белобородый из мулл сидит в доме; хозяин положил на блюдо половой член лошака и говорит гостю: «Это крошево, обложенное лошадиным паховым салом». Таковы делались приготовления столовые на всех вертелах того времени! Такое положение жителей продолжалось два месяца. Поэтому судите, что было после. Жители, истомленные, начали выходить из города; в нем осталось немного жителей, так что для защиты города недоставало людей. Через четыре месяца он был взят. Хасян-кули-хана и старшего сына его, Билаль-султана, убили; детей с матерью отправили в Бухару. В настоящее время из этого семейства до пятнадцати человек живут в Синде.

История Суфиян-хана

После того возвели на ханский престол Суфиян-хана и отдали ему Ургендж; Везирь, Янга-шагр, Терсек в Хорасане, Дарун и манкышлакских тюркменов взяли внуки Берке-султана, из которых главным был Султан-гази. Дети Аменк-хана заняли стоящие по берегам реки города: Хиву, Гезарасп, Кат, Булдусаз, Никчегу; стоящие в горах: Багабад, Нисай, Эсюрд, Джегарду, Мегину, Чегчу; и наконец тюркменов, живших в Абуль-хане и Дабистане. Все эти владения разделив между собой, соответственно степени права каждого, четыре сына Аменк-хановы жили со спокойным сердцем.

В Абуль-хане в то время жило тюркменское племя Ирсары[90]: Суфиян-хан отправил к ним человека с такими словами: «Божественный закон установил давать зякат (сороковину). Потому вы из своего имения каждогодно должны давать сороковину, а я тогда не буду посылать от себя людей, с тем чтобы они хищнически собирали ее». Тюркмены изъявили покорность этому распоряжению и каждый год со своих имений охотно доставляли хану зякат. Так они делали в продолжение нескольких лет. Суфиян, отправляя людей для сбора дани, в большие участки посылал по человеку, и по человеку в два или даже три малые участка. В один год он также распорядил сбором. Когда сборщики отправились, их всех, и хороших и дурных, по счету оказалось сорок человек. Каждый из них объезжал все деревни: побывав в одной и обобрав ее, отправлялся в другую. Джигиты тюркменские сделали заговор между собой, и каждый из них убивал комиссара, когда он являлся в его жительство. Чрез несколько времени довели это до сведения хана. Сильно раздраженный таким поступком тюркменов, хан с четырьмя своими младшими братьями взял конницу и отправился в Абуль-хан.

В то время переезд из Ургенджа в Абуль-хан был как переезд из села в село, потому что река Аму от крепости Ургенджской текла к восточной стороне горы Абуль-хана; от подошвы этой горы она, обогнув на южную сторону, шла к западу, отселе текла к Угурдже и вливалась в Мазандеранское море. На обеих сторонах Аму, до самой Угурджи, были нивы, виноградники и деревья. Весной жители выходили на места возвышенные; когда являлись мухи и слепни, люди, имевшие стада, уходили к дальним колодцам, находящимся в расстоянии от реки почти на два дневных пути, когда же прекращался овод, они приходили опять на берега реки. Обработанность и населенность страны превосходили описание. По обеим сторонам реки, от Пишкара до Кара-Киджита, жило поколение Адаклы-Хызр, или от Кара-Киджита до западной стороны горы Абуль-хана, по обоим берегам реки жило поколение Алий. Отселе до того места, где река вливалась в море, жили верблюдоводы. Но обратимся к нашему рассказу.

Каждый из начальников войска, по прибытии на границу Тюркменской земли, построясь в ряды, (каждый) со своей стороны, отрядил наездников для нападения. Ирсари и хорасанские салуры жили вперемежку одни с другими. Успех нападения был таков, что нападшие не могли увести с собой всего скота, малолетних детей побрали в плен; некоторые спасались бегством в одно место, в котором не подвергались наездам по неудобству проехать туда на коне; там, на северной стороне Абуль-хана, есть безопасная долина. Между ней и Абуль-ханом идет дорога, на три дня для верхового ездока; ее называют Джутак. Невыгода проезда по этому пути та, что неприятель, не запасшись водой, если бы захотел овладеть сим местом, то хотя бы сто лет трудился взять его, не успел бы: там идет одна тропинка, по которой проходит один только вьючный вер-блюд. Мне, убогому, приводилось много раз видеть этот путь. Тюркмены ушли в это место и там скрылись. Хан, когда собрались его наездники, осадил Джутак. Тюркмены держались в нем около двух дней; но от недостатка воды пришли в изнеможение. Семеро из старейшин их спустились с горы и поспешно отправились в стан Акатай-хана. Изъявив ему свою покорность, они говорили: «Мы слыхали, что в земле узбеков дом и все владение принадлежат младшему сыну, начиная с отца, все старшие братья оказывают почет младшему брату. По рассказам известно нам, что ты младший из сынов, оставшихся после Аменк-хана. Потому мы ныне умоляем тебя: испроси у старших братьев твоих прощение нам в вине нашей. Все мы клянемся, что будем преданы тебе и что наши потомки будут покорны каждому потомку Акатай-ханову и никогда не отвратят от них лица своего». Акатай-хан послал этих людей назад, велел им представить к себе всех людей, способных к делам. Они, явясь к Акатай-хану, дали пред Кораном клятву на покорность ему. Акатай-хан, оставив тюркменов в своем стане, отправился к старшему своему брату Суфияну и просил прощения тюркменам в преступлениях их, и он простил им. От него он ходил к Бучаге-хану, потом к ставке Аваниш-хана и Кал-хана; все они сказали: «Для тебя мы прощаем их и забываем вины их: делай с ними как знаешь». Акатай-хан, возвратившись в свой стан, рассказал тюркменам, что видел и слышал. Сердца их готовы были разорваться от радости. После того он рассказал тюркменам: «Старший мой брат простил вам вину: так вы теперь что дадите за провинность?» Они отвечали: «Что вы прикажете нам, то мы и дадим». Акатай-хан сиросил: сколько человек из ханских нукеров убили вы?» Тюркмены, сосчитав их, отвечали: «Сорок человек, и хороших и худых». Султан сказал: «Так вот решение: нынешний год вы уже поплатились, потерпев разорение от наезда на вас. В следующий год – Бог велит – в уплату за кровь каждого убитого дайте моему брату тысячу овец. А на следующее время сколько вам давать, о том вы сами переговорите с моим братом». Они охотно приняли это условие. Потому хорасанские салуры обещались дать шестнадцать тысяч овец, поколения Теке-Сарык и Ямут – восемь тысяч овец, поколение Ирсари должно было дать шестнадцать тысяч овец. Все названные здесь подданные поколения составляют один урук; всех их называют каменными салурами. Хан возвратился в Ургендж; в следующий год он посылал сборщиков подати и десять первостепенных князей тюркменских сполна отдали сборщикам сорок тысяч овец и с большими дарами представлялись хану; во второй год хан опять отправил к ним человека за данью, они опять ее внесли. Эти сорок тысяч овец оставались на их шее до нескольких раз.

Скажем здесь также о количестве дани, доставляемой прочими тюркменами. По прошествии нескольких годов после сих событий разложена была дань и на прочих тюркменов, какую они должны были вносить по расчету соразмерно числу человек и количеству их скота. Поколение Ички-Салур доставляло хану шестнадцать тысяч овец и сверх того тысячу шестьсот овец для зареза на ханскую кухню. Эту последнюю дань назвали котловыми овцами, а те шестнадцать тысяч овец назвали податными овцами, и отдавали их на содержание нукеров. Но сверх количества податных овец, которых доставляло каждое поколение тюркменов, они брали на себя десятую часть из котловых овец: истратив казенных овец, они еще собирали себе, говоря обязанному взносом дани: «Ужели не дашь ты овцы для зареза к государеву столу?» Поколение Хасян-или доставляло шестнадцать тысяч податных овец и тысячу шестьсот котловых овец; из них десять тысяч давали поколения Икдур и Чаудур, а четыре тысячи небольшие поколения Арабечи давали четыре тысячи податных овец и четыреста котловых овец. Гоклан давали двенадцать тысяч податных овец и тысячу двести котловых овец. Адак-или – двенадцать тысяч податных овец и тысячу двести котловых овец. На берегах реки Аму жили три поколения тюркменов, занимавшихся земледелием, которых называли Учь-Иль («три поколения»), именно: Хызр-или, Адак-или и Алий-или. С их земледельческих промыслов брали десятину. Тюючи («занимавшиеся верблюдоводством») и Алий-или платили также и скотом; Адак-или давали воинов.

По прошествии нескольких лет Суфиян отошел к милосердию Божию.

История Бучаги-хана

По смерти Суфияна Бучага-хан переведен был в Ургендж и возведен на ханский престол. У Суфияна было пять сынов: первый – Юсуф, второй – Юнус, третий – Алий, четвертый – Агиш, пятый – Пеглеван-кули; всем им пятерым отдали Хиву. Во время Бучаги-хана в Бухаре был ханом Обейд-хан. Он в несколько походов на Хорасан овладел некоторыми городами его: в места, не занятые им, непрестанно отправляли экспедиции узбеки и жителей их брали в плен. Узбеки, владевшие Эсюрдом, Нисаем, Даруном, также наездами опустошали Хорасан до Таиль-Кюпрука: если возвращалась одна партия, отправлялась туда другая. Между Хонджедом и Асфараином до Нися лежит большое пространство пустопорожней земли. Владетели тех двух мест не занимались ни возделыванием земли, ни скотоводством; зимой и летом они укрывались внутри курганов. Поэтому шах Тахмасп, быв много обеспокоиваем тем, отправил посла к Бучаге-хану с такими словами: «Я желаю быть сыном хану. Тимур взял за себя супругу из потомков Чингисхановых, и потому доселе его называют Тимур-Кюрекан; и мое сердце ищет также быть в родстве с потомками Чингисхана. Тогда самый сильный враг мой такой, каков был Хункар, скажет: шах Тагмасп женат на дочери узбекского государя; в хорошем родстве он». У Бучаги-хана не было дочери; у старшего брата его, Суфиян-хана, была дочь, пришедшая в полный возраст, по имени Аиша-бикя; ее они согласились отдать за Тагмаспа. Мы говорили, что у этой девицы было пять родных братьев. Из числа их Агиш-султан был человек бедный, скудный и больной. Под начальством его хан отправил девять человек. С дарами от невесты они явились к шаху, который для встречи их выслал своих беков и, приняв их при многолюдном собрании, сделал им угощение и оказал почеты беспредельные. Агиш-султану он отдал город Хонджед, которым он после правил тридцать лет до своей смерти, не выезжая из этого города ни в военные походы, ни в другие путешествия. Бучаге-хану шах послал девять кинжалов, оправленных золотом, девять кинжалов, оправленных серебром, девять шатров, у которых верхи были из парчи, а низ из полотна; постель и уборы приемной части шатра блестели золотом и серебром, девять коней с седлами и уздами, тысячу кусков шелковых тканей. Хан также отправил невесту с приличным ей приданым.

После того совершилось несколько кругов времени и Бучага-хан помер.

Царствование Аваниш-хана

В Ургендже возвели Аваниш-хана на престол ханский. У Бучаги-хана было три сына: старший назывался Дост-Мохаммед, второй – Иш-Мохаммед, третий – Бурум, которого также звали Иш-дост[91]; им обоим хан отдал Кат. У Аваниш-хана было три сына: старший по имени Дин-Мохаммед-хан, второго звали Махмуд, третьего Алий-султан. Дин-Мохаммедова мать была куплена у купца, привезшего ее из манкытского поколения; она была лицом черная. Сама о себе сказывала, что была дочь такого-то манкытского мирзы, родившаяся ему от наложницы; что когда разорен был манкытский юрт, один человек взял ее в полон и продал купцу. Также мать двоих малолетних сынов его происходила от манкытских князей. Дин-Мохаммед-хан, когда был отнят от груди, отдан под смотрение матери Али-султановой, Бииме. Государи всех своих жен, взятых из манкытских княжон, зовут Биим. Биим очень слабо смотрела за воспитанием Дин-Мохаммед-хана. Дин-Мохаммед-хан, на шестом году своего возраста, играя с детьми, построил крепость, и некоторых из детей поставил в крепости, а других вне ее, сказал последним: «Возьмите эту крепость; кто из вас войдет в нее, того и награжу; а тех, кто за трусостью отстанет, накажу смертью». Приходит Биим и говорит: «Делал бы что тебе сроднее, вместо городов и крепостей тебе камни и земля!» Дин-Мохаммед почтительно встал и, сложив руки, представил себя в положении отдающего честь. Биим оскорбилась этим и говорила: «Я его браню, а он мне отвечает важничаньем!» Дин-Мохаммед-хан сказал: «Вы изволили сказать, что для меня есть камни и земля; ими наполнит Бог рот твой. Но в то же время из земли и камней строятся города и крепости». Соответственно такому настроению души, по воле Всевышнего Господа, была и его деятельность.

Дин-Мохаммед-хан, в зависимости от отца, достиг девятнадцатилетнего возраста. Отец не давал ему ничего. В то время пограничная часть Хорасана до Астрабада была в зависимости от ургенджских государей: ее звали горной стороной, а Ургендж – речной; обе эти части составляли юрт ургенджского государя. Предприимчивые из ургенджских джигитов ходили в Хорасан, делали набеги на кызылбашей и оттуда возвращались с добычей. Дин-Мохаммед-султан подговорил несколько джигитов пуститься с ним в Астрабад и Мазендеран; с десятками четырьмя отправился туда, не спросив позволения у отца. По берегу реки он пришел к Чикдалик-Тугаю, оттуда перешел к колодезю Динар. Когда он ехал отселе дальше, ему повстречался человек с шестью верблюдами и тридцатью овцами. «Куда едешь?» – он спросил его. Этот отвечал: «Я слуга такого-то человека из придворных чиновников Мохаммед-гази-султана. Я ходил к тюркменам за данью; взяв этот оброк, возвращаюсь теперь в Дарун». В это время правителем Даруна был сын Ильбарс-ханов, Мохаммед-гази-султан. В числе овец был желтый козленок. Дин-Мохаммед-султан сказал: «Отдай нам этого козленка. Если Бог благословит наш путь, то мы по возвращении отплатим с избытком». Тот не согласился. Султан осердился, велел связать и прибить его, а всех верблюдов и овец его взял и поехал дальше. Когда я был в детстве, слышал от стариков слова: «Не делай худого дела, думая: оно небольшое, что из того будет?» Эта коза была поводом к пословице: «Наш город разорен из-за желтого козленка». Теперь скажем об этом разорении.

Дин-Мохаммед-султан вступил в Астрабад, сделал три набега на кызылбашей и с большой добычей возвратился к отцу. Между тем тот человек – сборщик подати, у которого велел он отнять овец, по приходе к своему господину рассказал случившееся с ним. Князь пересказал о том Мохаммед-гази-султану. Гази-султан сильно рассердился на поступок Дин-Мохаммед-султана, отрядил большое число людей на дороги, по которым должно было ему ехать назад, с тем чтобы они его подстерегали. Таким образом, когда он возвращался, ничего не опасаясь, его схватили. Отняли у нукеров его добычу и все, что у них было, и сделав им много неприятностей, бросили их, а Дин-Мохаммед-султана взяли с собой и представили к Мохаммед-гази-султану. Он посадил его в один дом, велел запереть двери и, приставив стражу из нескольких человек, приказал неотходно стеречь его. А из нукеров его, оставшихся пешими, многие разошлись по своим домам, к которым шли они, то падая в изнурении, то снова вставая по отдохновении; некоторые из них, правдивые, не зная, что сказать по возвращении в свой юрт, когда султан их в неволе, разошлись по селениям, лежащим на большой дороге в Кюрдише, и кормились, или выпрашивая милостыню, или нанимаясь в водоносцы. Нукеры, возвратившиеся в свои домы, рассказали все, от начала до конца, случившееся с ними. Эти вести донесли Аваниш-хану. Он ничего не сказал, потому что отец мало заботился о Дин-Мохаммед-султане, и особенно потому, что хану в это время было уже пятьдесят лет; а так как мать Али-султана была в одних годах с ханом, то он недавно взял за себя красивую младшую сестру Мохаммед-гази-султанову. Мохаммед-гази-султан, несколько дней продержав под стражей Дин-Мохаммед-султана, захотел возвратить его к отцу. У него был нукер из уйгуров, по имени Риша-Худай-бирди; ему он отдал его на руки и, прикомандировав к нему человек шесть, сказал: «Свяжи ему ноги под брюхом лошади и, не останавливаясь нигде ни днем, ни ночью, скорее вези его к хану, передав ему от меня благожелание, скажи, что я слышал, будто бы это дитятко уезжало без позволения отца; скажи, что оно здесь наделало такие-то дела и за то я поучил его». Тогда Риша-Худай-бирди с человеками шестью, взяв султана, пустился в дорогу и поспешно ехал. Во время ночных переездов Дин-Мохаммед-султан в тех местах, где он предполагал жительства, распевал песни; цель этого была та: мои нукеры, в этих жительствах меня дожидавшиеся, как скоро услышат мой голос, узнают по нему меня и ко мне явятся. Но всякий раз как султан пел, Худай-бирди говорил слово риша. Это слово для султана было острее стрелы или сабли; а у Худая-бирди это слово было обыкновенным присловьем, за которое его и звали Риша-Худай-бирди. Дин-Мохаммед не знал его привычки к этому присловью и с досадой думал про себя, что он этим словом насмехается над ним. Они приехали в Кюрдиш на заре. Там было много людей. Из казаков султана в этом селении было человек до шести. На топот конский казаки встали. В это время султан запел, они услышали его голос, узнали и сбежались к нему. Худай-бирдию требовалось сделать остановку и он хотел остановиться в жительстве; султан ему сказал: «Мне стыдно здесь останавливаться, поедем дальше и остановимся в другом месте». Худай-бирди согласился и поехал далее. Когда стала заниматься заря, он остановился и все с ним бывшие сошли с коней. Казаки султановы ехали следом за ними. Один из них, разорвав перевязку на ногах султана, освободил его. Султан схватил саблю Худай-бирдия и ей ссек ему голову; другие убили его провожатых. Засыпали кровь песком, а трупы оттащили дальше от дороги и зарыли. Султан всех обязал клятвой нукеров своих никому не сказывать об этом деле. После того он приехал в Ургендж, явился к отцу и на расспросы об его отсутствии сказал ему: Мохаммед-гази-султан, человек обязательный, удержал его у себя; подарил ему коня, одежду и, хорошо угостив, отпустил его от себя. Отец поверил.

В тот же день Дин-Мохаммед призвал с рынка одного резщика, велел ему вырезать печать с именем отца, также печать с именем жены отца, дочери Мохаммед-гази-хановой. От имени Аваниш-хана написал такое письмо: «После молитвы к Богу о здравии Мохаммед-гази-султана мое слово к нему: сестра твоя больна; Богу одному известен конец ее жизни. У ней теперь одно только желание: видеться с тобой». От имени сестры написал письмо: «Свидетельствуя тебе, брат мой, мою полную покорность, извещаю тебя, что я с некоторого времени больна и потеряла всю надежду оправиться от своей болезни. Теперь у меня остается единственное желание: увидеться с тобой прежде моей смерти. Прошу, приезжай скорее; иначе мы увидимся только на том свете». Поручив оба свои письма одному из своих надежных нукеров и внушив ему, что еще пересказать сверх написанного в них, он послал его на двух лошадях. Потом он призвал к себе тех джигитов, которые с ним были в его поездке, и кроме них присоединил к себе человек до двадцати, и с ними каждый день делая пирушки, велел им внимательно делать осмотры на дороге Хорасанской. Посланный Дин-Мохаммед-султаном доставил письма Мохаммед-гази-султану. Прочитав письма, он поспешно отправился в Ургендж. Въехал в город ургенджскими воротами, он вступил в дом хана. Сошедши с коня, побежал к сестре. В этот день должно было пролиться крови Мохаммед-гази-султана. Аваниш-хан в этот день с утра отправился на ястребиную охоту. Дин-Мохаммед-хан, который ночь и день подстерегал известия от своих нукеров о приезде Гази-султана, поспешно собрал их к себе. Это было в средине между утром и полуднем в весенние дни. Мохаммед-гази-султан вошел в дом, в котором жила сестра его; она не знала о его приезде; увидев его, она встала и встретила его. Султан сказал: «Слава Богу, ты выздоровела! Прочитав в твоем письме, что мы едва ли увидимся до дня воскресения, я, не останавливаясь ни днем, ни ночью, спешил сюда». Сестра ему сказала: «Я не была больна, и к тебе не писала». Услышав это, он испугался и, не останавливаясь, торопливо вышел. Он услышал топот, производимый Дин-Мохаммедом с товарищами, собравшимися толпой. Он наверно узнал о беде, ему грозящей; но, боясь войти в дом, он побежал в другую сторону. Ему попалась большая дверь, он побежал в нее и увидел конюшню, в которой никого не было; осмотрев ее, он не нашел места, чтобы скрыться. Прислушиваясь, он слышал топот людей, которые бегали. Объятый сильным страхом, он искал места, где бы скрыться, но не находил. Не зная куда деться, он увидел большую кучу навоза из конскаго помета; разрыл ее и, покрыв себя корзиною, лег в нее. Дин-Мохаммед-султан с человеками пятьюдесятью нукеров вбежал в дом отца; все, рассеясь, искали Дин-Мохаммеда, но не находили; спрашивали прислужниц, но никоторая не знала, где он, одна из них сказала, что видела, как он пошел в ту сторону. Дин-Мохаммед-султан побежал туда, все нукеры обыскали дом; один из них вошел в ханскую конюшню. Осмотрев все стойла, он шел назад и увидел на навозе красный лоскут и, когда подошел, чтобы узнать, что это лежит, увидел, что это край одежды, и побежал сказать о том Дин-Мохаммед-султану, и он пришел, вытащил Гази-султана из-под корзины и отрубил ему голову. Тотчас разнеслась в городе весть, что Мохаммед-гази-султан убит. Расстояние между Ургенджем и Везирем на путь шести агачей. Один из нукеров султана Гази-султана приезжал в Ургендж и в тот же день уехал к султану Гази-султану и рассказал ему о случившемся в Ургендже. Младшая жена султана была дочь Суфиян-хана, у которого также был сын Алий; он в это время приехал туда для свидания с сестрой. Султан Гази-султан, услышав о смерти своего младшего брата, не посоветовавшись ни с кем и не размыслив надлежащим образом, в гневе на своего родственника, схватил своего шурина Али-султана, лежавшего тогда в его доме, и убил его. Аваниш-хан возвратился с охоты, увидел убитого Мохаммед-гази-султана, спросил: «Где Дин-Мохаммед?»; ему сказали: «Убив Мохаммед-гази-султана, он тотчас со своими нукерами ускакал, страшась вас; куда скрылся – не знаем». Хан говорил: «В удовлетворение моим братьям и моим бекам я готов сделать все, что вы скажете к спасению моей державы». Тут приехал человек из Везиря с известием, что Султан-гази убил султана Алия. Услышав эту весть, хан, изумленный ею, не знал, что делать. Его младшие братья Кал-хан и Акатай-хан, дети его старших братьев, Суфиян-хана и Бучаги-хана, узнав это, перешли в Ургендж, предполагая, что подданные султана Гази-султана начнут войну с Аваниш-ханом, также подданные Аваниш-хана пришли в Ургендж; дети Аменк-хана со своей дружиной собрались в Ургендж. Подданные детей Ильбарс-хановых собрались в Везирь. Аваниш-хан, как ни желал помириться с ними, но его младшие братья, племянники – дети старших братьев – и все нукеры не согласились. Они пошли на Везирь. Султан Гази-султан каждый день посылал человека к детям Билигичь-султана в Янга-шагр, с прошением, чтобы они скорее шли к нему. Они извещали, что идут, и все еще не приходили. Прежде прибытия их, дети Аменк-хана подошли к Везирю. На восточной стороне Везиря, в расстоянии от него на один фарсанг, на краю поля, на месте, называемом Кум-кенд, стояло селение, которое в то время было прекрасно устроено. Султан Гази-султан со своим войском выступил из Везиря и шел в Кум-кенд. Султан Гази-султан народу своему мало оказывал милостей, но много делал обид; много дел возлагал на свою дружину, но мало награждал ее, потому подданные крайне не любили его. Оба войска построились в боевой порядок. Когда Султан-гази расставлял к сражению свои полки, и, увидев, что в одном месте мало было людей, сказал: «Тут надобно поставить больше войска»; тогда один из узбеков, которых в войске его было много, вскричал: «Если тут мало людей, то поставь в строй твоих лошадей и коров». Кто сказал это – за многолюдством осталось неизвестным. Султан не обратил на это внимания и проехал, не сказав ни слова. Оба войска вступили в битву. Аваниш-хан одолел врага и, преследуя его, в тот же день вошел в Ургендж. Там он велел убить шестнадцать человек из взрослых и малолетних детей Ильбарс-хановых, начиная с султана Гази-султана.

У султана Гази-султана много было жен: из них одна была дочь Тюркмена, Улуг-тубя-Зенбиль-бека, взятая им во время набега на тюркменов, живших в Бурме, как звалось одно из хорасанских мест. От нее было у него два сына и две дочери. Старшему сыну имя было Омар-гази-султан, младшему – Шир-гази-султан. Старшей дочери было имя Зюгра-ханым, младшей – Нунаш-ханым. Это семейство взято было нукерами Акатай-султана; Омар-гази-султану было пятнадцать лет; Шир-гази-султану было двенадцать лет. Другие из сынов Аменк-хановых, разграбив дом султанского семейства, убили сынов хана, доставшихся им в добычу, а дочерей и жен взяли в неволю; но Акатай-хан ничего не взял и сохранил жизнь доставшихся ему детей; жену султана Гази-султана, дочь Улуг-тубя-Зенбиль-бекову, вместе с двумя дочерями и двумя сынами ее, отправил в Бухару, дав им коней и верблюдов и человек пять в провожатые. Дети Билигичь-султановы, по выступлении в поход из Янга-шагра, когда приближались к Везирю, услышали, что султан Гази-султан вышел из него против неприятеля и перешел к Кум-кенду. Поспешно пошли туда; прибыв на место, видят, что тут была битва, видят трупы убитых; узнав, чем кончилась битва, они не возвратились домой, а через верхние области ургенджские ушли в Бухару. Из этого дома было много человек в Мавераннегре. Это было в девятьсот семьдесят четвертом году гиджры (1563–1564 г. P. X.). Теперь этот род пресекся и от него никого не осталось. Горная и речная стороны достались детям Аменк-хановым. Аваниш-хан жил в Ургендже; они полюбовно разделили между собой другие области и тюркменские земли жили спокойно. Дарун, владение Мохаммед-гази-султана, отдали Дин-Мохаммед-султану: «Он, – говорили ему, – твоя добыча».

Взятие Ургенджа Обейд-ханом

Омар-гази-султан, сын султана Гази-султана, был юноша-боец. В Бухаре, когда он пришел туда, вступил в службу к Обейд-хану. Он неотступно просил себе у хана помощи. Обейд-хан слышал о разорении Ургенджа. «Если я туда поеду, то половина владений детей Аменк-хановых будет моей», – говорил он. После сего все сыновья Абуль-хаир-хана, согласившись между собой, выступили в поход: из Ташкенда Берак-хан, из Самарканда Джеван-мерд-хан, из Хисара внуки Хамзы и Мегдий-султана, из Бухары Обейд-хан; все они пришли к Ургенджу. Дети Аменк-хановы, жившие в Хиве и Гезараспе, не имея сил стоять против них, убежали к Аваниш-хану; но и Аваниш-хан, не смея оставаться в Ургендже, со всеми поспешно ушел в степь. Обейд-хан, вступив в Ургендж, послал вслед за Аваниш-ханом войско, которое настигло его на дверной стороне Везиря, в местечке Бият-кыри и разбило их. Он отдал Аваниш-хана Омар-гази-султану, как повинного мести за кровь, и Омар-гази-султан убил Аваниш-хана; но Акатай-хану Обейд-хан даровал жизнь; Кал-хана также спасли внуки Хамзы и Мегдиевы, правители Хисара. Обейд-хан отдал Ургендж своему сыну Абдул-Азизу и там оставил его. Он не потревожил ни сартов, ни тюркменов, ни других жителей; не переломил ноги ни у одной курицы их, ни одной вещи не передвинул со своего места. Но узбекские роды рассчитал на четыре отдела: один отдел из них взял в свою власть Обейд-хан, другой – правители Хисара, третий – правители Самарканда, четвертый – начальники Ташкенда; каждый из них, доставшихся на его долю людей поручив человеку, велел перевести их в свою область.

Сыновья Аваниш-хановы, Махмуд и Алий-султан, спаслись от рук врага и убежали в Дарун к Дин-Мохаммед-хану. Алий-султан был тогда на седьмом году. Дети Суфиян-хана, Юсуф и Юнус, также не попались в руки врагу, ушли к Дин-Мохаммед-султану: так что все, как из ханских, так из частных домов, спасшиеся от неприятеля, собрались в Дарун, при Дин-Мохаммед-султане. Дети Акатай-хана, кроме старшего, Хаджим-хана, были малолетни; они вместе с отцом и матерью перешли в Бухару. Хаджим-хану было тогда восемнадцать лет. Когда неприятели во время нашествия напали на жителей, он не мог спасаться бегством. При отце его был добрый нукер, по имени Джан-сеид из поколения Дурбан, человек умный, заведывавший всем имением хана; Хаджим-хан ушел в его дом; оделся в старый изношенный чекмень, взял в руку укрюк и в таком виде пас лошадей Джан-сеида. Самаркандские правители взяли в плен дурбанцев, перевели их на жительство в Кызыл-рабат. По прошествии трех месяцев ургенджцы, узнав его, начали говорить друг другу: «Я видел Хаджим-султана, сына Акатай-ханова; он пасет лошадей Джан-сеидовых». Молва об этом увеличивалась со дня на день. Джан-сеид сказал султану: «Ургенджцы, здесь находящиеся, тебя узнали. Это сегодня или завтра дойдет до Обейд-хана; что ты об этом думаешь?» Хаджим-султан отвечал: «Ты сам, если можешь, проводи меня отселе; если тебе нельзя, дай мне лошадь; я уеду к Дин-Мохаммед-султану». Джан-сеид взял четыре лошади: две для себя и для Хаджим-султана, а на двух наложил дорожные запасы, и вместе с Хаджим-султаном отправились большой дорогой в Ургендж. Кимя в то время текла между Ургенджем и Везирем; переправясь через Кимю, они приехали в Дарун к Дин-Мохаммед-султану.

Битва Дин-Мохаммед-султана с Обейд-ханом

По прибытии Хаджим-султана все члены ханского дома на общем совете решили выступить в поход на Ургендж. По приходе в Кюрдиш, они призвали к себе начальников адак-илийцев, из поколения Хизр, и сказали им: «Мы идем добывать свой юрт, если всемогущий Бог поможет нам овладеть им, то мы вас пожалуем в тарханы, дадим вам высшее место при нас; лучших из вас сделаем нашими нукерами; каков при нас доблестный род узбеков, таковыми и вы будьте». Начальники заключили договор и выступили в поход. Из адак-илийцев к ним присоединилась тысяча человек. С шестью тысячами человек, две тысячи человек было у них своих нукеров; в числе трех тысяч они пришли в Пишках. Здесь на общем совете они рассудили: «Если нам идти на Ургендж, то там будет противодействовать нам Абдул-Азиз-султан, сын Обейд-хана; притом переправа через реку Аму для нас опаснее врага; на дороге же в Хиву ни врага нет, ни реки нет», а потому они пошли в Хиву. Хивою правил даруга; его и с ним человек десять они захватили и убили. Даруга Гезараспа бежал. Абдул-Азиз-султан, услышав об этих происшествиях, бросил Ургендж и ушел к отцу. Обейд-хан сильно оскорбился этим делом, созвал войско и отправился в Ургендж. Прибыв в Тюю-буин, здесь он сам остановился, а все войско, отдав его под начальство одного знаменитого бека из рода Угланов, послал против Дин-Мохаммед-султана. Дин-Мохаммед-султан, узнав об этом, выступил с войском из Хивы. Все нукеры его говорили: «Нас только десять тысяч, а неприятелей сорок; битва не будет для нас счастлива; воротимся в Дарун. Обейд-хан не останется в Ургендже, но уйдет назад; тогда мы в него вступим. Обейд-хану поход к Ургенджу и отступление трудны, а для нас удобны». Дин-Мохаммед не обратил внимания на слова их и шел вперед. Все князья, явясь пред лицо Дин-Мохаммед-султана, сошли с коней в числе сот до трех человек, пали пред ним на колена и говорили: «Умоляем тебя, воротись!» Но Дин-Мохаммед-султан, ничего не отвечая, проехал между ними, они во второй раз приступили к нему и говорили те же слова, но и в этот раз он не дал им ответа и проехал между ними. Они сделали то в третий раз: тогда хан ближе подъехал к ним, слез с лошади, взял в руку горсть земли и сказал: «Боже! Моя душа в твоей руке, а мое тело – достояние земли», высыпал землю за пазуху своей рубахи, встал и, взглянув на беков, сказал: «Я обрек себя на смерть; если вы своей жизнью дорожите больше, нежели я, то удалитесь от битвы; если же вы, подобно мне, готовы жертвовать собой, не отставайте от меня!» Сел на коня и пустился в путь. В войске поднялся столь сильный вопль, что земля и небо наполнились им; все со слезами ехали вслед за Дин-Мохаммед-султаном. Тогда получено известие, что неприятель в этот день, перешед Гезарасп, остановился на ночлег; также был слух, что переходы делают они ночью, а днем останавливаются. Дин-Мохаммед-султан в тот вечер пришел в Герден-Хаст: в сем месте есть овраг, окружающий озеро, которое со времени сражения, бывшего тут в описываемое нами время, называют Ишкет-кюли. По приходе в это место он остановился на западной стороне озера и, когда сошли с коней, поставил стражу. Была ночь; стража приходит и извещает, что приближается неприятель. Войско Дин-Мохаммеда село на коней и разделено было на два отряда. Одним предводительствовал Юсуф-султан, сын Суфиян-хана, другое было под начальством самого Дин-Мохаммед-султана. При Дин-Мохаммед-султане был Хаджим-султан, сын Акатай-ханов. Сын Аваниш-хана, Алий-Султан, был восьми лет: его поручив надежным человекам шести, Дин-Мохаммед велел им быть с ним в стороне, сказав: «Если наше дело примет оборот неудачный, вы скройтесь с сим дитятей, чтобы не погас светильник нашего рода». После того, поручив себя Богу, они скрытно стали на обеих сторонах дороги. Неприятельское войско стало проходить: все беки, в главе которых были угланы и Хафиз-Конкират, проходили в особливом отряде, которого путь освещался десятками четырьмя факелов. Когда отряд этот подошел близко, конница Дин-Мохаммеда ударила на него. Прежде нежели узнало об этом сзади идущее войско, беки, составлявшие отряд с угланами и Хафиз-Конкиратом, одни, для которых срок жизни исполнился, были убиты; другие, которым еще смерть не назначена судьбами неба, были перевязаны. Остальное войско обратилось в бегство. Проворные из джигитов положили на месте человек по сто. Сказывают, что Конкират-Кюнь Тунгар-багадур заколол копьем шестьдесят человек. Хаджим-султан рассказывал: «С начала и до конца битвы я неотлучно был при Дин-Мохаммед-султане. С ним мы пробились в самую середину войска. В продолжение ратоборства у Дин-Мохаммед-хана пал улук; занятый битвой, он не заметил, что лук его уронен. Соскочив с коня, я поднял лук и ему подал его. Он, обращаясь ко мне, сказал: «Собрат, это пусть будет основанием вечной дружбы нашей!» Дин-Мохаммед-хан был старше меня двумя годами; в это время ему было двадцать лет, а мне восемнадцать». По окончании битвы к Дин-Мохаммед-султану представили беков, оставшихся в живых, сказывая, этот – тот-то бек, этот – тот-то бек. Когда их проводили пред султаном, подвели на султанском коне одного бека. «Этот кто?» – спросил Дин-Мохаммед-хан; тот, кто привел его, отвечал: «Хафиз-Конкират». Султан сказал: «Ты, Хафиз, всегда говорил Обейд-хану, что ургенджцы не мусульмане, а неверные; почему ты называешь нас неверными?» Хафиз стал на колена и сказал: «Настоящее время покажет, мусульмане ли вы или неверные». Султан не сказал на это ничего, но слова Хафиза-Конкирата с этого времени между узбеками вошли в присловие. Собрав вместе всех беков, он вел с ними переговор о том, как возвратить из Мавераннегра Кал-хана с Акатай-ханом и прочих людей, уведенных туда. Беки все клялись, что они вышлют сюда всех, уведенных из Ургенджа, и начальников, и народ; заклинаясь, уверяли, что, если и Обейд-хан не согласится на это, то они со своими семействами и людьми, перенося все трудности, возвратятся сюда. Бекам дали лошадей, одежду, и с почетом и лаской отпустили их. На Хаджим-султан-хана возложили исполнение этого поручения. «Ты – умный юноша, – говорили ему, – ты один можешь перевести сюда отца своего и его людей; кроме тебя никто не в состоянии сделать это». Приняв на себя это поручение, он взял с собой беков, отправился вслед за Обейд-ханом. Он явился к нему в Бухаре; Обейд-хан принял его почтительно и ласково, отдал ему отца и людей с ним бывших. Оттуда ездил он в Самарканд к Джеван-мерд-хану, который то же сделал. От него отправился в Хисар; начальники его выдали ему Кал-хана со всеми людьми. Взяв Кал-хана и отца своего Акатай-хана и не оставив в Мавераннегре ни одного семейства, переселенного туда из Ургенджа, он всех привел в Ургендж. После того все они, по общему согласию, возвели на ханство в Ургендже Кал-хана.

О Кал-хане

В его время Ургендж благоденствовал, подданные жили в мире. На все была крайняя дешевизна; говорили в пословице: «Когда Кал-хан был государем, один хлеб покупали по одному пулу». Правив несколько лет, он перешел к милосердию Божию.

Об Акатай-хане

Акатай-хана возвели в Ургендже на ханское достоинство. У Кал-хана было два сына: одному имя Шейх-Мохаммед, другому Шах-Назар; им двоим дали город Кат. Когда небо совершило несколько годовых оборотов, все внуки Аменк-хановы достигли юношеских лет: для них потребовались владения, подданные и имение. У старшего из братьев, Суфиян-хана, было пять сынов: один из его сыновей, Алий, был убит султаном Гази-султаном; другой сын его, Агиш, жил в Хорасанском городе Хонджеде, который он получил как вено за своей сестрой. Третий сын, Юсуф, велел открыть себе из руки кровь; она не останавливалась и он оттого умер. Оставались два сына: первый – Юнус, другой – Пеглеван-кули. Дети Бучаги-хана, Аваниш-хана и Акатай-хана, все соединив свои силы, изгнали в Бухару обоих сынов Суфиян-хановых, также изгнали в Бухару двух сынов Кал-хана, живших в Кате. После того Акатай-хан жил в Везире; Ургендж взял себе Алий-султан, а потом, отдав его негодному старшему своему брату Махмеду, себе взял Дарун. Баг-абад отдали Хаджим-хану, Нисай и Эсюрд Дин-Мохаммед-хану, Хиву и Гезарасп двум сынам Бучага-хановым, Ишу и Досту. После такого раздела они жили спокойно.

Небо еще совершило несколько годовых обращений. Сын Суфиян-хана, Юнус, женат был на дочери Исмаила, который в то время был манкытским князем. Юнус с четырьмя десятками человек выехал из Бухары, предположив съездить к своему тестю в Манкытах и мимоездом побывать в Ургендже. Проехав с северной стороны Кат, он прибыл в крепость Тюк. В это время жители были около Ургенджа и при Везире, а в Тюке не было людей. Ту ночь он ночевал в Тюке. Поутру он взошел на Тюкскую крепость и, смотря с нее, увидел Ургенджскую крепость, и спросил своих казаков: «Какая это видна отселе крепость?» Ему сказали, что Ургенджская. Юнус сказал: «Ужели я буду столько труслив, что тогда, как город Ургендж, юрт моего отца, у меня в глазах, поеду отселе к манкытам?» Казаки ему сказали: «Мы готовы исполнять, что захочешь». Решившись ехать в Ургендж, он в этот день пробыл в Тюке. По закате солнца он немедленно, в половине вечера, приблизился к Ургенджу с полуденной стороны; там слезли с коней, пешком подошли к городскому валу. В то время стража охраняла крепость Ургенджскую и днем и ночью, во время ночи обходя ее с факелами. Когда Юнус-султан спустился в ров, несколько стражей, встревоженных приходом казаков, явилось с факелами. Юнус-султан прилег грудью к земле и, когда они прошли, подошел к крепости, один из них приставил к стене шест, поднялся на крепость, втащил к себе туда каждого из своих товарищей, таким образом все они взобрались на крепость; потом пошли в дом Махмуд-султана, всех в нем жителей захватили в свои руки. Махмуд был известен своим легкомыслием; кроясь за спиной умного своего младшего брата Алий-султана, он жил в Ургендже, объедая его. У Юнуса не было с ним взаимных сделок и расчетов, их не разделяла кровавая месть, потому он послал его в Везирь к Акатай-хану, дав ему в спутники одного человека. Ургенджские узбеки и сарты, видя это, в тот же день поставили Юнуса в достоинство хана. Войско и народ хорошо понимали ход этих дел; зная изменчивость слов и поступков глупого Махмуда, они отчаивались в своей жизни. Юнус-хан был человек умный. Легкомысленный Махмуд, явившись к Акатай-хану, говорил ему: «Что сидишь? Выступай в поход. С Юнусом только сорок человек, ургенджские узбеки – мои нукеры; народ в одинаковом расположении к нему и ко мне. Что же ничего не предпринимаешь?» Хан советовался в этом со своими подчиненными; все они желали начать войну. Хан, человек кроткий, хотя не одобрял, но и не мог отвергнуть слов народа: отправился в поход и пришел к Ургенджу. Юнус выступил против него; вступили в битву на западпой стороне могилы шейха Неджм эд-Дина-Кюбри – милость Божия над ним! – Дело было в полдень весеннего дня. Юнус-хан одержал победу, Акатай-хан обратился в бегство. Сын Юнус-хана, по имени Касим, родившийся ему от дочери Акатай-хана, со своими нукерами преследуя своего деда, когда настиг его, поздоровался с ним и сказал ему: «В такой знойный день куда вы зашли? Сядьте под тень дерева. Сегодня побудьте здесь, а наутро отправляйтесь». Хан на это сказал: «Сердце твоего отца чернее, чем дно у котла; если ты хочешь сделать мне добро, то не тревожь меня». Касим-султан раз до четырех говорил ему эти слова, и Акатай-хан давал ему один и тот же ответ. Видя, что хан не воротится, взял своего деда за пояс, воротил его и привел в город; поместил его в доме одного из чиновников с тем расчетом, что, когда распространится слух об убиении хана в доме одного сановника, дети Акатай-хановы за кровь будут мстить всем ургенджским сартам; а он в это не будет вмешан. Таков был его умысел. Сановника того дома звали Сулейман. Сын Юнус-ханов стерег Акатай-хана в доме этого сановника, а в Везирь к сыновьям его послал человека с такими словами: «У хана, человека старого, от быстрой езды на коне при дневной жаре заболел живот; я хотел его проводить к вам, но он не захотел того. «Не отягощай меня переездом, – говорил он, – я не поеду; если я теперь не у сына, то нахожусь с моим внуком». Эта болезнь его продолжается уже около пятнадцати дней». Каспы стерег его и никого к нему не допускал. В одну из ночей он человекам четырем дал приказ: «Свяжите хану руки и ноги; в задний проход всуньте палку и ворочайте ею дотоле, покуда умрет он; если так сделаете, то на теле у него нигде не останется ни синего, ни другого какого знака; из заднего прохода у него будет идти кровь, но подумают, что это оттого, что он действительно был нездоров животом». Люди те пошли и сделали так. На заре положили труп хана на телегу и отправили в Везирь к сыновьям его.

У Акатай-хана было шесть сынов: старший – Хаджий-Мохаммед, второй – Махмуд, третий – Булад, четвертый – Тимур, пятый – Алла-кули, шестой – Сулейман. Когда Акатай-хан был убит, тогда Хаджий-Мохаммед и Махмуд были в Баг-абаде в Хорасане, а четыре сына были при нем в Везире; они послали к двум братьям известие, что отец их убит. Услышав это, они выступили в поход и своим везирским братьям послали сказать, чтобы и они со своим войском в такой-то день были под Ургенджем. Хаджим-хан, переправясь через реку Аму, переходил через оазис Фатима-хатунь, который на восточной стороне Ургенджа, а братья его выступили с войском из Везиря; Юнус-хан, узнав это, ночью вышел из Ургенджа и убежал в Бухару. Нукеры его не остались при нем; каждый из них ушел, куда вздумал. Сын Юнуса, Касим-султан, отправился вслед за отцом, но сбился с дороги; отец один приехал в Бухару, а сын его, проездив ночь, поутру попал в оброст (ченгель) одной реки, продравшись к нему по густому камышу. С этого времени этот оброст стали звать Хан-ченгель; он находится между Бурлу-кари и Куйгином. Там он пробыл весь тот день. При нем был один человек; Касим сказал ему: «Если мы не достанем откуда-нибудь себе хлеба, то без пищи как нам дойти до Бухары?» Нукер отвечал: «Останься зиесь, а я съезжу в жительство, где никто меня не знает, и привезу оттуда хлеба». Он сел на коня, уехал, поспешил в Ургендж к Хаджим-хану и рассказал ему, что видел. Хаджим-хан послал за Касимом людей; велел им взять его; когда Касим был приведен, Хаджим велел убить его.

Весь род Суфиян-хана погиб; от него не осталось потомства. Дети Кал-хана погибли, от них также не осталось потомства. Дети Аваниш-хана жили в Хорасане, дети Акатай-хана – в Ургендже и Везире, дети Бучага-хана, Иш, Дост и Бурум, – в Хиве, Гезараспе и Кате. Доста возвели на ханство. Дост был человек с качествами, пригодными факиру, дервишу, младший брат его, Иш, был храбр в битвах, не щадил своего имения для нукеров, но был с посредственным умом, с холодностию к мусульманству, с дерзостью беспредельной; постоянным занятием его было волокитство за женщинами и девицами; у него вся забота была высматривать жен и девиц у хороших людей. Эти качества Иш-султана были причиной, что на ханский престол возвели младшего брата его Доста. Иш-султан просил себе Ургендж. «Хива принадлежит моему младшему брату, – говорил он, – а мне дайте Ургендж», но ему не дали его. Иш-султан, взяв войско из Хивы, отправился с ним в Ургендж; вблизи крепости Кум, на месте Джурбюк, Иш-султан расположился станом, и, как у Хаджима силы было много, а у него мало, то он тыл своего войска примкнул к реке, а перед загородил телегами. В продолжение восьми дней происходили между ними битвы; победа не переходила ни на чью сторону.

Иш-султан уйгуров и найманов, взятых им в плен, предавал смерти с жестокими муками; но пленников из других поколений отпускал, наделяя их лошадьми, одеждой. Напоследок они заключили мир. Хаджим-хан возвратился в Ургендж; Иш-султан, по прибытии в Хиву, изгнал из своего войска уйгуров и найманов, а на место их поместил дурбанов. Спустя несколько времени он опять выступил для завоевания Ургенджа. Хаджим-хан с младшими своими братьями вышел против него: войска их расположились между крепостью Тюк и Ургенджем. Иш-султан так же, как и в прежний поход, защитил себя телегами и сражался, не передвигая с собой свою ограду. В продолжение недели они вступали в битвы, но не могли преодолеть один другого. В одну ночь Иш-султан выступил со своим войском из стана, не дав заметить Хаджим-хану, и вошел в Ургендж. В городе не было никого, кроме сартов. Дети Акатай-хановы ушли в Везирь. Иш-султан привел под свою власть жителей Ургенджа; отнял имение у уйгуров и найманов, детей их выгнал в Везирь. Оба враждующих хана оставались в занятых ими местах: тот и другой через послов звали к себе Алий-султана. Алий-султан жил тогда в Нисае; отпустив послов, он выступил с войском и соединился с Хаджим-ханом. Тогда дети Акатай-хана, Алий-султан и Абуль-султан, сын Дин-Мохаммед-хана, который в это время уже не был в живых, все вместе осадили Ургендж; после четырехмесячной осады, на рассвете дня, они, устремясь на крепость, взошли на ее стену. Иш-султан на коне, а нукеры его пешие пошли отбивать врага. При Иш-султане был долго служивший нукер из Дурбанского поколения, по имени Тин-Алий; у него была сестра-девица. Эту девицу Иш-султан обесчестил, за то в душе Тин-Алия всегда крылась злоба на султана. Когда неприятель взошел на крепостную стену и Иш-султан проезжал близ нее, Тин-Алий пустил стрелу в султана и попал ею в хребет коня его; конь взбесился и сбросил с себя султана; он ударился о бревно серединою голени и переломил ее у себя. Нукеры его все разбежались. При нем остался только Хакк-кули Пеглеван, один из хивинских сартов, храбрый и бойкий юноша; Иш-Султан воспитал его при себе и брал всегда с собой, куда ни отправлялся. Хакк-кули поднял султана, лежавшего на месте, где упал, посадил его и стал оправлять ему переломленную ногу, но тогда подошел неприятель. Хакк-кули стал на защиту султана и бился с ним насмерть. Напоследок число неприятелей увеличилось, они его убили, а после и Иш-султана убили на том же месте. Старший брат его, Дост-хан, был в Хиве; послали туда отряд воинов, которые там убили и его. У Иш-султана было два сына; старший назывался Шаг-кули, младший Тагир; их отослали в Бухару; по переезде туда, они оба там померли. Также от троих сынов Бучаги-хана не осталось потомства.

После этих событий в девятисот шестьдесят пятом голу гиджры (1557–1558 г. P. X.), в год коня, на ханский престол возвели Хаджим-хана, которому тогда было тридцать девять лет, и отдали ему Везирь. Города Ургендж, Гезарасп и Кат отдали Алий-султану. В то время уже не было в живых Алла-кулия и Сулеймана, двух сынов Акатай-хана; другие четыре его сына, остававшиеся в живых, были: Хаджим-Мохаммед и Махмуд, рожденные оба от одной матери; Булад и Тимур – также оба от одной матери. Махмуд-султан жил в Везире при своем брате, Хаджим-хане. Буладу дали половину Хивы и из тюркменов поколение Улуг-тубе-кюнаш; Тимуру дали другую половину Хивы и из тюркменов поколение Кара-букауль. После того они жили со спокойным сердцем.

О Дин-Мохаммед-султане (старшем сыне Аваниш-хана)

Когда Кал-хана возвели на ханство, Дин-Мохаммед-хану отдали в удел Нисай и Эсюрд. Дин-Мохаммед-хан был человеком, который не мог жить спокойно на одном месте. Он непрестанно делал набеги на кызылбашей. Это заставило Шах-Тахмаспа выслать против него войско. Оно, в то время как Дин-Мохаммед был в Нисае, взяло Эсюрд и, поставив там правителя, ушло назад. Дин-Мохаммед-хан, не имея тогда сил, отправился в Газнин к шаху Тахмаспу, и при нем пробыл шесть месяцев, надеясь, что он возвратит ему Эсюрд. Шах-Тахмасп не обратил на это внимания. Дин-Мохаммед велел резщику вырезать печать с именем шаха Тахмаспа и написал указ на имя эсюрдского правителя: «Мы пожаловали Эсюрд Дин-Мохаммед-султану: по предъявлении сей грамоты этот город ему должен быть передан». Когда шах Тахмасп выехал на охоту, Дин-Мохаммед в одну ночь уехал от двора шахова. Шах Тахмасп на этот раз сказал: «Самовольно приезжал, самовольно и уехал». Дин-Мохаммед-хан приехал к Эсюрду и передал ярлык правителю, который отворил ему городские ворота. Он въехал в город и остановился в доме. Переночевав, он поутру приставил к воротам стражу и велел убить всех кызылбашей, не оставив в живых ни одного чсловека. После того он, не тревожась, жил в Эсюрде. Шах Тахмасп, узнав об этих происшествиях, с многочисленным войском пошел на Дин-Мохаммеда. Дин-Мохаммед, услышав, что шах Тахмасп приближается, вышел с человеками пятьюдесятью на встречу его. Когда шах Тахмасп пришел к реке Кара-су, которая на северной стороне Мешхеда, стража его известила, что видела Дин-Мохаммед-хана, шах не поверил этому. Стража в другой раз о том известила, он также не поверил. Приходит один из придворных и сказывает, что Дин-Мохаммед-хан явился у дверей его шатра. Шах вышел к овалу своего шатра. Дин-Мохаммед-хан подошел к нему и взял в руку полу одежды его. Шах, положив одну свою руку на плечо ему, другую приложил поверх рубашки к сердцу его, чтобы узнать, как бьется оно, и в его сердце не было трепета. Смотря на лицо хана, шах сказал: «Твое сердце, Дин-Мохаммед, тверже камня». Шах в тот же день сделал большой пир, а наутро сделал ему подарки и сказал ему: «Прощаю тебе все твои проступки и отдаю тебе Эсюрд», отпустил его от себя, а сам отправился назад в Газнин.

Другое из замечательных дел Дин-Мохаммеда было следующее. Обейд-хан отдал город Мерв-Шах-джеган в управледние найману Юлум-бию. Чиновники, составлявшие стражу при двери (дворе) хана, наговорили ему много обвинений на Юлум-бия, указывали на его худые замыслы. Юлум-бий, узнав это, стал бояться хана; хан несколько раз через посланных звал его к себе, но он не шел к нему. Увидев, что он не хочет к нему явиться, послал тридцать тысяч человек с приказом взять его и представить к нему. Когда войско хана шло к Мерву, Юлум-бий послал человека в Эсюрд к Мохаммед-хану со словами: «Мерв будет наградой тому, кто спасет меня от настоящей беды!» Дин-Мохаммед-хан, услышав такие слова, выступил с войском из Эсюрда. Когда он пришел к устью Мюргаба, то дал приказ, чтобы каждый всадник в лесу срубил себе по три ветви древесные, две из них привязал в тороках и одну у хвоста лошади; велел каждому ехать особым своим местом, а не одному за другим, чтобы на мягком грунте земли, каков в Мерве, оставалось больше следов. Страже своей он велел наблюдать за сторожевым отрядом неприятеля. Так как неприятель был еще далеко, он в этот день проехал небольшое пространство и остановился на ночлег. Его стража, заметив сторожевой отряд неприятельский, известила его. Поутру он двинулся дальше, и в этот день, опять сделав небольшой переход, остановился. Сторожевой полк неприятеля донес своему войску, что Дин-Мохаммед-хан идет с великими силами, и оттого идет медленно. Услышав это, неприятель послал людей для наблюдения. Они, увидев стражу и огни среди войска Дин-Мохаммед-ханова, донесли, что он идет с большими ополчениями. Неприятель, на основании таких слухов, рассуждал: «За нами – Юлум-бий, пред нами Дин-Мохаммед-хан; как нам оставаться в средине двух врагов?» Двинулся назад и ушел в Бухару. Дин-Мохаммед вступил в Мерв и, сделавшись властителем его, в нем постоянно жил.

Главными чертами в характере Дин-Мохаммеда были храбрость в битвах с врагами и великодушие. Он никогда не копил богатства; ласка его к своим нукерам была умеренна. По временам его поступки походили на поступки сумасшедшего. Сам я, не быв очевидцем его дел, не верю всем людским рассказам. Он умер в городе Мерве в девятьсот шестидесятом году (1553 г. P. X.), в год коровы, на четыредесятом году своей жизни.

У Дин-Мохаммед-хана было два сына: старший – Баинда-Мохаммед, младший – Абуль-Султан (Абу-Мохаммед); его сделал он Кал-ханом; потому, когда еще жив был отец его, его звали Абуль-ханом. Баинда-Мохаммед-султан был малоумен: однажды, когда отец его сидел в приемном отделении своего дома, он явился к нему и, став на колена, сказал: «Я старше Абуль-Мохаммеда; но его называют ханом, а меня только султаном; по твоему ли повелению, или сами от себя они так нас титулуют?» Хан не знал, что сказать ему. При хане находился один хороший бек, по имени Турумчий, из тюркменского рода Лайна, человек весьма умный, известный по многим мудрым словам. Он сказал: «Позвольте мне, государь, решить вопрос его». – «Говори!» – сказал хан. Турумчий, обратившись к Баинда-Мохаммед-султану, сказал: «Когда Всемогущий Господь дал вам жизнь, отец ваш был султаном; а когда родился ваш брат, Ваш отец был ханом. Чем был у кого отец, тем сделался и сын; родившегося от султана, называют султаном, а родившегося от хана называют ханом». Эти слова для него, неразумного, показались основательными, и он встал и вышел. Он умер вскоре по смерти отца своего. У Баинда-Мохаммед-хана был сын Турсун-Мохаммед; он был государем в Мерве; был очень деятельный, храбрый витязь. На двадцать третьем году своей жизни, когда он ночью лежал в постели, некоторые из его нукеров зарезали его ножом. У него не было детей.

Абуль-Мохаммед-хан по смерти отца своего был ханом в Мерве. У него был один сын; с ним он, взяв войско, вступил в Хорасан, разделив его на четыре отряда, вместе со своим сыном послал их для набегов, а сам оставался двадцать дней в Мешхеде. Хорасанские кызылбаши собрались к Мешхеду; на северной стороне города, на берегу Кара-су, оба войска вступили в битву. Кызылбаши одержали победу; десять тысяч узбеков под начальством Джелаль-хана потеряли жизнь. Тут убит был и единственный сын Абуль-ханов. Абуль-хан, лишившись сына, с печали заболел; никто не понимал причины его болезни; лекарь, взятый из Мешхеда, сказал: «Хан страдает оттого, что лишился сына; он выздоровеет, если у него будет сын, а без того не поправится в здоровье». Придворные сказали: «Сын не есть что-нибудь такое, что можно добыть силой или богатством». В Мерве была одна женщина, по имени Бибича; в кругу женщин ее дело было игра на тамбурине и раскрашиванье хиною. Она не выходила никогда замуж. У ней был четырехлетний сын; она привела его к бекам и сказала: «Хан в одну ночь велел мне выкрасить его хиною, имел со мною сообщение; я сделалась беременной и родила этого сына; до настоящего времени, боясь супруги хана, я никому того не сказывала». Беки передали этого мальчика лекарю, а он отвел его к хану. Хан в это время не мог узнавать людей. Лекарь обнажил мальчика и хана, положил мальчика на грудь хану и, прикрыв их одеялом, громко кричал хану: «Это ваш сын!» Так делал он раза по три в день. Хан день ото дня стал поправляться в здоровье и, выздоровев, усыновил себе этого мальчика, назвав его Нур-Мохаммедом. Когда он достиг юношеских лет, Абуль-хан умер. По смерти Абуль-хана воссел на ханство Нур-Мохаммед. В течение нескольких лет его ханствования младшие братья Хаджим-хана и их дети из Ургенджа делали набеги на Мерв; много огорчая его попреками: «Ты сын бесчестной женщины, какой же ты мне брат?» У него недостало сил переносить это унижение; он пошел в Бухару к Обейд-хану и рассудил предложить ему в дар Мерв. Обейд-хан, вместе с Нур-Мохаммедом, взял войско, вступил к Мерв. Нур-Мохаммед предполагал, что Абдуллах-хан, взяв Мерв, опять отдаст его ему, если он, управляя им, велит в хутбе возглашать его имя и что тогда братья и сыновья Хаджим-хана не посмеют его тревожить. Но это чаяние его не сбылось. После того как Обейд-хан занял Мерв, он, боясь его, в одну ночь бежал и ушел в Ургендж к Хаджим-хану. Если благоволит Бог, мы об этом после расскажем. Он с Хаджим-ханом ушел в Персию. Через пять лет, которые они прожили у кызылбашей, Обейд-хан умер. После него сделался ханом Бухары Абдуллах-хан. Тогда Нур-Мохаммед-хан опять овладел Мервом. В нем он истребил узбеков, которые, быв к нему нерасположены душой, причиняли ему много огорчений и беспокойств, а заменил их сартами и тюркменами. Узнав это, персидский государь шах Аббас Мази пришел и осадил Мерв. После сорокадневной осады, Нур-Мохаммед, истощившись в силах к обороне, вышел из Мерва и предстал с покорностью пред шахом Аббасом. Шах поставил своих правителей в Мерве, Эсюрде, Нисае, Даруне и во всех областях, зависевших дотоле от Нур-Мохаммеда, и отправился назад; увел с собой Нур-Мохаммед-хана и в Ширазе заключил его в крепость; в ней Нур-Мохаммед и умер. От Дин-Мохаммед-хана не осталось потомства.

О других двух сыновьях Аваниш-хановых

Старший сын Аваниш-ханов был Дин-Мохаммед; второй сын его был Махмуд; его прозвали Сари-Махмуд-султан. Он был человек весьма глупый, без мужества, без всяких достоинств, трус и скупой. Из хороших качеств Всевышний Господь не дал ему ни одного. Его звали Сари-Махмуд – «Желтый Махмуд», потому что в потомстве Аменк-хановом, как из мужского, так из женского пола до этого времени не было, кроме этого глупого потомка, ни одного человека, желтого или белого; все были черные. Однажды этот нечистый сидел в многолюдном собрании и пил бузу. Приходит человек и сказывает, что неприятели идут. Все бросились на коней, а он бросился с ножом ставить метки на кувшинах с бузой, приговаривая: «На этом кувшине с бузой такая метка, а на этом кувшине с бузой такая метка», и отдал их под присмотр хозяину твоего дома. По смерти его, детей от него не осталось.

Младший сын Аваниш-ханов был Алий-султан, он владел в нагорной стороне городами: Нисаем, Эсюрдом; в приречной стороне Ургенджем, Гезараспом и Катом. Действия начальников и правителей в обеих сих областях зависели от Алий-султана. Каждогодно, в начале месяца февраля, он из Ургенджа отправлялся с конницей к пределам Хорасана и, делая на него набеги, там проводил все лето. Границами тех земель, на которые он делал наезды, были Иль-Кюпрюк, Тиршиз, Тэрбят, Деджам и Харкерд. Занимаемые ими области были Джорчан, которого некоторую часть называют Кебуд-джама, Джачарам, Керайлу, Астрабад. Войско его простиралось до сорока тысяч. Осенью, в месяце октябре, он возвращался в Ургендж и в нем проводил зиму. Все узбеки, составлявшие его многочисленное ополчение, поименно внесены были в список и получали жалованье. Нукерам, составлявшим его свиту, давалось каждому по шестнадцати овец; эти овцы, раздаваемые в жалованье, собирались от самих же тюркменов; в случае недостачи их, давалась пятая часть из овец, захватываемых во время наездов на Хорасан. Он в каждый год с небольшим отрядом людей отравлялся в Астрабад для сбора дани с племени Оклы-Гоклан и сам распоряжался собиранием ее, рассылая своих нукеров. Теперь скажем о кызылбашах.

Шаху Тахмаспу каждый год приносили вести, что Алий-султан в наезде разорил такую-то область, но шах мало заботился об этом. Зимой одного года он дал повеление одному из своих беков, Бедер-хану: «Возьми двенадцать тысяч курджинов и отправься с ними в Хорасан. Как скоро придет туда Алий-султан, ты прямо напади на него; но об этом прежде никому не говори, чтобы это не услышал Алий-султан. Садись на коня и исполни так». Бедер-хан выступил в поход и прибыл в Бичтам. Здесь ему донесли, что Алий-султан с небольшим отрядом войска стоит в Астрабаде, собирая дань с тюркменов, что его нукеры разошлись по домам тюркменов и с султаном нет людей. Он поспешно вступил в Астрабад. Султана тотчас известили о приходе кызылбашей, увидев передовой отряд их. Кызылбашей было двенадцать тысяч человек, а с султаном только три тысячи. Как скоро он получил известие о том, сели на коней и переехали на берег реки Гюргана. Я, убогий, видел эту реку: оба берега ее круты, в некоторых местах высота их есть в локтей сто. В прежнее время, когда производились набеги, избирали на ней переправы то в том, то в другом месте, предварительно осмотренном. Алий-султан расположил свое войско на краю высокого, крутого берега; людей он не поставил на самом краю берега, а расположил палатки в четыре или в пять рядов, оставил между ними и берегом широкую дорогу и провел за палатками четыре перекопа, чтобы с внешней стороны нельзя было на них нападать коннице: лошадей же и верблюдов он велел привязать. Тут приблизились к ним кызылбаши и сделали атаку. Отряд, человек в тысячу, одной массой на всем скаку ударил на стан. Узбеки пешие бросились против них и приняли их в стрелы. Кызылбаши не могли перескакать через перекопы. Сколько раз кызылбаши ни возобновляли свои нападения, узбеки, выбегая навстречу им из стана, отражали их. Как скоро они начинали стрелять в них из ружей, то узбеки уходили в палатки и прятались за верблюдов. Кызылбаши стали утомляться. Тут бек окдийцев, по имени Аба-бек, с другими десятью беками и с тремястами человек захотел лично переговорить с султаном. Аба-бек, выступив с ними на ровное открытое место посреди войска, в то время как окружавшие его сели там и держали с собой лошадей, пошел к султану и сказал ему: «Бой у нас идет ровно на обеих сторонах; у вас нет конницы; прогоняя кызылбашей, мы не можем их преследовать и они остаются на своем месте. Позвольте мне с конными сделать нападение на них с которой-нибудь стороны». Султан позволил. Аба-бек с конницей выехал тем местом, которое составляло ворота стана. Когда Аба-бек, приняв позволение от султана, выехал из стана, войско, оставшееся при нем, говорило: «Для чего вы, государь, позволили это ему? Видя, что нас мало, он присоединится к кызылбашам». Султан сказал: «Кызылбашей двенадцать тысяч; пусть же число их увеличится еще тремя сотнями. Только низкие люди способны делать зло своим; я судьбу свою поручаю Богу». Аба-бек, выступив с конницей, напал на кызылбашей; и когда кызылбаши начали их стеснять превосходством своих сил, узбеки дали тыл; но, удалившись от них, они опять воротились и сделали на них нападение. До шести раз они так делали. Такими действиями бой разгорелся сильно. Все узбеки, составлявшие фронт войска, устремились в бой; в то же время Аба-бек ударил с тыла на кызылбашей; узбеки, быстро построясь в ряды, в то время как Аба-бек напал с тыла, с фронта, с кликом: «Алла, Алла», ударили на кызылбашей; они не выдержали силы нападения, не устояли, побежали. Пехота, сев на верблюдов, какие были в стане, устремилась за неприятелем, напала на тыл его и преследовала его до заката солнца. Немного человек из кызылбашей, под начальством Бедер-хана, спаслись. Конюший султана сказывал: «Я получил девятую часть из коней, доставшихся из добычи султану, и мне привелось получить 700 лошадей: поэтому судите, как велика была добыча».

По прошествии пятнадцати или шестнадцати лет после этого события Алий-султан в начале осени выступил в поход из Ургенджа. Прибыв в долину Ходженда Хорасанского, он остановился там зимовать, намереваясь с наступлением весны сделать нападение на Ирак. «Если придет, – думал он, – шах Тахмасп, я буду сражаться с ним». Но, когда наступили очень знойные дни, у него между крыльцами показался нарыв; он никому о том не сказывал. После того как он у него прорвался, султан слег в постель. Придворные хотели осмотреть болезнь, хан не показывал, потому что стыдливость его была столь велика, что никто не видел его и в то время, когда он совершал омовения. Напоследок придворные говорили ему, чтобы он позволил разрезать у себя одежду и показать, но он и на это не согласился. Они против воли разорвали у него одежду и увидели, что сделалось сильное воспаление, и остановить его было нельзя. Сделали прижигание, но оно не принесло пользы; и султан отошел к милосердию Божию в девятьсот семьдесят шестом году, в год коровы, на сороковом году своей жизни (1568 г. P. X.). Один стихотворец хронограмму его смерти означил в следующих стихах (мокáттаа):

Али-султан есть тот знаменитый государь,

которого имя известно в мире.

Меч его из луча солнца, от которого шах

Тахмасп кроется, как нетопырь.

Этот государь как скоро вышел из мира сего, то со всех сторон беды постигли его.

Год смерти его я означил словами:

«Десять ханов равняются поражавшему кызылбашей».

Доблести Али-султана

Али-султан был прекрасный человек. Хаджим-хан говорил о нем: «Со времени Ядигер-хана до настоящей поры не родилось человека подобного Алию: деятелен, скромен на словах, храбр к мужествен в борьбе с врагами, изворотлив и настойчив в исполнении, внимателен к состоянию своей дружины, правосуден и строг, тверд волей». Стыдливость его была чрезвычайная и в такой высокой степени, что, когда он умирал и аталык его, по имени Ата-бай, чтобы узнать, жив ли он еще или нет, сунул свою руку под одеяло и тронул ногу его, он, находясь уже при смерти, открыл глаза и сказал: «Ужели ты, прежде моей смерти, отнимешь у меня честь и стыдливость?» Правосудие его видно из следующих случаев: во время Хорасанского похода у одного знаменщика потерялась лошадь; когда переходило войско, младший брат знаменщика возвратился в юрт, чтобы отыскать лошадь; в одном шатре он увидел баранью голову, взял ее, привязал у себя сбоку; когда возвратился к войску, другой из воинов узнал голову, принес жалобу султану и упрашивал разобрать это. Тот говорил, что он нашел ее в юрте; хозяин барана утверждал, что он взял ее из дома и сюда привез. Султан унесшего голову велел казнить смертно, повесив его на шею верблюда. Также один раз султан во время похода проходил с войском по краю овощного поля; один молодой человек, спрыгнув с лошади, сорвал две дыни. Хозяин дынь побежал к султану и принес ему жалобу. Султан остановился на том месте, велел представить того молодого человека, приказал поставить в землю высокое бревно и на нем повесить похитителя; он уехал с того места уже тогда, как тот отдал душу.

У Али-султана было два сына: старшего звали Искендер, младшего Санджар. Искендер умер через шесть месяцев после своего отца. Санджар был малоумный. Но несмотря на это, найман Кул-Мохаммед-бий поставил его государем в Нисае, уважая в нем сына своего несчастливого детьми государя. Он в продолжение восьми дней только один раз выводил его в комнату, где принимались придворные, с тем чтобы они не знали его недостатков. По временам он один ходил к султану и, по выходе от него, говорил: «Султан дал такое-то приказание, дал такое-то повеление». По временам он делал такие распоряжения через кого-нибудь из приближенных к султану. Иногда Кул-Мохаммед-бий, посидев в своей гостиной, выходил оттуда и говорил: «Атабек! Государь сделал вам несколько таких-то поручений с приказом, чтобы вы исполнили это в скорейшем времени», «Вам султан жалует тысячу монет», «Худай-кулию пять тысяч монет», «Алла-кулию султан приказал отправиться послом к шаху», «Таким-то пяти человекам он поручает поверить всю казну; чего недостает, пусть представят из других источников; оценка им пусть произведется в дарском совете; такое-то дело пусть возложено будет на Худай-Наззара». По этим распоряжениям, о которых мы сказали и которые Кул-Мохаммед-бий делал от имени Санджар-султана, судите и о прочих всех. Таким образом в продолжение двадцати пяти лет он поддерживал Санджара в сане государя. Санджар умер, не оставив после себя детей.

Дети Акатай-хановы, из которых был главным Хаджий-Мохаммед-хан

У Акатай-хана было шесть сынов: старший из них был Хаджий-Мохаммед-хан, второй – Махмуд-султан, третий – Булад-султан, четвертый – Тимур-султан, пятый – Алла-Кулий-султан, шестой – Сулейман-султан. Алла-Кулий-султан умер двадцати двух лет. Сулейман-султан умер восемнадцати лет, Махмуд-султан – сорока лет. После него осталось шесть сынов: первый – Мохаммед, второй – Амин, третий – Алий-султан, четвертый – Мохаммед-Амин, пятый – Араб-султан, шестой – Ак-баба. Амин и Мохаммед-Амин умерли после отца. Остальных четверых умертвил Абдуллах, хан Бухары. Абдуллах-хан убил также двоих сынов Мохаммед-султановых, старшего Шах-Алия, который был женат, и младшего Шах-бехта, и всех сынов их, из коих один был тринадцати лет, а другие были по одному по два года. Жена Али-султана и жена Араб-султана остались беременными; он к обеим им дал присмотрщика для наблюдения за ними; одна из них родила дочь, и он ей сохранил жизнь; другая родила сына и он в тот же день велел умертвить его. Тимур-султан умер сорока лет; у него было три сына: старший из них был Мохаммед-султан, второй – Кадир-бирди-султан, третий – Абуль-хаир-султан; всех троих также умертвил Абдуллах-хан.

У Булад-султана было четыре сына: первый – Баба-султан, второй – Гамза-султан, третий – Кулчи-султан, четвертый – Пеглеван-Кули-султан. Булад-султана и трех сынов его Абдуллах-хан предал смерти. Пеглеван-Кули-султан умер своей смертью через пять лет после отца своего.

Качества Булад-султана

Булад-султан был человек без смысла, без мужества, сумасбродный. О нем, когда я был еще небольшой, слышал много рассказов. Расскажу о трех-четырех поступках его, дабы они не забылись между людьми. У Булад-султана было две привычки; первая: в разговоре он в конце своей речи приговаривал: «Шальф-ру!» («Распутница!»); другая привычка: согнув два меньшие пальца и большой палец положив на средний, быстро спускал его и производил звук: «Щёлк, щёлк!», как делают это шуты и скоморохи. Так делал он обеими руками и за каждым разом приговаривал: «Шальф-ру!» Однажды он спросил: «Не отправляется ли какой караван в Хорасан?» Ему сказали, что вчера отправился туда караван. Он одному из своих придворных дал приказ воротить всех, находящихся при караване, и представить к нему. Посланный настиг караван при колодезе Сагча, воротил его и привел в Хиву. Эти мусульмане подумали, что верно у султана есть война с Хорасаном; иначе для чего ему ворочать всех нас? Когда привели к султану всех людей из каравана, султан, взглянув на них, сделал рукой «щёлк-щёлк» и сказал: «Мне семерку бритв, распутница!» Раз до пяти он повторил эти слова; караванные не могли понять. Нукеры султана им объяснили слова хана, который требовал, чтобы они привезли ему семь бритв; больше ему ничего не нужно; и вы отправляйтесь в свой путь. Вот еще один его поступок: Абдуллах-хан, желая отомстить Ургенджу, осадил этот город; но, не могши взять его, отступил назад, простояв у Новаго-водопровода. Когда Абдуллах-хан стоял у Новаго-водопровода, тогда молодые джигиты, в числе пятисот, выехали против неприятеля, говоря между собою: «Что нам смотреть на неприятеля? Подеремся с его сторожевыми!» Булад-султан сказал: «И я еду», и также с ними отправился. Младший брат его, Тимур-султан, присоединившийся к молодцам, удерживал его и говорил: «Ты куда едешь?» Все беки также останавливали его, но он не послушался и поехал. Сказывают, что он в стычке с караулом одолевал врагов; и когда бой сделался жарким, он не отставал от других. Но как к неприятелю пришло много помощи, джигиты должны были бежать от него. Булад-султан обратился в бегство прежде всех. Приехав к Хиве, он слез с лошади, взошел на порог городских ворот и, стоя на нем, махал руками и кричал: «Поди сюда, приятель, коли хочешь! Попробуй теперь войти в город!» У Булад-султана было три жены; старшая из них, Азиз-ханым, была внучка Ильбарс-хана. В ее дом он пошел в этот день и там, хвалясь перед своими женами, говорил: «Сегодня я с неприятелем так и так бился, а завтра я ему то и то сделаю». Азиз-ханым, стыдясь за него пред посторонними женщинами, сидела спокойно, но напоследок сказала: «Перестань же!» Султан осердился и начал бранить ее; ханым начала противоречить ему. Он сказал ей: «Полно тебе есть грязь, дикая свинья!» – «Если жена свинья, то муж ее вепрь», – отвечала она. Он схватил палку и, когда хотел ее ударить, она встала и побежала от него, но, запнувшись за порог, раздробила себе берцо. Но довольно говорить об этом.

Качества младшего его брата, Тимур-султана

У Тимур-султана мало было ума; слова его были без соли. Но были у него и хорошие качества: он был храбр на войне, справедлив. Он до самой смерти своей ни к кому не ездил в гости, ни у кого не обедал. Однажды он ездил из Гезараспа в Хиву повидаться со своим старшим братом Булад-султаном. Атабек[92] Булад-султана, уйгур, по имени Инди-бай, который правил и ртом и языком и волею Булад-султана, этот Атабек, в то время как Тимур-султан после свидания с Буладом отправился назад домой, вышел к нему в одной тесной улице и, став на колена, звал его к себе в дом, приготовив для принятия султана богатый стол и большие подарки. Султан, сидя на лошади, ничего ему не говорил в ответ. Инди-бай говорил: «Я твой усерднейший старый слуга; знаю, что до настоящего времени ты не ходил ни к кому в дом. Надеюсь, что удостоишь меня милости больше, нежели кого-либо; тогда и отдаленные, и близкие будут говорить: «Тимур-султан ни у кого не бывал в доме, но кушал в доме Инди-бая». Это было зимой; на султане была соболья шуба, крытая парчой и застегивавшаяся золотыми пуговицами; сняв ее с себя, он сделал знак своему стремянному, и этот, взяв шубу, положил ее на плеча Аталыка, а Тимур-султан, ударив плетью коня, уехал. Тимур-султан рассказывал о себе: «Когда мне было уже пятнадцать лет, в один день я с человеками десятью молодых людей выехал из Везиря середними его воротами для прогулки. Я приехал в один аул. Один зажиточный человек попросил меня заехать на несколко времени в его дом, я, не желая отказом огорчить его, зашел к нему; он зарезал овцу и приготовил стол. От нее лопатку я привез домой. Отец мой спросил меня: «Что это за мясо?» Со мною ездившие сказали, что султан ездил на прогулку, и что один богатый человек, пригласив его к себе, зарезал для него овцу, и что это бедро от нее. Когда они сказали, отец мой взял плеть и, подозвав меня к себе, сказал: «Я дожил уже до пятидесяти дет, но доселе не ходил ни к кому в дом; а тебе только пятнадцать лет, и ты ходишь по чужим домам и ешь овец; когда тебе будет двадцать лет, ты станешь есть у других лошадей, и твоя дружина, что увидит в твоих поступках, то и будет делать». Тут он велел человеку держать меня и из своих рук дал мне плетью тридцать ударов. У меня хлынула кровь; одежда на мне была белая, она краснела, облитая кровью. Когда я шел домой от хана, со мной встретился мой старший брат Хаджим-Мохаммед-султан. «Здоров ли ты, Тимур? – спросил он меня. – Что с тобой?» Я рассказал ему, что со мной было. «Отец твой, – отвечал он, – прекрасно поступил. Ты не смывай крови со своего лица и не снимай с себя этой одежды; и завтра поутру поди и покажись отцу». Я так и сделал. Отец сначала сделал мне наставление, а потом, жалея о своем поступке, простил меня и подарил мне поколение тюркменов Тююджи, сказав: «Они будут твоим владением». В то время этих тюркменов было до шести тысяч семейств. Тогда я, призывая во свидетельство Бога Всевышнего, поклялся, что до самой смерти не пойду ни в чей дом и моим нукерам не позволю ходить к кому-либо».

Качества Махмуд-султана

Махмуд-султан с Хаджим-ханом был от одной матери. Он был человек умный, деятельный, изворотливый, предусмотрительный. Беспристрастный к удовольствиям здешней жизни, он был расположен к беседам с учеными дервишами и шейхами; к ним обращался всегда с вопросами о религии, внимательно выслушивал слова шейхов. Он помнил и знал все свое имущество, все, что собиралось по раскладке с подданных и что отдавалось в жалованье нукерам. Читать он не умел, но и при своей безграмотности он умел делать вычисления дням, месяцам, годам; он знал двенадцать созвездий зодиака, планеты и таинственных людей. Таков был Махмуд-султан.

История Хаджим-султана

Когда сыновья Аменк-хана перешли из Арки в Ургендж, Акатай-хан был уже в юношеских годах, способный носить колчан. По переходе сюда, он, не тревожа тех из тюркменов, которые охотно признали свое подданство, делал набеги на тех, которые не подчинялись ему. В один из походов Акатай-хан напал на поколение Гокланг. Там ему попалась в плен дочь князя. Он из рода Чакырлар. По приведении ее себе в дом Акатай-хан женился на ней. У хана от нее много было детей; из них были Хаджий-Мохаммед-хан, Махмуд-султан и три дочери. Хаджий-Мохаммед родился в девятьсот тридцатом году гиджры (1523–1524 г. Р. X.), в год крокодила. Мы прежде говорили о трех делах его, и здесь еще скажем о них.

Когда Обейд-хан, взяв Ургендж, отвел жителей в Мавераннегр, Хаджий-Мохаммед, скрывая себя от всех, перешел от Джан-сеида в Дарун к Дин-Мохаммед-хану и убедил его выступить в поход для возвращения себе своего владения. Склонив к походу Дин-Мохаммед-хана, он с ним напал на Обейд-хана между Хивой и Гезараспом и разбил его; так виновником поражения врага был Хаджим-хан. Второе его дело: он, сохранив жизнь бекам Обейд-хановым, отправился к Обейд-хану, освободил из плена своего дядю Кал-хана и своего отца Акатай-хана и все до одного семейства ургенджских узбеков возвратил на родину; таким образом виновником восстановления разоренного Ургенджа был Хаджим-хан. Третье его дело: услышав, что отец его убит, он тотчас отправился из Баг-абада хорасанского в Ургендж, убил убийцу своего отца, Касим-султана, сына Юнус-ханова; таким образом мстителем за кровь отца, когда еще не прошло после того и трех месяцев, был Хаджим-хан.

После того как Ургендж отдан был Иш-султану, а Хива Дост-хану, Хаджим-хана возвели в ханское достоинство в области Ургенджской; посадив его на средину белого войлока. Али-султан взял один угол его, младшие его братья держали другие три угла войлока и подняли на нем Хаджим-султана. Это было в девятьсот шестьдесят девятом году гиджры (1561–1562 г. P. X.), в год коня, когда Хаджим-султану было тридцать девять лет.

История Хаджим-хана от возведения его на ханство до смерти его

В девятый год после возведения Хаджий-Мохаммед-хана на ханский престол умер Али-султан. Хаджий-Мохаммед-хан взял себе Ургендж. Махмуд-султану огдал Везирь. По прошествии нескольких лет после сих событий, Абдуллах-хан собрал войско и повел его на Ургендж. В то время Хаджий-Мохаммед-хан был в Хорасане, куда он отправился прежде; Булад-султан был в Хиве, а Тимур-султан в Гезараспе. Когда пришла весть о походе Абдуллах-хана на Харезм, Тимур-султан из Гезараспа перешел в Хиву и привел туда с собой узбеков и сартов гезараспских и узбеков и сартов, живших выше Кабанака. Перед воротами города он провел высокий вал. Ургенджские жители заперлись в Ургендже, а везирские в Везире; все узбеки, жившие в степи, числом около двух тысяч семейств, выбрали крепкую позицию и в ней оградили себя цепью. Каждый день извещая о себе Хаджий-Мохаммед-хана, они оставались в таком положении. Абдуллах-хан остановился в Каланче, сторожевой его отряд стоял в Янга-Эрине. Прошло десять дней, из Хорасана прибыл человек с известием, что идет сюда Хаджий-Мохаммед-хан. Абдуллах не знал, справедливы ли, или ложны эти слухи, отправил от себя пятьдесят человек с приказом: «Идите в Нухаст, оттуда идите в Кум-калу, а от него подите далее в Исм-Махмуд-Ату и там остановитесь. Если Хаджий-Мохаммед-хан в самом деле идет сюда, вы захватите кого-нибудь из его войска, возвращающегося сюда, и приведите ко мне». Посланные дошли до Исм-Махмуд-Аты, встретились с шестью человеками из катских джегатаев, схватили их и привели к Абдуллах-хану. На расспросы хана катские жители сказали: «Хаджий-Мохаммед-хан был в Нисае в то время, как получено сведение о вашем сюда походе. В тот же день он выступил с войском и быстро идет сюда; мы отделились от него в Бешкахе. Вчера хан пришел в Ургендж». Получив такие вести, Абдуллах-хан отправил посла к Булад-султану и Тимур-султану с предложением мира. Они на это согласились. Абдуллах-хан сказал: «С настоящего дня мы не будем делать зла друг другу», и возвратился в Бухару.

Второе нашествие Абдуллах-хана на Харезм

Причиной этого нашествия Абдуллах-хана на Харезм были три случая. Первый из них: румский государь, до которого дошла слава Абдуллах-хана, присылал к нему своего посла, по имени Сале-падша, с предложением союза: «Я восстану с одной стороны, Абдуллах-хан восстанет с другой на шейхова сына, и мы уничтожим его!» Абдуллах-хан принял посла с большим почетом и отпустил его назад. Сале-падша в Бухару шел через Индостан и путь его продолжался три года; отсюда он захотел отправиться в Ургендж. «Из Ургенджа, – говорил он, – я перейду к тюркменам; здесь сяду на корабль и переправлюсь в Ширван; этим путем до Истамбула мое путешествие продолжится только четыре месяца». Но, когда он приехал в Ургендж, сын Хаджий-Мохаммед-хана, Мохаммед-Ибрагим-султан, отнял у него все имение, оставив ему только сколько нужно на содержание до Истамбула. Отослал его в Мангышлак и отправил его на ширванском корабле. Абдуллах-хан, услышав о таком поступке, сильно огорчился. Второй случай был такой: в то время Ширван был под владычеством Румской державы; богомольцы и купцы из Мавераннегра, не желая проходить через землю кызылбашей, отправлялись через Ургендж в Мангышлак, здесь садились на корабль и переезжали в Ширван. За год прежде до похода Абдуллах-ханова на Ургендж один богомолец, Хаджий-Кутас, с толпой богомольцев и с большим караваном пришел в Хиву. Старший сын Булад-султана, Баба-султан, обобрал у них все имение и прогнал их пешком назад в Бухару. Хаджий-Кутас, явившись к Абдуллах-хану, пал пред ним на колена и принес ему жалобу. Абдуллах-хан сказал: «Хаджий-Мохаммед-хан есть государь, как и я, он не нукер мой; Ургендж – не зависящий от меня юрт». Хаджий-Кутас на это отвечал: «В будущем свете, когда Господь будет судить нас и пророк будет за нас предстательствовать, я, взяв тебя, преклоню пред Богом колена и скажу: «Господи! Могущество Хаджий-Мохаммед-хана не превышало сил какого-нибудь нукера Абдуллах-ханова; но Абдуллах-хан, имея достаточно сил, поленился и не вступился в защиту правды». Абдуллах-хан сказал: «О, твои убеждения сильны; хорошо, если это не превысит сил моих, заступлюсь». Третья причина похода была: все внуки Аваниш-хана умерли, оставался в живых только один сын Абуль-хана, рожденный от бесчестной женщины, Нур-Мохаммед, которому отданы были Мерв и Эсюрд. Сыновья младших братьев Хаджий-Мохаммед-хановых каждогодно делали опустошения в области Мерва, думая, что разорение Мерва есть оскорбление сыну бесчестной матери, и таким образом делая много обид Нур-Мохаммед-хану. Он, не вынося их, ушел к Абдуллах-хану с тем предположением, что, если он в хутбе будет возглашать имя не Хаджий-Мохаммед-ханово, а Абдуллах-ханово, то последний отдаст ему Мерв и восстановит его в нем. Притом сын Абдуллах-ханов, Абдуль-мумин, был рожден от дочери Дин-Мохаммед-хана; и это родственное отношение было причиной, что Нур-Мохаммед-хан явился с преданностью к Абдуллах-хану. Абдуллах-хан выступил с войском, вступил в Мерв, велел одному чиновнику переселить узбеков из него в Бухару и сделался полным обладателем Мерва. Он велел поить вином допьяна Нур-Мохаммед-хана, когда он спрашивал пить. Но Нур-Мохаммед-хан увидел свою ошибку, пустоту своей мечты и в одну из ночей с человеками тридцатью бежал из Мерва и ушел к Хаджий-Мохаммед-хану. Абдуллах-хан, по приходе в эту страну, занял Мерв, Эсюрд, Нисай и Баг-абад. Только в Даруне остался сын Хаджий-Мохаммед-хана, Араб-Мохаммед-султан, от которого в последующее время родился я, убогий. Кроме Даруна не осталось ни одного хорасанского города под властью Хаджий-Мохаммед-хана. Абдуллах возвратился в Бухару и там прожил зиму.

Ургенджские узбеки не были единомысленны между собою; одни говорили, что готовы сражаться с Абдуллах-ханом, если он сделает нашествие; другие рассуждали: «Для чего нам сражаться с Абдуллах-ханом, когда он нападет на нас? Если перейдем на его сторону, то сановные из нас будут у него беками, простолюдины будут нукерами». Хаджий-Мохаммед-хан, узнав, что его подданные отказываются от битв, оставил своего сына, Мохаммед-Ибрагима, в Ургендже, а сына своего Сююнучь-Мохаммеда и двух сынов ого, поставив при себе в должности нукеров, отправился в Дарун, к Араб-Мохаммед-султану, сказывая, что весной будет воевать Нисай. Во время больших зимних каникул он отправился из Ургенджа. В то время в Гезараспе жили три сына Тимур-султана, в Хиве – Булад-султан с четырьмя своими сыновьями; в Ургендже был сын Хаджий-Мохаммед-хана, Мохаммед-Ибрагим-султан, в Везире – четыре сына Мохаммед-султана и четыре внука его, уже способные носить колчан. По прошествии малых каникул, распространился слух, что Абдуллах-хан открыл поход. Послали десять человек из Хивы и десять человек из Гезараспа в Даруган-Ату для наблюдения за неприятелем. В первый день месяца февраля они были схвачены неприятелем, кроме троих, которые убежали и пришли сюда. При таких обстоятельствах Мохаммед-султан сказал: «В первое нашествие Абдуллах-хана отец мой, оставив Гезарасп, со своим домом и народом перешел в Хиву, и, когда в Хиве собрал большое войско, Абдуллах-хан не мог оставаться в сей стране и ушел назад. В настоящее время должно так же поступить». Он перешел в Хиву, с султаном перешли туда и все узбеки. Здесь пробыв только два дня, по причине взаимной недоверчивости, они отправились к могиле господина Пеглевана и при ней перед Кораном поклялись в верности друг другу. Но и этим не утвердилась между ними взаимная доверенность, и они говорили: «В Хиве нам всем нельзя собраться и крепко защитить себя: перейдем в Везирь, там соединим все наши силы, его сделаем главным пунктом действий». Встав поутру, три сына Тимур-султана, Булад-Тимур со своими четырьмя сыновьями, все нукеры и народ их выступили из Хивы на телегах, как будто бы выезжали на пир. После утреннего намаза они тронулись в путь и уже около полудня последние телеги выехали из городских ворот; отправились, наложив на телеги вьюки циновок, к заду телег привязав кур. Перед этого обоза, состоявшего из тысяч двух семейств, приехал на ночлег к Зах-арыгу во время павечера, а конец его тогда уже, как народ ложился спать. Военачальник Абдуллах-хана, Ходжам-кули, с тремя тысячами человек вступил в Хиву, в то время как последние телеги не скрылись из вида. По приходе к городским воротам он велел объявить, чтобы все оставшиеся узбеки, и хорошие и плохие, явились к нему: «Всем сделаю добро: хорошим отдам имение соседних домов, плохих сделаю нукерами». Жители собрались к нему; он всех их по именам внес в список и потом сказал: «Завтра рано я выступлю в поход: все усердные к хану, все желающие сохранить свои семейства и свое имущество, и узбеки и простолюдины, не должны отставать от меня». Ночью он встал, на заре выступил в поход для преследования Булад-султана.

Скажем теперь о Булад-султане. Вчера, во время павечера, из Хивы пришел к нему человек с известием, что куш-бегий Ходжам-кули вступил в город; но султан не встревожился при этом известии; крепче перевязав поклажу на телегах, стали кормить зернами и поить водой кур, поутру они опять пустились в дорогу. Когда настало предполуденье, они пришли к крепости Алма-Этишкан. Тут приходит стража и извещает, что их настиг неприятель. Тогда они собрали в одно место телеги и перед ними расположили свои полки; неприятель в боевом порядке подошел и начал битву. Они не могли выступить из-за телег и, отбиваясь, начали отступать; неприятель захватил много пожитков, но не мог расстроить войска. Захватив в плен только Кульчи-султана, сына Булад-султанова, прочие султаны все ушли и пришли в Везирь.

Пробыв два дня в Везире, султаны рассуждали: «Мы не сделали никакого зла Абдуллах-хану; отнял имение у богомольцев и у каравана Баба-султан: не станем держать его при себе», и прогнали его от себя. Он, его отец Булад-султан и двое его младших братьев, Гамзе и Пеглеван, – все четверо ушли в Дарун к Хаджий-Moхаммед-хану. Четыре сына Мохаммед-султана и два его внука, три сына Тимур-султана и из Ургенджа сын Хаджий-Мохаммед-хана, Мохаммед-Ибрагим-султан, со своим семейством, перешли в Везирь. С ним было также десять чиновников; малолетних всех я здесь не считаю. Главой всем им был сын Махмуд-султана Алий. Он был с поврежденной спиной, но этот недостаток не был приметен из-под одежды его ни тогда, когда он сидел, ни тогда, как он ходил; как верховая езда причиняла ему боль, то он не мог ездить на коне. Язык этого Алия говорил за всех. Абдуллах-хан подошел к городу и осадил его. По прошествии одного месяца он прислал к ним человека со словами: «Я пришел сюда, раздраженный поступком Баба-султана; но его здесь нет. Я вам родственник; вы предо мной не сделали никакой вины: приходите ко мне». Султаны советовались между собой и говорили друг другу: «Между нами и Абдуллахом нет кровной мести, нет и вражды; притом, доколе Хаджий-Мохаммед-хан со своими сыновьями остаются живы в Хорасане, он не сделает нам зла. Сходить к нему – хорошо будет». Послали от себя людей сказать Абдуллах-хану: «Если от него придут беки и поклянутся им в их безопасности, то они явятся к нему». Абдуллах-хан послал к ним Накиба, Хасана-ходжу, аталыка Сархин-бия, своего диван-бека, Мохаммед-Бакий-бия, самаркандского правителя Хаджий-бия и своего парваначия Дустым Аргуна. Эти пять человек на площади Тахтабил дали клятву десяти султанам, с которыми было десятка четыре человек из народа. Когда беки подходили к городским воротам, народ говорил: «Эти люди – главные лица в государстве, средоточие государства; Абдуллах-хан ногтя одного из них не променяет на Ургендж; задержим их, а с людьми, которые с ними пришли, отпишем к хану, что мы их удержали у себя не по вражде, а с тем, чтобы оказать им честь и почет; что, когда хан благополучно отправится назад в Бухару, тогда мы сами проводим туда и беков». Али-султан на это сказал: «Что вы говорите! Абдуллах нам родственник, с которым у нас не было никаких неудовольствий; он отдаст нам Ургендж и уйдет. Если же не отдаст его и нас возьмет с собой, то каждому из нас даст область лучше Ургенджа и Везиря. Доколе жив Хаджий-Мохаммед-хан со своими сыновьями, дотоле он не может нам сделать зла, хотя бы у него на душе и было намерение вредить нам». Народ сильно настаивал на своем, но бекам, чиновникам государства, требование народа казалось безрассудным. В то время как давались клятвенные обязательства, несколько молодых людей приготовились напасть на беков и, без позволения султанов, схватить их; но белобородые старцы удержали и воротили их. Обнадеженные клятвой беков, султаны и простолюдины пошли к Абдуллах-хану. Султанов отдал он на руки своему эсаулу, Дад-хагу, и правителю Сагырыча, Ишим-бию; узбеков отдал под надзор своего полководца, Ходжам-кули-калмыка. Ходжам-кули сделал переписи им по родам и домам; и, семейств по десяти, по двадцати раздав на поручительство лицам, заслуживавшим доверие, всех их повел в Бухару. Абдуллах-хан отдал Ургендж и Везирь Сари-Оглану, Хиву отдал Дарману Менглиш-бию; Гезарасп и Гезараспское предместье, Кюрук отдал одному ходже, бывшему в числе его нукеров; Кат отдал ургенджскому тюркмену из рода Баят, бывшему при нем муллой имамом. Это покорение ургенджского юрта Абдуллахом и возвращение его оттула в Бухару было в тысяча втором году гиджры, в год змеи (1593–1594 г. P. X.).

Булад-султан со своими сыновьями перешел в Дарун к Хаджий-Мохаммед-хану. По прошествии одного месяца к ним пришло известие, что Абдуллах-хан овладел Ургенджем. Тогда Хаджий-Мохаммед-хан, его старший сын Сююнуч-Мохаммед-султан со своим сыном Ибад-уллахом; другой сын его Араб-Мохаммед-хан; мой отец со своими сыновьями Эсфендияром и Мохаммед-ханом, и еще один его внук; сын Мохаммед-Ибрагим-султана, третий сын Хаджий-Мохаммед-хана Мохаммед-кули-султан, три сына и четыре внука, сын Булад-султана; внук Дин-Мохаммед-хана, – темнородок (Нур-Мохаммед), подаривший Мерв Абдуллах-хану, всех одиннадцать султанов ушли в Ирак к Шах-Аббасу Мази. Булад же султан не пошел с ними. «Мне, – говорил он, – уже семьдесят лет, как же мне идти к неправоверующим? Я уже человек, выживший из ума: зачем Абдуллах-хану хотеть моей смерти?» Воротился назад и отправился к Абдуллах-хану. При Хаджий-Мохаммед-хане было три тысячи человек, но почти все они разошлись по своим домам, и с Хаджий-Мохаммед-ханом ушло только сто пятьдесят человек.

Абдуллах-хан возвратился в Бухару; в один день, в области Сагырычь, на берегу реки Ак-су, он велел умертвить сына Булад-султанова, Койчи, сына Хаджий-Мохаммед-ханова Мохаммед-Ибрагим-султана; троих сыновей Тимур-султановых, Мохаммед-султана, Кадир-бирдий-султана и Абул-хаир-султана; четырех сынов Махмуд-султановых, Мохаммед-султана, Алий-султана, Араб-султана и Ак-Баба-султана, двух сынов Мохаммед-султановых, Шах-Алий-султана и Шах-бехт-султана – всех двенадцать человек, способных уже носить колчан, и с ними еще малолетних детей около десяти лиц. Тем из ургенджских узбеков, которые были известны своей зажиточностью, велел собирать подать, сделав их сборщиками: на каждого простолюдина он сделал налог в тридцать тенке. В это время, при Абдуллах-хане, один тенке был ценой выше ашрафа. Кто был не в состоянии уплатить и скрывался, за того деньги брали с того, кто за него поручался. Многие, не могши вырабатывать деньги, продавали дочерей, сынов своих и платили подать. Если из одного котла кормившихся было человек десять, то с каждого из них бралась подать. Десятилетних мальчиков делали семейными и на них делали налог.

Хаджий-Мохаммед-хан со своими младшими братьями и сыновьями перешел к шаху в Газвин. Шах встретил Хаджий-Мохаммед-хана; когда он приехал к шатру его, шах велел помочь ему сойти с коня; взял его за руку, довел до места и посадил и, положив руку себе на грудь, стоял и говорил ему: «Добро пожаловать, добро пожаловать, почтенный старец – хан!» Шах оказал ему большую ласку. Сююнучь-Мохаммед-султан с двоими сыновьями уехал оттуда в Рум: «Я не могу жить между неправоверными», – говорил он. Прочие ханы вместе с Хаджий-Мохаммед-ханом жили там три года.

Они отправились туда (в Персию) в год змея. Когда же наступил год овцы, в который явилась светлая звезда (комета), тогда сын Абдуллах-ханов Абдуль-мумин-хан завладел всеми частями Хорасана. Кызылбаши Эсфараинской области заперлись в крепости Эсфараин; он подступил к ней и осадил ее. Эсфараинский правитель послал к шаху человека, и шах Аббас с сильным ополчением выступил из Газвина и пришел в Бистам.

Возвращение Хаджий-Мохаммед-хана из Ирака и взятие им Ургенджа. Третье нашествие Абдуллах-хана на Ургендж

В то время Астрабадом управлял Алий-яр-Бек, из тюркменского поколения Имир. Города Бистам и Астрабад лежат в близком расстоянии один от другого. Султаны, пришедши к Хадижий-Мохаммед-хану, сказали ему: «Астрабадские тюркмены наши подданные; мы слышали, будто в Хиве шестьдесят человек конницы, в Ургендже сорок человек; если теперь мы пойдем туда, то при помощи тюркменов можем возвратить наше достояние. После того будем действовать сообразно тем оборотам, какие небо даст нашим предприятиям. Если об этом сказать шаху, он нас не пустит. Итак, мы думаем в нынешнюю ночь уйти отселе». Хан не одобрил их предприятия, но они не послушались его совета. В то время как люди начинают ложиться спать, два сына Хаджий-Мохаммед-хановы, Араб-Мохаммед-султан и Мохаммед-кули-султан, три сына Булад-султановы, Баба-султан, Гамзе-султан и Пеглеван-кули-султан, сели на коней и уехали. На заре они приехали в то место, где стоял сторожевой отряд тюркменский; в полдень прибыли в Астрабад.

Хаджий-Мохаммед-хан поутру пошел к шаху и рассказал ему случившееся. Шах на это сказал: «Доколе Абдуллах жив, им не удастся возвратить свой владения: заплатят за свои затеи своими головами. Они уехали без моего согласия и, конечно, постыдятся возвратиться ко мне: должны будут идти в другое место и там погибнут. Ты, почтенный хан, отправься за ними и скажи им, чтобы они не стыдились и не боялись меня, и ко мне возвратились бы». Хаджий-Мохаммед-хан, услышав такие слова шаха, оставил двоих внуков и свою ставку, поспешно отправился в путь на коне, не взяв никаких тяжестей. Он настиг султанов в Астрабаде. Оттуда они переехали в горы Кюран. Из живущих там поколений, Теке и Ямут, к ним присоединилось около шестидесяти человек. В то время Мангышлак был разорен, потому что ирсарии и манкиты делали много наездов на него, и его жители перешли в Кюрдиш и Урта-Кузук и там жили. Когда хан и султаны приехали к ирсариям, к ним присоединилось до шестисот человек. Теке и Ямут были подданными сыновьям Махмуд-султановым; Махмуд-султан и Хаджий-Мохаммед родились от одной матери; потому они соединились с детьми Хаджий-Мохаммед-хановыми. Ирсарии были подданными Булад-султану, потому соединились с Баба-султаном. Потом они прибыли в Пешкаг; отселе Хаджий-Мохаммед-хан с двумя своими сыновьями пошел в Ургендж; Баба-султан с двумя своими братьями отправился к Хиве.

Сари-Оглан заперся в Ургенджской цитадели; при нем было пятьдесят человек. Когда наступила ночь, войско Хаджий-Мохаммед-хана, пробив в одном месте стену крепости, вошло в нее; Сари-Оглан и все его нукеры были убиты. С Мохаммед-Хаджий-ханом осталось только чело-век шесть из теке и ямут; прочие взяли свою добычу, навьючили на верблюдов съестные припасы и отправились назад домой.

Баба-султан подошел к Хиве. В то время в Хиве еще не было цитадели; жители заперлись в городе, но сарты разломали городские ворота и сдали город. Менглиш-бий и сотня людей, при нем бывших, были убиты. Правитель Гезараспа и правитель Ката убежали в Бухару. При Баба-султане из ирсариев, пришедших с ним, осталось только пятнадцать человек; прочие взяли свою добычу, навьючили на верблюдов съестные припасы и отправились назад домой.

Баба-султан пробыл в Хиве десять дней; брат его, Гамзе-султан перешел в Дервишский монастырь (Ханакаг) и жил там: «Здесь я, – говорил он, – несколько дней попирую». Баба-султан отправился в Гезарасп с тем, чтобы там, кончив все и важные и маловажные дела, возвратиться назад. Когда он приехал в Гезарасп и остановился в Джеган-нумае, один из молодцов посмотрел в полуденную сторону города и увидел каких-то людей, едущих к городу: «Посмотрите, что это за люди сюда едут?» Баба-султан встал, стал всматриваться и видит, что быстро приближается неприятель: напереди едет всадник на чубарой лошади, одетый в платье, с обнаженной саблей на плече; он ехал напереди отдельно от других, за ним следует другой всадник на игреней лошади; за ними сто пятьдесят человек едут толпой. Баба-султан поспешил затворить ворота; он успел притворить одно полотно их; но прежде, нежели он притворил другое, всадник на чубарой лошади три раза порывался въехать в ворота; после него всадник на игреней лошади также делал приступ к воротам, но оба должны была отступить: с крепости стреляли из ружей. Став перед воротами в таком месте, куда не доходили выстрелы из ружей, неприятели столпились; их было сто пятьдесят человек, у одного сарта расспрашивали они об осажденных, сарт сказал, что в крепости Баба-султан, что вне ее нет конного войска, что младший брат его Гамза-султан в Ханакаге. Услышав это, они сели на коней и все сто пятьдесят человек отправились к Ханакагу. Во время полудня они напали на Гамзе-султана, и не думавшего о неприятеле: он в то время был на торговой площади. Пеший, он вступил в битву с врагом, имея при себе человек до шестидесяти. С полудня он отражал неприятеля до той поры, в которую ложатся спать; в ту пору, когда народ ложился спать, неприятели все спешились и, когда одна часть из них сражалась, другая, незаметно разломав ограду города, вошла в него и избила всех, кого в нем захватила. Теперь скажем, каким образом здесь внезапно явился неприятель.

В тысяча четвертом году (1595–1596 г. Р. X.), в год овцы, в год явления светлой звезды (кометы), Абдуллах-хан собрал свое войско, выступил в поход из Бухары. Прежде говорили мы, что в это время сын его, Абдул-мумин-хан, был в Эсфараине. «Нынешнюю зиму, – говорил Абдуллах-хан, – я со своим сыном буду зимовать в Хорасане; а весной, если будут благоприятствовать обстоятельства, откроем поход на Ирак», и дал Ходжам-кули приказ: «Ты составишь передовой отряд; я перейду из Чехар-чуя и стану в Кюрдише при Урдаке». Когда войско под начальством Ходжам-кули переправилось через реку, правитель Гезараспа бежал из города, донес ему, что четыре дня уже прошло, как Баба-султан возвратился из Ирака, и в Хиве убил Менглиш-бия. Ходжам-кули не медля послал бежавшего к нему из Гезараспа ходжу к Абдудлах-хану. Абдуллах-хан, разведав от него об этом, дал приказ Ходжам-кули: «Иди к Ургенджу, и я сам иду туда вслед за тобой». Баба-султан узнал, что неприятель, подходивший к воротам Хивы и убивший Гамзе-султана, был отряд из войска Ходжам-кули. В ту же ночь Ходжам-кули отправился на Хаджий-Мохаммед-хана. Младший сын Хаджий-Мохаммед-хана, Мохаммед-кули-султан, был юноша храбрый в битвах с врагом, искусный стрелок, бойкий и умный; он сказал своему отцу: «Вы со старшим моим братом будете в Ургендже, а я с несколькими человеками пойду к Баба-султану». Он взял несколько человек из ургенджских джагатаев и тюркменов, также несколько ургенджских узбеков из тех, которые Абдуллахом пленниками уведены были в Бухару, а теперь прибыли сюда, в Манкат, для торговли, не предполагая настоящих обстоятельств. Всех человек сот до двух набрал он и выступил с ними на помощь Баба-султану. Он пошел к Гезараспу берегом реки. Когда он подошел к крепости Чилпук, неожиданно встретится лицом к лицу с неприятелем. Оба войска стали одно против другого: неприятелей было более тысячи; предводитель их Ходжам-кули-калмык сделал нападение, и со всех сторон окружил его; он дал приказ не давать спастись султану, но схватить его. Битва была продолжительная. У Мохаммед-кули-султана осталось немного людей, и он сказал: «Если мы будем так биться, то из нас никого не останется; пойдем, ударим дружно одной массой и пробьемся сквозь неприятеля: робкие из нас погибнут, храбрые спасутся». Считая умным такой совет султана, все они ударили на врага: прорвали полки его и пробились через центр его. Мохаммед-кули-султан, ушед от врага, не пошел к своему отцу, но удалился в область Манкат. У одного из главных мирз манкатских, Кюджек-мирзы, младшая сестра взята была Хаджи-Мохаммед-ханом за Мохаммед-кули-султана; потому Мохаммед Кули-султан пришел в дом своего шурина, Кюджек-мирзы. Этот схватил его и отослал к русским; Мохаммед-кули-султан прожил много лет в Руси и там умер. Один из людей, которые вместе с Мохаммед-кули-султаном спаслись в битве с Ходжам-кули, пришел в Ургендж к Хаджий-Мохаммед-хану. Тогда Хаджий-Мохаммед-хан и его сын Араб-Мохаммед-султан бежали из города; они скитались два дня, на третью ночь в одном месте остановились на ночлег. Раздался конский топот; они надели оружие и сели на коней; неприятель настиг их и напал на них, захватил себе половину стана и нукеров, и они спаслись от него с немногими людьми. Поутру, около первой четверти дня, неприятель опять догнал их; они, непрерывно отбиваясь, отступали и еще потеряли половину бывших при них людей; с остальными, непрестанно отбиваясь от неприятеля, успели спастись и уйти в Астрабад. Отселе они перешли к шаху в Газвин.

Абдуллах-хан, подступив к Гезараспу, после четырехмесячной осады взял город и велел убить Баба-султана. При Баба-султане было пятнадцать человек из его нукеров и три человека из ирсарийских тюркменов; прочие все были гезараспские сарты. Покорив город, Абдуллах-хан возвратился в Бухару.

Возвращение Хаджий-Мохаммед-хана и сынов его, Араб-Мохаммед-султана и Сююнучь-Мохаммед-султана в свои владения

В тысяча шестом году гиджри (1597–1598 г. P. X.), в конце года курицы, умер Абдуллах-хан. В начале года пса шах Аббас в Газвине узнал о смерти Абдуллах-хана. Когда он услышал это, дал приказ войску к походу и вступил с ним в Бистам. Хаджий-Мохаммед-хан просил у шаха Аббаса отпуска себе и сказал: «Абдуллах-хан умер, и после него узбеки убьют Абдуль-мумин-хана. Нам в это время надобно быть близ наших владений; многие лица из нашего рода, сделавшись казаками, скитаются в Мавераннегре: кого-нибудь из них народ возьмет и поставит себе государем. В таком случае государство не достанетса нам». У Мохаммед-Ибрагим-султана, сына Хаджий-Мохаммед-ханова, был сын, по имени Бурундук, которому было тогда двадцать лет; его шах Аббас оставил у себя и отпустил Хаджий-Мохаммед-хана и его сына Араб-Мохаммед-султана, с сыном его Эсфендияр-султаном. Эсфендияр-султану было тогда тринадцать лет. После отъезда их персидский шах также отпустил Нурим-хана. Хаджий-Мохаммед-хан прибыл в Астрабад; из него он перешел в горы Кюран к тюркменскому поколению Теке. Не зная, куда ему идти отселе, он в недоумении оставался в этом месте. У обоих, и у отца, и у сына, в это время вся свита состояла только из пятнадцати человек, и хороших и плохих. Была половина месяца июля, дни были знойные; в один такой день они, по совершении утренней молитвы, сидели под тенью горы. На дороге от Даруна зачернелся вдали вид двух всадников; когда они приближались к ним, узнали, что это были два наймана из нукеров Араб-Мохаммед-султана, ездивших в Бухару. Подошедши, они поздоровались с ханом, потом, отступив назад, стали пред ним на колена и сказали: «Абдуль-мумин-хана нет в живых: Всевышний Господь да продлит вашу жизнь!» Хан сказал: «Расскажи, как это было, обстоятельнее». Они отвечали: «Мы приехали из Мерва. Абдуль-мумин-хана, во время его переезда, ночью, под крепостью Замин застрелили беки, служившие при отце его; известие об этом принес в Мерв человек мервского правителя, ушедший оттуда в ту же ночь. Мы отправились в путь, предполагая найти вас в Ираке. В Нисае мы узнали, что шах Аббас вступил в Бистам; в Даруне мы услышали, что вы находитесь у тюркменов, и вот мы теперь пред вашим величеством». Они тотчас отправились в путь и в восемь дней приехали в Ургендж. Хаджий-Мохаммед-хан взял себе Везирь; Араб-Мохаммед-султан взял Хиву и Кат; Гезарасп отдали Эсфендияр-султану. Из узбеков, которых Абдуллах-хан увел пленниками из Ургенджа, все пришли сюда, там из них не осталось ни одного малолетка (углана). Мы выше сказали, что старший сын Халжий-Мохаммед-хана ушел в Рум[93]. Он, когда до него в Руме дошел слух о смерти Абдуллах-хана, перешел в Ширван; здесь он собрал сведения о том, что произошло в его державе. Разведав о всем подробно, сел на корабль и высадился в Мангышлаке, в начале года мыши. Хаджий-Мохаммед-ханово возвращение в свою державу было в год пса, а через два года после того возвратился сюда Сююнучь-Мохаммед. Хаджий-Мохаммед-хан отдал ему Ургендж и Везирь, а сам перешел в Хиву, и жил при втором своем сыне, Араб-Мохаммед-султане. По прошествии одного года Сююнучь-Мохаммед-султан отошел к милосердию Божию. После него остался сын Абдулла; и он, по прошествии года, также ушел вслед за отцом своим. Хаджий-Мохаммед-хан отошел к милосердию Божию в тысяча одиннадцатом году гиджры (1602–1603 7. P. X.), в конце года барса, на восемьдесят третьем году своей жизни.

Царствование Араб-Мохаммед-хана

По смерти Хаджий-Мохаммед-хана возведен на ханство сын его Араб-Мохаммед-хан. Эсфендияр-султану, владевшему Гезараспом, в прибавку отдал он область Кат.

По прошествии шести месяцев после того, как Араб-Мохаммед сделался ханом, русские казаки, живущие в Кош-Яике, в числе тысячи человек, неожиданно пришли и вступили в крепость Ургендж; это было в первые дни месяца июня. В городе, кроме простого народа, никого не было; хан со своим двором и войском был на берегу реки Аму. Жители Хивы просили хана выступить с войском на врага; хан прибыл через семь дней. Между тем казаки в Ургендже избили до тысячи жителей; захватили в плен тысячу девиц и юношей; на тысячу телег уложили лучшее имущество, сожгли бязь, бахту, ковры, одежду, подушки, постели и прочие вещи этого сорта. Покуда они делали это, прошло семь дней; после того они выступили из Ургенджа и пошли берегом реки. Араб-Мохаммед-хан зашел вперед им, сделал перекоп и поставил цепь. Тут в продолжение двух дней происходили битвы: на третий день русские, употребив все усилия, прорвали цепь и, пробившись, пошли дальше. Так как они были пешие, то наша конница опередила их на два фарсанга и опять сделала перекоп и обвела его цепью. Наше войско рассуждало так: «В знойное время, в безводной степи мы можем взять русских в плен; но, если они, добравшись до реки, в дебри при ней (лиман), в короткое время построят укрепление, пошлют в Русь человека, и оттуда придут к ним на помощь, тогда мы сами будем все истреблены в этом месте». Потому оно напрягало все свои силы против них. У русских вышла вся вода, которую они взяли с собой, но продолжали сражаться. Русские начали уже пить кровь, но на пятый день у них не стало и этого питья. Узбеки же со всех сторон делали быстрые наезды (атаки) и, убивая по несколько человек, отступали. Сначала казаки выходили из-за телег своих и бились с нами; по напоследок они обессилели и не смели выходить оттуда. В седьмой день наши все дружно напали на них; приближась к телегам их, спешились, ворвались в обоз и ударили в сабли. Когда брали русских в плен, человек сто из них убежали: они ушли на берег реки…, ниже крепости Тюк. Там они построили деревянное укрепление, ловили рыбу и ею кормились. Араб-Мохаммед-хан отправился туда, осадил укрепление их и в пятнадцатый день взял его.

Первое вторжение калмыков

Через шесть месяцев после того пришли в нашу страну калмыки, числом до тысячи человек. Прежде сего, с той поры, как узбеки сделались мусульманами, сюда не приходил ни один калмык. Прошедши между озером Ходжа-кюль и горой Шейх-Джалиль, они напали на жителей по обеим сторонам реки Кызыл до крепости Тюк. Из Абурульчия они пошли назад. Араб-Мохаммед-хан погнался за ними и отнял у них пленных и скот; но из калмыков не успел захватить ни одного человека.

Участь первого казака

Затем следовало такое происшествие: из потомков Ильбарс-хановых, живших в Мавераннегре, был некто по имени Хосрев-султан. Найманы взяли его и в одну ночь привели в Хиву. Они умышляли убить Араб-Мохаммед-хана и поставить Хосрев-султана государем. В числе заговорщиков были два человека: один киргиз, Бев-Баглы-багадур, другой – Уйшун-Баклы-мирза; оба эти человека явились к хану и открыли ему заговор. Хан велел схватить Хосрев-султана и убить. Главой заговорщиков был найман Суфи-мирза: хан велел убить и его; но других товарищей его не тронули. Так теми двумя человеками оказана была преданность нашей власти и готовность оберегать ее.

Участь второго казака

По прошествии двух лет после этого события, двадцать человек из уйгуров, под распоряжением старейшины (аксакала) Саш-Мирзы, пошли из Ургенджа в Самарканд и оттуда перевели с собой к узбекам, живу-щим в Ургендже и за рекой Аму, одного из потомков Хасян-кули-хана, Салих-султана, чтобы его возвести на ханство. Араб-Мохаммед-хан, узнав это, выступил против него из Хивы. Народ приставал к стороне хана и не шел на сторону казака. Около сот двух из чернолюдинов перешли к нему, но и они все оставили его и разбежались. Салих-султана схватили, представили к хану и, по его велению, умертвили. А из тех двадцати уйгуров хан не велел ни одного предавать смерти. Он говорил: «Никогда не буду жесток к моим подданным, мне преданным; кто умышляег зло против меня, того отдаю на суд Божий. И прежде сего не я велел убить Суфия-мирзу, который приводил сюда Хосрев-султана. Его смерти хотел младший родной его брат, Баба-мирза. Он говорил мне: «Государь, твой враг не должен оставаться на лице земли!» Так и при настоящем случае, если уйгуры хотят мстить, то они будут действовать сами от себя: а моя рука не прострется на убийство». Уйгуры также не хотели смерти заговорщиков. При этом я, Абульгази-хан, выскажу свое мнение: в старину люди были лучше людей нынешнего времени. Когда весь народ собирался и хотел или приговорить кого к смерти, или разыскать преступника, или найти способы к довершению какого дела, то как это делалось? Того, кого они нарекли своим государем, садили на первом месте в доме, и в его волю передавали все свои желания. Отец мой хан изъявлял со своей стороны снисхождение, народ со своей стороны высказывал покорность: потому доброта хана прощала чрезвычайные преступления.

Второе вторжение калмыков

Через десять лет после сего еще тысяча калмыков вторгнулась в область Бакырганскую, ограбила жителей, ушла с пленниками и скотом. Их преследовали, но не могли догнать.

У Араб-Мохаммед-хана было семь сынов: первый – Эсфендияр-хан, второй – Хебеш-султан, третий – Ильбарс-султан, четвертый – Абульгази-хан, пятый – Шериф-Мухаммед-султан, шестой – Харезм-шах-султан, седьмой – Авган-султан. Мать Эсфендияр-хана была из нашего рода: мать Хебеш-султана и Ильбарс-султана была дочь наймана: оба они были от одной матери. Выше я, убогий, говорил о роде моей матери, но скажу еще и здесь: моя мать Мигюрбани-ханым была дочь Джан-гази-султана, у которого отец был Шир-гази-султан; у этого отец Султан-гази-султан, у него отец был Ильбарс-хан, его отец Бюрке-султан, его отец Ядигер-хан. Мои отец и мать оба были потомки Ядигер-хана. Мать Шериф-Мохаммед-султана и Харезм-шах-султана была из рода одного ходжи, Мавдчуда Чуштийца; Чушт есть один из городов в области Герат. Мать Авган-султана была из потомства Абуль-хаир-ханова.

Возмущение Хебеша и Ильбарса

В четырнадцатый год после восшествий отца моего Араб-Мохаммед-хана на престол Хебеш-султану исполнилось шестнадцать лет, а Ильбарс-султану четырнадцать лет; они оба выросли в Хиве. Когда Араб-Мохаммед-хан выехал в Ургендж, в Хиве некоторые молодые люди из узбеков, упоенные вином властолюбия, возбудили Хебеш-султана и Ильбарс-султана вооружиться и ехать в Ургендж и Везирь (чтобы там объявить себя ханами). Разослали людей с повелением ополчаться за них, а сами, выступив из Хивы, остановились при колодезе Пешкаге, дожидаясь войск из Хивы, ими оставленной, и Ургенджа, куда они шли. Расстояние Пешкага от Ургенджа составляет однодневный путь всаднику на проворной лошади. Там они простояли десять дней. Араб-Мохаммед-хан отправил к ним человека сказать, чтобы они к нему явились, и что он им отдаст город Везирь. Они отправили назад присланного с ответом: «Мы боимся явиться к отцу вашему; когда при нас будет войско, мы придем к нему». Со всех сторон толпами уходили к ним предприимчивые джигиты; к ним перешли все сыновья аталыка и сыновья векиля Араб-Мохаммед-хановых. В то время народ так боялся хана, что, если бы он всем узбекам не велел год входить в домы и спать с женами, то ни один человек не ослушался бы, никто ни одного шага не ступил бы к своему дому. Если бы хан, вышед из своих палат, сказал своему народу, чтобы он не позволял своим сыновьям уходить к Хебешу, и что тот, кто пустит их к нему, не ждал бы себе добра от хана; если бы велел всем эти слова пересказать друг другу и свою волю объявил бы через посланного своего в городах и на рынках; то ни один человек не ослушался бы, никто не вышел бы вон из своего дома. А как хан, не одобряя ухода народа, не давал ему никакого приказа, то народ свой переход к сыновьям хана считал добрым делом: «Если бы хан не хотел, то запретил бы», – говорили люди и приставали к перебежчикам. Отпустив от себя посла, Хебеш и Ильбарс сделали набег на Хорасан; возвратившись оттуда, они послали отцу сайгит, каждый по одному пленнику. Сами султаны остановились недалеко от Ургенджа, в расстоянии на однодневный путь; люди же, составлявшие войско их, разошлись по своим домам, у кого был дом; при султанах осталось около восьмидесяти молодых людей, и замечательных и ничтожных. При хане в то время был уйгур Курбан-хаджи; выше его не было другого бека. Хан послал его к сыновьям своим и велел сказать, чтобы они пришли и увиделись с ним. Хаджи на следующее утро был у них и по полудни возвратился оттуда. В это время я приходил к двери хана для свидания с моим отцом, в то же время и хаджи шел к двери его, потому мы вместе вошли к хану. Хан спросил его: «Расскажи, что ты слышал и видел?» Хаджи отвечал: «Что я скажу тебе, хан? Моя поездка не радостна. Узбеки, живущие на пространстве от Даруган-аты до Бакырган-аты, собрались к твоим сыновьям. Там все, кроме таких, у которых собачья голова и коровьи ноги. Когда я сказал им: «Ваш отец прислал меня звать вас к нему», тогда со всех сторон раздались тысячи голосов; каждый в ответ отвечал, что хотел, хан! Ты сам видишь, что дело идет худо: тогда как у меня горит душа за тебя, у них не загорится и пола одежды, так лучше уезжай в Хиву. Слова этих своевольников злобны, держите себя дальше от них; а мы, твои подданные, позаботимся о средствах восстановить мир». Когда хан услышал такие слова, у него задрожали руки и ноги, язык не мог выговорить слова. Он велел седлать коней, вьючить верблюдов, и как скоро закатилось солнце, выехал в Хиву. Кроме одного хана все мы знали, что с Хебешем и Ильбарсом более семидесяти человек не было; но против воли Божией ничего не сделаешь. Хан ни у кого не спросил, справедливо ли, или ложно было то известие. Хебеш был на таком расстоянии от нас, от хана, что человек, отправившийся к нему утром, возвратился бы оттуда прежде полудня; но хан никого не послал, никому не сказал: «Поди, узнай, сколько там людей». Войско, при нем бывшее, распущено по домам, и жившему в домах не было приказа собраться. Два дня прошло со времени прихода Хебеша к Ургенджу, а ему на мысль не приходило: откуда у него взялось многочисленное войско, с неба ли упало, или из земли вышло?

По уходе хана, Хебеш и Ильбарс остановились в селении Киран. В то время пространство от крепости Мир-Дигкана до места Куйгун, которое по сю сторону Бакыргана, засевалось пшеницей. Хан, о котором теперь говорим, велел прорыть канал, начинавшийся выше крепости Тюк. Это было за год до того, как родился я, убогий. Когда наступала осень, резервуар канала закрывали плотиной, а после сжатия пшеницы его открывали. Через несколько лет широта канала увеличилась столько, что через него не перелетала пущенная из лука стрела; водопровод шел к Куйгуну, а оттуда его воды вливались в море. Сеяли одну только пшеницу. Всадник в десять дней не мог объехать полей, засеянных пшеницей. В то время верблюжий вьюк пшеницы продавали по полутора тенке; ослиный вьюк (харвар) пшеницы стоил один серебряный мискаль. Пул ходил в цене пучека, серебряный мискаль равнялся ценностью одному тенке. Но обратимся к нашему рассказу. Хан по всей области построил амбары и в них складывал хлеб. Хебеш и Ильбарс захватили хлеб богатых нукеров, подвластных отцу, и раздавали его своим нукерам. Услышав это, вся чернь шла к ним для получения хлеба; переходили к нему также и некоторые хорошие люди. Так некоторые беки, действуя с ними заодно, взяли от хана город Везирь с принадлежащими к нему тюркменами и отдали его Хебешу и Ильбарсу. Потом султаны с четырьмя тысячами человек приезжали в Хиву видеться с отцом своим и оттуда возвратились в Везирь.

Пять лет Хебеш и Ильбарс держали себя к отцу в сыновних отношениях. В шестой год Ильбарс-султан, сказав, что хочет сделать наезд на Эсюрд, поехал к Хиве; но не являлся к отцу своему, а пошел к колодезю Сагча, назначив его сборным местом для войска. В это время хан выехал из Хивы и отправился в Ургендж. Ильбарс-султана известили об этом люди, которым он поручил следить за ханом; получив известие, он взял свое войско и вошел в Хиву. Хан тогда был в Ришь-Табан-Ате; с ним тогда было, кажется, человек тридцать, могших сражаться с врагом. На утренней заре является из Хивы человек и извещает, что Ильбарс-султан вступил в этот город. Хану бывшие при нем чиновники говорили: «Надобно выступить к Хиве; когда он узнает, что вы при воротах города, не осмелится противоборствовать вам, выйдет из города и уйдет». Хан поспешил выступить и на дороге к Хиве остановился в селении Хастаган. Ильбарс-султан, услышав, что хан пришел в Хастаган, послал туда пять-сот человек с приказом схватить отца и привести к нему. Хан заперся в предместии; но люди Ильбарс-султана, спешась, с четырех сторон начали осаду. Это было при закате солнца: когда сделалось темно, они пробили в нескольких местах стену и вошли в укрепление. Взяли хана, посадили его на коня, которого повели на поводе; в полночь представили хана в Хиве к Ильбарс-султану. Он заключил своего отца в одном доме и к дверям его приставил стражу. Овладел казной, которую хан собрал в продолжение тридцати лет, и отдал ее собакам и птицам, велел схватить всех беков, служивших при отце; самих оставил в живых, но отнял у них все имущество. Оставил жизнь также и отцу, вышел из Хивы и отправился в свой дом.

В то время как Ильбарс-султан захватил отца и забирал его имение, Эсфендияр-султан был в Гезараспе. Хебеш-султан, я, убогий, и Шериф-Мохаммед-султан, в Ургендже, собрали народ, чтобы идти на Ильбарс-султана; но белобородые старики не одобрили того. «В этом случае, – говорили они, – он, чтобы нанести удар нам, может решиться убить хана; если же мы не пойдем на него, то он захватит только имущество, а хана оставит и уйдет»[94]. Место, в котором жил Ильбарс-султан, было близко к нашему жилищу. Эсфендияр-султан и вместе с ним Араб-Мохаммед-хан пришли в то место, где жили[95] мы и к нам собравшиеся люди. Мы выступили против Ильбарс-султана; но он не осмелился вступить в битву, бежал и с человеками шестью скрылся в степи. Мы опустошили его дом и его подручников. Мы, все султаны, собрались к хану: я, желая повидеться с отцом моим, пришел к нему во дворец (орду) один: он совершал тогда вечернее молитвословие. Когда он окончил молитву, я подошел к нему, сел и сказал: «Ильбарс-султан с пятью, с шестью человеками ушел в степь: что вы думаете теперь делать?» Он спросил меня: «А тебе что пришло на ум?» Я отвечал: «Задуманное мною дело есть езд большой колесницы, как говорится; без воли отца его не сделать?» – «Говори, что это?» – сказал хан. «Прикажите Эсфендияру и мне, убогому, убить Хебеш-султана, а потом убьем и Ильбарс-султана. Из пяти оставшихся ваших сынов ни один не поступит вопреки вашим велениям». – «Хорош твой совет, – отвечал хан, – но я об этом поговорю с Чин-хаджием». Чин-хаджий был атабек его; хан помнил его имя; «Ты также поди и посоветуйся об этом с тем-то и с тем-то». Он назвал мне человек пять: «А после посоветуйся с Эсфендияром и в нынешнюю же ночь дай мне ответ». Я пошел и переговорил с ними и, явясь к отцу, сказал: «Все, начиная с Эсфендияр-султана, говорили: «До настоящего времени мы не знали как поступить с ними; это еще прежде надобно было бы сделать, и если делу и теперь пора, то не надобно откладывать его до вечера». Они готовы содействовать в этом». Хан сказал: «Я советовался с Чин-хаджием, и он мне сказал: «Если вы предадите смерти хотя одного из ваших сыновей, то после того ни один из оставшихся сынов не будет иметь доверия к вам; потому, Абульгази, я не решаюсь на это дело». – «За пять лет прежде сего, – отвечал я ему, – когда Хебеш-султан и Ильбарс-султан возвратились из Хорасана, вы посылали старшего брата Чин-хаджиева, Курбан-хаджия, звать их к вам; при обоих султанах было тогда не более семидесяти человек, а он, возвратившись оттуда, ложно вам доносил, что с ними все, кроме тех, у кого собачья голова и коровьи ноги. Он заставил вас бежать в Хиву; он также настаивал на том, что уйгуры и найманы должны принадлежать Хебеш-султану и Ильбарс-султану, как близким к ним по рождению. К этому надобно прибавить и то, что Достум и Ишим, сильные при дворе Ильбарс-султана, младшие братья Чин-хаджию: они оба должны погибнуть, если не будет в живых Ильбарс-султана. Если этот сын ваш держал вас под стражей, отнял у вас все имение; то чего остается ждать? Завтра он поступит еще хуже этого; будете раскаиваться, но это не принесет вам никакой пользы». Выслушав мои слова, он около часа оставался в раздумье. «Нет, не могу этого сделать! – сказал он, – оставь это, Абульгази!» Потеряв надежду преклонить хана, я в полночь отправился к Эсфендияр-султану; явясь к нему, пересказал ему, что было, и говорил: «Пусть хан этого не хочет, но если вы одни дадите согласие, то я, убогий, готов привести в исполнение». Он отвечал: «Не говори этого, Абульгази, никогда не сделаю я того, чего не одобряет отец мой; больше не говори мне об этом». От него я воротился домой. Один из нукеров Эсфендияр-султана, молодой найман, узнал о моем ночном приезде, о том, что было говорено, и, когда я отправился назад, передал то Хебеш-султану. С этого времени Хебеш сделался врагом мне.

Отец мой возвратился в Хиву; Эсфендияр-султан отправился в Гезарасп; Хебеш-султан велел человеку скакать к Ильбарс-султану и сказать, чтоб он скорее возвратился и что отец от него отправился назад. Так как моя тайна открылась и мне нельзя было оставаться посреди двух врагов, то я переехал к отцу моему. Он тогда пожаловал мне область Кат. После этого прошло только пять месяцев и Араб-Мохаммед-хан раскаялся, что не поступил по совету сынов своих. Чрез посла он велел Эсфендияр-султану и мне, убогому, явиться к нему с войском. Шериф-Мохаммед-султан, который с матерью жил в Ургендже, пред этим временем приехал в Хиву для свидания со своим отцом; и его он остановил при себе. Собрав войско, он сказал: «При двух сыновьях моих есть десять человек, которые возбудили и поддерживают между нами эти тяжелые смуты: если их они мне выдадут, то тем докажут, что они мне дети, что они любят отца. Тогда я поцелую их в уста и от них уйду домой назад. Но если они не отступятся от этих злодеев, то и я не признаю их за сынов моих. Что Бог сделает, то пусть и будет». Сказав это, он выступил в поход, а к сыновьям отправил посла с теми словами. Чрез час после отправления его он назначил военачальника и велел ему вести войско. Я, поручив свой отряд чиновнику, велел ему переправляться на другую сторону реки и там стоять, а сам поехал к отцу. Он, по выходе из Хивы, остановился, говорили, в укреплении Гюндум-кане. В городе жители еще не ложились спать, когда я пришел к хану. «Откуда ты?» – он спросил меня. «Из Ката!» – отвечал я. «Когда отправился ты оттуда?» – «Сегодня около полудня». – «Зачем ты бросил свой отряд и поспешил сюда?» Я отвечал: «Мне пришла мысль, и я пришел открыть ее». – «Говори!» – сказал хан. «Те двое, – сказал я, – сегодня или завтра узнают, что вы здесь в походе против них, и возмутят народ. Вы с Эсфендияр-султаном пошли бы по этому берегу реки, а мне приказали бы идти в Кат (если мне отправиться теперь в путь, то к намазу я приеду туда). Из Ката я пошел бы к живущим в соседстве с сим городом. При мне восемьсот нукеров; более половины узбеков, живущих в степи, ваши и мои подданные: они без принуждения соединятся со мной. Зависящие от Хебеша и Ильбарса по страху пристанут ко мне; если один, двое из них перейдут к Хебешу, не оставлю и котла в их доме. Если степные узбеки не с ним, то при них не более двух-, трехсот человек. Когда я туда отправлюсь, тогда вы, не делая сношений с ними, скорее идите против них: они убегут, не пустив ни одной стрелы. Но если не сделаете так, они до вашего прихода соберут войско, придут и будут биться с вами. Неизвестно, кому Бог даст победу». – «Кто тебе внушил это?» – спросил меня хан. «Я от себя говорю; мне этого никто не внушал». Хан сказал: «Не рассудителен тот, кто внушил тебе такое дело. Иди и приходи ко мне со своим отрядом». Я воротился и перевел свой отряд войска и в Хаст-Менаре вступил под распоряжение хана. Оттуда мы перешли в Икинчи-кой. В этот день я еще предложил хану: «Пошлите меня к узбекам; если не хотите отправить меня, то пошлите Шериф-Мохаммед-султана. Какой вред, когда кто захватывает своего врага без опустошений, без битв? Иначе начнутся битвы и взаимные опустошения. Если сделаете так, Хебеш и Ильбарс убегут, не бросив ни одной стрелы. В противном случае дело будет худо». Хан не согласился на мои слова. Я говорил это также бекам хана, но и они не сочли моих слов благоразумными. Так мы видели и знали беду, поспешили ей навстречу. Переходя далее, мы пришли к водоему Ташлы-ярмыш, ископанному Али-султаном. Сторожевой отряд наш отступил к нам; потом вдали зачернелся неприятель, и мы шли на него; подошли главные силы врагов и начали битву. Мы были разбиты. Араб-Мохаммед-хана взяли в плен и привели к Хебеш-султану: он тот же час велел выколоть у отца глаза, отдал его под присмотр человека и отправил в Хиву, в его орду. Сам Хебеш, преследуя Эсфендияр-султана, пошел в Гезараспу. Я ушел в Кат, а из него удалится в Бухару. Эсфендияр-султан, Шериф-Мохаммед-султан и Харезм-гази-султан заперлись в Гезарасповой крепости. Хебеш-султан сорок дней держал их в осаде, потом послал в ним переговорщика и помирился с ними. Эсфендияр-султан отправился, вак говорил, на поклонение в Мекку; Шериф-Мохаммед-султану отдали Кат; Харезм-шах-султан, которому тогда было двенадцать лет, и Авган-султан – десяти лет, оставались в Хиве вместе со своим отцом. Шериф-Мохаммед-султан прожил в Кате четыре месяца, бежал оттуда и пришел ко мне, убогому, в Бухару. Эсфендияр-султан перешел в Персию к шаху Аббасу. Хебеш-султан ослепил своего отца в тысяча тридцатом году гиджры (1621–1622 г. Р. X.), в год курицы. Хебеш-султан жил в Ургендже и Безире; Ильбарс-султан в Хиве и Гезараспе. Араб-Момаммед-хан с тремя своими женами и с двумя младшими сыновьями был посажен в крепости Кум.

Убиение Араб-Мохаммед-хана и ханствование Эсфендияра

По прошествиии одного года, Ильбарс-султан, не дав знать своему брату Хебеш-султану, перевел отца и двух младших своих братьев в Хиву. Два сына Эсфендияр-султана, старший трех лет, младший полутора лет, были в Хиве при Ильбарс-султане. Младшего своего брата, Авган-султана, отослал к Хебеш-султану с тем, чтобы он, старший брат его, велел умертвить его, а сам велел убить своего отца, своего брата Харезм-шаха и двух сынов Эсфендияр-султановых. Хебеш-султан, признавая своего малолетнего брата Авгана невинным, не предал его смерти, а отослал к русскому царю. Авган-султан прожил у русских тридцать лет и там отошел к милосердию Божию; после него не осталось детей[96].

Шах Аббас-Мази сказал Эсфендияр-султану: «Отправься на границу Хорасана и употреби средства к возвращению себе своей державы». Эсфендияр-султан, отпущенный им с тремястами человек, пришел в Дарун; оттуда отправился в горы Абуль-хан; здесь присоединились к нему семьдесят человек из поколений Теке и Сарык и десять человек из ямутов. С ними и с тремястами своих нукеров он пошел на Хебеша. В это время Хебеш-султан жил на южной стороне реки Аму, насупротив крепости Тюк. В полночь Эсфендияр напал на дом Хебеш-султана; но его тогда не было дома: он гостил в доме одного из своих нукеров. Услышав звуки военных труб, он сел на коня и, спасаясь бегством, уехал к своему брату Ильбарс-султану. Оба они, Ильбарс и Хебеш, пошли против Эсфендияра. Все нукеры, остававшиеся в Ургендже по смерти Араб-Мохаммед-хана, мои нукеры, оставшиеся по уходе моем в Бухару, и нукеры, оставшиеся после Шериф-Мохаммед-султана, собрались при двери Эсфендияр-султана. В Бакырганской суфической общине был человек, потомок Сеида-Аты, по имени Назар-ходжа; дочь его была в замужестве за Ильбарс-султаном. Ходжа, пристрастный к благам этого обманчивого мира, обладал некоторыми качествами смелого полководца. Он, с отрядом войска выступив из Бакыргана, послал человека к Ильбарс-султану, сказывая: «Я, убогий, иду в службу к тебе; но не прежде двух дней явлюсь к тебе, потому что пойду собрать войско из некоторых ближних жительств». Выступив с пятьюдесятью человеками, он на дороге набирал рать в областях, державших сторону Хебеш-султана и Ильбарс-султана, не касаясь владений, чуждавшихся их партии. В эти дни дела Эсфендияр-султана шли успешно, потому что весь народ приставал к его стороне; целыми толпами шли к нему, прося Бога избавить их от злодеев, не пощадивших отца своего. Назар-ходжа, взяв с собой сто четыре человека, стал у реки Аму на большой дороге, по которой шли к Эсфендияр-султану готовые помогать ему, и, перекопав дорогу рвом, останавливал тут и пеших и конных, шедших на помощь к Эсфендияру; принуждал одних словами, других силой присоединяться к его отряду, он говорил: «Господь да избавит нас от беды! Если Эсфендияр-султан завладеет державой, то сыновей ваших велит избить, а женский пол отдасть абульханским и манкышлакским тюркменам: они увлекут их в неволю. Если мои слова лживы, да поразит меня слово Божие!» Говоря так каждому, он клялся Кораном. Таким образом он собирал вокруг себя всех, которые шли к Эсфендияр-султану; напугал их клятвенными уверениями, что все малолетние дети их отданы будут в рабство тюркменам. У черни что особенного, отличающего ее от лошадей, от овец? Кто из нее не поверит какому-нибудь белобородому сеиду, когда он каждодневно по сто раз клясться будет Кораном и уверять, что заботится о нем? Когда Хебеш-султан ушел к Ильбарсу, тогда все лучшие его нукеры отстали от него и приняли сторону Эсфендияр-султана и говорили: «Мы твои!» Но когда услышали о приближении Назар-ходжи, все перебежали к нему. Эсфендияр-султан вышел против них, вступил в битву с ними, но был разбит и ушел в Манкышлак. За ним ушли туда многие из народа. Так он собрал себе три тысячи чедовек из тюркменов и, возвратившись оттуда, пришел к Ургенджу. Лучшие из узбеков, недовольные Хебешем и Ильбарсом, перешли к нему. Эсфендияр, защитив свой стан валом, в продолжение двадцати двух дней сражался с братьями. В двадцать третий день он разбил их. Ильбарс-султан был схвачен и предан смерти. Хебеш-султан ушел к каракалпакам, живущим на берегах реки Сыр. Но и здесь он не считал себя безопасным. На берегу реки Емь жил один из манкатских мурз, по имени Шаинг-мирза. Хебеш-султан, когда еще владел Ургенджем, возвращал к Шаингу манкытов, которые попадались в плен, со словами: «Поди, живи на своей родине». Он это делал с тем предположением, что Шаинг-мирза за возвращение пленных будет ему признателен, и многолюдство своего народа припишет доброте Хебеш-султана. Он посылал к нему также богатые подарки, надеясь, что хороший его конь будет после моим. В настоящем случае Хебеш-султан отправился к Шаинг-мирзе, жившему тогда на реке Емь, рассчитывая на его признательность к доброте и обязательности султана в прежнее время. Но Шаинг, овладев Хебеш-султаном и его нукерами, Хебеша отослал к Эсфендияр-хану, а у нукеров его отнял коней и одежду и прогнал их от себя. Когда Хебеш-султан приведен был к Эсфендияру, он велел убить его. После Хебеша и Ильбарса не осталось детей.

Спустя два месяца после убиения Хебеш-султана, Эсфендияр-султан нанес поражение уйгурам и найманам. Потом он открыл войну со всеми узбеками. Они разделились на три части и ушли – одни к манкытам, другие к казакам, а иные в Мавераннегр. Прошло три года после того, как они разошлись в три стороны; на том месте, где Аму-река вливается в море, собралось три тысячи узбекских семейств, сходившихся туда в разное время, семейств по пяти, по десяти. Восемьсот семейств, ушедших в Бухару из Ургенджа, когда переходили оттуда, чтобы соединиться с узбеками, жившими в числе трех тысяч семейств выше Ката. Эсфендияр-хан, переправясь за реку, избил всех их.

Эсфендияр сделался ханом в тысяча тридцать седьмом году гиджры (1627 г. P. X.), в год вепря; шестнадцать лет был государем; умер в начале семнадцатого года своего правления, в тысяча пятьдесят третьем году гиджры, при наступлении года коня. Последующие за сим события изложатся, если угодно будет Богу Всевышнему, в рассказе обо мне, убогом.

Рождение Абульгази, здравствующего и державствующего, и его родословие

В городе Ургендже, в тысяча четырнадцатом году гиджры (1605 г. P. X.), в год зайца, при созвездии льва (в июле), в пятнадцатый день месяца рабия первого, в понедельник, вместе с восходом солнца, взошло светило моей жизни.

Говорят, что за тридцать лет до моего рождения река Аму текла выше минарета Хаст (это место называют Кара-Уйгур-тугай); отселе, сделав себе новое русло, она текла к крепости Тюк и изливалась в море Сыр. Оттого ургенджская местность была безводной степью. При таком безводном положении Ургенджа, жители его – во главе их был и сам хан со своим войском – в весеннее время переселялись на берега реки Аму и там на пригодных землях сеяли хлеб; по собрании жатвы опять возвращались в Ургендж. Весной того года, в который я родился, семнадцать человек отправляются в Русь для торговли; на дороге они встречаются с русскими казаками из Кош-Яика, которых было человек тысяча. Казаки двоих из них оставляют в живых, а прочих убивают. Один из уцелевших был туркестанец. На расспросы казаков об Ургендже он рассказывает: «В городе Ургендже нет теперь ни одного военного человека; расстояние между городом и ближайшим к нему военным станом составляет однодневный путь всаднику; в городе остались только простолюдины. С одной стороны его пустыня; если этим безлюдным местом будет подходить к городу стотысячное ополчение, его увидят тогда только, когда оно вступит в город, а прежде того его не заметят». Только иноземец мог так делать и говорить и, показывая на чужой город, привечать: «Добро пожаловать!». Русские казаки, прельщенные словами туркестанца, сделали его вожатаем к городу, и он ввел их в Ургендж Мурзинскими воротами. Прежде всего им попался мясник, сидевший в лавке; они закололи его копьем за то, что он, сочтя их за служителей из военных людей, кричал: «Грязь ешьте, баранщики, армяне!» Не думано, не гадано – в этот день встречают смерть до тысячи человек, знатных и не знатных! Отец мой, преследуя русских, истребил их всех до одного. Через сорок дней после этого происшествия родился я. Отец мой говорил: «Эта война, этот газат, против иноверцев был счастливее для нас: им Бог предзнаменовал жребий сего новорожденного. К тому же и род матери его носит титул газы». Приняв в соображение эти обстоятельства, мне дали имя Абульгази.

Отец мой Араб-Мохаммед-хан, его отец Хаджий-Мохаммед-хан, его отец Акатай-хан, его отец Аменк-хан, его отец Ядигер-хан, его отец Тимур-шейх, его отец Хаджий-Тулий, его отец Араб-шах, его отец Булад, его отец Менгу-Тимур-хан, его отец Бадакул, его отец Джучий-Бука, его отец Багадур, его отец Шибан-хан, его отец Джучий-хан, его отец Чингисхан; его отец Есукай-Багадур, его отец Бертан-хан, его отец Кабул-хан, его отец Тумина-хан, его отец Байсангур-хан, его отец Кайду-хан, его отец Дутум-менин-хан, его отец Бука-хан, его отец Буданджар-хан, родившийся от Аланговы без отца. Алангова была внучка Юлдуз-хана, отец ее умер в молодых летах; оставшись сиротой, она воспитана дедом своим Юлдуз-ханом; потому имя ее отца неизвестно. Отец Юлдуз-хана Менгли-ходжа-хан; его отец Тимур-Таш-хан, его отец Калмаджу-хан, его отец Самсаудчи, его отец Буга-Бендун-хан, его отец Куджем-Бурул, его отец Кандчи-Меркан, его отец Тимачь, его отец Бичин-Кыян, его отец Кой-мурул, его отец Бюрте-чино. Между Бюрте-чино и Кыяном прошло времени четыреста пятьдесят лет; я употребил много старания узнать имена лиц, бывших в это время, но удачи не было: я не нашел их ни в одной летописи; в Эркене-коне были большия неустройства, и потому не вели летописей. Отец Кыяна Иль-хан, его отец Тингиз-хан, его отец Менгли-хан, его отец Юлдуз-хан, его отец Ай-хан, его отец Угуз-хан, его отец Кара-хан, его отец Монгол-хан, его отец Аланча-хан, его отец Киюк-хан, его отец Диб-Бакуй-хан, его отец Ильча-хан, его отец Тутун-хан, его отец Тюрк-хан, его отец Иафет-хан, его отец Ной-пророк – мир ему! – его отец Ламех, его отец Мафусал, его отец Идрис-пророк, его отец Ияред, его отец Малелеил, его отец Каинан, его отец Энос, его отец Сиф-пророк, его отец Адам, светильник Божий. Теперь скажу род мой с матерней стороны: имя моей матери было Мигюрбану-ханым; ее отец Джан-гази-султан, его отец Шир-гази-султан, его отец Султан-гази-султан, его отец Ильбарс-хан, его отец Бюрке-султан, его отец Ядигер-хан. В лице Ядигера соединяются предки моего отца и моей матери.

Когда мне минуло шесть лет, мать моя отошла к милосердию Божию; до шестнадцати лет моего возраста я жил с отцом в Ургендже. Тогда отец мой женил меня, и одну половину Ургенджа отдал моему брату Хебеш-султану, а другую половину дал мне. Через год у меня началась ссора с братьями моими Хебешем и Ильбарсом. Потому я не мог оставаться в Ургендже и перешел к моему отцу в Хиву; он дал мне во владение Кат. Это было весной. Прожив шесть месяцев в Кате, я с отцом моим выступил в поход против Хебеша и Ильбарса. Обстоятельства этого события я рассказал уже выше. Хан управлял центром войска, Эсфендияр-султана поставил на левом крыле, меня на правом. Битва была жестокая. Я сделал три атаки и, отбиваемый врагом, отступал после всех. При мне было шесть человек; неприятель преследовал меня; я останавливался и бился с ним. Из их конницы человек сорок напали на меня; но я был своими отбит от них и спасался бегством. При мне остался только один человек; другие все разбежались – каждый в свою сторону. Неприятели не отставали и шли за нами, непрестанно стреляя в нас; один из них попал мне стрелою в рот и раздробил мне кость в подбородке; рот у меня наполнился кровью. Берег реки в том месте на значительном пространстве покрыт был густым лесом, я повернулся и скрылся за кустами таволги; потеряв меня из вида, неприятель погнался за другими. В это время моя лошадь попала ногой в мышиную нору, споткнулась и я с нее упал, так что отлетел от нее шагов на пять; лошадь встала и убежала. Человек, бывший со мной, отдал мне свою лошадь, сам оставшись пеш. Я был еще молод; я думал, что от меня не отстанет враг; куда пойду, туда же пойдет и он; «Так мне, – думал я, – лучшим способом к спасению остается ехать к берегу реки и переправиться на другую сторону». Я подъехал к берегу; он был крут и я нигде не находил съезда; я поехал вверх по реке и в одном месте нашел дорогу. Спустившись по ней, я увидел, что внизу, под глубоким обрывом берега, три человека снимают с себя одежду, приготовляясь переплыть через реку; я узнал, что они из нашего войска, подъехал к ним, но они мне были не знакомы; один из них узнал меня, но от него мне никакой пользы не было, он не хотел сделать мне никакой услуги, быв занят своим делом. Я отвязал от себя сайдак и меч, снял с себя броню и, когда стал развязывать на себе пояс, с верху берега шесть человек из неприятелей, подъехав, начали в нас стрелять с криком: «Ура, бей!»[97]. А те трое скинули с себя все, бросились в реку и поплыли; неприятель, не находя дороги для съезда, с берега стрелял в меня одного. Положив броню на седло, я в одежде бросился в воду; лошадь моя, разгоряченная быстрой ездой, принялась пить воду; в руках у меня не было плети, и я с большим трудом вогнал ее в глубь реки. Я с роду своего еще не переправлялся на лошади вплавь; теперь я пустился на переправу; я оглянулся и увидел, что те храбрецы не переставали пускать в меня стрелы, но Бог сохранил меня: ни одна в меня не попала. От прежней раны рот мой наполнился кровью, я ее выплюнул, но он опять был полон. В сапоги мне налилась вода, та и другая нога моя была весом в батманов десять; вся одежда на мне была – вода; когда я доплыл до средины реки, лошадь моя вся была под водой, виднелись только уши и морда. Один старик говорил: «Когда тебе, в бегстве от неприятеля, приведется на лошади переплывать через реку, то одну ногу протяни по спине к хвосту лошади, а другую ногу поставь в стремя; и в таком положении держись одной рукой за заднюю луку седла, а другой правь лошадь за повод, подняв его. Если так не сделаешь, то лошадь не может переплыть с человеком, на котором одежда и вооружение». Когда лошадь моя стала тонуть, я вспомнил слова того человека, сделал по его наставлению: лошадь поднялась над водой до своей груди и поплыла стрелой. Я благополучно переплыл реку. Те три человека подъехали ко мне; в два дня мы прибыли в Кат. Десять человек из моих нукеров приехали туда прежде меня и разгласили, что меня нет в живых. Когда я прибыл к ним, мы взяли себе коней и съестных припасов и отправились в Мавераннегр. Приехали в Самарканд, оттуда мы отправились в Бухару и представились там Имам-кули-хану. Он принял нас почтительно и ласково. «Добро пожаловать, – говорил он мне, – добро пожаловать; ты молодец, ты опять будешь в своем юрте; на голову мужественную не обрушится беда. Не печалься!» Этими словами он меня ободрил. Эсфендияр-султан убежал к кызылбашам. Шериф-Мохаммед-султан остался в Кате при Хебеше и Ильбарсе; но не мог там жить, убежал оттуда и пришел ко мне.

Когда Эсфендияр-султан ушел к кызылбашам, тогда государем их был шах Аббас-Мази. Он сказал Эсфендияр-султану: «Сам ты отправься в Дарун и Нисай и пошли кого-нибудь в Ургендж, также пошли кого-нибудь к абульханским тюркменам с известием о себе». С этими словами он отпустил и проводил его. Эсфендияр-султан приехал в Дарун; оттуда он прислал к нам человека сказать, чтобы мы приехали к нему и вместе с ним употребили старание о возвращении своих владений. Три раза просили мы отпуска у Имам-кули-хана; он говорил, что сам будет помогать нам в возвращении царства, и не отпускал нас к Эсфендияр-султану. В Ургендже Эсфендияр-султан уговорился с нукерами своего отца, со своими и моими нукерами (моих нукеров было больше, чем их), в такой-то месяц и в такой-то день начать войну с Ильбарсом. В условленное время он выступил в поход. При нем было своих людей триста человек; к ним присоединилось сто человек из Абуль-ханских тюркменов. Ильбарс в то время был в Хиве; а Хебеш – так как под Ургенджем вода высохла и окрестность его сделалась безводной пустыней – жил против крепости Тюк, на берегу реки Аму и, огородившись цепью и окопавшись рвом. Эсфендияр, пришед туда на утренней заре, ворвался в укрепление и разгромил дом Хебеша. Хебеша не было дома; услышав об этом, он спасался бегством. Мы уже рассказали эти происшествия выше в истории Эсфендияра. Разбитый к сражении, он уходил в Мангышлак и, по возвращении оттуда, овладел своей державой. Ильбарс был схвачен и убит им. Хебеш спасся бегством. Два года мы прожили у Имам-кули-хана; тогда прибывший к нам человек известил, что Эсфендияр-хан возвратит себе свое царство; Имам-кули-хан отпустил нас от себя. Я с Шериф-Мохаммедом приехал в Ургендж; мы возвели Эсфендияр-хана на ханство; он взял себе Хиву, Гезарасп и Кат; мне отдал Ургендж, Шериф-Мохаммеду – Везирь. Эти события совершились в тысяча тридцать третьем году гиджры (1623–1624 г. P. X.), в год вепря, в месяце сентябрь.

События с двадцать первого года до двадцать третьего года жизни Абульгази-хана

Мне было уже двадцать лет; в следующий год, год мыши, осенью после собрания жатвы, все почли благовременным отправиться к Эсфендияр-хану для представления ему. Когда я вместе с Шериф-Мохаммед-султаном приготовился в путь, в одну ночь я позвал к себе Шериф-Мохаммеда с тремя хорошими его человеками и своих двух хороших человек и сказал им: «Вот мы отправимся в путь: что вы об этом думаете?» Все одобрили отъезд. Я спросил их: «Вы нисколько не опасаетесь Эсфендияр-хана?» – «Нимало!» – отвечали они. «Дайте мне обещание, что никому не откроете того, что я замыслил и что теперь скажу вам!» Они поклялись, что не откроют, и я сказал: «Вот исполнился год, как Эсфендияр завладел державой. Для чего он держит при себе и от себя не отпускает тюркменских начальников, приехавших к нему из степей? Непременно у него есть тому какие-нибудь причины». Когда они меня спросили: «Если мы туда придем, какой у него найдется способ избыть их?» Я отвечал: «Когда мы не поедем к Эсфендияру, он не посмеет истребить узбеков в Хиве. Если вы хотите туда ехать, то при вашем приближении к Хиве вам встретятся тюркмены и нукеры Эсфендияра; тут перебьем всех тюркменов и потом отправимся к Эсфендияру и с поясами на шее скажем ему: «Тюркмены люди нерассудительные и легкомысленные и нам давние враги; боясь их, мы так поступили с ними без вашего позволения». Тут Шериф-Мохаммед намекнул: «Убьем хана и возведем на ханское достоинство моего брата Абульгази». Бывшие с нами люди не одобрили моих слов, но одобрили слова Шериф-Мохаммедовы. Уйгур, Кул-Мохаммед, сын Курбан-хаджи, мой аталык, сказал: «Не говори этого: если еще будешь говорить так, то перескажу это Эсфендияр-хану». Слова мои остались без всякого действия. Мы приехали на свидание к Эсфендияр-хану. Побыв у него, мы прожили в Хиве три дня; на четвертый день, когда уже седлали коней, чтобы ехать обратно, хан дал приказ убить уйгуров и найманов, не трогая других из жителей. Собрав их в одно место, убили всех, которые там были. В этот день было убито в городе сто человек уйгуров и найманов и десять человек других узбеков, а на прочих всех выслали наездников. Под предлогом уйгуров и найманов опустошили селения узбеков, живущих на пространстве от Гезараспа до Хаст-минаре; тех всех узбеков, которых застигли на месте, убивали, а у тех, которых не успели захватить, отняли скот; избивали стариков и юношей, и новорожденных, которым было не больше месяца.

Эсфендияр-хан послал Шериф-Мохаммеда в Ургендж с приказом убивать уйгуров и найманов везде, где они найдутся, а меня оставил при себе и поручил нескольким человекам стеречь меня, не спуская глаз. Ургенджские узбеки на общем совете придумывали, что сделать им для того, чтобы возвратить к себе Абульгази-султана, и напоследок решили, если не удастся сделать того силой, употребить хитрость, считая это сообразным с предопределением небесным. Они пригласили к себе нескольких лучших тюркменов, бывших с Шериф-Мохаммедом, и говорили им: «Все мы оставляем свои сельбища и переселяемся в Бухару: если Эсфендияр-хан не хочет, чтобы мы уходили, то пусть пришлет к нам Абульгази-султана и Мохаммед-Хусеин-бека. Если султан уверит клятвенно, что им не сделают никакого зла, что со стороны старшего брата его, беков и всех тюркменов им не грозит опасность, то они готовы остаться. Если же в этом откажет, то мы уйдем». Предложив эти условия, они выступили для переселения. Тюркмены прислали гонца к Эсфендияр-хану с известием, что впереди отправилось на переселение четыре поколения, а после них два. Когда я, совершая павечернюю молитву, перешел в положение сидящего, мне сказали, что из Ургенджа приехал Тенгри-бирди. Тенгри-бирди было имя прибывшему из Ургенджа тюркмену. Между тюркменами он был человек почетный, но слишком робок; его боязливость была причиной, что я не выполнил своего предприятия, но в это время он напугал и хана, и тюркменов так, что хан сделал распоряжение отправиться Абульгази-султану и Мохаммед-Хусеин-беку в Ургендж. Мы сели на коней, отправились в путь и приехали в Ургендж. Так как город Ургендж в то время был в безводном месте, то я построил укрепление на южном берегу реки Аму, против крепости Тюк, и в нем стал жить. В этом укреплении не было никого, кроме узбеков; я жил в своем доме; ко мне перешел Шериф-Мохаммед. Мохаммед-Хусеин-бек жил в доме одного сарга. Тюркменов, приехавших вместе с Шериф-Мохаммед-султаном, и тюркменов, приехавших с беком, было до восьмидесяти человек: все они находились при беке. Узбеки и тридцать человек, способных ко всякому делу, из людей, живших на другой стороне реки, пришли ко мне, чтобы представиться мне. Рассказанные здесь обстоятельства были событиями одного дня. По совершении молитвы перед сном, все они собрались, пришли ко мне и стали рассуждать о судьбе юрта. Начиная с Шериф-Мохаммед-султана, все говорили: «Пошлем людей окружить Ургендж с четырех сторон; на рассвете в воротах должна стоять тысяча человек; перебьем тюркменов, начиная с Мохаммед-Хусеин-бека; потом сделаем нападение на тюркменов хивинских; зиму будем держать Хиву в осаде, а весной возьмем». Я сказал: «Вы не можете истребить этих тюркменов: они узнают об этом и скроются. К зиме все тюркмены приходят к Хиве, потому вы не можете взять этого города. Притом, когда вы осадите Хиву, ваши дома останутся без хозяев, а придут калмыки и уведут в плен ваших детей. Лучше хорошенько угостим и отпустим всех тюркменов, начиная с Мохаммед-Хусеин-бека; Шериф-Мохаммед-султан проведет зиму в крепости Кююк. По прошествии осени всех узбеков переведем и разместим на пространстве между нами и Шериф-Мохаммедом; пусть каждый стан их, в пятьсот семейств или в тысячу семейств, построит укрепление; в них они проживут зиму, на двух дорогах к калмыкам поставим стражу. Когда наступит десятое февраля, в этот день сделаем так: кто-нибудь торопливо, вспарив до пота своего коня, прискачет ко мне и скажет, что он, не останавливаясь ни днем, ни ночью, приехал из сторожевых отрядов, поставленных на границе, что ночью видели огни в калмыцком стане, многочисленные, как звезды; что сторожевые отряды ушли со своих мест, а его отправили с известием, дали ему три лошади; двух он бросил на дороге, на третьей приехал сюда. Тогда я выступлю с войском отсюда, а через посланного дам знать, чтобы в то же время выступил в поход и Шериф-Мохаммед. Мы соберемся в одно место, и как между нами будет, по крайней мере, сот пять или шесть тюркменов, то мы там перебьем их. Оттуда пойдем на Хиву. Так как абульханские и мангышлакские тюркмены, в зимнее время приходящие к Хиве для снабжения себя хлебом, весной все уходят в свои жилища для прокормления ягнят, потому что при Хиве нет кормовой травы, и они, когда покажется зелень, уходят, где живет их племя, а как и сарты уходят в свои хуторы, у кого они есть, для земледельческих работ, то в Хиве с Эсфендияром останется в самом большом числе сто человек, в самом меньшем пятьдесят человек. Тогда мы внезапно явимся и станем при входе в городские ворота». Они не согласились на мои слова; их головам представлялось при этом много затруднений. Мохаммед-Хусеин-бек узнал о нашем умысле и, лишь только жители легли спать, вышел городскими воротами и скрылся. Когда мои нукеры и люди, участвовавшие в нашем умысле, собрались ко мне во время намаза; в то время Мохаммед-Хусеин-бек уехал уже на два дневных переезда; наш замысел остался бесполезным. Тогда все, и большие и малые из нас, составили заседание и советовались, что делать. Я сказал: «Отправим посла к Эсфендияр-хану и скажем, что Мохаммед-Хусеин-бек бежал отселе по своей трусости; если бы у нас был злой умысел против него, то мы, большой юрт, допустили ли бы человекам тридцати, четыредесяти уйти из города? Мы заперли бы городские ворота, и он как бы мог уйти? Эсфендияр-хан поверит нашим словам. Вчера я говорил вам: когда настанет весна, мы покажем вид, что отправляемся против калмыков, но пойдем и нежиданно для них явимся у Хивинских ворот». Шериф-Мохаммед, а за ним и все не согласились на мои слова: они считали более выгодным открытый поход на Хиву и пошли к нему. Я говорил им: «Худо вы делаете; вы подвергаете разорению свой юрт». Говорил, говорил я им это, но через два дня и сам отправился за ними. Мы пришли на берег водопровода Ханакаг и остановились на месте, называемом Таш-кюпрюк («каменный мост»). Нашедши пустой канал Тюркменский, мы в нем расположились. Сартов мы не трогали; жители селений тюркменских ушли в Хиву; из Ханакага не вышло ни одного семейства; там был каждодневный торг. Когда мы здесь простояли сорок дней, пришли калмыки и захватили четвертую или пятую часть нашего юрта. Это заставило многих из нашего войска уйти; лучшие люди оставались, но простолюдины ушли в свои дома. Тюркмены узнали это; на помощь Хиве пришли ополчения из абульханских и манкышлакских тюркменов. Вышедши из Хивы, они вступили с нами в битву при Чешме; место, занимаемое нашим войском, было ровное, а позади их войска было шесть или семь каналов. Битва шла равновесно с обеих сторон; тогда мы, конница, пехота с криком: «Аллах, Аллах!» бросились на врага и он обратился в бегство. Его знамя стояло между шестью каналами; наша пехота, поражая в тыл врага, доходила до его знамени, неприятель и тут побежал. Чтобы нам не остаться без добычи, мы бросились на коней; но когда, сев на коней, приблизились к нему, увидели, что он, сосредоточив свои силы между семью каналами, построился в боевой порядок. Он, не трогаясь, стоял на месте столько времени, сколько его потребно для вскипения молока. Скрытно от нас один отряд неприятеля остался на месте, а другой отряд отступал. Этого наши карайманы не знали и не отваживались еще вступить в битву. Двое нас – я и Мохаммед-Шериф – остановились на месте. Тюркмены смотрели только, когда уходило все войско, и после того оно, переходя через каналы, медленно шло. В это время при мне никого не оставалось; я подумал: «Хорошо, если это войско войдет в стан, спешится и защитит себя оградой; но если не сделает так, и неприятель будет преследовать его, то сегодня же, прежде нежели закатится солнце, от него ни одной души не останется» и, пустив вскачь своего коня, я везде кричал своему войску: «Входи в окоп, входи в окоп! Если не войдешь, то от тебя и следа не останется». Я подъехал к окопу: человек тридцать или сорок не вошли в него и удалились; сот до пяти человек, успевшие прежде меня приехать в стан, забрали свои пожитки, вышли из окопа, чтобы уехать; я угрозой воротил их, ввел в окоп и велел расседлать коней. Вслед за нашим задним отрядом войска подошел и неприятель; мы вышли из окопа пешие и сражались с ним до самого вечера. Тюркмены остановились от нас на расстоянии, куда не доходили ружейные выстрелы, и огородились окопом. В продолжение шести дней происходили стычки между нами; в седьмой день я через посла предложил мир. Мы помирились: клялись – и сам Эсфендияр дал клятву, что не будем друг другу делать зла. «Ты, – говорили мы ему, – отступи на восточную сторону, а мы пойдем домой». Когда он выступил из своего места, тогда и мы вышли из окопа, пошли к берегу реки и там ночевали. Утром мы перешли по льду и пошли домой. Все узбеки на обеих сторонах реки, оставшиеся после разорения их стороны, со своими стадами овец поднялись для переселения к Ургенджу.

Теперь скажу об Эсфендияр-хане. У него, при замирении с нами, был такой умысел: «Дав клятву, мы выманим узбеков из окопов; как скоро они выйдут оттуда, тотчас, не дав времени дойти до берега реки, погонимся за ними и захватим их в плен». С этой мыслью он выступил из своего стана, чтобы обойти и опередить нас. Эсфендияр-хан дал приказ тюркменам: «Встаньте, как только узбеки выступят, погонимся за ними». Но тюркмены не послушались его приказа, вздумали сделать грабительский наезд на ханакагских сартов и при хане оставалось только человек сто. В течение трех дней они опустошали Ханакаг; разделив между собой добычу, они опять собрались к хану. Тогда уже Эсфендияр-хан переправился через реку Аму и пошел на преследование нас. Один из народа, шедшего за нами для переселения, увидел неприятеля при Ходжа-кули и дал знать о том народу. Испугавшись, народ остановился на поле Биш-тубя, стянулся в один курень (стан), защищенный с одной стороны рекой, с другой стороны телегами. Когда взошло солнце и поднялось на два копейных ратовища, неприятель подошел и начал битву. Я противопоставил ему свою пехоту. По моему счету узбеков было четыреста пятьдесят человек, тюркменов – пять тысяч. Сражение продолжалось до середины того времени, которое между двумя намазами (утренним и полуденным). Из узбеков было убито двадцать человек, сто человек было раненых; из тюркменов было убито до восьмидесяти человек и двести человек раненых. Неприятель провел ночь на месте битвы и поутру ушел домой. В эту весну Эсфендияр-хан пробыл в Хиве, а я с Мохаммед-Шерифом в Ургендже.

Расстрой ургенджских узбеков

Народ, живший в Ургенджском юрте, разлюбил эту сторону: у него не было уже других речей, кроме слов: «Уйдем отселе!» Когда явилась комета, многие, собравшись в толпы, пошли в Бухару, в Туркестан. Я отправил людей в погоню за ушедшими; но прежде чем они воротили их, из них три толпы ушли. Даже хорошие люди, находившиеся при мне, говорили простому народу: «Эта страна не будет нашей; что вам здесь оставаться? Уходите отсюда, и мы сами вслед за другими также уйдем отселе». Народ понемногу уходил. В конце месяца сентября и в начале октября вышло три толпы в один раз: одна из них пошла в Бухару, другая к казакам, третья к манкытам. Шериф-Мохаммед ушел в Бухару, а я к казакам. В Туркестане я три месяца жил у Ишим-хана; в то время у казаков в Ташкенте ханом был Турсун-хан; он приехал в Туркестан. Ишим-хан поехал к нему для свидания, а меня оставил при своем дворе. Повидевшись с Турсун-ханом, он возратился назад и, взяв меня за руку, опять отправился со мной к Турсун-хану. Представляя меня ему, сказал: «Абульгазий, потомок Яндигер-хана; еще ни один человек из этого дома никогда не приходил к нам и не гостил у нас, тогда как от нас многие жили в доме их; пребывание его при вашем дворе есть одно из счастливых обстоятельств. Турсун-хан отвечал: «Прекрасны слова твои; это и сделаем мы». Турсун-хан взял меня вместе с собой и привез в Ташкент. В Ташкенте у него я прожил два года. По прошествии двух лет Ишим-хан убил Турсун-хана и истребил катыгинов. Я сказал Ишим-хану: «Я пришел сюда с надеждой получить помощь от вас, обоих ханов; но, как между вами таковые дела идут, так я отправлюсь к Имам-кули-хану». Он отвечал: «Хорошо, делай так». Я отправился к Имам-кули-хану. Тюркмены, услышав о моем прибытии в Бухару, прислали ко мне человека с приглашением, чтобы Абульгази-султан пришел к нам, не скитался бы в чужом юрте». Турсун-хан был во вражде с Имам-кули-ханом; потому, по смерти его, у меня не было расположения идти к Имам-кули-хану; а также Имам-кули-хан два раза с неудовольствием уже намекнул мне на то, что я искал убежища у Турсун-хана. Я сказал узбекам: «Не могу жить в этом юрте; и как мое положение здесь всегда будет таково, то что вы об этом мне скажете?» – «Если так, – отвечали они, – то отправься к тюркменам; мы не думаем, что твое расположение к нам когда-нибудь изменится. Но не можем положиться на Шериф-Мохаммеда; не знаем, к кому он более расположен, к нам ли, или к тюркменам?» В это время от тюркменов еще прибыл человек и говорил: «Эсфендияр-хан узнал, что тюркмены зовут к себе Абульгази, и, не доверяя нам, перешел в Гезарасп».

Прибытие Абульгази-хана в Хиву к тюркменам

Тогда я с человеками шестью прибыл в Хиву. Через два месяца Шериф-Мохаммед перешел от меня в Гезарасп к Эсфендияр-хану; они, соединившись, открыли со мной войну. Я остался победителем, и они со мной заключили мир. По прошествии шести месяцев, в продолжение которых я жил, ничего не опасаясь, они оба неожиданно пришла к Хиве и остановились близ городских ворот. Простолюдины из тюркменов, жившие вне города, собрались к Эсфендияр-хану: их число простиралось до пяти тысяч; я с шестьюстами человек, какие были при мне, заперся в городе. В одно время я послал к Гезараспу двадцать человек юртаулов; когда они, опустошив страну, возвращались с добычей, владельцы взятого имущества опередили юртаулов и известили о возвращении их Эсфендияр-хана. Он велел Шериф-Мохаммеду выступить с конницей и захватить юртаулов, прежде нежели они соединятся с Абульгази-ханом. Один из юртаулов приехал ко мне и говорил, чтобы я послал людей для встречи их. Не получив никаких сведений о том, что Мохаммед-Шериф выступил против юртаулов, я послал к ним только сто человек. Мохаммед-Шериф встретился с юртаулами на южной стороне Хивы, при селении Гюльбан-баг. В то же время подоспели туда и посланные мной сто человек. Шериф-Мохаммед послал гонца к Эсфендияр-хану за помощью; и ко мне также прибыл человек с требованием вспоможения. Наш отряд, отражая врага, шел к Хиве. В это время, для обеих сторон, подошли вспомогательные отряды, и на том месте произошла между ними жестокая битва; она продолжалась столько времени, сколько его потребно для того, чтобы сварить мясо. Тогда неприятель обратился в бегство; мы гнали его до самого соединения его с Эсфендияр-ханом. Об этом если бы мы стали рассказывать подробно все обстоятельства, то рассказ сделался бы долог и обширен. После этой битвы мы помирились. В то время двести семейств лучших узбеков перешли из Бухары и поселились между Катом и Аралом. Услышав об этом, Эсфендияр-хан пригласил к себе меня, убогого, и Шериф-Мохаммеда. Шериф-Мохаммеду он дал приказ: «Ты в нынешнюю ночь скройся, уйди к узбекам, показав вид, что я об этом не знаю». Шериф-Мохаммед скрытно ушел. Наутро начальники тюркменов пришли к Эсфендияр-хану и спрашивали его: «Знаешь ли, что твой брат скрылся?» Эсфендияр-хан клялся, что не знает этого; «Это дело – умысел Абульгази!» – говорил он. Тюркмены поверили словам хана. На следующий день Эсфендияр-хан рано утром призвал к себе начальников тюркменских и говорил им: «Абульгази через посланного вызвал узбеков из Бухары в Арал, а отсюда послал к ним Шериф-Мохаммеда. Потому надобно против него принять какие-нибудь меры». Я нисколько не знал об этом и спал дома; прежде чем занялась заря, хан призвал к себе всех тюркменов, бывших в городе; ввел их в крепость, к воротам приставил стражу, приказав не выпускать из нее ни одного человека. При мне было не более шести человек. Лишь только рассветало, Эсфендияр велел меня схватить; отдал меня под присмотр двадцати человекам, ему преданным, и велел отправить меня к кызылбашам. Приставленные ко мне перевезли меня в Эсюрд и, передав правителю этого города, воротились назад. Правитель Эсюрда передал меня хорасанским бекам, а эти отвели меня в Ирак. В тот год, по смерти шаха Аббаса-Мази, сделался падишахом внук его, шах Сефий. Я был представлен ему в Гамадане. Шах послал меня в Исфаган; велел там дать мне особливый дом, на стол выдавать мне каждогодно по десяти тысяч тенке и, чтобы я не убежал, определил ко мне стражу.

Побег Абульгази-хана из Ирака и события до того времени, как он стал ханом

В городе Исфагане, что в Ираке, я прожил десять лет. При наступлении одиннадцатого года, я троим человекам, при мне бывшим, сказал: «Хочу бежать отселе – будьте мне спутниками!». Они отвечали: «Сделаем так!» У нас была лошадь, данная нам для зареза в пищу. Кызылбашу, который был при мне для присмотра за мной, я велел отвести ту лошадь, чтобы ее зарезать и мясо ее доставить к нам, и тут же дал ему тысячу тенке, сказав: «На эти деньги ты купи себе невольницу; если останется сколько-нибудь денег, возврати мне их; если же не будет лишнего, то все твое». Он для этого куда-то далеко ушел от нас. Я, встав рано, взял из одной конюшни восемь лошадей, привел их домой и спрятал на дворе в таком месте, где их никто не мог увидеть. Когда все легли спать, я всех их оседлал. Один из нас знал персидский и тюркский языки, ему я велел назваться беком; другого молодца сделал при нем кравчим; третьему молодцу велел отправлять дело служителя при беке, а сам я перерядился в одежду конюха. Мы друг другу обрили бороды. После того мы вывели вон поодиночке всех лошадей. В больших городах, когда наступает полночь, бьют в барабан. Когда в хане забили в барабан – мы сели на коней и поехали. Подъехали к городским воротам, постучались; запор с ворот был снят, они растворены и мы выехали из города. Когда мы приехали в Бистам, три из моих лошадей от жиру не могли идти; было уже завечерье, как я, проехав Бистам, остановился в селении Бош. На кладбище этого селения встретились три человека, исправлявшие дело могильщиков. Один из них, когда я спросил его, кто он, отвечал, что он сеид. Он был человек бедный. «Мы едем в Мешхед, купи нашим лошадям корму», – сказал я ему и дал в руки десять тенке. «Три лошади у нас, разжирев, не могут идти; дай знать жителям, не променяется ли кто с нами лошадьми». Вместе с сеидом мы подошли к воротам дома, в тени ограды его разостлали ковер: бек наш сел на нем, один из наших мододцев стал при нем, сложив почтительно руки; другой держал лошадей, а я взял три ногайские лошади, чтобы хлопотать о смене их. Сеид принес для лошадей ячменя и дал знать жителям о мене их. В один час собралось до двухсот человек, привели до пятидесяти лошадей; место это обратилось в торговую площадь. Я выменял двух лошадей, оставалось переменить последнюю. В числе пришедших туда людей был старик, которому было уже лет за семьдесят, высокий ростом, белобородый. Когда я выслушал разговор о том, что от Бистама идут две дороги: по одной ходят караваны, а другая, лежащая через горы, по двухдневной езде, соединяется с большей дорогой, и что эту другую дорогу, кроме здешних жителей, не знает никто; и когда я попросил одного человека сказать мне о прямой дороге, ведущей на селение Магаз, тогда тот стоявший в народе белобородый старик подошел и начал говорить громко: «Земляки! Я давно уже несколько раз говорил вам, и вы все не верите моим словам: ей-богу, я говорю вам правду. Из жителей нашей деревни и десятый человек не знает дороги на Магаз: зачем этот не хочет ехать большой дорогой и рас-спрашивает о дороге Магазской? Земляки! Этот человек, наверно, тот узбек, которого падишах держал в числе узников. Он ушел из-под стражи и хочет убежать в Самарканд; сегодня или завтра за ним придет погоня. Кто продаст ему коней, тот окажется виновным. Если можете, схватите его и представьте в Бистам к правителю, а если не можете, то по крайней мере не давайте ему коней». Все тут бывшие были таджики и говорили по-персидски; тюрки не понимают их речи; я понимал его и, умея говорить по-персидски, на иракском наречии, сказал ему: «Притворщик! Я не вмешивался в твою речь, хотя ты давно, говоря лживо, хочешь возбудить в них подозрение к нам; я думал, что тебя перестанут слушать, но ты чем дольше здесь стоишь, тем больше увеличиваешь свою болтовню». Выше я сказал, что нукер мой, которому я велел представлять лицо бека, сидел на ковре, а другой молодец стоял перед ним, сложив руки, потому я так продолжал: «Причина, по которой я спрашиваю о дороге на Магаз, та: из Хорасана прибыл к шаху человек с известием, что джегатаи осадили Кандагар, оттуда прошли далее к крепости Бест, сразились с хорасанскими и иракскими войсками и разбили их. Шах дал повеление, чтобы никто из состоящих на службе и отставных не оставался дома, где шли бы на помощь. Сидящий тот человек, Мохаммед-кули-бек Черкез, как зовут его, есть сотник, а я уроженец исфаганский из прихода Хасаня; отец мой умер, когда я родился; мать моя жива, она красильщица волос. Тому уже три года, как нукером при Мохаммед-кули-беке. Когда он стал отправляться в Хорасан, а я с ним вместе должен был в дорогу. Тогда мать моя мне сказала: «Сын мой, по смерти твоего отца, я приняла к себе как сына одного школьника, доставляла ему хлеб, шила и мыла ему одежду во все время, как он здесь учился, за то только, чтоб он молился о твоем здоровье; он сказывал, что он из селения Магаз за Бистамом. Прожив двадцать лет для учения в Исфагани, он отсюда возвратился домой». Да и сам я знаю, что он каждый год присылал письма к моей матери; вот уже три года, как нет от него ни письма, ни вести о нем. Мать моя говорила: «Этот мулла также мне сын, как ты: побывай у него в доме; если он жив, привези письмо от него; если умер, от меня прочти за него фатиху. Если этого не сделаешь, то не прощу тебе моего молока». Вчера я просил у Мохаммед-кули-бека позволения съездить в Магаз. «Поезжай! – сказал он. Поэтому-то я и расспрашиваю о дороге на Магаз». Когда я это сказал, стоявший вокруг меня народ сказал: «Он правду говорит. Два уже года мулла не пишет писем, потому что он упал с лошади и переломил себе ногу, ныне он, когда надобно бывает ему выходить из дома, ходит только на клюшках. Он – благочестивый, святой человек; он часто рассказывал, что в Исфагани живущую какую-то женщину считает своей матерью, за то, что она двадцать лет ему мыла белье и ухаживала за ним, и он всегда посылал к ней письма и подарки. Его зовут мулла Шах-Али». Этими словами они пристыдили белобородого, возбуждавшего подозрение о нас: он уже не молвил ни разу после моих слов, которые пришлись так удачно; я без всякого опасения расспросил о прямой дороге под видом поездки к мулле Шах-Али. Тут был еще слуга сельского даруги, старик послал его к господину сказать, что в селении есть беглецы. Я, променяв две лошади, хотел еще купить себе лошадь; когда я стоял, ко мне сзади подошел человек, схватил меня за пояс – я стоял к нему спиной и не видел его в лицо – и сказал мне: «Вор! Шахов недруг!» и, дернув, повернул меня. Я взлянул ему в лицо и спросил его: «В шутку говоришь мне это, или серьезно?» – «Не шутя говорю», – отвечал он. Я ему сказал: «Тебе не жаль своего носа? Мохаммед-кули-бек, сотник, который там сидит, есть один из братьев Юсуфа-аги; у него до сего времени нет детей; шах повелел ему отправиться против джегатаев. Его супруга сказала: «Я раза четыре просила тебя сходить в Мешхед к гробнице имама Ризы, чтобы его ходатайством Бог даровал нам детей, и ты этого не сделал. Теперь ты получил случай идти туда, так возьми меня с собой. Там я поклонюсь гробнице имама. Ага отправляется туда со своей супругой». В это время проходило по дороге много верблюдов и ехали два паланкина; я, указав на них рукой, сказал: «Эти верблюды, идущие по дороге, принадлежат нашему аге; в зеленом паланкине едет его супруга; в новом желтом паланкине сидит наперсница ее; он взял ее с собой. Так тише говори, чтоб не услышал ага. Если услышит, то тебя отправит к бистамскому правителю, и тот обрежет тебе и нос и уши». Слуга подошел ко мне и, потрепав меня по плечу, сказал: «Я шучу с тобой, а ты сердишься!» и упрашивал, чтобы я извинил его, и еще пошел и принес мне блюдо винограда. После этого я променял последнюю лошадь, расспросил подробно о дороге и, узнав о ней, пустился в путь.

Совершая этот путь, я выехал в хорасанское селение Магин (Магмин). Из Магина видны были на краю Кара-кума два аула. В одном из этих аулов, который виден был среди Магинского урочища, верхушки домов имели вид хорасанских домов, а верхушки домов, стоявших на окраине песков, были тюркменской постройки. Заметив это, я сказал моим спутникам: «Те два аула, стоящие к Кара-куме, абульханских и манкышлакских тюркменов; аул, стоящий среди магинского урочища, состоит из тюркменов, подвластных кызылбашам; это узнаю я по устройству домов их: поедем в эти аулы», и туда я направил путь. Когда я подъехал к первому из этих аулов, к нам вышел молодой человек; на вопрос мой: «Какой народ живет здесь?» он отвечал: «Мы кызыл-аяки». – «Но вы прежде жили в Мангышлаке, – сказал я, – как же сюда вы попали?» Он отвечал: «Нас разорили калмыки; отняли у нас имущество; мы, оставшись, взяли себе на плечи наших детей и пешком пришли сюда. Три уже года, как мы здесь. В нынешний только год мы построили себе дома; а когда пришли сюда, то поставили себе шалаши и жили в них». – «Вблизи отсюда, – спросил я, – есть ли жители? И кто они?» Он назвал мне по имени человек шесть из поколения тюркменов Ирсари, которые мне были известны, и которых дома отстояли отсюда на два фарсанга. В это время приходит сам хозяин дома; он на мои расспросы сказал то же самое. После его слов я успокоился, увидев, что эти тюркмены и те тюркмены не таковы, чтобы задержали и выдали меня кызылбашам. Я открыл им, кто я; они меня узнали. Когда я известил о себе жителей соседних селений, все они собрались ко мне и говорили: «Нынешнюю зиму – а это было осенью – вы проживите у нас; с наступлением весны мы сделаем, что будет нужно к пользе вашей». Я пробыл у них зиму. Когда настала весна, они мне сказали: «Земли наши очень тесны, и мы живем среди кызылбашей: перейдите в Абульханские горы к тюркменскому поколению Хеке». Они переправили меня в Абульханские горы и я два года жил там среди текейцев. Оттуда я перешел в Мангышлак. Мангышлакские тюркмены перед этим временем были разорены; из них оставалось только сто семейств, но и те были в зависимости от калмыков. Калмыкии владелец, узнав о моем приходе, прислал ко мне своего чиновника и звал меня к себе. Честив меня у себя год, он проводил меня к ургенджским моим подданным.

Царствование Абульгази-хана

В тысяча пятьдесят втором году гиджры (1642 г. P. X.), в год змеи, я прибыл в свою область, к своему народу.

Спустя шесть месяцев, в начале года коня, умер Эсфендияр-хан. Через год после смерти Эсфендияр-хана, именно в тысяча пятьдесят четвертом году гиджры (1644 г. Р. X.), в начале года овцы, меня, убогого, возвели на ханский престол в Арале, как зовут ту страну, где река Аму впадает в море. За два года до того, в конце года барса, в первый день месяца хут (февраля), умер младший из моих братьев Шериф-Мохаммед-султан.

После Эсфендияр-хана осталось два сына: старший – Юшан-султан, младший – Эшреф-султан. В это время умер Имам-кули-хан, его место на ханском престоле заступил младший брат его, Надир-Мохаммед-хан. Мы у тюркменов потребовали, чтобы они выслали ко мне сыновей моего старшего брата и подчинили мне владения их; но они оказались от того и, поминая на хутбе имя Надир-Мохаммед-хана, выслали от себя Эшреф-хана. Мы открыли войну и сделали два похода на Хиву. После этого Надир-Мохаммед-хан прислал своего правителя в Хиву и Гезарасп, а сына, дочь и жену Эсфендиярових велел перевезти в Карши и там убить их. Беки, наскоро присланные в Хиву и Гезарасп Надир-Мохаммед-ханом, не отделялись от того, кому сбор доходов с сих городов поручен был прежде Эсфендияр-ханом. Каждый из них сделался правителем какой-нибудь области, начальником каких-либо деревень; хан прислал их, не назначив никого из них к какому-нибудь прямо указанному месту. Поэтому управление и сбор доходов с области находился в руках тюркменов. Мы от Арала с конницей делали набег на Хиву и много опустошали эту область. Спустя пять месяцев после этого набега Надир-Мохаммед-хан прислал в Хиву Касим-султана, сына своего старшего сына Хосрев-султана; но как и он не входил в управление Хивой и в сбор доходов в нем, то и теперь эта область по-прежнему оставалась во власти тюркменов. Услышав, что прибыл туда Касим-султан, я, убогий, из Арала выступил в поход; вечером, во время четвертого намаза (молитвы), подошед к селению Гюндум-кан, которое близ ворот Хивы, я послал отряд конницы, дав приказ: «Соберитесь у каменного моста при устье речки, которая в Ханакаге; дальше за мост не уходите, а соберитесь у того места, где стоят лодки (из Арала мы приехали сюда на лодках)». Конница отправилась; при себе, для своей охраны, я оставил сто хороших человек; двести человек, молодые угланы, которые не могли еще стрелять из лука, старики, которые не могли вредить врагу, и слабые, остались охранять стан, заводных коней и все запасы в стане. Мы выступили вслед за конницей. Неприятель вышел из Хивы; мы шли по северной стороне большого канала, тянувшегося к Хиве; неприятель шел по южной стороне его. Когда еще не успел подойти неприятель к нам, мы, перешедши большой канал, построились в боевой порядок для огражения врага. Всех нас, и хороших и плохих, было триста человек: из них сто двадцать человек стрелков; я спешился и вместе со мной сошли с коней шестьдесят человек; двести человек без луков я поставил в центре строя; двадцать человек с луками я выбрал в наездники; двадцать таких я поставил на правом крыле и двадцать на левом крыле строя. Кроме них было двадцать человек с ружьями; они, перешедши большой овраг, стали на правом фланге. Воинам с ружьями я велел спешиться, и они стали на одной с нами линии. Как скоро мы построились, неприятель к нам приблизился. Он не строился отделениями, как мы, и не спешивался; он двигался всей массой и, составляя строй в виде гусиного крыла, подошел к нам и остановился. На взгляд их было человек до тысячи, семь или восемь сот были в бронях и латах: панцири, шеломы, поножи, наколенники закрывали человека так, что кроме глаз не было у него ничего открытого: таковы у них были люди, а у нас было только пять человек в бронях. Сначала пять джигитов бросились на наших передовых (ираулов) с кликом: «Таима, бегадур, тайма!» (Не поскользнись, богатырь, не поскользнись! Не падай, батыр, не падай!) и, с джигитами двумя сразившись на копьях, ушли назад. Прежде нежели они пришли к своему месту, пятнадцать человек ударили на нас; наши конные и этих также прогнали назад. Когда они возвращались к своему месту, сто человек из них бросились на наших; их наши ираулы также прогнали. Когда те дошли до своего места, еще сто человек бросились на нас, но, когда еще они не доскакали до нас, наши конники побежали от них и вошли в средину пехоты. Я был во фронте пехоты; еще прежде я дал всей пехоте приказ: «Один ваш глаз должен смотреть на врага, другой на меня!» Когда неприятель подошел к нам шагов на тридцать, я сел; и, держась прямо, мы атакующих приняли в стрелы; в то же время несколько человек с ружьями из скрывавшихся в канале посыпали выстрелы на атакующего нас врага, а другие из них, не могши вступить в бой, действовали стрелами. Неприятель, не вытерпев боя, стал отступать. Мы медленно шли за ним. Правый фланг и левый фланг и авангард подошли ко мне, и мы шли пешие; ружейники, которые были в канале, из ружей палили в неприятельский отряд со знаменем, а мы, пешие, стрелами разили их конницу. Неприятельские полки начали мешаться и, пройдя саженей десять, расстроились и побежали. У нас не было конницы, чтобы преследовать и поразить их. Мы стояли и смотрели до той поры, как неприятель в побеге своем ушел в Хиву, а потом мы сели на коней и приехали к каменному мосту. На месте, которое зовут Китма-тур, не являлось еще ни одного аламана; оттуда мы перешли на берег реки, на то место, где стояли лодки. Здесь собрались все аламаны со своей добычей; некоторые из них сварили мясо, сели и ели. Хан и аксакалы их отдохнули. Этот день мы пробыли на берегу этой реки. Наутро переправясь через реку, мы в несколько дней возвратились в дома.

Должно уведомить, что Абульгази-хан – райское жилище ему – составляя это сочинение, когда дописал этот лист, сделался болен. Тогда он своим сыновьям, завещая, сказал: «Эту книгу не оставляйте не доконченной, употребите старание кончить ее». И тогда же покойный и отошедший к милосердию Божию отец мой, Абульгази, присудил, чтобы я, раб скудный и слуга немощный Ануш-Мохаммед-багадур-хан, довел до конца эту книгу. Хотя у меня и нет способностей и сил для такого труднаго дела, но, несмотря на мою слабость, исполняя распоряжение царя сильного, государя славного, я взялся, по мере моего уменья, привести к концу это сочинение.

Надир-Мохаммед-хан вызвал в Бухару Касим-султана с его беками, а на место его послал в Харезм Якуба-Тупита с несколькими людьми. Когда он туда пришел, покойный мой отец опять выступил в поход на Хиву. Якуб-Тупит не мог стать против хана и только смотрел на опустошение своей страны. В это время беки в Бухаре, озлобленные Надир-Мохаммед-ханом, выгнали его из Бухары и поставили ханом в Бухаре старшего сына Надир-Мохаммед-ханова, Абиуль-азиза. Ханские люди, жившие в Хиве, убежали из города, тогда покойный мой отец с войском выступил из Арала, вступил в Хиву и в тысяча пятьдесят шестом году гиджры (1616 г. P. X.), в начале года курицы, и сделался властителем отцовского юрта.

Хан велел объявить в таких словах: «Бежавшие и укрывающиеся тюркмены пусть возвращаются сюда, за то, что они отстали от меня, я не буду мстить им кровью». Пред этим временем начальники тюркменов, Аллям-багадур, Дин-Мохаммед Ун-бики и Урус-ун-бики, бежали, увели с собой многих тюркменов с их семействами и жили в песчаной степи по ту сторону Гезараспа. Лазутчик с их стороны услышал, что хан дал такое объявление, пошел и известил тюркменов. Пять или шесть тюркменских аксакалов (старейшин) явились к хану и говорили: «Кроме тебя нет у нас другого властелина и нам некуда идти». Хан – рай ему жилище – на это сказал: «Я со своей стороны простил вам, подданным моим, вины ваши; кто хотел уйти – ушел; кто хотел остаться – остался». Потом он сказал им: «Я скоро поеду в Гезарасп; вы, аксакалы, вместе со своим народом там ко мне явитесь принять от меня дары и награды». Через несколько дней хан отправился в Гезарасп. Но, въезжая в город, он велел поставить шатер свой на равнине, вне города, и там остановился. Старшинам тюркменов он сказал: «Завтра я даю большой пир; вы, мой народ, приходите сюда и приносите с собой айран и катык»[98]. – «Все это так и будет!» – отвечали аксакалы и разошлись по своим домам. Наутро тюркмены толпами начали сходиться. Хан же – рай ему жилище! – дал приказ: когда тюркмены все к нему соберутся, в то время как подана будет пища, их всех избить. Когда тюркмены собрались, их всех избили. До двух тысяч тюркменов было тогда убито. Потом, взяв конницу, он напал на жилища тюркменов; забрал в плен семейства их и с победой, с торжеством возвратился в Хиюк.

Поход хана на Тышран

Но хан не вступил еще в Хиву, как многие из жителей его бежали и ушли в местечко Тышран. Там сделали они укрепление и в нем засели. Хан – жилище его рай – выступил в поход на них в конце года пса, в месяце джеди (декабрь), разорил часть тюркменов, живших в Тышране, пленил семейства их и с победой, с торжеством возратился в Хиву.

Поход хана в Бама-бурму и избиение там многих тюркменов

Тюркмены, убежавшие из Тышрана, ушедшие из Хиву, ушедшие из Балка, собрались близ места, называемого Бама-бурма, и там жили. Хан, узнав об этом, отправился в поход на них. Тюркмены, когда услышали, что хан идет на них, отослали свои дома (семейства) в место, которое зовется Каракыты, а сами выбрали себе начальником Кагер-ходжу и, оставшись, как говорится, ни с чем, собрались в Бама-бурме. В защиту себя построили каменную ограду и решились биться с ханом. Хан – рай ему жилище – с войском пришел и остановился прямо пред ними. Одни к другим отправляли посланцев, но через посланных дела не кончили. Напоследок тюркмены построились в боевой порядок и вступили в сражение с ханом: они вышли из каменной своей ограды и пешие, с кликом, стремительно бросились в средину стрелков; прорвавшись сквозь них, напали на центр войска. Но силы тюркменов истощались: тогда конница правого и левого крыла ханского войска с криком: «Тайма! Тайма!» ударила на тюркменов; пыл их к бою затих, они оборотились назад и побежали к крепости, но не успели дойти до укрепления, всех их беспощадно избили. Бойцы из узбеков вошли в укрепление и, избив там всех тюркменов, возвратились к хану. Хан – рай ему жилище – рано поутру отправился в Каракыты, разграбил там аул, состоявший из семейств убитых в укреплении тюркменов, взял в добычу их имение, пленил их семейства и с победой, с торжеством возратился в Хиву.

Битва хана с калмыками

В год коровы князь калмыцкого поколения Кушут Кульдаленг Дорджи-тайши сделал набег на область Кат и с добычей, им захваченной, отправился назад. В это время князь торгаутского племени, по имени Баян, приезжал для торговли; его отпустили домой и потом погнались за теми калмыками. Через пятнадцать дней после полудня настигли их в месте Югрук-Баш и вступили с ними в битву. Калмыки, переночевав на этом месте, поутру, не отваживаясь вступить в битву, пустились бежать. Хан – рай ему жилище, – оставаясь на этом месте, приказал сварить пищу и поесть, напоить коней и верблюдов и потом погнался за калмыками. Калмыки в своем побеге бросали много лошадей и верблюдов, но не могли убежать. Они увидели, что им не спастить. Не надеясь спастись, они собрались вместе в одной ложбине, огородили свой стан и, сев на коней, бросились на преследующих. В это время хан с несколькими только человеками был напереди других; прочие воины его нескоро одни после других являлись на месте. Не время было сходить с коней; молодцы (джигиты), прежде других приехавшие, не отдыхая, смело бросились в битву. Благословенный и Всевышний Бог дал им, соответственно их упованию, одоление и победу: они поразили калмыков. Князь их был ранен из ружья в руку, пали на месте знаменщик с отрядом, его окружавшим, и несколько других калмыков, остальные бежали; их преследовали до Хифшена. Ночевав на этом месте, поутру хан с добычей и победой отправился назад и через несколько дней прибыл в свою область.

Есть тюркменское поколение, называющееся Баирачь. Начальник этого улуса, по имени Байрачь-хан, не стал повиноваться покойному хану и взбунтовал против него. Потому хан – рай ему жилище – в год зайца выступил против него в поход. Жилища этого поколения находятся по берегу реки Этрек-куркана. Этот поход хана был удивительный. Хан, через несколько дней своего похода прибыв в одно место, подумал, что он находится в близком расстоянии от того поколения, и велел поставить там ханскую ставку, сложить съестные запасы; надеясь, что в этом месте найдет то поколение, взял с собой съестных запасов только на три дня. Дней восемь он ездил и не мог найти это поколение. В войске настал голод; в промен за лошадь не могли доставать одного хлеба; по всему его пути отряд за отрядом отставали от его войска, так что из десяти тысяч человек при хане осталось только четыреста человек. Когда он ехал с этими четырьмястами, нечаянно им встретилось несколько купцов из народа Теке. Они побежали; из них одного ли, двух ли схватили и убили, а один, спасаясь, поскакал на своей быстрой лошади. Гнавшиеся за ним наехали на дом Хана-мирзы и овладели его аулом. Когда они с ним возвращались назад, мне попался Теке-Иваниш, торговец, ехавший из охранительного стана Байрачь-хана, они его схватили и привели его к хану. Схваченный указал сторону, в которой находился аул Байрача. Хан – рай ему жилище, – получив эту весть, поехал в ту сторону. Когда он приблизился к аулу, люди, бывшие при хане, бросились в набег; при хане осталось только тридцать человек. С этими тридцатью человеками конницы хан атаковал неприятеля; бой был таков, какого никогда не бывало. Один из слуг хана – рай ему жилище, – не намеренно из ружья сразил Байрача: тогда тридцать тех джигитов на конях бросились в бой; перебили тюркменов и, захватив в плен их семейства, добычу представили хану. Хан наградил этих молодцов. Через несколько дней он, победоносный и торжествующий, возвратился в Хиву.

Поход на имрилиев и сариков

После этого, в год змеи, он сделал поход против народа имрилий: он нашел его в местечке Фуджь и разорил. Возвращаясь с пленниками из этого народа, он остановился при колодезе Динар. Он пришел туда вдруг, когда сарики не чаяли. При помощи Божией он захватил их, семейства и имение их, и с торжеством возвратился в Хиву.

После того он еще сделал много походов на тюркменов и из каждого возвращался с большой добычей. Если бы мы стали подробно их описывать, то наш рассказ сделался бы продолжительным; потому мы его сократили.

Вторая битва покойного хана с калмыками

В год дракона калмыки из поколения Торгаут под начальством своих князей, Меркена-тайши, Окчутабы и Тугула, сделали набег на некоторые селения вокруг Гезараспа; потом пошли в Судур, оттуда перешли в Даруган, предполагая, что там находится имение жителей. Из этих мест они возвращались с добычей, какая попала им в руки. В то время хан, получив известия о них, прибыл в Гезарасп и, думая, что они пошли к Бухаре, послал к Абдул-азиз-хану инака Ядигер-хана, сказав ему: «Поди, извести хана, чтобы он был осторожен». Посол, когда шел к селению Даруган, вздумал переправиться за реку, чтобы разведать о неприятеле. Перешед на другой берег, узнал, что калмыки отправились в обратный путь. Узнав об отступлении их, он поспешно прибыл сюда и пересказал о том, что было. Между тем прошло десять дней. Хан, получив эти известия, сделал заседание с беками и советовался, что делать. Беки считали неудобным преследование неприятеля и говорили: «Десять дней уже прошло со времени отступления калмыков; догнать их нельзя». Хан не принял их мнения, велел сесть на коней и отправился вслед за калмыками. Через несколько дней настигли на горе Ирдир задний отряд калмыков; их расспросили, и они сказали, что другие идут впереди их недалеко отселе. Перебив этих калмыков, преследующие пошли дальше. В ту же ночь, на утренней заре, они настигли другой отряд. Калмыцкие князья увидели, что им не убежать, стали советоваться, что им делать для своего спасения. Напоследок они рассудили: «Если мы все будем вместе, то не можем защищать друг друга», и разделились на отряды, в предположении: «Если спасутся из нас храбрые, то, может быть, спасутся и слабые». Меркен-тайши, составив свой отряд, Окчутаба – свой и Тугул – свой отряд, пустились наутек, не заботясь об усталых и утомленных. Хан, и днем и ночью продолжая поход, настиг Окчутабу и Тугула на месте Сакин-ребат и шел на них в боевом порядке. Калмыки, не надеясь выдержать боя, заперлись в Сакин-ребате и, выслав от себя человека, говорили: «Мы не знали, что юрт, на который напали, Абульгази-ханов; мы шли на область Абдул-азиз-ханову, но сбились с дороги и пришли сюда. Теперь ты – полный властелин над нами: если велишь умертвить нас – твоя воля; если оставишь нам жизнь – твоя воля; мы перед тобою – рабы виновные». Они, повесив себе на шеи свои сайдаки и сабли, явились к хану, положили перед ним имение, захваченное в Ургендже, и сами, упав к ногам его и с клятвой давая обязательство, говорили: «С этого дня мы не сделаем ничего худого стране этой, тебе и твоему юрту (владению); если кто из калмыков или из другого народа задумает сделать вам какое-либо зло, то мы, если у нас достанет сил, остановим их, а если не достанет сил удержать их, станем извещать вас об этом». Хан сказал: «Ваши отцы и братья никогда не делали нам худого, вы по неведению пришли сюда; потому прощаю вину вашу». Дал им подарки и отпустил их в свой юрт, а сам с победой и торжеством возвратился в Хиву. Ядигер-инака призвал из Гезараспа в Хиву, дал ему достоинство инака и щедро наградил его.

Первый поход покойного хана в Бухару

Это было так. Подчинив власти своего престола всех тюркменов, хан несколько лет жил спокойно и в удовольствии. В одно время прибыл к нему посол от балхского хана Сюбхан-кулы-хана с донесением: «Брат мой, Абдул-азиз-хан, умышляет убить меня и овладеть Балхом; ты для меня – отец и старший брат; кроме тебя другого защитника и покровителя у меня нет. Если ты не восстанешь против него и не сделаешь нападения на Бухару, то он придет и возьмет Балх и убьет меня, хотя за мною и нет вины». Сюбхан-кулы-хан был женат на дочери Шериф-Мохаммед-султана, младшего родного брата Абульгази-ханова, и был зять покойному хану; по этому родству он прислал к нему посла с оными словами. К тому же в благородной душе хана оставалась память о той жестокости Абдуллы-хана, с какой он напал на Харезм, захватил тридцать два царевича, родственников покойного хана, убил их, а всех малолетних увел в плен и в неволю. Он склонился на слова балхского хана и в год овцы предпринял поход на Бухару. Дошедши до места Кюгердлик, он послал Бек-кулы инака с тысячью воинов на Кара-куль, а сам пошел на Сююндж-бала. В этом походе он опустошил Сююндж и около сорока других селений до ворот города Бухары; захватив много скота, взяв в плен много людей, возвратился в Кюгердлик. Через три дня и Бек-кулы инак возвратился из похода, сделав удачное нападение на Кара-куль; он также привел к хану большую добычу из скота и людей. По прошествии нескольких дней хан – рай ему жилище – благополучно возвратился в Хиву.

Взятие Каракуля

В тот же год хан сам сделал поход на Каракуль. Сделав на него успешное нападение, он на обратном пути остановился в Кюрдуше. Абдул-азиз-хан был в Карши; беки, бывшие в Бухаре, услышав о разорении Каракуля, с пятью тысячами человек выступили против хана и, настигнув его в Кюрдуше, стали насупротив его лицом к лицу; не умея сражаться, они обратились в бегство. Из пяти тысяч сто человек спаслись бегством, а прочих всех схватили и убили. Несколько людей убежали в Каракульскую крепость и в ней заперлись. Покойный хан воротился и осадил Каракульскую крепость; взяв крепость, он разграбил и зажег ее. Разграбив крепость и захватив жителей в плен, он отступил к Ургенджу. По прошествии нескольких дней хан – рай жилище ему – с победой и торжеством прибыл в Хиву.

Поход на Чегар-джуй

После того, в год обезьяны, он сделал поход к Чегар-джую. Разорив его и взяв в плен, он возвратился в Хиву.

Поход покойного хана на Яйчи

В начале года курицы, в месяце созвездия овна (март), хан выступил в поход и, вступив в страну Яйчи, опустошил ее до Нерзема и до Кара-куля; захватив много людей в плен, он отправился в обратный путь. Абдул-азиз-хан и Касим-хан, услышав об этом, выступили с конницей из Бухары и пришли в Кюгердлик; но, получив известие, что он воротился против них, не осмелились стать против него лицом к лицу и обратились в бегство; гоня своих коней, они бросили свои съестные припасы и конский корм.

В тот же год хан ходил на Кермину: сделав удачный наезд на этот город, он взял его крепость, разграбил его, захватил много пленных и, переправясь через реку по мосту, остановился. Никому не приходило на мысль, что сегодня или завтра может напасть на них неприятель. Ночь они спали там с большей беззаботливостью, чем у себя дома. Когда стала заниматься заря, многочисленная часть войска отправилась вперед, взяв с собой тяжести и гоня перед собой коней, верблюдов, коров и овец, какие им попали в руки, когда стало светать, другая значительная числом часть войска отправилась также вперед, взяв с собой пленных. Всего войска было пятнадцать тысяч; но, когда наступил день, при хане не осталось из этих пятнадцати тысяч и ста человек. Ходжам-бирди, аталык, пришел к хану и сказал: «Вы чрез меру неосторожны, хан; вставайте, надобно ехать». Но все, начиная с хана, ему говорили: «Где нашим врагам! Где им до нас!» Во время похода, когда пришли они в местечко Тамлык-ата, какой-то человек из стана уйгуров Авлия приходил к нам, представляя из себя нищего; ему давали все свободный доступ. В местечке Тага-булак ему подавали милостыню. Хан, а за ним все другие думали, что этот человек, вероятно, заблудился и дошел до нужды просить милостыню; но за три дня прежде нашего прихода на место, этот человек ушел к Абдул-азиз-хану и известил его о походе нашего войска, а это напротив нисколько не знало того. Вдруг со стороны бухарской начал показываться неприятель, выходя отряд за отрядом. Увидев его, державный хан сел на коня и отправился вслед за своим отступившим войском. Войско на пути своего отступления пришло к большому каналу и, как верблюды его не могли перейти чрез него, оно, столпившись при нем, остановилось. В это время вдали показался неприятель, которого по виду было тысяч сорок или пятьдесят. Когда хан приближался к тому месту, за ним стремилось до тысячи человек неприятелей, которые все были закованы в железо и сталь. Увидев их, покойный хан сошел с коня, спешились также и сопровождавшие хана; в это время было их при хане от семидесяти до ста человек. Хан послал несколько человек к тому отряду войска, которое стояло с верблюдами у канала, с приказом подать ему помощь; с ними послал туда также трубача и знаменщика, сказав трубачу: «Ты чаще, чаще труби, дабы неприятель обманулся, считая стан с верблюдами устроившимся к битве войском, а нас передовым отрядом (ираулами)». В то же время он из числа окружавших его джигитов тридцать человек, под начальством Ядигера – аталыка, послал против той тысячи человек, которую против него отрядил неприятель. Сам же он построил к битве пехоту, при нем оставшуюся, расположив ее рядами. Тридцать джигитов на конях устремились на ту тысячу с криком: «Алла-яр!» (Бог – помощник!) Эта тысяча побежала от них. Спустя немного времени, тысячный отряд воротился и наскакал на наших тридцать человек, которые также от них ускакали, но, не доехав еще до своего войска, опять воротились и сделали нападение на супротивника. Так два отряда эти нападали один на другой и прогоняли друг друга поочередно до семи раз. Между тем из стана, где стояли верблюды, прибывали на помощь по пяти, по десяти человек, и при хане собралось до шестисот человек пехоты и до трехсот конницы. Вот, когда Абдул-азиз подошел со своим великим войском, открыли пальбу из ружей, так что от дыма на близком расстоянии не можно было видеть человеку человека. Замечаю, что мне, сыну Абульгази-ханову, Ануша-Мохаммед-багадур-хану, во время похода моего отца на Кермину было четырнадцать лет; в этом походе, первом из моих походов, я сопутствовал ему. В то время как неприятель настигал нас, хан – рай его жилище – послал лютого тигра войны, полного властелина своей страны – Ануша-Мохаммед-хана привести назад ушедшее вперед войско. За ними, когда они ушли, он также послал Ходжам-бирди аталыка, Девлета аталыка и Бек-кулы инака. Как только наши войска пришли к нам, неприятель быстро подошел и спереди и с обеих сторон окружил покойного хана, так что не было возможности спасаться отступлением. Я шел против него в голове одного отряда. Тот наш отряд из ста человек неприятель наконец так утомил, что, если бы еще немного времени прошло, он его совсем истребил бы. В то время как конный отряд из шестидесяти джигитов, по указанию хана, устремился на врага, Ануша-Мохаммед-багадур-хан с двумястами воинов напал на врага с другой стороны; удар его был так силен, что все войско одобрило это, сказав: «Прекрасно!» Исход дела был тот, что великое ополчение Абдул-азиз-хана, которого было шестьдесят тысяч, сбито со своего места. В это время восемьдесят человек пеших воинов, под начальством Абульгази-хана, увидев, что неприятель побежал, с кликом устремились на главное войско Абдул-азиз-хана. Наша пехота, находившаяся на правом и левом фланге, в числе человек четырехсот, также с кликом пошла на врага; смотря на нее, стоявшая на своем месте конница, в числе сот трех человек, напала на врага с другой стороны. Волей Божией войско Абдул-азиз-хана расстроилось и обратилось в бегство. Герои покойного хана, дружно преследуя врага, одних мяли конями, других сжинали мечами, а иных, гоня, притиснули к реке; часть неприятелей бросилась в реку и потонула, а часть ушла, перешедши по мосту. В этом деле некоторые из батыров, настигнув отряд при Абдул-азиз-хане, кололи его копьями. Абдул-азиз-хан, с величайшим трудом избегая от рук их, бросился в реку и, переплыв ее, спасся. Хан – рай его жилище, – оставшись победителем, с великой добычей и с многими пленниками прибыл назад в Хиву. Здесь, созвав к себе весь народ, он сказал ему: «Этот поход был первым походом нашего сына; его поступки и действия были счастливы так, что мы победили такого великого государя, каков Абдул-азиз-хан». Похвалив его дела, совершенные в день этой битвы, и дав большой пир, он поручил ему знамя, вверил войско и отдал ему Гезарасп.

Поход покойного хана в Вердазы

После того, в год пса, он сделал поход на Вердазы и возвратился оттуда в Хиву с несметной добычей и с бесчисленными пленниками.

Последний поход его в Бухару

После того, в год барса, он с конницей отправился к Бухаре; опустошив ее окрестности, он остановился при воротах ее Намазкаг; в продолжение десяти дней он нападал и грабил, но в самый город не вступал, потому что Абдул-азиз-хан был в Самарканде; внутри города Бухары никого не было кроме нескольких таджиков и женщин. «Если мы войдем в город, – говорил хан, – то все люди в мире будут осуждать нас и говорить, что Абульгази-хан взял Бухару из рук нескольких женщин; когда Абдул-азиз-хан будет жить в городе, тогда из его рук, если Бог даст, возьму его». Потому он, захватив множество имения и пленников, отправился в Харезм: через несколько дней он с победой и торжеством прибыл в Хиву.

После сего хан сказал: «Теперь мне уже шестьдесят лет; отныне не хочу делать зла мусульманам: оно было причиной вражды между нами. Так как Всехвальный и Всевышний Бог, ниспосылая мне свою помощь, всегда делал меня победителем, то остальную жизнь мою употреблю на служение Богу Всевышнему, на войну с кызылбашами и калмыками». Передав царство своим сыновьям, он занялся делами покаяния и благочестия; в Мавераннегр отправил посла и помирился с Абдул-азиз-ханом. В тысяча семьдесят четвертом году гиджры (1664 г. P. X.), в год зайца, в священном месяце рамазане, он перешел из временного жилища в вечное. Царствовал двадцать три года.

Примечания

1

Кононов А.Н. Родословная туркмен. Сочинение Абу-л-Гази-хана Хивинского. М.; Л., 1958. С. 19.

2

Кононов А.Н. Родословная туркмен. С. 21.

3

Миллер Г.Ф. Родословная история о татарах: в 2 т. СПб.: Имп. Акад. наук, 1768.

4

Abulghasi Bahadür Chani. Historia Mongolorum et Tartarorum nuns primum tatarice edita auctoritata et munificentia J.C.N. Romanzoff. Casani, MDCCCXXV.

5

Histoire des Mongols et des Tatars par Aboul-Ghâzi Bèhadour Khan. Publiée, traduitée et annotée par le Baron Desmaissons. T. 1. Texte. St. Petersburg, 1871.

6

Иванов С.Н. Родословное древо тюрков Абу-л-Гази-хана. Грамматический очерк. Ташкент, 1969. С. 5.

7

Иванов С.Н. Родословное древо тюрков Абу-л-Гази-хана. Грамматический очерк. Ташкент, 1969. С. 5.

8

Иванов С.Н. Родословное древо тюрков Абу-л-Гази-хана. Грамматический очерк. Ташкент, 1969. С. 4.

9

Щербак А.М. Грамматика староузбекского языка. М.; Л., 1962. С. 14–15; Кононов А.Н. Родословная туркмен… С. 7–20; Иванов С.Н. Указ. соч. С. 4.

10

Иванов С.Н. Указ. соч. С. 4.

11

Иванов С.Н. Указ. соч. С. 4.

12

Иванов С.Н. Указ. соч. С. 95.

13

Кондратьев В.Г. Формы и значения падежей в языке памятников тюркской рунической письменности // Вопросы грамматики языков стран Азии. Л., 1964. С. 82.

14

Schütz E. An Armeno-Kipchak chronicle on the Polish-Turkish wars in 1620–1621. Budapest: Akadémiai Kiadó, 1968. p. 82.

15

Глашев А.А. Верхнебалкарский (малкъарский) диалект карачаево-балкарского языка // Вопросы тюркской филологии. Вып XI. Материалы Дмитриевских чтений / Отв. ред. Д.М. Насилов, Е.А.Оганова. М.: ИСАА при МГУ, 2016.

16

Грамматика карачаево-балкарского языка / Под ред. Н.А. Баскакова. Нальчик. 1976. С. 11.

17

Кондратьев В.Г. Указ. соч. С. 80.

18

Бертельс Е.Э. Невāи и ’Аттāр // Сб. «Мир-Али-Шир». Л., 1928. С. 30.

19

Насилов В.М. Древнеуйгурский язык. М., 1963. С. 42.

20

Батманов И.А. Краткое введение в изучение киргизского языка. Фрунзе, 1947. С. 76.

21

Дыренкова Н.П. Грамматика ойротского языка. М.; Л., 1940. С. 266–267.

22

Ахметов М.А. Глагол в языке орхоно-енисейских памятников (В сравнительном плане с современным башкирским языком). Саратов, 1978. С. 85.

23

Histoire des Mongols et des Tatars par Aboul-Ghâzi Bèhadour Khan. Publiée, traduitée et annotée par le Baron Desmaissons. T. 1. Texte. St. Petersburg, 1871.

24

Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности. М.; Л., 1951. С. 28.

25

Радлов В.В. Опыт словаря тюркских наречий. Т. 1. С. 1741.

26

Кондратьев В.Г. Указ. соч. С. 84; Die alttürkischen Inschriften der Mongolei von Dr. Radloff. Neue Folge. St. Petersburg. 1897. S. 79.

27

Иванов С.Н. Указ. соч. С. 162; Histoire des Mongols et des Tatars par Aboul-Ghâzi Bèhadour Khan. Publiée, traduitée et annotée par le Baron Desmaissons. T. 1. Texte. St. Petersburg, 1871. С. ۱٦٣

28

Ibid.

29

Иванов С.Н. Указ. соч. С. 162.

30

См. соответствующее место в настоящем сочинении.

31

Петербургская рукопись Абуль-Газиева сочинения издана Демезоном в С.-Петербурге, в 1869 году. – Позднейшее примечание автора.

Далее идет сравнение Казанского текста с С.-Петербургским.

32

Саблуков Гордий Семёнович (род. 1803 году в Оренбургской губернии – ум. 29 января (10 февраля) 1880 года) – русский ученый-востоковед, арабист, профессор Казанской духовной академии, автор первого в России опубликованного перевода Корана на русский язык, статей по истории, археологии и этнографии тюркских народов и Золотой Орды. Г. С. Саблуков родился в семье священника Михайло-Архангельской церкви Симеона Гуриевича Саблукова (1757–1835). В 1826 году Г. С. Саблуков окончил Оренбургскую духовную семинарию, а в 1830 году Московскую духовную академию. В 1830–1849 годах преработал преподавателем восточной словесности, географии и истории в Саратовской духовной семинарии. В этот период его учеником был Н. Г. Чернышевский, который не-плохо разбирался в истории Востока и даже оставил малоизвестные некоторые статьи по востоковедению. В 1849–1862 годах Г. С. Саблуков преподавал арабский, персидский, турецкий и древнегреческий языки в Казанской духовной академии. В 1878 году в Казани был напечатан его перевод «Корана» на русский язык. Также там в Казани в 1873 году напечатаны «Сличение магометанского учения об именах Божиих с учением о них христианским», в 1879 году «Приложения к переводу Корана» с аннотированными указателями к Корану, в 1884 году «Сведения о Коране». Похоронен в Татарстане на Арском кладбище в Казани.

33

Чингисха́н (монг. Чингис хаан, [tʃiŋɡɪs χaːŋ]), собственное имя – Тэмуджин, Темучин, Темучжин (монг. Тэмүжин) (ок. 1155 или 1162–25 августа 1227) – основатель и первый великий хан Монгольской империи, объединивший разрозненные монгольские и тюркские племена; полководец, организовавший завоевательные походы монголов в Китай, Среднюю Азию, на Кавказ и Восточную Европу. Основатель самой крупной в истории человечества континентальной империи. После смерти в 1227 году наследниками империи стали его прямые потомки от первой жены Бортэ по мужской линии, так называемые Чингисиды. Согласно «Сокровенному сказанию», предком Чингисхана был Бортэ-Чино, который породнился с Гоа-Марал и поселился в Хэнтэе (центрально-восточная Монголия) вблизи горы Бурхан-Халдун. По предположению Рашид эд-Дина, это событие состоялось в середине VIII века. От Бортэ-Чино во 2–9 поколениях родились Бата-Цагаан, Тамачи, Хоричар, Ууджим Буурал, Сали-Хаджау, Еке Нюдэн, Сим-Сочи, Харчу. В 10 колене родился Боржигидай-Мэргэн, женившийся на Монголжин-гоа. От них в 11 колене фамильное древо продолжил Тороколджин-багатур, женившийся на Борочин-гоа, от них родились Добун-Мэргэн и Дува-Сохор. Женой Добун-Мэргэна стала Алан-гоа – дочь Хорилардай-Мэргэна от его одной из трех жен Баргужин-гоа. Таким образом, праматерь Чингисхана – родом из хори-туматов, одной из бурятских ветвей. (Сокровенное сказание, § 8. Рашид эд-Дин. Т. 1. Кн. 2. С. 10.) Три младших сына Алан-гоа, родившиеся уже после смерти ее мужа, считались родоначальниками монголов-нирун («собственно монголов»). От пятого, самого младшего сына Алан-гоа Бодончара вели свое происхождение Борджигин. Где был захоронен Чингисхан, до сих пор точно не установлено, источники приводят разные места и способы погребения. По словам летописца XVII века Саган-Сэцэна, «подлинный труп его, как говорят некоторые, был похоронен на Бурхан-Халдуне. Другие же говорят, что похоронили его на северном склоне Алтай-хана, или на южном склоне Кэнтэй-хана, или в местности, называемой Йэхэ-Утэк».

34

Туран (авест. Tūiriiānəm Dahyunəm, пехл. Tūrān, перс. توران‎, тадж. Турон – «страна туров») – в среднеиранской литературе Востока страна, расположенная к северо-востоку от Ирана и населенная кочевыми племенами под общим названием тура. Этноним «тур» впервые зафиксирован в «Авесте» в двух формах: более древняя tūiriiānąm (наряду с этнонимами ариев (авест. airiiānąm) и саиримов (авест. sairimanąm)) и более поздняя tūra (tūr), которая и легла в основу топонима Туран, который упоминается в древнеиранской мифологии и среднеперсидской религиозной и исторической литературе и документах, а также в средневековой персидской, арабской и тюркской литературе. Иранский эпос разделяет иранский мир на собственно Иран, как правило, идентифицируемый с Иранским нагорьем и близлежащими территориями, населенными ираноязычными оседлыми народами, и Туран, севернее Амударьи, примерно соответствующий нынешней Центральной Азии, Южной Сибири и Алтаю. Эпический Иран – это страна мировых царств, первое из которых было основано Кэумарсом, в имени которого нельзя не узнать имя первочеловека Гаюмарта из зороастрийской мифологии. Согласно преданию, иранский царь Фаридун поделил мир между тремя своими сыновьями. Старшему Салму достался крайний Восток, или Китай, младшему Эраджу – Иран, а среднему Туру – северные земли, которые и стали именоваться Тураном. По преданию, Тур вместе с Салмом предательски убили Эраджа, заманив его в Туран. Фаридун, узнав о гибели любимого сына, не простил Тура и повелел вырыть грандиозный ров на границе между Ираном и Тураном, который превратился в реку Амударью. В версии иранского эпоса по Фирдоуси, туранцы, потомки Тура, являются извечными антагонистами царей Ирана. В эпоху Ахеменидов (550–327 гг. до н. э.) понятие «Aryānam Dahyunam» трансформировалось в «Aryānem Xšaθram» – «Государство Ариев». Древнеиранское понятие «Aryānem Xšaθram» дало название государству Аршакидов (250 до н. э. – 224 н. э.) – пехл. «Aryānšaθr /Aryānšahr». Название государства Сасанидов (224–651 гг. н. э.) – Erānšahr (пехл. ʼyrʼnštr), происходит от авест. Airyānem Xšaθram. Авестийский дифтонг «ai» трансформировался в среднеперсидский «е». Со времен Ахеменидов название «Иран» закрепилось за государствами западно-иранских народов. Условной границей между Ираном и Тураном в древние времена была сначала Сырдарья, а в более поздние времена Амударья. В этих приграничных районах в первые века н. э. господствовал союз кочевых племен под названием кушаны, состоявший из тюркоязыных и восточно-иранских народностей. В середине IV века кушанов сменил новый народ – эфталиты, правящая элита которого была тюркоязычной, но впоследствии постепенно перешла на иранскую речь, т. к. этот язык стал языком официальной администрации Государства Эфталитов (Хайталов). Этот племенной союз также включал в себя восточно-иранские племена и ряд местных горных племен (Гафуров Б. Г. Таджики. Древнейшая, древняя и средневековая история. Кн. 1. Изд. 2-е. Душанбе, 1989. С. 253). По мнению Е.Н. Паркера, эфталиты – это тюркский народ юэбань (Parker Е. Thousand Years of the Tartars. Shanghai, 1895. P. 168). Эта точка зрения поддержана Блоше (Hoffmann H. Quellen zur Geshichte der tibetishen Bon-Religion. Wiesbaden, 1950. P. 211) и известным советским ученым, крупным специалистом по древней истории Средней Азии С.П. Толстовым, который считал первоначальным ареалом обитания древних эфталитов низовья Сырдарьи (Толстов С.П. По следам древнехорезмийской цивилизации. М.; Л., 1948). Эта точка зрения в числе прочих фактов опирается и на сообщение ал-Мукаддаси о том, что все земли, расположенные к северу от Амударьи, называются ал-Хайтал (Камолиддин Ш.С. Древнетюркская топонимия Средней Азии. Ташкент, 2006. С. 112; al-Moqaddasi. Descriptio Imperii moslemici, ed. de Goeje, BGA, pars 3. Lugduni Batavorum, 1967. Р. 261). Жан-Поль Ру также поддержал мнение о тюркском происхождении эфталитов (Ру Жан-Поль. История Ирана и иранцев. От истоков до наших дней. СПб., 2012. С. 157). Другой крупный исследователь Востока Л. Каэн также считал, что эфталиты были тюрками, которых китайцы называли тилен (Cahun Léon. Introduction á l’histoire de l’Asie. Paris, 1896. P. 99). Однако, даже допуская восточно-иранское происхождение эфталитского племенного объединения, многие авторы в научной литературе признавали значительную роль тюрков в среде эфталитов (Всемирная история. Т. II. Гл. XXVI. М., 1956. С. 783). В середине VI века эфталиты нанесли ряд серьезных поражений сасанидскому Ирану, угрожая его полным уничтожением. Эфталиты также вступили в противоборство с другим мощным государством – Тюркским каганатом. Однако могущество эфталитов привело Иран и каганат к вынужденному союзу против них. В 564 году войска шаха Хосрова Ануширвана заняли Тохаристан. В 565 году в битве у Нахшаба тюрки присоединили к каганату Согд. В 567 году под Бухарой произошла крупная битва между эфталитами и тюрками, которая длилась восемь дней и была самым кровопролитным сражением в истории Средней Азии. Эфталиты потерпели поражение. С этого момента границы между Тураном и Ираном окончательно стерлись. Однако термин Туран еще долго будет употребляться вплоть до позднего Средневековья. Так, на знаменитой двуязычной «Карасакпайской надписи» Тимура говорится: «tarïq jeti juz toqsan üčündä/jïl jaznïŋ ar[…].. turannïŋ soltanï/temur beg üč juz miŋ čerig bile islam üčün toqtamïš qanï/bulgar qanïγa yorïdï bu jerge jetip belgü bolsun tep/bu obanï qopardï /täŋri nïsfat bergei inšalla/täŋri ir kišige raxmat qïlγai bizni duua bile/jad[a] qïlγai – «в год 793-й (1391) – в конце лета (осенью) эмир Турана / Тимур-бек с тремястами тысячами воинов ради мира против Тохтамыш-хана / хана Булгарии ходил в поход и, дойдя до этого места, желая оставить память / воздвиг этот курган/Господь да свершит правосудие, иншалла / Господь мужам да окажет милость нашими молитвами /да свершится ритуал» (Поппе Н.Н. Карасакпайская надпись Тимура // Труды Отд. истории культуры и искусства Востока. АН СССР. Л., 1940. Т. 2. С. 187; Пономарев А.И. Поправки к чтению «Надписи Тимура» // Советское востоковедение. III. М.; Л., 1945. С. 222). Следует также сказать о том, что правители Караханидского каганата (840–1211) возводили свое происхождение к легендарному правителю Турана Афрасиабу (Алп-Эр-Тонга) (Кочнев Б.Д. Нумизматическая история Караханидского каганата (991–1209). М., 2006; История Узбекской ССР. Т. 1. Ташкент, 1967; Бартольд В.В. Сочинения. Т. 7 (Работы по исторической географии и истории Ирана). М.: Наука, 1974).

35

Хоре́зм (узб. Xorazm, перс. خوارزم‎) – область Средней Азии, с центром в низовьях реки Амударьи. Здесь зародились культуры развитого ирригационного земледелия, ремесла и торговли, здесь же проходил Великий шелковый путь. С конца III века н. э. столицей Хорезма был город Кят, в конце X века столица переносится в город Ургенч в связи с изменением ирригационной системы. Археологические раскопки фиксируют на территории древнего Хорезма существование неолитической кельтеминарской культуры древних рыболовов и охотников (IV–III тыс. до н. э.). Древний Хорезм имел культурные и торговые контакты не только с Китаем и Индией, но и с Кавказом, в частности с развитыми регионами Закавказья (Колхидская культура и др.), что подтверждается археологическими исследованиями на Кавказе и в Средней Азии (Толстов С.П. По следам древнехорезмийской цивилизации. М.; Л.: Изд. АН СССР, 1948).

36

Число сорок у тюркских народов является сакральным. «Сорок комнат прошел» (қырқ қапташка пас киривизе перди) – сорок – эпическое число. Дворцы, которые были построены на территории Хакасии в реальном прошлом (как показали раскопки), состояли из множества комнат, соединенных между собой дверьми. Шорские племена издавна жили на северо-западных склонах от Абаканского горного хребта, рядом с Хакасией, где, естественно, бывали (Шорские героические сказания. М.; Новосибирск: Наука, 1998. С. 440). В карачаево-балкарском героическом эпосе число сорок также является сакральным: «Давным-давно, в древние времена, жили богатыри-нарты. И жили они на Эльбрусе. Народ Нартов становился все могущественней. В разные стороны плывя с эмегенами. Меж Казбеком и Эльбрусом жили они на брегах Сорока рек (Нартла жерден къалай кетгендиле // Нарт жырла бла таурухла. Нальчик, 1992. С. 140). В каракалпакском героическом эпосе одним из центральных сказаний является сказание «Қырық қыз». К. Райхл утверждает, что «Қырық қыз» является главным эпосом каракалпаков и за пределами Каракалпакии не было найдено ни одного его варианта. Он был записан в период между 1938-м и 1944 годом от каракалпакского жырау Курбанбая Тажибаева (Райхл К. Тюркский эпос. Традиции, формы, поэтическая структура. М.: Восточная лит-ра, 2008. С. 314). Число сорок также присутствует в произведениях Алишера Навои. Поэт составил «Сорок хадисов» («Арбаин кирк хадис») – произведение другого типа. Это 40 четверостиший на тюркском языке, написанных на темы хадисов пророка Мухаммеда.

37

Адам также переводится с древнееврейского языка и имеет два значения: красный (бурый) и земля. Интересно, что этот древнееврейский двойной смысл имени Адама (Первочеловека) сохранился в древнетюркских рунических текстах. В первом же предложении Большой надписи памятника тюркского кагана Кюль-тегина читаем: «Когда было сотворено вверху голубое небо (и) внизу бурая (красная) земля, между (ними) обоими были сотворены сыны человеческие (люди)…» (Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности. М.; Л., 1951. С. 36). Этот отрывок явно говорит о проникновении библейских сюжетов в древнетюркскую культуру.

38

Здесь снова сюжет с сакральным числом сорок.

39

Здесь автор делает явный намек на то, что «Ноев Ковчег» после шести месяцев странствий остановился в каких-то горах. Интересно, что у народов Кавказа с этим сюжетом связаны легенды. Так, у карачаево-балкарцев есть легенда о том, что пророк Нух (Ной) остановил свой ковчег на вершине горы Минги-тау (Эльбруса). А старики, у которых записывали эти легенды, рассказывают, что в горах Балкарии (Приэльбрусье) видели якобы остатки корабля Ноя. Эти легендарные сведения заслуживают сбора и систематизации в свете изучения библейских (или, возможно, переднеазиатских) культурных влияний на Кавказе.

40

Иа́фе́т либо Яфет (יֶפֶת, Иефет), сын Ноя, брат Сима (Шема) и Хама. Во всех библейских списках сыновей Ноя (Быт. 5:28–32, 6:10, 7:13, 9:18, 10:1; I Хр. 1:4) Яфет упоминается третьим, хотя в Быт. 9:24 младшим сыном Ноя назван Хам: «Были дети и у Сима, отца всех сынов Еверовых, старшего брата Иафетова» (Быт. 10:21). В библейском повествовании он назван последним (Быт. 5:32), но при изложении родословия их потомков он стоит на первом месте (Быт. 10:2, 1 Пар. 1). Иафет женился еще до Потопа и вместе с женой спасся в ковчеге своего отца (Быт. 7:13). После Потопа у него родилось семеро сыновей. Как сказано, по другой версии, Иафет был старшим братом, поскольку первый сын у Ноя родился после того, как ему исполнилось 500 лет (2470 до н. э.), а Потоп произошел, когда ему было 600 (Быт. 5:32; 7:6). О Симе, который женился еще до Потопа (Быт. 6:18), говорится, что первый сын, Арфаксад, родился у него через два года после Потопа (2368 до н. э.), когда Симу было 100 лет (Быт. 11:10). То есть Сим родился, когда Ною было 502 года (2468 до н. э.). А поскольку о Хаме, судя по всему, говорится как о «младшем сыне» (Быт. 9:24), то, возможно, Иафет был первым сыном, родившимся у Ноя, когда ему было 500 лет. На востоке известен под именами Яфис, Яфет (Электронная еврейская энциклопедия: http://www.eleven.co.il/bible/heroes-and-characters/15249/). Интересно привести выдержку из труда Абу-л Фазл Аллами, который приписывает тюркским народам происхождение от Иафета: «Яфис был самым справедливым из сыновей Нуха. Возвышенный род Его Величества, Царя Царей, связан с ним, и ханы восточных городов и Туркестана происходят от него. Его величают Отцом тюрков (Абу-л-тюрк), и некоторые историки называют его Алунджа-хан» (Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона в 86 т. (82 т. и 4 доп.). СПб., 1890–1907).

41

Вероятно, горы Кавказа, учитывая, что географами установлено, что русло Волги в древности находилось значительно западнее. Есть, конечно, вероятность того, что речь идет об Уральских горах.

42

Тюркское название реки Волги.

43

Тюркское название реки Урал. Это тюркское название реки Урал известно с глубокой древности. Под этим именем Δαίξ, Δαϊχ *Daiks р. Урал показана на карте античного автора Птолемея (II в. н. э.). Моравчик считает это название тюркским Yayϊq, Ĵayϊq (Moravcsik G. Byzantinoturcica. Budapest, 1942–1943. II. S. 116). В этом нельзя не узнать тюркские названия р. Урал: башк. Яйык, каз. Жайық, что означает «раскинувшийся», «пастбищные угодья», кар. – балк. Жайлыкъ – «летнее пастбище» (Коков Дж. Н., Шахмурзаев С.О. Балкарский топонимический словарь. Нальчик, 1970. С. 63) или кар. – балк. Жайыу – «мелководье (место брода)» (там же). Слово дайык отмечено во многих тюркских языках: тур. йайык – «распростертый, открытый, плоский», узб. йайық – «широкий, плоский», уйг. йейиқ – «растянутый, открытый, плоский», кир. җайық – «распростертый», ккалп. жайық – «широкий», алт. д’айық – «наводнение, потоп», тув. чайық – «ливень» (Этимологический словарь тюркских языков. Т. 4 на буквы җ-ж-й. М., 1989. С. 77). В.В. Бартольд по этому поводу отмечал: «Птолемею Волга известна под ее финским названием Ра, Урал под турецким (тюркским. – А.Г.) названием Даикс (Яик)» (Бартольд В.В. История культурной жизни Туркестана. Л., 1927. С. 9). В Казахстане еще известны топонимы и гидронимы с основой жайық: Жайықбай и др.

44

Эта легенда о приходе предка тюркских народов библейского Иафета с Ближнего Востока в Поволжье крайне интересна. Она согласуется с новейшими исследованиями крупных ученых-арехологов. И.Л. Кызласов в недавно вышедшей капитальной монографии «Алтаистика и археология» в результате скрупулезных исследований материальной культуры тюркоязычных народов древности и современности пришел к выводу об отсутствии генетической связи между тюрками, с одной стороны, и остальными алтайскими народами (монголы, тунгусо-манчжуры и т. д.) – с другой. Автор также приходит к главному своему выводу – происхождение тюркоязычных народов связано с Западной Азией, а не с Алтаем и заключает: «…первичная обособленность тюркской группы от монголо-тунгусской подтверждается не только историко-лингвистическими, но и, как мы видели, историко-культурными, археологическими, данными…» (Кызласов И.Л. Алтаистика и археология. М., 2001. С. 208–209).

45

О происхождении хазар от библейского Иафета также сообщается в известном письме хазарского царя Иосифа (Коковцов П.К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л., 1932), а также у арабских авторов (Сообщение анонимного автора «Ахбар аз-Заман» («Мухтасал ал-Аджаиб» о народах Европы (пер. В.Г. крюкова) // Древнейшие государства на территории СССР, 1981 г. М.: Наука, 1983. С. 195–208). Сведения о хазарах содержатся во многих древних источниках (еврейских, арабских, персидских, тюркских, европейских, сирийских, китайских, армянских и грузинских). Однако зачастую они разбросаны по разным рукописям, не имеющим прямого отношения к хазарам и их истории. Как ни странно, во многих таких кратких и мимолетных сообщениях содержатся очень ценные сведения о хазарах. Древнеписьменные источники о хазарах можно подразделить на восточные (еврейские, сирийские, арабские, персидские и китайские), западные (византийские, западно-европейские) и кавказские (армянские и албанские, грузинские, дагестано-азербайджанские). Анализ этих источников, их оценка в плане аутентичности, сопоставление дат и фактов с целью выявления правильного – предмет отдельной тщательной работы. Я лишь хочу привести краткий перечень наиболее значимых из этих источников. Нужно сказать, что рукописи со сведениями о хазарах обнаруживаются время от времени учеными в разных уголках мира. Например, следует отметить интересный доклад российского ученого-гебраиста Бориса Рашковского на конференции по иудаике в 2009 году (организована центром «Сефер») о новых данных о хазарах, обнаруженных им при работе с коллекцией А. Фирковича в Санкт-Петербурге или обнаружение нового списка труда Эльдада га-Дани, составленного на еврейско-персидском языке в Афганистане в г. Герате в 1889 году. Таким образом, письменные источники о хазарах далеко еще не исчерпаны. Необходимы дальнейшие поиски. Основными древнееврейскими источниками о хазарах являются: письмо испанского сановника Хасдая ибн-Шафрута хазарскому царю Иосифу и две редакции ответа последнего этому испанскому сановнику, а также ряд других источников. Можно привести следующий перечень основных документов и их изданий: 1) Письмо еврейского сановника Хасдая ибн-Шафрута к хазарскому царю Иосифу. Публикация: Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л., 1932; 2) Ответное письмо хазарского царя Иосифа (краткая редакция). Публикация: Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л., 1932; 3) Ответное письмо хазарского царя Иосифа (пространная редакция). Публикация: Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л., 1932; 4) Отрывок из письма неизвестного еврея (Кембриджский документ). Публикация: Коковцов П.К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л., 1932; 5) «Киевское письмо» – письмо еврейской общины Киева. Рукопись T-S (glass) 12.122 хранится в Кем-бриджской университетской библиотеке. Публикация: Голб Н., Прицак О. Хазарско-еврейские документы X века. М.; Иерусалим. 1-е изд. 1997; 2-е изд. 2003; 6) Отрывок из «Книги о временах» (Sefer ha-Ittim) Иегуды Бен-Барзилля. Публикация: Коковцов П.К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л., 1932; 7) Отрывок из «Книги предания» (Sefer ha-Qabbala) Авраама ибн-Да’уда. Публикация: Коковцов П.К. Публикация: Еврейско-хазарская переписка в X в. Л., 1932; 8) Записки еврейского автора Эльдада га-Дани. Публикация: Eldad ha-Dani. Ed. A.Epstein, Presburg, 1891, версия V. Первое издание в 1480 г. Публикации указанных сведений: 1) Liber Cosri («Хазарская книга» Иегуды Галеви). Basilae. Базель. 1660. Язык: древнееврейский и латинский; 2) Сефер га-Кузари («Хазарская книга» Иегуды Галеви). Giovanni di Gara, Венеция. 1594. Книга представляет большой интерес ввиду наличия здесь комментария Иуды Муската, в отличие от Liber Cosri, где этот комментарий отсутствует; 3) Книга Иосиппона. Манн Бен Шеломо Галеви. Кетер малхут вэхи хелек шени сефер Иосиппон. Амстердам. 1767 (2-е изд.). Язык: древнееврейский. 102 листа, 20×16 см, оригинальный кожаный переплет с тиснением. Первое издание было в Амстердаме в 1741 г. Содержит ценные сведения о хазарах и Хазарском царстве; 4) Шеерит-Исраэль. На разговорном диалекте еврейского языка. Амстердам. 1771. Однако этим перечень древнееврейских источников и их публикаций далеко не исчерпывается. Тем более что существуют новейшие издания их. Достаточно привести совершенно новое издание, полный перевод «Хазарской книги» Иегуды Галеви на русский язык в 2009 году. Не менее ценны арабские и персидские источники. Из арабских источников следует отметить работы: 1) Ал-Масуди. Мурудж аз-Захаб ва ма’адин аль-Джавахир («Россыпи золота и рудники самоцветов»). Публикация: BGA, VIII, 1894; Prai-ries d’or. Texte et traduction par C. Barbier de Maynard et Pavet de Courteille, vv. I–IX. Paris, 1861–1877; 2) Ибн-Хордадбех. Китаб аль-Масалик ва-л-Мамалик. Публикация: BGA, VI, 1889; 3) Ибн-Рустэ. ал-А’лак ан-Нафиса («Дорогие ценности»). Публикация: BGA, VII, 1892; 4) Ал-Истахри. Книга путей и стран. Публикация: BGA, I, 1870; 5) Исхак ибн аль-Хусейн. «Книга холмов из кораллов…». Публикации: [Codazzi A.]. Il compendio geografico arabo di Ishaq b. al-Husayn, publ. e tradotto di Angela Codazzi. RRAL, Classe di scienze morali e politici, ser. VI, vol. V, Roma, 1929. С. 373–464; ИГГО. Т. 71. Вып. 8. 1939; 5) Ибн аль-Факих. Публикация: BGA, V, 1885; 6) Ибн-Хаукаль. Публикация: BGA, II, 1873; 7) Баладзори. Книга побед. Публикация: Goeje M.J., de]. Liber expugnationis re-gionum auctore… Al-Beladsori; 8) Ибн-Фадлан. Публикация: Ch. M. Fraehn. Die ältesten arabischen Nachrichten über die Wolga-Bulgaren aus Ibn-Foszlan’s Reiseberichte //«Memoires de L’Academie Imper. Des. Sciences», VI serie, 1823; 9) Табари. at-Tabari. Cum aliis edidit M.J. De Goeje. Series I–III. Lugd. Batavorum, 1879-1901; 10) Ибн ал-Асир, Ibn-el-Athiri chronicon quod perfectissimum inscribitur edidit. С J. Tornberg, vv. I–XIV. Lugd. Batavorum, 1851–1876, см. также Материалы по истории Азербайджана из Тарих ал-Камиль (полного свода истории) Ибн ал-Асира. Пер. с ар. проф. П.К. Жузе. Баку, 1940. Вот как опысывает хазар и их политическую и культурную роль в истории крупный русский ученый В.В. Григорьев: «Необыкновенным явлением в средние века был народ хазарский. Окруженный племенами дикими и кочующими, он имел все преимущества стран образованных: устроенное правление, обширную, цветущую торговлю и постоянное войско. Когда величайшее безначалие, фанатизм и глубокое невежество оспаривали друг у друга владычество над Западной Европой, держава хазарская славилась правосудием и веротерпимостью, и гонимые за веру стекались в нее отовсюду. Как светлый метеор, ярко блистала она на мрачном горизонте Европы и погасла, не оставив никаких следов своего существования…» (Григорьев В.В. О двойственности верховной власти у хазар. СПб., 1876). Автор также отмечал интересный факт из истории византийско-хазарских отношений: «Хазарский каган считался могущественнейшим из всех государей, с которыми был в сношениях византийский двор, ибо посылаемыя к нему грамоты надписывались: «Славнейшему и благороднейшему хагану Хазарскому», и запечатывались золотою буллою в три солида, тогда как письма, отправляемые к Папе и королю Французскому, запечатывались буллою только в два солида…» (Григорьев В.В. Обзор политической истории хазаров. СПб., 1835). Хазары действительно сыграли важнейшую роль в истории народов России (караимы, карачаево-балкарцы, крымчаки, крымские татары, евреи, русские, казанские татары, чуваши, народы Кавказа), включая их видное место в создании Древнерусского государства, которое, по сути, было наследником Хазарского каганата (Артамонов М.И. Очерки древнейшей истории хазар. Л., 1936; Мавродин В.В. Древняя Русь: Происхождение русского народа и образование Киевского государства. М.: ОГИЗ. Госполитиздат, 1946; Мавродин В.В. Древняя и средневеко-вая Русь. СПб.: Наука, 2009; Глашев А.А. Очерки истории хазар. Ч. 1. М., 2009; Глашев А.А. Chasarica. I. Сб. статей. М., 2017). Археологическое присутствие хазар подтверждается в Северном Причерноморье и на Северном Кавказе. Исследования подтверждают, что метрополия и главный политический центр Хазарии находились не в Нижнем Поволжье, где нет памятников хазарской (салтово-маяцкой) культуры, а в Крыму и Приазовье. Экономический же центр Хазарии находился на юге нынешней Воронежской области, где обнаружены самые яркие памятники материальной культуры Хазарского каганата, включая рунические надписи (Афанасьев Г.Е. Где же археологические свидетельства существования Хазарского государства? // Российская археология. 2001. № 2; Глашев А.А. Очерки истории хазар. Ч. 1. М., 2009; Dunlop D.M. The History of the Jewish Khazars. 1959; Люценко Е. Древние еврейские надгробные памятники, открытые в насыпях Фанагорийского городища. СПб., 1880; Плетнева С.А. Очерки хазарской археологии. М.; Иерусалим, 1999; Плетнева С.А. Хазары. 1976). Интересны исследования палео-ДНК костных останков хазар. Это недавно открытые два хазарских погребения: «Два скелета, в отношении которых сделано генотипирование, происходят из двух подкурганнных захоронений, исследованных на юге России. В основных чертах, они относятся к типичным комплексам курганов с квадратными ровиками. Оба погребения опубликованы, также вышли специальные работы по антропологии погребенных. Курганные некрополи Кутейниковский II и Таловый II, в которых находились анализируемые погребения, расположены на юго-востоке Ростовской области на левобережье Дона по течению небольшой степной речки Куберле. Кутейниковский II находился в приустьевой части реки, неподалеку от ее впадения в реку Сал, а курганный могильник Таловый II – у истоков Куберле примерно в 70 километрах к югу от Кутейниковского II. В целом это область Доно-Манычского междуречья, где имеется значительная концентрация курганов рассматриваемого типа. Отсюда же происходит и большинство богатых погребений данного круга, в инвентаре которых найдены дорогие привозные металлические сосуды, серебряные поясные наборы, золотые византийские солиды… Несмотря на один и тот же субклад, их ископаемые носители принадлежали к разным ДНК-линиям (внутри субклада Z93), довольно далеко разошедшимся друг от друга, и их общий предок жил между серединой II тыс до н. э. и началом I тыс. до н. э. Оба представителя хазар не имели отношения к предкам современных этнических русских (в основном субклада R1a-Z280, и субклад Z93 у которых практически отсутствует), но вполне могли иметь отношение к предкам современных карачаево-балкарцев и других кавказских народов, с выраженным субкладом R1a-Z93, а также татар, башкир, пуштунов, киргизов, и других потомков древних скифов и родственным им древним племенам гаплогруппы R1a-Z93 (А.А.Клёсов, Т.Г.Фалеева. Вестник Академии ДНК-генеалогии, 2016, декабрь, том 9, № 6, стр. 913-922; Kevin A. Brook. The Jews of Khazaria. 3d ed. New York. 2018, p. 17; Хазары: что доказал ДНК-анализ останков? // азета Комсомольская правда, 10.12.2016 г.: http://www.km.ru/v-rossii/2016/12/01/istoriya-narodov-rossii/789753-khazary-chto-pokazal-dnk-analiz-ostankov).

46

Славяне. Интересно, что в арабской письменной традиции именно «северные» народы причисляются к потомкам Иафета: славяне, русы, тюрки, финно-угры, кавказцы. В упомянутом выше, анонимном арабском сочинении X в. «Ахбар аз-заман» русы, славяне, тюрки, хазары, булгары, Гоги и Магоги, испанцы и персы названы потомками Иафета (Крюков В.Г. Сообщения анонимного автора «Ахбар аз-заман» («Мухтасар ал-аджаиб») // Древнейшие государства на территории СССР, 1981. М., 1983, С. 195–208). Это вроде подтверждается новейшими исследованиями генетиков (хотя они еще нуждаются более детальной проработке, исключении ошибок). Так, согласно данным по Y-хромосоме, русские, белорусы, украинцы и поляки в значительной мере (от 25 до 64 %) относятся к той же гаплогруппе, что и большинство тюркоязычных народов – R1a, с тем лишь различием, что тюрки имеют в основном субклад Z93, а славяне Z284, которые разделились от основного древа примерно 5,5 тыс. лет назад (Underhill et al. http://dienekes.blogspot.ru/2014/03/major-new-article-on-deep-origins-of-y.html!). Эти изыскания могут подтвердить указание на приход Иафета (в его лице предков славянских, финно-угорских и тюркоязычных народов) откуда-то из Западной Азии, которая непосредственно примыкает к территории распространения и зарождения древнейших цивилизаций, сначала в Поволжье, а затем уже на Алтай, в Южную Сибирь. Материалы Андроновской культуры и последующих Тагарской, Скифской (Пазырыкские курганы) говорят о том, что это передвижение с запада на восток могло иметь место в эпоху бронзы (IV–II тыс. до н. э.). Это подтверждается и новейшими исследованиями генетиков. В 1934 году шведский археолог Фольке Бергман обнаружил около 200 мумий светловолосых и европеоидных в Таримской впадине на северо-западе Китая (район, известный как Синь-цзян, Восточный Туркестан или Уйгурия). Самые старые из мумий датируются 2000 годом до н. э. и 7 мужчин проверены учеными в 2010 году и были положительны на SNP мутации, характерные для гаплогруппы R1a1 (мужская ДНК), которая встречается с высокой частотой у тюркских народов, русских, поляков, венгров, украинцев. Современные жители бассейна реки Тарим – уйгуры, относятся как к гаплогруппе R1b-M73 (около 20 %), так и гаплогруппе R1a1 (около 30 %). Первые теории о происхождении таримских мумий гласят, что это группа ранних наездников из культуры Репина (3700–3300 до н. э.) мигрировали из Дон-Поволжья в горы Алтая, основав культуру Афанасьево (ок. 3600–2400 до н. э.), откуда они двинулись на юг к Таримской впадине. Другая возможность состоит в том, что Таримские мумии происходят от прототюркского народа, который принес тюркскую речь на Алтай и расширил свои границы по всей Центральной Азии около 2000 года до нашей эры из синташтинско-петровской культуры. Отдельные группы перешли Тянь-Шань и в конечном итоге попали в Таримскую впадину. Другие считают, что Таримские мумии оставлены протоиндоевропейским народом, давшим начало тохарскому языку. Обе эти теории имеют преимущество по датировкам Таримских мумий. Интересно, что большинство из мумий проверены, в том числе и на мтДНК (женская линия), и установлено, что в основном они принадлежали к монголоидной гаплогруппе C4, и лишь несколько из них европейских и ближневосточных гаплогрупп (H, K и R). Кладбище находится в северо-западной части современного Китая, на территории Синь-цзян-Уйгурского автономного района. Некрополь, условно названный Малым речным кладбищем № 5 (Small River Cemetery № 5), расположен недалеко от высохшего русла реки в Таримском бассейне (или впадине), окруженном неприступными горными цепями. Большую часть этой впадины занимает пустыня Такла-Макан. Во времена существования Шелкового пути путники старались обойти этот неприветливый район вдоль северных или южных границ пустыни. Впервые о находках мумий археологи начали сообщать еще в начале XX века. Затем о них забыли на 66 лет. Некрополь вновь обнаружили китайские археологи, которые проводили здесь раскопки в 2003–2005 годах. Обнаруженные ими мумии оказались древнейшей находкой в Таримской впадине. Радиоуглеродный анализ, проведенный специалистами из Пекинского университета, показал, что древнейшие останки насчитывают 3980 лет. Когда китайские археологи дошли до пятого слоя захоронений, то обнаружили около 200 столбов, высота которых достигала 4 метров. Они были покрыты черно-красными рисунками и напоминали весла огромного корабля. Под каждым таким столбом находились лодки, перевернутые вверх дном и покрытые воловьими шкурами. А под каждой лодкой лежали останки людей, на которых сохранилась даже одежда, в которой люди были похоронены. У них, например, были шляпы, украшенные перьями и удивительно напоминающие головные уборы жителей горных областей Тироля. Сохранились и шерстяные плащи с кисточками, и кожаная обувь. Кроме того, под каждой лодкой лежал погребальный инвентарь, в том числе плетеные корзины, искусно вырезанные маски и пучки хвойника, растения, которое использовалось либо в ритуальных, либо в медицинских целях. Ученая общественность была больше всего удивлена тем фактом, что примерно 200 мумий с этого кладбища имеют черты европеоидной расы. В 2007 году генетический анализ останков некоторых хорошо сохранившихся мумий провел Ли Цзинь (Li Jin), генетик из Фуданьского университета. Он обнаружил в ДНК мумий маркеры, указывающие на их происхождение из Восточной или даже, возможно, из Южной Азии. Но позже китайские исследователи во главе с доктором Хуэй Чжоу (Hui Zhou) из Цзилиньского университета в Чанчуне провели новый генетический анализ Таримских мумий и пришли к выводу, что у этих людей было смешанное происхождение: исследователи обнаружили европейские и сибирские генетические маркеры. У всех мужчин, останки которых были проанализированы, специалисты нашли Y-хромосомы, сегодня характерные для жителей Восточной Европы, Центральной Азии и Сибири, однако весьма редки в Китае. Митохондриальные ДНК, которые передаются по женской линии, также указывают на Сибирь и Европу. Так как обнаруженные Y-хромосомы и митохондриальные ДНК имеют древнее происхождение, доктор Чжоу пришел к выводу, что жители Европы и Сибири породнилось, прежде чем прийти в Таримский бассейн около 4000 лет назад (http://www.infox.ru/science/past/2010/03/19/tibet_cemetry.phtml), т. е. в эпоху ранней бронзы. Все эти исследования согласуются с капитальными исследованиями И.Л. Кызласова, которые доказывают западноазиатское происхождение тюрков. Генетики и лингвисты пока не готовы заключить, что древние представители гаплогруппы R1a, оставившие Таримские и Пазырыкские мумии, были изначально носителями прототюркского языка. Однако наблюдается согласие в том, что часть протоиндоевропейских племен – андроновцев могла перейти на тюркскую речь, и их потомки уже могли принести ее в сарматское или гуннское время в такие регионы, как Урало-Поволжье и Кавказ. Тогда объясним и тот факт, что тюркоязычные карачаево-балкарцы демонстрируют самый высокий на Кавказе показатель гаплогруппы R1a – 34 %, в то время как у осетин этот показатель почти отсутствует (0,6 %). У других народов Кавказа следующие показатели гаплогруппы R1a: абазины – 14 %, кабардинцы – 12, армяне – 9, лезгины (азерб.) – 8, сваны – 8, грузины – 7–9, азербайджанцы – 7, чеченцы – 6, осетины-кударцы (южные) – 0,6, осетины-дигорцы – 0, рутульцы – 0, ингуши – 2,5, лезгины (дагест.) – 0 %. R1a – Y-хромосомная гаплогруппа, распространенная в Центральной и Восточной Европе, Средней и Южной Азии, Южной Сибири и Скандинавии. R1a возникла около 22 000–25 000 лет назад, от мутации гаплогруппы R1, произошедшей у мужчины, жившего ок. 22 800 лет назад (дата определена по снипам компанией YFull) предположительно в Азии (исходя из распространения линий R2 и R*). Ее подкласс M-417 (R1a1a1) выделен и описан и имеет древность 5800 лет назад. Распределение M417-субкладов R1a-Z282 (включая R1a-Z280) в Центральной и Восточной Европе и R1a-Z93 в Азии предполагает что R1a1a выделилась в пределах Евразийских степей или на Ближнем Востоке и Кавказском регионе. Место происхождения и развития этих субклад играет роль в дискуссиях на тему происхождения протоиндоевропейцев. Мутация SNP R-M420 была обнаружена после R-M17 (R1a1a), что привело к реорганизации линии, в частности, к созданию новой парагруппы (обозначенной R-M420 *) для относительно редких линий, которые не находятся в R-SRY10831.2 (R1a1), ведущих к R-M17. Согласно исследованию, опубликованному в Nature, – R1a-M417 выделилась в Z282 и Z93 около 5800 лет назад. Хотя R1a встречается как наиболее частый вариант гаплогруппы у Y-хромосомы среди популяций, говорящих на самых разных языках, таких как славянские языки, индоиранские языки, дравидийские языки, тюркские языки, финно-угорские языки, вопрос о происхождении R1a1a имеет прямое отношение к продолжающимся спорам относительно прародины индоевропейцев, происхождения праиндоевропейцев как таковых и также может иметь отношение к происхождению Индской цивилизации и тюрков, R1a показывает сильную корреляцию с индоевропейскими и тюркскими языками Южной и Западной Азии, Центральной и Восточной Европы. Наибольшее распространение она имеет в Восточной Европе, Западной и Южной Азии и Центральной Азии. В Европе преобладает Z282, в то время как в Азии доминирует Z93 (также преобладает у карачаево-балкарцев). Гаплогруппа R1a обнаружена в останках следующих культур и народов: Культура боевых топоров, Культура полей погребальных урн, Синташтинская культура, Андроновская культура, Пазырыкская культура, Тагарская культура, Таштыкская культура, у жителей древнего Танаиса (город), в Таримских мумиях, у аристократов Хунну, двух древних останках хазар. Скелеты отца и двух его сыновей с археологического объекта, обнаруженного в 2005 году недалеко от Эулау, Саксония-Анхальт, Германия и датируемых примерно 2600 годом до н. э., показали положительный результат для маркера Y-SNP SRY10831.2. Таким образом предковая клада присутствовала в Европе по меньшей мере 4600 лет назад и была связана с одним из археологических памятников Культуры боевых топоров. Номер Ysearch для останков Эулау – 2C46S. Таким образом, предковая клада присутствовала в Европе по меньшей мере 4600 лет назад, в связи с одним сайтом широко распространенной культуры Corded Ware. Также гаплогруппа R1a была выявлена в нескольких случаях останков населения Межовской, Хвалынской, Срубной, Потаповской, Полтавкинской археологических культур, на стоянке Афонтова гора (бронза), у скифов, у населения срубной культурно-исторической общности, среди аланских захоронений (субклад Z2124 – R1a1a1b2a2), у населения Салтово-маяцкой культуры (субклад Z2124 – R1a1a1b2a2), у обитателя Южного Оленьего острова на Онежском озере, у одного представителя Культуры шнуровой керамики (боевых топоров) из Эсперштедта и у двух из саксонской пещеры Лихтенштейн, у одного представителя Культуры полей погребальных урн из Хальберштадта и у двух из Эйлау. Гаплогруппа R1a1 прослежена у обитателей верховий Западной Двины с 5120±120 лет назад (Сертея VIII) до VIII–V веков до н. э. (городище Анашкино) [83]. Субклад R1a-M417 определен у представителя предположительно среднестоговской культуры из хутора Александрия (Харьковская область, левый берег реки Оскол) (Украина), жившего 5000–3500 (или ~3600–3400) лет до н. э. Больше всего данная гаплогруппа распространена среди тюрков-хотонов, лужичан, киргизов, горных таджиков, поляков, белорусов, русских, украинцев, башкир. Самый большой показатель у тюрков-хотонов в Монголии – 83 %. У брахманов индийских штатов Западная Бенгалия и Уттар-Прадеш данная гаплогруппа встречается с частотой 72 % и 67 % соответственно. Также распространена у киргизов до 65 %, горных таджиков – от 45 до 68 %, лужичан – 63, белорусов – 60, шорцев – 58,8, поляков – 56, украинцев – 53, русских – от 34 на севере до 55 % на юге, мордвы – 36, венгров – 30 (но у венгерских ясов до 60 %), марийцев – 32, эстонцев – 32, гагау-зов – 20, кубанских ногайцев – 51, пуштунов – 51 (среди племени Моханны в провинции Синд пакистана – 71 %), алтайцев – от 38 у северных до 53 % у южных, латышей – 39, литовцев – 34, казанских татар – 34–44, уйгуров – 30, узбеков – 32,1, крымских татар – 32, башкир – 26, карачаевцев и балкарцев – 34, абазинов – 14, абхазов – 22, ительменов – 22, кабардинцев – 12 %. Среди дравидийских народов наибольший процент R1a зафиксирован у брагуи – 35 %. У буришей – 28 %. Умеренно распространена в скандинавских странах (23 % в Исландии, 18–19 % в Швеции и ок. 27 % в Норвегии), в Иране (от 4 до 25 %). Кроме того, у тюркоязычных народов обнаружен заметный показатель гаплогруппы R1b1b1 (М73). Гаплогруппа R1b1b1 является древним субкладом R1b. Распространение гаплогруппы R1b1b1 в восточной части Евразии ограничивается Центральной Азией и Волго-Уральским регионом и не встречается в западной части этого континента. Эта гаплогруппа найдена у тюрко-монгольской народности хазара на севере Пакистана и в Афганистане (32 %) и у анатолийских турков (0,7 %) [Qamar R. et al., 2002; Cinnioglu C. et al., 2004; Sengupta S. et al., 2006], единично встречается на северо-западе Испании [Brion M., 2004], у тюркоязычных народов Волго-Уральского региона (башкир и татар) с частотой до 55 %, северных алтайцев (включая кумандинцев) – до 49, у горных шорцев – до 11 (Балаганская 2011), у балкарцев – до 10 (Underhill 2009), карачаевцев – 6 (Underhill 2009), тувинцев – до 7,3 (Pakendorf et al. 2006), у русских/Унжа – 1,9 (Balanovsky et al. 2008), Испания/Галисия – 0,3 % (Brion et al. 2005). Ветвь R1b1b1 пока не выявлена в Европе, Африке, Западной Азии и Южной Азии. R1b1b1 – довольно редкая гаплогруппа, обнаружена с высокими частотами пока только у тюркоязычных народов и тюрко-монгольских народов. Ряд авторов считает гаплогруппу R1b1b1 маркером тюркоязычных народов и это, скорее всего, близко к истине. Однако встает вопрос, насколько она древняя. Судя по тому, что она с высокой частотой встречена у башкир и северных алтайцев, а на Кавказе с наибольшей частотой только у тюркоязычных балкарцев и карачаевцев, эта гаплогруппа очень древняя и ее можно связать с тем периодом, когда тюркоязычные предки башкир, алтайцев и карачаево-балкарцев еще проживали в Волго-Уральском или Волго-Донском регионе. На этот вопрос могли бы ответить детальные исследования языков указанных народов. Тем более что первоначальные исследования в этом направлении выявили интересные параллели в этих языках. Приводимые выше исследования археологов и генетиков подтверждают данные Абулгази, и это говорит о том, что наш источник в большинстве своем отражает реальные исторические события, а его автор пользовался более древними, не дошедшими до нас, историческими источниками.

47

Русы.

48

Мангыты.

49

Китайцы.

50

Кимаки.

51

Этот пассаж Абулгази имеет явно более древние корни и взят он автором из каких-то древнейших текстов. Так, в знаменитом труде ученого-филолга Махмуда Кашгарского «Диван лугат ат-Турк» («Свод тюркских слов») во введении пишется: «Раб [божий] Махмуд ибн ал-Хусаин ибн Мухаммад [ал-Кашгари] утверждает: когда я увидел, что всевышний Бог заставил солнце судьбы взойти в зодиаке тюрков и установил их царство среди небесных сфер и что он назвал их тюрками, облек их властью, сделав их государями нашего времени и вложив в их руки бразды [правления] преходящего, вознеся их надо всем человечеством и направляя их на справедливое, и что он усилил тех, кто следует за ними и служит им, с тем чтобы они получили от них (тюрков) [исполнение] всего желаемого и чтобы остались не задетыми бесчестьем рабской толпы, – тогда я понял, что каждому, обладающему разумом, надлежит держаться за них, иначе он подставит себя под их разящие стрелы. И нет лучшего пути сближения с ними, чем говорить на их языке, тем самым побуждая выслушивать твои печали и завоевывая их сердца. Того, кто прибегает к нему (языку тюрков), они примут за своего и позаботятся о его безопасности; с его (языка тюрков) помощью могут найти спасение и выход из [опасного] положения и другие. Я слышал от одного авторитетного знатока из имамов Бухары и еще от другого имама из жителей Нишапура – и оба они указывали на цепь передатчиков, восходящих к Пророку, да благословит его Аллах и дарует ему мир: когда [пророк Мухаммед] рассказал о знамениях [судного] часа и смутах конца времени, он упомянул о появлении тюрков-огузов и сказал: «Изучайте язык тюрков, ибо их правление будет долгим». И теперь, если этот хадис верен, – а ответственность за него [достоверность] пусть ляжет на них обоих (имамов), – тогда изучение его (языка тюрков) есть долг перед верой, а если он неверен, [все равно] мудрость требует этого» (Махмуд ал-Кашгари. Диван лугат ат-Турк (Свод тюркских слов). В 3 т. Т. 1. М.: Из-во РАН, 2010. С. 55).

52

Автор постоянно акцентирует на происхождении тюрков от библейского Иафета.

53

И вновь мы имеем явный намек на приход тюрков откуда-то с запада первоначально в Среднюю Азию.

54

Эти черты погребального обряда сохранялись до недавнего времени у тюрков Сибири, Алтая, у карачаево-балкарцев, тунгусо-манчжурских и финно-угорских народов. Еще в конце XIX века, несмотря на то, что ислам значительно нивелировал старые верования, карачаево-балкарцы сохраняли это обычай. Интерес в этом плане вызывает поминальная тризна с участием «чучела покойника», которое родственники усаживали за стол, и, стеная, жаловались ему, оплакивали его. После этого начиналась тризна, съедали все приготовленные яства. Заключительной частью обряда были скачки и состязания (Азаматов К.Г. Пережитки язычества в верованиях балкарцев // Из истории феодальной Кабарды и Балкарии. Нальчик, 1981. С. 159).

55

Сюжет с близнецами-родоначальниками довольно распространен в древнейшей литературе Востока и Запада. Он также известен в героическом эпосе народов Кавказа «Нарты» (Абаев В.И. Опыт сравнительного анализа легенд о происхождении нартов и римлян // Памяти акад. Н.Я. Марра (1864–1934). М.; Л., 1938. С. 317–337).

56

Букв. «Безымянный».

57

Букв. «Могучий хан» (кара в тюркских языках означает не только «черный», но часто «могучий», «громадный»).

58

Огуз-хан. Известны различные списки рукописи «Огуз-наме», где подробно рассказывается о рождении Огуз-кагана. Интересно привести отрывок об Огуз-кагане из дренеуйгурского варианта этого произведения: «Пусть будет так! – сказали они. Вот его изображение (следует изображение быка); и после они обрели радость. Опять однажды заблистал глаз Ай-кагана, она родила мальчика. Лицо его было голубое, губы огненно-красные, глаза, волосы и брови черные, он был прекраснее прекраснейших. После того как этот мальчик вкусил первого молока от груди своей матери, он больше уже его не пил, а просил только мяса, кушанья и напитков (которые употребляют взрослые). Тогда он стал говорить и в сорок дней вырос совершенно, стал ходить и играть. Его ноги были подобны ногам быка, его туловище – туловищу волка, его лопатка – лопатке соболя, его грудь – груди медведя, его пахи были густо покрыты волосами. Он пас табуны лошадей, ездил верхом и охотился за дичью. По прошествии дней и ночей он сделался юношей. В это время в той стране был большой лес, в котором было много рек и ручьев. Туда приходило много животных, туда прилетало много птиц. В этом лесу жил большой единорог, который пожирал лошадей, так как был большой, лютый зверь; людей он истреблял, втягивая их в себя. Огуз-каган был мужественный князь и вознамерился убить этого единорога. Однажды он отправился на охоту с копьем, стрелою и луком, также с мечом и щитом сел он на коня. Он поймал оленя; привязав его ивовыми прутьями к дереву, пошел далее. После этого наступило утро; с наступлением дня он пришел и увидел, что единорог унес оленя. Тогда он поймал медведя, привязал его своим золототканым поясом к дереву и ушел. Потом наступило утро. С наступлением дня он пришел и увидел, что единорог унес медведя. Тогда он сам расположился под деревом. Единорог явился и попал своей головой в щит Огуза. Огуз ударил копьем по голове единорога и убил его. Мечом отрубил он ему голову и ушел. Опять он вернулся и увидел, что гриф занимается пожиранием внутренностей единорога. Стрелою из лука убил он грифа; голову отрезал и сказал: (вот изображение грифа) «Единорог пожрал оленя, пожрал медведя: мое копье убило единорога, так как оно из железа. Гриф ел единорога, мой лук и стрела убили грифа, так как они из меди». Так он сказал и ушел. Вот изображение единорога (рисунок единорога). Снова однажды Огуз-хан был занят молитвой к Богу, вдруг сделалась тьма и с неба ниспало голубое сияние, более светлое (?) чем солнце и месяц. Огуз-каган пошел к нему и увидел, что среди этого сияния находилась девушка, сидевшая совершенно одна. Это была чудная, красивая девушка, на голове у нее находилось огненное светящееся пятно, подобное полярной звезде. Эта девушка была так прекрасна, что, когда она смеялась, смеялось и синее небо, а когда она плакала, то и синее небо плакало. Когда Огуз-каган увидел ее, то потерял рассудок. Он пошел к ней, полюбил ее, взял ее, лег с ней и достиг исполнения своего желания. Тогда жена его забеременела. После дней и ночей, его глаз заблистал, она родила трех сыновей. Первому они дали имя «Солнце», второму – «Месяц», третьему – «Звезда». Опять однажды пошел Огуз-каган на охоту. Посреди озера он увидел издали дерево, у дверец (?) этого дерева находилась девушка, сидевшая в одиночестве. Это была чудная, красивая девушка, ее очи были синее неба, ее волосы уподоблялись рекам и ручьям, ее зубы – жемчужинам; она была так прекрасна, что народы земные, увидев ее, говорили: «Аи, аи, мы умираем», а молоко превращалось в кумыс. Когда Огуз-каган увидел ее, то потерял рассудок, и пламя запало ему в сердце. Она понравилась ему, он взял ее, лег с ней и достиг исполнения своего желания. Жена его забеременела. После дней и ночей, заблистал (его глаз) и она родила трех сыновей. Первого они назвали «Небо», второго – «Гора», третьего – «Море». После этого Огуз-каган устроил большой пир, давая приказание народу (явиться), тогда они посоветовались и пришли; сорок постелей и сорок…(?) Велел он сделать, они наготовили различных блюд, различных мясных кушаний…(?), и напитков, и угощались. После пира Огуз-каган дал приказ князьям и простому народу и сказал: «Вот я – ваш каган, возьмем лук и щит, пусть они нам служат тамгою, нашим буяном (?) пусть будет сивый волк, нашим ураном пусть будет «железное копье», в лесу пусть живет дичь; куланы, талуи, реки и ручьи пусть будут знаменем. Это – голубой куриган» – так сказал он. Затем снова дал он приказы по направлению всех четырех стран света и разослал их. В этих указах значилось: «Я – каган уйгурский, и я должен сделаться каганом четырех сторон света. Я требую от вас покорности; кто смотрит на мой рот (то есть кто мне подчиняется), тому я даю подарки и того буду считать другом, а кто не смотрит на мой рот, тому я угрожаю своим войском, того я буду считать врагом, я его покорю и прикажу повесить, я буду действовать так, чтобы он погиб». В то время по правой стороне жил князь по имени Алтун-каган; он отправил Огузу послов, принес в дар много серебра и золота, взял также много ясписа, рубинов и других драгоценных камней, отослал их, вручил в подарок Огуз-кагану и подчинился ему; при помощи славных князей (посланцев) он вступил с ним в дружбу и жил с ним в мире. По левой стороне от него жил князь по имени Урум-каган. У этого кагана было многое множество войска и многое множество городов. Этот Урум-каган не исполнил приказание Огуз-кагана и не пришел к нему с выражением покорности. «Я не буду сообразовываться с его словами, а останусь таким, как есть» – так говоря, не уважил он его повеления. Тогда Огуз-каган решил снарядить войско и хотел выступить против него. Со своим войском сел он на коня, взял свои знамена и отправился в поход. После сорока дней он подступил к подножию горы, которую прозывали Муз-Таг (букв. «Ледяная гора», предположительно гора Эльбрус на Кавказе. – А.Г.). Он велел снять куриган, остановился и расположился на ночлег. Ранним утром в куриган Огуз-кагана проникло сияние светлое, как день, из него вышел сивошерстый сивогривый высокий волк (тотем тюркских народов. – А.Г.). Этот волк стал перед Огуз-каганом и обратился к нему с речью: «О Огуз! Ты намереваешься теперь идти против Урума (Византия. – А.Г.); я, Огуз, хочу служить тебе!» Снова затем поставил Огуз-каган свой куриган, сам ушел и увидел, что в его войске снует туда и сюда сивошерстый, сивогривый волк, служа ему. Следуя за этим волком, двинулись все они далее. По прошествии нескольких дней остановился этот сивошерстый, сивогривый, высокий волк, и Огуз со своим войском также остановился. Там протекала река по имени Едиль-Мурен (Едиль (Итиль) обычно обозгачает р. Волгу, однако иногда этим именем обозначалась и р. Дон, которая в древности сливалась с Волгой и образовывала огромную сеть речных рукавов Волги и Дона, соединяя Черное и Каспийское моря. В пользу этого говорит и вторая часть названия реки: «Мурен». – А.Г.). При этой реке… у черного острова произошла битва. Они бились стрелами, копьями и мечами, между этими войсками произошло много, много сражений. В сердца народов вселилась тогда сильная печаль. Борьба и битва были так сильны, что воды Едиль-Мурена покраснели и уподобились жиле. Огуз-каган победил, Урум-каган бежал. Огуз-каган завладел царством Урум-кагана и его народом. В его орде они нашли много сокровищ (неживого имущества) и много живого имущества (скот, рабы). У Урум-кагана был брат по имени Орус-бек (еще варианты Урузбек. – А.Г.). Этот Орус-бек поручил своему сыну сильно укрепленный город, лежавший на вершине горы между Тарангом и Муреном, и сказал ему: «Этот город надо охранять, сохрани его для нас даже и после сражения». Огуз-каган поехал к этому городу. Сын Орус-Бека послал ему много серебра и золота и сказал ему: «О, ты – мой хан. Мой отец передал мне этот город и сказал, что его нужно охранять. Даже и после сражения сохрани для меня этот город. Если отец мой снаряжается на войну, разве это и моя обязанность? От тебя исходят для меня повеления, богатство и мудрость, это мне известно. Наше счастье – твое счастье, наше семя есть семя и твоего дерева. Бог даровал тебе землю и признал за тобой владычество над нею. Тебе вручаю я свою голову, свое счастье, если хан (сам) пожалует, то (уже никогда) не оставит своей дружбой».

Огуз-каган принял благосклонно речь юноши, обрадовался, засмеялся и молвил: «Ты дал мне много золота и хорошо также охранял (по-тюркски саклап) город», поэтому он и дал ему имя Саклап и вступил с ним в дружбу. Снова со своим войском… с войском перешел он через Едиль… жил великий каган, его преследовал Огуз и говорил: «Через воды Едиля я перейду». В войске находился весьма доблестный князь, по имени Улук-орду-ошпу-тенг; на месте, где он был, он увидел… Едиль земля, обильно поросшая деревьями… деревьев… их срубили, улеглись на деревьях, перешли (реку). Тогда засмеялся Огуз-каган и сказал: «О, будь ты таким же князем, как и я, пусть имя твое будет Кипчак». Опять двинулся он далее; потом снова увидел Огуз-каган сивошерстого, сивогривого волка. Этот сивый волк сказал Огуз-кагану: «Теперь идя вперед с войском, приводи сюда народ и князей. Я пойду впереди и буду тебе указывать дорогу». Настало утро; тут увидел Огуз-каган, что волк сновал туда и сюда, служа войску. Он обрадовался и пошел вперед. В одной долине Огуз-каган сел верхом на жеребца. Этого жеребца он ценил весьма высоко. В степи этот жеребец скрылся из глаз и убежал. Там были высокие горы, покрытые снегом и льдом, вершины их были совершенно белыми от мороза, поэтому их звали Муз-Таг; жеребец Огуз-кагана убежал в ледяные горы. Об этом Огуз-каган очень печалился. В войске находился высокий каган, герой, который ничего не страшился; он отличался доблестью в езде верхом и в бою. Этот Бек проник на коне в высокие горы и через девять дней привел жеребца Огуз-кагану. Так как на Муз-Таге было очень холодно, то этот Бек явился весь покрытый снегом и побелевший. Огуз-каган засмеялся от радости и сказал: «О, будь вождем этого множества князей… и пусть именем твоим будет Кагарлык (Карлык – снеговик)». Он одарил его множеством драгоценных камней и пошел дальше. Снова увидел он на дороге большой дом. Крыша его была золотая, окна из чистого серебра, а… из железа. Была у него и дверь, но к ней не было ключа. В войске находился доблестный умный человек, по имени Тумурду Кагул. Ему отдал он приказ: «Здесь останься! Отопри! (по-тюркски кал-ач), после того, как останешься и отопрешь, приходи в орду» – так сказал он. Отсюда он и назвал его «Калач», а сам отправился дальше. Снова однажды сивошерстый, сивогривый волк не хотел идти дальше и остановился, также и Огуз-каган сделал остановку. Он велел снять куриган и остановился. Это была равнина, годная для распашки, ее называли Чюрчит. Там обитал многочисленный народ, у них было много лошадей, быков и телят, также много золота, серебра и драгоценных камней. Здесь-то сошлись Чюрчит-каган и его народ с Огуз-каганом. Начался упорный бой, они бились стрелами и мечами. Огуз-каган взял верх, он победил Чюрчит-кагана, убил его, отрубил ему голову и покорил народ чюрчитский. После боя Огуз-кагану, его войску и сподвижникам досталось так много сокровищ, что не хватило для нагрузки их лошадей, мулов и быков. Но в войске Огуз-кагана находился умный и очень ловкий человек, по имени Бармаклак Чосун-Биллик. Он устроил весьма удобную телегу, уложил на нее добычу и запряг в нее захваченных животных. Те повезли ее. Все сподвижники и весь народ, видя это, удивились и также наделали телег. Когда они ехали на телегах, то последние поскрипывали «канг-канг», почему и назвали телегу «канг» Огуз-каган увидел телеги, засмеялся и молвил: «При помощи «канг-канг» ты увозишь живую и мертвую добычу, пусть твоим именем будет Канглук, ибо ты изобрел телегу». Так он сказал и пошел дальше. После этого… снова с сивошерстым, сивогривым волком и поехал к земле Тангутов и Шакимов. После многих битв и распрей он одолел их, присоединил их к своей собственной земле, покорил их. Пусть не останется также неупомянутым и да станет известно, что в одном уголку на севере была страна, по имени Бачак, и народ, обладавший большими богатствами. Это была очень жаркая страна, там было много диких зверей и птиц. У них же было много золота, серебра и драгоценных камней. Лица обитателей этой страны были совершенно черные. Каган этой страны был князь по имени Масар. Против него-то и пошел Огуз-каган. Произошло весьма упорное сражение, Огуз-каган победил, Масар-каган бежал, а Огуз, разбив его, завладел его землею и отправился дальше. Этим его друзья были весьма обрадованы, а враги сильно опечалены. Огуз-каган победил его, все ломкое, так же как и его лошадей, он забрал, расположился на стоянку в его земле и его доме, а потом пошел дальше. Пусть не останется тайной, но будет известно, что у Огуз-кагана был седобородый, седовласый, весьма умный старец, разумный и весьма благомыслящий муж и снотолкователь, по имени Улук Турук. Однажды он увидел во сне золотой лук и три серебряные стрелы. Этот золотой лук простирался от восхода солнца до запада, тогда как стрелы его направлялись в страну ночи (север). После сна он сообщил Огуз-кагану всё, что видел во сне, и молвил: «О мой каган! Да будет тебе ведомо, о мой князь… пусть будет разное. Пусть голубое небо (бог неба) дарует нам все и дарует твоему семени ровную землю». Огуз-кагану понравились слова Улук Турука, он попросил у него совета и поступил согласно с ним. Когда настало утро, он велел позвать старших и младших братьев и сказал: «О, мне хочется дичи. Так как я состарился, для меня нет более господства; Кюн, Аи, и Юлдуз, идите по направлению к утренней заре, а вы, Кёк, Таг и Тенгиз, идите к стороне ночи». Тогда пошли трое из них к стороне утра, другие трое пошли к стороне ночи. После того как Кюн (Солнце. – А.Г.), Ай (Луна. – А.Г.) и Юлдуз (Звезда. – А.Г.) набили много зверей и птиц, они нашли (в тексте стоит «изготовили») золотой лук, взяли его с собою и дали его своему отцу. (Огуз-каган обрадовался) засмеялся и сломал лук на три части, а потом сказал: «О вы, старшие братья, пусть лук будет ваш, пускайте подобно луку ваши стрелы до неба». Также и Кёк (Небо. – А.Г.), Таг (Гора. – А.Г.) и Тенгиз (Море. – А.Г.), настреляв много зверей и птиц, нашли (изготовили?) в степи три серебряные стрелы, взяли их с собой и принесли их своему отцу. Огуз-каган обрадовался, засмеялся, разделил также и стрелы между этими тремя братьями и сказал: «О вы, младшие братья, пусть эти стрелы будут вашими. Лук пускает стрелы, вы поэтому подобны стрелам». Потом Огуз-каган созвал большой курултай и пригласил своих сподвижников и свой народ. Они пришли и уселись для совещания. Огуз-каган в высокой юрте… прекрасен… (по правую сторону) он (вбил) столб (вышиною в сорок саженей), на верху (которого) прикрепил золотого петуха, а к подножию его привязал белую овцу, по левую сторону вбил он также столб вышиною в сорок саженей, наверху его прикрепил серебряного петуха и привязал к его подножию черную овцу. По правую сторону сидели бузуки, по левую учуки. Так провели они сорок дней и сорок ночей и обрели много радостей. После этого Огуз-каган разделил свой народ между своими сыновьями и сказал: «О сыны мои! Я много жил, я много видел сражений копьями; много стрел послал я, много ездил верхом на жеребцах. Врагов я заставлял плакать, друзей – смеяться; всё представил я голубому небу, вам отдаю я свой народ…» (По В.В. Радлову: http://kronk.spb.ru/library/radlov-vv-1893.htm).

59

Угуз (огуз) – в тюрк. яз. означет «был», «вол».

60

Относительно этимологии этнонима уйгур В.В. Радлов пишет: «У турок (тюрков. – А.Г.) мы часто встречаем название союза родов в форме простого имени числительного, указывающего на число первоначально соединившихся родов. Так у сойонцев один род называется Овлар или Он-Уйгур, другой – у алтайцев Тогус (наверное вместо Тогус-Уйгур), еще один род называется «юз» (сто); у узбеков есть могущественный род Кырк-пэн-юз (сто сорок). «Юз» наконец называются киргизские орды. По всей вероятвости, «юз» же служило наименованием союза кочевых родов, которых византийцы называют Οΰζοι, а арабы – «гузз» вместо «узз». Равным образом мы видим постоянно, что имена значительных народов являются тождественными с именами неважных родов у соседних народов, напр. у сагайцев есть род «Кыргыз», а у алтайцев – «Сойон, Монгол, Бурут, Кыпчак, Сарт» (Радлов В.В. К вопросу об уйгурах. Из предисловия к изданию Кудатку-Билика. Приложение к LXXII тому Записок Имп. Акад. наук. № 2. СПб. 1893). Согласно Махмуду Кашгарскому самоназвание «уйгур» восходит ко времени Александра Македонского, который называл всадников, противостоящих ему в Центральной Азии, «худхуранд» («Хузхур»), «подобные соколу, от которых не может ускользнуть при охоте ни один зверь». «Худхуранд» (Хузхур) со временем сократилось до «Худхур» (или «Хузхур»), а последнее слово превратилось в «уйгур» (Махмуд ал-Кашгари. Диван Лугат ат-Турк / Пер., предисл. и коммент. З.-А. М. Ауэзовой; индексы составлены Р. Эрмерсом. Алматы: Дайк-Пресс, 2005. С. 140–141).

61

Айран – у тюркских и монгольских народов ксиломолочный напиток, изготавливается путем закваски коровьего молока с помощью грибков или небольшого количества айрана, окутывают сосуд войлочной накидкой (кийизом) и оставляют в теплом месте на сутки. Также есть разновидность, которая заквашивается с помощью сычужной закваски майя. В древности айран делали следующим образом: молоко заливали в пристегнутый к седлу кожаный бурдюк (кар. – балк. гыбыт) с закваской. Из айрана также вырабатывается продукт сузьмэ путем удаления сыворотки. Из сузьмэ, в свою очередь, добавлением соли и сушкой в тени изготавливается курут.

62

Уюгъан (уйюган) – сквашивание молока или сливок (ср. кар. – балк. сют уюду – «молоко заквасилось, прокисло»).

63

У тюрков и монголов слово «кость» часто употреблялось для обозначения происхождения: напрмер акъ сюек – «белая кость» (Карачаево-балкарско-русский словарь. М.: Русский язык, 1983; Казахстан. Национальная энциклопедия. Алматы: Қазақ энциклопедиясы, 2004. Т. 1).

64

Чжурчжени (кит. трад. 女眞, упр. 女真, пиньинь: nǚzhēn) – племена, населявшие в X–XV вв. территорию Маньчжурии, Центрального и Северо-Восточного Китая, Северной Кореи и Приморского края. Говорили на чжурчжэньском языке тунгусо-маньчжурской группы. Крупнейшее государство чжурчжэней существовало с 1115-го по 1234 год.

65

Тангу́ты (самоназвание ми, минья, тибетское название – миняг, китайское – дансян или фань, тюрко-монгольское – тангут) – народ тибето-бирманской группы, говоривший на тангутском языке. В 982 году создали в северном Китае государство Си Ся. Большая часть населения исповедовала буддизм. В 1227 году государство тангутов уничтожено Чингисханом. Окончательно исчезают с исторической арены во второй половине XVI века, когда были ассимилированы китайцами, монголами и тибетцами.

66

Под этим названием, скорее всего, имеется в виду не первое государство киданей – Ляо, существовашее с 907-го по 1125 год, протянувшееся от Японского моря до Восточного Туркестана, а второе государство киданей – Западное Ляо. Кида́ни (китаи) (кит. цидань, Qì dān) – кочевые племена монгольской или тунгусо-манчжурской группы, населявшие территорию современной Внутренней Монголии, Республики Монголия и Маньчжурии. С 907-го по 1125 год киданьское государство Ляо управлялось кланами Елюй и Сяо. В этот период государство киданей Ляо было самым могущественным в этом регионе. Именно поэтому историческое называние Китая в славянской и западной (Cathay) традициях восходит именно к этнониму кидани или ктаи, хотя сама территория Китая тогда не называлась Китаем. Государство Ляо в 1125 году рухнет под ударами чжурчженей. После этого часть киданьской знати (каракидане, или каракитаи) уходит в Среднюю Азию, где в районе рек Талас и Шу создаст небольшое государство кара-китаев – Западное Ляо. Оно просуществует с 1124-го по 1211 год и будет уничтоженно тюрко-монгольским государством Чингисхана.

67

Эта легенда согласуется почти полностью с легендой, изложенной Рашил эд-Дином. См. примечание № 45 к настоящей работе.

68

Букв. «Солнцеподобный хан».

69

Букв. «Солнце-хан».

70

Букв. «Луна-хан».

71

Букв. «Звезда-хан».

72

Соглано Рашид эд-Дину и истории Вассафа 5 ноября 1295 года во главе «Персидской Орды» – Монгольского государства Ильханов (Хулагуидов) в Иране стал Газан-хан (Казан-хан) или Махмуд (мусульманское имя), правивший до 17 мая 1304 года. Пожалуй, это был самый мудрый и талантливый правитель в истории государства ильханов. Именно с его именем связана политическая активизация закавказских половцев в конце XIII – начале XIV века, ибо в этой политической борьбе в Грузии половцы поддержали Вахтанга III, ставленника Газана. Газан начал борьбу против Байду, казнившего Гайхату-хана (26 марта 1295 года) и незаконно узурпировавшего власть. Могущественный эмир Науруз (Ноуруз) посоветовал Газану принять ислам, заявив: «Ежели-де государь, прибежище мира, укрепит ислам своей верой в него, то плохого не будет». На это Газан ответил: «Уже несколько времени, как этот помысел у меня на уме». 16 июня 1295 года в замке Ларджан, располагавшемся в горах Эльбурс, между Реем и Амулем, Газан вместе со своим ближайшим окружением принял ислам и получил арабское имя Махмуд. В вопросах веры его главным наставником стал знаменитый Садр эд-Дин Ибрагим Хамави (1246–1322), крупнейший теолог и мистик своего времени. Поэтому и сам Газан серьезно интересовался суфийской литературой и суфийскими практиками. После казни Байду, Газан 3 ноября 1295 года был официально провозглашен ильханом на курултае, который прошел в Карабахе (Арран). Здесь же Газан объявил ислам государственной религией ильханов (Глашев А.А. Кипчаки в Закавказье в XI–XIV вв. // Вопросы тюркологии. 2016. № 5).

73

Кипчаки (кыпчаки) – одно из крупнейших обхединений тюркских племен.

В древнерусских источниках известны как половцы, в европейских источниках – как куманы, куны или валаны (лат. comani, греч. kο[υ]μάνοι). В капитальной работе по древнетюркским диалектам и письменным памятникам «Древнетюркский словарь» слово кыпчак (qïvçaq) приводится в значении злосчастный (Древнетюркский словарь. Л., 1969. C. 449). Однако следует отметить, что состоит это слово из корня qïv – «счастье», «удача» и в этом значении это слово приводится у Махмуда Кашгарского (Древнетюркский словарь. С. 449) и аффикса çaq (аффикс принадлежности или склонности к чему-либо), т. е. «удачливый», «счастливый». Сохранилось это слово и в караимском языке: кар. кипчак – «колесо» (Караимско-русско-польский словарь. М., 1974). Тем не менее, в свете первого значения, данного в ДТС, нельзя не привести выдержку из сочинения Рашид эд-Дина. В «Сборнике летописей» Рашид эд-Дина приводятся легенды о происхождении кипчаков. Одна такая легенда упоминается в главе об Огуз-кагане, согласно которой один мальчик, которому дали имя Кыпчак, родился в дупле во время неудачного похода огузов против племени ит-бараков, и от этого мальчика и произошли кипчаки. Кыпчак, по мнению Рашид эд-Дина, в переводе означает «дуплистое дерево» (Рашид эд-Дин. Сборник летописей. Т. I. Кн. 1. М.; Л., 1952. С. 83). Иными словами, нарекая этого мальчика именем, ему дали смысл, что он, дескать, родился в неудачное (несчастливое) время. У Рашид эд-Дина говорится также, что кыпчаки были одним из 24 племен огузов. Считается, что самое древнее упоминание о кипчаках (половцах) содержится в китайской летописи под 201 г. до н. э. в форме «кюеше», «цзюеше» или «цзе». В науке давно распространена теория о том, что кипчаки являются потомками динлинов, покоренных хунну (сюнну) в конце I в. до н. э. Но китайские летописи считают динлинов потомками хунну (Бичурин Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии. СПб. 1851. Т. I). С кипчаками также связываются си́ры (са́ры, ша́ры, сюэ-яньто), кочевавшие в IV–VII веках в степях между Алтаем и Тянь-Шанем. Впервые как народ, имеющий свое государство, кипчаки упоминаются под 630 годом. На «Селенгинском камне» в четвертой строке с северной стороны древнетюркского рунического текста (обнаружен в 1909 году Рамстедом в Центральной Монголии недалеко от р. Селенги) выбито: «Когда тюрки кыпчаки властвовали над нами 50 лет…». Это самое раннее письменное упоминание кипчаков. Сам текст является частью погребального комплекса могущественного восточнотюркского кагана Бильге-кагана (Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности Монголии и Киргизии. М.; Л., 1959, С. 30; Ахинжанов С.М. Об этническом составе кипчаков средневекового Казахстана // Прошлое Казахстана по археологическим источникам. Алма-Ата, 1976. С. 81–93; Расовский Д.А. Половцы, I: Происхождение половцев // SK. 1935, t. 7). Удар кипчакам был нанесен уйгурами, которые в союзе с китайцами рагромили Восточный Тюркский каганат в 744 году, в состав которого и входили кипчаки. Именно после этого кипчаки переселились в верховья Иртыша и степи Восточного Казахстана, где продолжали тесно соприкасаться с ки-маками, имевшими свое государство – Кимакский каганат. Во второй половине IX века кипчаки уже полностью контролировали политическую власть в Кимакском каганате. С этого моента начинается новый важный этап не только в истории самих кипчаков, но всех Евразийских степей. Кипчаки становятся могущественными и безраздельными хозяевами огромной территории от р. Талас и до р. Камы, а на западе до земель вдоль р. Дунай. По древнерусским летописям в Европе кипчаки (половцы) впервые появились из Заволжских степей в 1068 году и в первом же столкновении разбили русского князя Изяслава. Название «половцы» древнерусских летописей пока точно не поддается интерпретации. Главной территорией их обитания в Северном Причерноморье стали степи в Подонье и Приазовье. Самое большое количество половецких памятников сконцентрировано на территории нынешней Донецкой, а также Ростовской областей. Донецкий краеведческий музей располагал самой богатой и интересной коллекцией так называемых «каменных баб» – половецких каменных изваяний. Из этих мест половцы вытеснили печенегов и торков. Если основываться на источниках и особенно на археологических памятниках, то можно сделать вывод о том, что в нынешней Донецкой области (Украина) располагался главный домен половцев и здесь же находились их главные культовые места. К середине XII века половцы были полными хозяевами уже всех южнорусских степей до Приднепровья включительно. Значительные половецкие подразделения дошли до Дуная и прочно там обосновались. В XIII веке половцы уже прочно осели в Венгрии и на территории современной Румынии. Великая Степь с этого времени (XIII век) стала называться Дешт-и-Кипчак (т. е. «Кипчакская степь»). Кипчаки (половцы) стали основным населением Золотой Орды, а их язык стал широко использоваться не только в качестве государственного, но и в качестве языка межнационального общения. Особенно широко он использовался в русских княжествах (Симони П. Памятники старинной русской лексикографии по русским рукописям XIII–XVIII стол. Вып. 3. Половецкий и татарский словарики. СПб., 1908; Менгес К.Г. Восточные элементы в «Слове ополку Игореве». Л., 1979. С. 59–191). Кипчакский (кыпчакский) язык поэтому лег в основу современных тюркских языков: казахского, киргизского, казанско-татарского, сибирско-татарского, башкирского, ногайского, крымско-татарского, кумыкского, южно-алтайского и каракалпакского. Довольно сильное влияние его испытали такие более древние языки, как карачаево-балкарский, караимский и крымчакский, сформировавшиеся в хазарскую эпоху (Баскаков Н.А. Введение в изучение тюркских языков. М., 1969; Боровков А.К. Карачаево-балкарский язык // Яфетический сб. VII. Л., 1932; Языки Российской Федерации и соседних государств. М.: Наука, 2001. Т. 2. С. 75). Половцы играли большую роль в политической жизни Руси. С ними заключались династические браки, да так часто, что практически нет ни одной русской княжеской динанстии без половецкой крови (Баскаков Н.А. Тюркская лексика в «Слове о полку Игореве» (С приложением генеалогических схем русских князей). М.: Наука, 1985; Расовский Д. О роли черных клобуков в истории древней Руси // SK. 1927. V. 1; Расовский Д.А. Русь, черные клобуки и половцы в XII в. // Известия на Българско историческо дружество. София, 1940). Половецкое влияние также было сильным в таких государствах, как Венгрия, где некоторые короли имели половецкую кровь (Расовский Д.А. Половцы, III: Пределы «поля половецкого» // SK. 1937. T. 9; Расовский Д. Половцы // SK. 1935. V. 8. P. 161–182; 1938, V. 10. P. 155–188; 1940. V. 11; Его же. Печенеги, торки и берендеи на Руси и в Угрии //Seminarium Kondakovianum. T. VI. Prague, 1933; См. также: «Слово о полку Игореве» и древние тюрки Восточной Европы (IX–XII вв.) // Rocznik Orientalistyczny. 1994. Т. 48). Видной была роль кипчаков и на Кавказе. Во второй половине XIII в. боле 40 тысяч кипчаков переселилось в Грузию по приглашению грузинского царя Давида IV Строителя. Эти кипчаки сыграли важную и заметную роль в политической истории не только Грузии, но всего Закавказья и Ближнего Востока в XII–XIV вв. (См. об этом: Глашев А.А. Половцы в Закавказье в XI–XV вв. // Вопросы тюркологии. № 5. 2016). Кипчаки (половцы) приняли значительное участие в этногенезе таких народов, как казахи, киргизы, каракалпаки, крымские татары, кумыки, казанские и сибирские татары, башкиры, венгры, румыны, болгары, поляки, украинцы, русские. Часть кипчаков также приняла участие в этногенезе части таких кавказских народов, как кабардинцы и грузины. О былом могуществе этого племенного объединения говорит многочисленная ономастика: Кипчак – деревня в Уфимском районе Башкортостана. Кипча́к-Аска́рово, также Кыпса́к-Аска́р (башк. Ҡыпсаҡ-Асҡар) – село в Кипчак-Аскаровском сельсовете муниципального района Альшеевский район Республики Башкортостан России. Находится на правом берегу реки Дёмы, возле горы Кайрактау. Кипчак – деревня в Куединском районе Пермского края. Кипчак – прежнее название села Лисьевка в Джанкойском районе Крыма. Кипчак (также Тау-Кипчак) – прежнее название исчезнувшего села Лесное в Белогорском районе Крыма. Кипчак (также Куллар-Кипчак) – прежнее название исчезнувшего села Красная Равнина в Первомайском районе Крыма. Кипчак (также Беляуз-Кипчак) – прежнее название села Громово в Черноморском районе Крыма. Кипчак – прежнее название исчезнувшего села Рыбацкое в Черноморском районе Крыма. Кипчак – прежнее название исчезнувшего села Верещагино в Нижнегорском районе Крыма. Кипчак – прежнее название исчезнувшего села Кринички в Нижнегорском районе Крыма. Кипчак – исчезнувшее село в Нижнегорском районе Крыма. Кипчак – прежнее название исчезнувшего села Дружное, Кировский район, Крым. Кипчак – исчезнувшее село в Ленинском районе Крыма. Кипчак – селение под Ашхабадом, место захоронения президента Туркмении Сапармурата Ниязова. Кипчак – поселок городского типа в Каракалпакстане. Кипчак – деревня в Бухарской области. Кипчак – река в Челябинской области России, приток реки Ильяски и мн. др.

74

Тюркское название реки Урал.

75

Канглы – крупное тюркское племя. Стало известно в IX–XII вв., как одно из многочисленных и сильных тюркских племен кипчакского круга, кочевавшее в приуральских степях. Хотя сведения о нем можно также найти в источниках более ранних, например китайских. Их также связывают с печенегами европейских источников и древнерусских и арабских источников. Впоследствии (примерно с IX в.) под натиском гузов канглы продвинулись частично в южнорусские степи, где и стали известны под новым именем «печенеги». Восточная часть канглы приняла участие в этногенезе таких народов, как казахи, каракалпаки, киргизы, узбеки, ногайцы. Роды под именем «канглы» и топонимы с этим племенным именем известны среди казахов, киргизов, каракалпаков, башкир, ногайцев. (История Казахстана в персидских источниках. Алматы: Дайк-Пресс, 2007. Т. 5; Шарипов Ф. Шежере рода Кан-Канлы // Ватандаш. 2007. № 5; Янгузин Р.З. Канлы // Башкортостан: краткая энциклопедия. Уфа, 1996). Не менее интересна судьба западной ветви канглы – печенегов. Печенеги приняли существенное участие в этногенезе таких народов, как карачаево-балкарцы, украинцы, венгры, болгары, крымские татары. Печенеги играли важную политическую роль не только в южнорусских степях, но в Центральной и Западной Европе, а факт их влияния на культуру народов Западной и Центральной Европы и ассимиляции их европейскими народами в XI–XV вв. считается установленным (Rechid Safvet Atabinen. Les Apports turcs dans le peuplement et la civilization de l’Europe orientale. T.A.C.T. 1952). О былой силе и влиянии этого народа в южнорусских степях говорит богатая топонимия Украины и Южных районов современной России.

76

Карлуки – крупный и сильный тюркский племенной союз, сложившийся на территории Средней Азии в VIII в. Первоначально карлукский племенной союз состоял из трех крупных племен, среди которых самым многочисленным было племя чигил. В китайских источниках перечисляются также два других племени: моуло (булак), таши (ташлык). Арабский географ ал-Марвази (XII в.) пишет, что в состав карлукской конфедерации входили такие племена, как тусхи, чигили, аз-киши, тюргеши, халаджи, чаруки, барсханы. Первые сведения о карлуках относятся к V в. н. э. Первоначально они занимали территории между Алтаем и восточным побережьем оз. Балхаш. Занимались кочевым скотоводством, охотой, постепенно переходя к оседлому земледелию. Правителей карлуков называли джабгу (ябгу). Изначально ставка джабгу находилась в городе Суяб (на реке Чу), но в 940 году центр государства был перенесен в город Койлык в долине р. Или, вблизи современного с. Койлык на севере нынешней Алматинской области. С 960 года среди карлуков начал распространяться ислам. В 742 году уйгуры, карлуки и басмылы объединившись, разгромили Восточно-Тюркский каганат. Вождь басмылов был провозглашен верховным правителем и принял титул правителей Восточно-Тюркского каганата – каган. Но в 744 году объединенная армия уйгуров и карлуков разбила басмылов. После этого был убит и каган объединенного, но непрочного государства. В 752 году басмылы вместе с енисейскими кыргызами (предками хакасов) и тюргешами стали союзниками карлукского ябгу, который причислял себя к роду Ашина, в борьбе с Уйгурским каганатом за восстановление Восточно-Тюркского каганата. Война не имела успеха для союзников. Ябгу карлуков оставил надежды на каганат и прекратил «войну за тюркское наследство». В знаменитой битве за Туркестан между арабами (Халифат) и китайцами (династия Тан) на реке Талас (751) карлуки, перейдя на сторону арабов, решили исход сражения. Эти земли позже вошли в состав Карлукского каганата (766–940), на смену которому пришел Караханидский каганат (940–1210). В 1211 году Чингисхану добровольно подчинились правитель Алмалыка Бузар, Арслан-хан, служивший до этого каракитаям и найманам, а также ферганские карлуки Кадар-мелика. Карлукское наречие (чагатайский язык) легло в основу современных узбекского (в Мавераннахре) и уйгурского (в Восточном Туркестане) языков. Во второй половине XIX – начале XX в. часть карлуков, вошедших в состав узбекского народа, жили на территории современной Кашкадарьинской, Бухарской и Сурхандарьинской областей Узбекистана. Интересно, что физический тип карлуков характеризовался европеоидными антропологическими признаками. Арабский автор ал-Масуди отмечал, что карлуки наиболее красивые по виду, высокие ростом и приятные лицом (Доклад Б.Г. Гафурова // Труды XXV Международного конгресса востоковедов. М., 1962). Материалы по истории киргизов и Киргизии. M.,1973. Вып. 1). Карлуки сыграли существенную роль в истории народов Средней Азии, а также приняли участие в этногенезе уйгуров, узбеков, киргизов. Об их роли в истории Средней Азии говорит большое количество топонимов с этим племенным на-званием.

77

Уйгу́ры – одно из крупнейших и сильных тюркских племенных объединений, достигшее наивысшего расцвета в VIII–IX вв. В письменных источниках древние уйгуры упоминаются с III в. н. э. (в том числе в орхонских надписях VIII в.). В III–IV вв. уйгуры входили в объединение, которое в китайских династийных хрониках носило название гаоцзюй (букв. «высокие телеги»). В V в. в китайских источниках появляется новое название этого союза – теле (тегрег – «тележники»). Значительная группа племен теле мигрировала на запад, в степи Казахстана и Юго-Восточной Европы. Оставшиеся в центральноазиатских степях были завоеваны тюрками и вошли в состав их государства. Основные земли теле были тогда в Джунгарии и Семиречье. Но в 605 году, после уничтожения западнотюркским Чурын-каганом нескольких сот вождей теле, предводитель уйгуров увел племена в Хангайские горы, где они создали обособленную группу, названную китайскими историографами «девятью племенами» (токуз-огузами). Татары Тонгга и Кара Игах Бюрук имели опыт как советники и наставники других кочевых ханов, особенно Наймана и Кара Китея, до того, как они были поглощены Монгольской империей. Уйгурское государство основывалось на дипломатических отношениях с соседями и направленных высокопоставленных уйгурских советников к их дворам. С 630 года, после падения первого Тюркского каганата, токуз-огузы выступают как значительная политическая сила, лидерство внутри которой утвердилось за десятью племенами уйгуров во главе с родом яглакар. В V–VIII вв. уйгуры входили в состав каганата жужаней и затем Тюркского каганата. Процесс этнической консолидации уйгуров завершился в VIII в. после распада Тюркского каганата и образования Уйгурского раннефеодального государства (Уйгурский каганат) на р. Орхон. Во главе каганата стояли каганы из уйгурского рода яглакар (кит. Yao-luo-ko, 745–795). Именно в этот момент официальной религией было признано манихейство. В 795 году к власти пришло племя эдизов (795–840), которое также приняло название яглакар. В 840 году власть в каганате на 7 лет вернулась к племени Яглакар. В 840-е годы вследствие сложных внутриполитических и экономических причин, а также внешнего нашествия древних кыргызов государство уйгуров распалось. С этого момента отряды кыргызов преследуют разбитых уйгуров, проникая вглубь Восточного Туркестана. Часть уйгуров переселилась в Восточный Туркестан и западную часть Ганьсу, где были созданы два независимых государства – Кянсуйское (ганьчжоуское) княжество (на территории современной провинции Ганьсу) с центром около современного города Чжанъе и Уйгурское идыкутство в Турфанском оазисе. Изначально часть уйгуров в количестве до 500 человек переселилась на территорию племени шивэй на землях до среднего течения Амура и на земли племени хи на территории современной Внутренней Монголии, однако в 847 году кыргызы совершили поход на Амур против уйгуров и племени шивей, а китайцы – против племени хи, после чего эта часть уйгуров тоже бежала в Восточный Туркестан. В восточной части Караханидского государства в Кашгаре и в государстве турфанских идыкутов Кочо в Турфане уйгуры постепенно ассимилировали местное, преимущественно ирано– и псевдотохароязычное население, передав ему свой язык и культуру и, в свою очередь, переняв традиции оазисного земледелия и некоторые виды ремесел. В этот период среди уйгуров Турфана, Комула, религией которых было манихейство и шаманизм, распространились буддизм, затем и христианство (несторианство). В этот же исторический период, начиная с X века, среди уйгуров Кашгара, Яркенда, Хотана распространяется ислам, к XVI в. вытеснивший другие религии на всей территории Восточного Туркестана. С принятием ислама арабской графикой было вытеснено староуйгурское письмо. После распада Третьего уйгурского каганата и миграции древнеуйгурских племен из степей ны-нешней Монголии в Восточный Туркестан (IX в.) самоназвание «уйгур» продолжало употребляться группами населения Турфана, Кумула, Кучи вплоть до XVI–XVII вв., когда окончательно завершился процесс исламизации населения Восточного Туркестана. При этом этнический состав региона менялся не раз: тюркоязычные желтые уйгуры, потомки древних уйгуров в Ганьсу, сохранившие буддистское вероисповедование, говорят на сарыг-югурском языке, который по анализу списков Сводеша не близок (ново)уйгурскому, а ближе к хакасским и горно-алтайским языкам – более того, караханидско-уйгурское койне, образовавшееся в результате смешения древнеуйгурского и языка тюрков, пришедших в XI в. с запада (из Маверранахра), ближе не к вышеперечисленным языкам, а к огузским. Уйгуры внесли огромный вклад в историю тюркских народов. Они значительно развили не только государственный аппарат, но и экономику, право и письменность (Гумилев Л.Н. Древние тюрки. Л., 1960; Тихонов Д.И. Хозяйство и общественный строй Уйгурского государства X–XIV вв. М.; Л., 1966). Ими была создана своя уйгурская письменность на основе согдийского письма, которая стала применяться наряду с древнетюркской рунической. Уйгурское письмо еще долго (уже после исчезновения самого уйгурского государства) будет применятся во многих сферах. Оно применялось также в официальных дипломатических документах и частично даже на серебряных дирхемах Золотой Орды (Радлов В.В. Ярлыки Токтамыша и Темир-Кутлуга // ЗВОРАО. 1888. Т. 3; Березин И.Н. Ханские ярлыки. 1. Ярлык хана Золотой Орды Тохтамыша к польскому королю Ягайлу. 1392–1993 гг. Казань, 1850). В области права уйгуры для своего времени создали самую передовую и демократичную надстройку. Об этом ярко говорят древнеуйгурские юридические документы. Достаточно привести жалобу слуги на своего хозяина, поданную им в суд (Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1951). Такие действия для зависимого человека по отношению к своему господину немыслимы были в Европе вплоть до XVII в., когда впервые был принят Habes Corpus в Англии (!). Наследие древних уйгуров еще только предстоит открыть мировой общественности.

78

Кут имеет более широкое значение в тюркских языках: счастье, благо, благодать, удача, успех >qut älüg счастливый удел. Однако кут еще имел значение сакральное, религиозное: душа, жизненная сила, дух, элемент в асторологии, или применительно к плане – там в астрологических текстах (Древнетюркский словарь. Л. АН СССР. 1969. С. 471).

79

Татары – крупное племя, обитавшее в Северной Монголии. Относительно языковой принадлежности есть несколько версий: тюркская и монгольская. Интересна генеалогическая легенда кимаков, записанная в первой половине – середине XI в. персидским историком Гардизи в труде «Зайн-ал Ахбар»: «говорит о том, что начальник татар умер и оставил двух сыновей, старший овладел царством, младший стал завидовать брату; имя младшего было Шад. Он сделал покушение на жизнь старшего брата, но неудачно, и боясь за себя, он, взяв с собой рабыню-любовницу, убежал от брата и прибыл в такое место, где была большая река… После этого к ним пришли семь человек из родственников татар: Ими, Имак, Татар, Баяндер, Кыпчак, Ланиказ и Аджлад… увидев их, рабыня вышла и сказала: „Эр тущ“ – то есть „остановитесь“, отсюда река получила название Иртыш… Когда снег растаял… они послали одного человека в татарский лагерь… тот, пришедший туда, увидел, что вся местность опустошена и лишена населения; пришел враг, ограбил и перебил весь народ. Остатки племени спустились к этому человеку с гор… все они направились к Иртышу… собралось 750 человек… они… образовали 7 племен, по имени 7 человек…» (Бартольд В.В. Извлечение из сочинения Гардизи «Зайн ал-ахбар». Приложение в Отчету о поездке в Среднюю Азию с научною целью. 1893–1894 гг.; Сочинения. Т. VIII. Работы по источниковедению. М.: Наука, 1973). Таким образом, это ценное сообщение говорит также об общности происхождения этого племени с другими тюркскими народами.

80

Племенное название найман широко распространено у ногайцев и является одной из самых больших ногайских фамилий (Кереитов Р.Х. К истории некоторых ногайских фамилий. Черкесск, 1994. С. 13).

81

Это племенное название тоже дожило до нашего времени. У ногайцев до сих пор существует род «кереит» и фамилия Кереитовы (Кереитов Р.Х. К истории некоторых ногайских фамилий. Черкесск, 1994. С. 15).

82

Стена Александра.

83

Ануширван.

84

В литературе высказывается версия о связи названия этнонима уйсун (уйшун) у Абулгази, а также у казахов, узбеков, каракалпаков и киргизов с древним племенем усунь. Этническая принадлежность усуней дискуссионна. Н.А. Аристов и ряд других исследователей считали их предками тюркоязычных народов. Усуни обитали на севере современного Синцзяна, а позже перешли в Семиречье. В источниках этот народ предстает как очень воинственный, многочисленный и хорошо вооруженный. Согласно сообщению Ян Сыгу, усуни были голубоглазыми и рыжеволосыми, среднего роста. Вождь усуней носил титул гуньмо. Главный город усуней Чугучэн предположительно располагался где-то на берегах оз. Иссык-куль (Киргизия). Государство усуней делилось на три части: восточную, западную, центральную. Несмотря на то, что усуни были типичными скотоводами, они имели жилища не только в виде юрт, и дома из сырцового кирпича и камня. Главным их занятием было скотоводство (овцеводство и коневодство, а также верблюдоводство). В пищу употребляли мясо, часто конину, а главным напитком был кумыс, а также шубат из верблюжьего молока. У усуней, как и у многих тюркских народов, широко бытовали знаки собственности (тамги), которыми они метили также скот. Интересно, что усуни умели добывать и выплавлять железо, из которого делали высококачественные оружие и орудия труда. После ослабления государства хунну (сюнну), Китай начал активно привлекать на свою сторону усуней и настраивать их против хунну. Ввиду этого Китай в 108 году до н. э. отправляет посольство к усуням, которое воглавля некий Чжан Цянь (Чжан Кян). Однако усуни помнили о коварстве китайцев, да и в самом государстве усуней начались проблемы из-за престолонаследия между 10 сыновьями и их детьми. Старый гуньмо все не мог окончательно решить данный вопрос и в итоге государство усуней распалось на три фактически независимые территории. Тем не менее гуньмо попросил руки китайской принцессы и китайцы отправили в 107–105 году до н. э. Лю Сицзюнь, дочь одного из влиятельных князей, в жены гуньмо. Ее сопровождало множество слуг, чиновников и богатые дары. Войны и с хунну не прекращались и основной претензией хунну к усуням было требование прекратить все отношения с их злейшим врагом – Китаем. В 74 году до н. э. при поддержке большого китайского войска усуни разбили хунну и взяли в плен много людей и захватили большое количество имущества. В 50-е годы до н. э. в государстве усуней вновь вспыхнули противоречия, вылившиеся в междоусобную войну и к 3 году н. э. усуни уже прекратили играть важную политическую роль в регионе, окончательно подпав под влияние Китая. Считается, что усуни приняли участие в этногенезе таких народов, как киргизы, казахи, узбеки, уйгуры (Marquart J. Ueber das Volkstum der Komanen. Berlin, 1914. P. 69; Pelliot P. A propos des Comans // Journal Asiatique. April-June, 1920. С. 138; Shiratori K. Uber die Wusun Stamm in Zentral Asien // Keleti Szemle. 2–3. Budapest, 1902. P. 103–140; Бернштам А.Н. К вопросу об усунь/ кушан и тохарах (Из истории Центральной Азии) // Советская этнография. М., 1947. № 3; Зуев Ю.А. Ранние тюрки: очерки истории и идеологии. Алматы: Дайк-Пресс, 2002; Зуев Ю.А. Тамги лошадей из вассальных княжеств (Перевод из Китайского сочинения 8–10 вв. Танхуйао. Т. 3. Гл. (цзюань) 72. С. 1305–1308). АН Каз ССР // Тр. Ин-та истории, археологии и этнографии. Алма-Ата, 1960. Т. 8; Аристов Н.А. Труды по истории и этническому составу тюркских племен. Бишкек: Илим, 2003; Аристов Н.А. Усуни и кыргызы или кара-кыргызы: очерки истории и быта населения западного Тянь-Шаня и исследования по его исторической географии. Бишкек: Илим, 2001; Аристов Н.А. Опыт выяснения этнического состава киргиз-казаков Большой орды и каракиргизов, на основании родословных сказаний и сведений о существующих родовых делениях и о родовых тамгах, а также исторических данных и начинающихся антропологических исследований. СПб, 1895).

85

Рашид эд-Дин в летописи Джами ат-Таварих пишет, что джалаиры принадлежали к монголам-дарлекин («монголам вообще») в отличие от монголов-нирун (истых монголов). Это племя стали причислять к монголам уже после создания Монгольского государства. «Их внешний облик и язык похожи на внешность и язык монголов». Джалаиры подразделялись на десять ветвей: джат, тукараун, кунксаут, кумсаут, уят, нилкан, кур-кин, тулан-гит (дуланкит), тури, шанкут – численностью около 70 тысяч семей. После завоевания монголами Средней Азии, большая часть джалаиров вошла в Чагатайский улус, в основном обосновавшись недалеко от Ходжента. Интересно, что часть джалаиров, которая обосновалась в Иране, после падения государства Хулагуидов (Ильханов) сумела создать собственную влиятельную и в военном отношении хорошо организованную династию Джалаиридов (1340–1410). Основателем этой династии был монгольский военачальник Илга, служивший у ильхана Хулагу (1261–1265). Его сын Акъбугъа был казнен во время борьбы Байду-хана и Гайхату в 1295 году. Сын Акъбугъи Хусейн стал наместником Хорасана (ум. в 1320 г.). Сыном Хусейна был Хасан Бозорг (перс. «Хасан Большой»), правивший от имени подставных ханов-Хулагуидов (как это часто бывало в тюркских государствах, где реальные рычаги правления находились в руках военной аристократии, юридически не имевшей право на трон), а затем провозгласивший себя султаном, утвердившись в Ираке Арабском (1340). Его преемник Шейх-Увайс в 1357 году разгромил Ахичука, после чего весь Азербайджан уже контролировался джалаиридами. Увайс в 1364 году взял Мосул, а в 1368 году Ширван. При Джалаиридах в Ирак в массовом порядке переселялись тюрки, в основном огузского и туркменского круга. Их потомки участвовали в этногенезе современного населения Ирака. Тюркский язык в этот период стал вторым по значению после арабского. Интересно, что Джалаирид Ахмед Джала-ир также является одним из первых азербайджанских поэтов, стоя в одном ряду с Гази Бурханиддином, Насими, Гасан-оглы. Поворотным моментом в истории этого государства было столкновение с Тимуром. Джалаиры оказали ожесточенное сопротивление его армии и отказались подчиниться. Воинственный выпад вылился в войну, в которой государство Джалаиридов было разгромлено. Джалаиры влились в состав многих тюркских и монгольских народов. Несмотря на то, что после смерти Тимура джалаириды пытались восстановить свою государственность и независимость, эта попытка дала лишь кратковременный успех и вскоре это государство окончательно сошло с исторической арены в 1410 году.

86

Снова автор употребляет сакральное для тюрков число сорок.

87

Джанибе́к (1342–1357) – хан Золотой Орды, третий сын хана Узьбека. При Джанибеке в результате его успешной войны с так называемой Персидской ордой хулагуидов Золотая Орда достигла своих максимальных размеров, включая Азербайджан и Западную Сибирь и Русь. Джанибек в отличие от предыдущих ханов основной ставкой своей сделал крупнейший город того времени Маджары, который располагался на Северном Кавказе неподалеку от нынешнего города Буденновска в Ставропольском крае. Именно в Маджарах археологи находят больше всего золотоордынских монет, чеканенных при Джанибеке. С Джанибеком связано и несколько легенд о происхождении знати у ряда кавказских народов. Так, в балкарской легенде о происхождении балкарских князей (таубиев) Айдаболовых, Абаевых, Шахановых (Балкарское или Черекское ущелье) говорится, что их родоначальник Басиат (вместе со своим братом Бадилятом – родоначальником дигорских князей) прибыл из г. Маджары и был потомком золотоордынского хана Джанибека. Вполне возможно, что в результате следующих событий двое сыновей Джанибека от местной маджарской жены могли укрыться в горах Балкарии и Дигории. Так, вернувшись из очередного похода в 1357 г., Джанибек заболел и вскоре умер. Старший сын его Бердибек, узнав о болезни отца, оставил Азербайджан и со всеми войсками вернулся в Орду. После смерти Джанибека, Бердибек убил практически всех, кто мог претендовать на трон, став таким образом единственным законным наследником Джанибека (Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1950; Трепавлов В.В. Золотая Орда в XIV столетии. М., 2010; Почекаев Р.Ю. Цари ордынские. СПб.: Евразия, 2010; Миллер Вс., Ковалевский М. В горских обществах Кабарды (Вестник Европы). 1883).

88

Мавераннахр (пехл. «Farārōd» букв. «то, что за рекой, или Заречье»), также название Трансоксания (Трансоксиана, лат. Transoxiana) – историческая область в Центральной Азии. Название означало первоначально области по правому берегу Амударьи. Позднее этим термином стали обозначать регион между Амударьей и Сырдарьей. В целом же термин соответствует области Согдиана. Сегодня на территории исторического Мавераннахра располагаются Узбекистан, Таджикистан, Киргизия.

Шейбани-хан, основатель династии Шейбанидов. Династия и названа по его имени. Мухаммед Шейбани, или Шейбани-хан (1451 – ноябрь 1510 г. Мерв), – основатель династии и хан Бухарского ханства, сын Шахбудаг-султана, внук правителя и основателя государства кочевых узбеков Абулхаир-хана (1428–1468), Чингисид, потомок по линии хана Шибана третьего сына Джучи. Как указывает В.В. Бартольд, его настоящее имя Шах-Бахт Мухаммед, а по мнению Р. Г. Мукминовой и Э. Оллворса – Абулфатх Мухаммед Шейбани-хан. Шейбани – это его поэтическое прозвище. Несмотря на то что основанная им династия стала называться Шейбаниды, ни один из ее представителей не был потомком Мухаммеда Шейбани. В ряде источников эта династия известна под названием Шибанидов. У правителя Узбекского улуса Абулхаир-хана (1428–1468) было одиннадцать сыновей, одним из которых был Шах Будаг – отец Шейбани-хана. Мать Шейбани-хана звали Ак-Кози-бийим. По данным историка Камал эд-Дин Бинаи, Шах-Будаг-султан дал старшему сыну имя Султан Мухаммад Шайбани и прозвище «Шахбахт». Если соединить воедино все известные источники о Шейбани-хане, то можно выстроить следующую его генеалогию: Абу-л-фатх Мухаммад-хан Шайбани, [который] известен [под именем] Шахибек-хана, сын Шах-Будак-хана, сына Абу-л-Хайр-хана, сына Даулат-Шайх-оглана, сына Ибрахим-оглана, сына Фулад-оглана, сына Мунк-Тимур-хана, сына Абдал-оглана, сына Джочи-Бука-хана, сына Йис-Буки, сына Банийал-Бахадура, сына Шайбана, сына Джучи-хана, сына Чингисхана. Интересно, что в «Таварих-и гузида-йи нусрат-наме» отмечается, что женою предка Шейбани-хана Минг-Тимура была дочь Джанди-бека, который был потомком Исмаила Самани. Отец Шейбани-хана Шах Будаг-хан был образованным человеком, и именно по его приказу были переведены многие значительные персидские сочинения по истории, литературе, грамматике, астрономии на тюркский язык. Шейбани-хан увлекался поэзией и писал стихи на тюркском и персидском языках. Сохранился сборник его стихотворений, а в поэме Шади «Фатх-Наме» сохранилась история о его любви к дочери ногайского бека Мусы. Шейбани-хан был образованным человеком, учился в медресе Бухары, откуда традиционно происходили наставники Чингисидов. Известными наставниками Шейбани-хана были Мухаммад Хи-тайи, суфийские шейхи тариката Яссавия Джамал эд-Дин Азизон, Шейх Худайдод Вали и Мансур. После смерти деда Шейбани-хан вместе с братом Махмудом оказались у своего дяди Шайх-Хайдара, а после его смерти в 1471 г. перешли к Къушчи Карачин-бахадуру. Последний хан Золотой Орды Ахмат пытался установить свою власть на обширной территории Дешт-и-Кипчака и низложить Шейбани-хана. В 1471 г. внуки Абул-хаира, Мухаммед Шейбани и Махмуд укрылись в Хаджитархане (возле современной Астрахани) у Касима, племянника хана Большой Орды Ахмата. В начале 1470 г. при поддержке тимуридов Шейбани-хан отвоевал несколько присырдарьинских крепостей и основал свою ставку в Сыгнаке. Однако в этом же году Шейбани-хан потерпел поражение от казахов и вынужден был бежать в Бухару. Однако Мухаммед Шейбани сумел собрать сторонников, и в 1472 г. внезапно напал на лагерь Ибака, убив его сына и брата, а затем атаковал ставку самого хана Большой Орды Ахмата. Ахмат в это время находился в походе на Русь и в связи с нападением Шейбани был вынужден вернуться в Поволжье. Мощь Шейбани росла и он даже начал мстить своим врагам, громя их отряды по всей степи. После смерти Жанибек-хана в 1473 г. к нему прибыли послы от ногайского бека Мусы, который предложил ему союз. Муса заключил союз с Шейбани, пообещав провозгласить его ханом всего Дешт-и-Кипчака. Однако ногайские племена все же начали свою игру и в итоге вступили в столкновение с Шейбани, в котором он опять потерпел поражение. В 1480-х гг. правитель Самарканда Султан Ахмед мирза пригласил Шейбани-хана для борьбы против моголов. Однако Шейбани перешел на сторону моголов и с их помощью в 1485 г. овладел городами на Сырдарье: Сыгнаком, Аркуком, Узгендом. Но в 1486 г. его вытеснили оттуда ногайские ханы Бурундук-хан, Касым и Адик. В 1488 г. Шейбани взял Туркестан, который и стал его главным сборным пунктом в его последующих военных акциях на Мавераннахр. В дальнейшем Шейбани-хан напал на Хорезм, где захватил Тирсак и осадил Ургенч. Хусейн Байкара направил против него двадцатитысячное войско под командованием Абд ал-Халика. Шейбани снял осаду Ургенча и отступил к крепости Булдумсаз. Эмир Халил, правивший крепостью, приветствовал Шейбани как хана и повелителя. В том же году войска Шейбани разбили тимуридов под Вазиром и овладели городом. Затем он захватил Адак. В начале 1490 г. Шейбани перешел в Отрар по приглашению ташкентского правителя Султан-Махмуд хана. Шейбани-хан пытался создать единое централизованное государство в Средней Азии. Собрав оставшееся ему верным войско, в 1499 г. пошел в поход на юг, в Мавераннахр, и завоевал государство тимуридов, раздробленное после смерти Тимура. В 1501 г. Шейбани-хан окончательно овладел Самаркандом и сделал его столицей своего государства. В этот год им были отчеканены собственные серебряные динары и медные дирхемы. Шейбани-хан объявил себя «имамом времени и милосердным халифом», претендуя на роль светского и духовного лидера мусульман всей Средней Азии. Как пишет историк Абдурахман Толе, в 1501–1502 гг. произошло двухстепенное соединение планет, что означало конец эпохи Чагатая и наступление эпохи узбеков.

В 1503 г. Шейбани-хан совершил поход в казахские степи, против напавших на Туркестан казахов. В 1505 г. после многомесячной осады (ноябрь 1504 – август 1505) Шейбани взял Ургенч. В том же 1505 г. в ответ на новый набег казахов Шейбани совершил новый поход против них. В 1506 г. он взял Балх. 28 мая 1507 г. Шейбани взял Герат. Со взятием последнего и важного оплота тимуридов их власть окончательно пала. Таким образом, Шейбани завоевал большую часть Мавераннахра и весь Хорасан и в результате создал единое централизованное государство. Подчинение других городов было уже лишь вопросом времени. В 1508 г. Шейбани-хан стал верховным и полновластным правителем обширной территории, простиравшейся от берегов Сырдарьи на севере до Кандагара на юге и от Каспийского моря на западе до пределов Китая на востоке. Готовясь к войне с сефевидским шахом, в 1510 г. Шейбани-хан начал войну в Афганистане против сильного и воинственного монгольского племени хазарейцев (хазара). Он так и не смог покорить хазарейцев. Упорная борьба против хазарейцев оттягивала большие силы. В итоге Шейбани потерпел поражение от иранского шаха Исмаила и погиб в одной из битв в ноябре 1510 г. под Мервом. Исмаил сделал из черепа Шейбани серебряный кубок для вина. Обезглавленное тело Шейбани-хана было похоронено в Самарканде. При вскрытии гробницы Шейбани-хана в Самарканде в начале 80-х гг. XIX в. оказалось, что скелет Шейбани-хана был действительно без головы. В настоящее время надгробный камень Шейбани-хана хранится в Государственном Эрмитаже. Его мавзолей был разрушен в 1870-х гг. Все, что осталось от мавзолея Шейбанидов, – это мраморная дахма на площади Регистан в Самарканде. Так закончил свой земной путь один из величайших и выдающихся деятелей в истории Востока. Как сам Шейбани-хан, так и все члены его семьи серьезно увлекались литературой. А его дед Абулхаир-хан заказал перевод на тюркский язык произведений знаменитого поэта, мистика и суфия Джалалетдина Руми (1207–1273). Шейбани-хан, будучи выдающимся полководцем и государственным деятелем, был также и образованнейшим человеком своего времени, покровительствовал литературе и науке. Шейбани-хан был большим знатоком Корана и его переводов на тюркский язык. Особо увлекался Шейбани-хан историей и изучением исторических источников. Именно поэтому в 1475 г. Шейбани-хану подарили рукопись с жизнеописанием Александра Македонского – «Искандар-намэ», привезенную специально для этого из Османской империи. Будучи сам неплохим поэтом, он собрал при своем дворе талантливых поэтов и ученых. Диван стихов Шейбани-хана, написанный на среднеазиатском тюрки, хранится в фонде рукописей Топкапы в Стамбуле. Рукопись его философско-религиозного произведения «Бахр ул худо», также написанного на среднеазиатском тюрки в 1508 г., находится в Лондоне. Шейбани-хан писал стихи под псевдонимом «Шибани». В столице государства, Самарканде, Шейбани-хан приказал построить большое медресе, где позже сам принимал участие в научных и религиозных диспутах. В январе 1509 г. Шейбани-хан устроил диспут в религиозном центре у гробницы известного суфия и мистика Бахауддина Накшбанда. При медресе Шейбани-хана была открыта богатая библиотека. В библиотеке было на высокий уровень поставлено библиотечное дело с детально разработанными самим Шейбани-ханом порядком выдачи книг, их реставрации и пополнения фондов. Каждая книга носила специальную печать и учитывалась в генеральном каталоге. Это медресе и его библиотека были поистине выдающимся творением того времени. Медресе Шейбани-хана было полностью и бездарно разрушено в годы советской власти, а богатейшая библиотека разграблена и сожжена мракобесами. Шейбани-хан был известен и как строитель. Так, в 1502 г. Шейбани-хан приказал построить большой мост из жженного кирпича через р. Зеравшан. В 1509 г. в городе Яссы Шейбани-хан приказал построить мечеть и выделил государственные средства для дальнейшего совершенствования учебного процесса в этом медресе. Он также распорядился о выделении средств на учебный процесс и зарплату преподавателям медресе других близлежащих городов. Однако небезынтересно сказать и о других сторонах характера Шейбани-хана. Известно, что Шейбани-хан был членом мистического ордена Яссавия. В связи с этим он не очень положительно относился к членам других орденов. Так, он подверг гонению руководителей ордена Накшбандия, пользовавшихся большим уважением в Средней Азии, но связавших свою судьбу с судьбой Тимуридов. Говорят, даже сам Амир Тимур состоял членом этого ордена и покровительствовал ему. В результате этих гонений Шейбани-хан приказал казнить главу ордена Мухаммеда Яхъя. Такого в отношении суфиев и руководителей духовных орденов не позволял себе даже сам Амир Тимур. Эти события оттолкнули большую часть населения от Шейбани-хана. После смерти Шейбани-хана у него оставался единственный сын Мухаммед-Тимур, который умер в 1514 г. и был похоронен в Самарканде рядом с отцом и дядей. У него был один сын Пулад. У Пулада был один сын Кокбори. У Кокбори не было потомства. От сестры императора Бабура, Ханзады-бегим, у Шейбани-хана был один сын Хуррам, который, однако, погиб некоторое время спустя после смерти отца. Шейбани-хан был также женат на тете Бабура по материнской линии, Мехр-Нигяр-ханым. У Шейбани-хана был и третий сын: Суюнч-Мухаммед. У Суюнч-Мухаммеда был один сын Мухаммед-Йар, на котором и прервался окончательно род Шейбани-хана. После смерти Шейбани-хана в 1510 г. ханом был избран его дядя Суюнчходжа-хан. Весной 1511 г. ханом был избран другой его дядя Кучкунджи-хан (1511–1530), который был сыном самого Абулхаир-хана (1428–1468) и дочери Мирзы Улугбека (1409–1449), Рабии-султан-бегим (ум. в 1485 г.). После смерти Шейбани-хана власть в Хорасане и Мавераннахре перешла в руки Исмаила I и Бабура, которые и стали фактическими правителями этих территорий. Однако племянник Шейбани-хана, Убайдулла-хан, все же восстановил власть Шейбанидов в 1512 г., сумев привлечь на свою сторону широкие слои народа, разгромив сефевидов. Независимость от Ирана была восстановлена. Считается, что именно благодаря этой победе над сефевидами была сохранена суннитская вера и тюркская культура Средней Азии (Ахмедов Б.А. Государство кочевых узбеков. М.: Наука, 1965; Бартольд В.В. Сочинения, Т. 2. Ч. 1. М., 1963, С. 163; Шейбани // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). СПб., 1890–1907; Материалы по истории казахских ханств XV–XVIII вв. (Извлечения из персидских и тюркских сочинений). Алма-Ата, 1969; Султанов Т.И. Чингиз-хан и Чингизиды. Судьба и власть. М., 2006).

89

Здесь рассказывается об одном из важнейших этапов истории Средней Азии, когда там правили Шейбаниды.

90

Туркменское племя эрсари (арсари). К нему ряд авторов возводит наемное подразделение арсиев в Хазарском каганате.

91

По старшинству они были в таком порядке: 1-й Иш-М., 2-й Дост-М., 3-й Бурум. В этом порядке они указываются ниже. Поэтому сделано (там же) и замечание о праве Иш-Мохаммеда на ханское достоинство, и требование им себе города Ургенджа. Прежний русский перевод этой книги «Родословная история о татарах» подтверждает это. В самом подлиннике допущена была, автором ли, или издателями и переписчиками, сбивчивость. И во втором месте печати подлинника. Дост-М. назван (тоже что ныне) старшим братом, а Иш-М. – младшим братом. Но считаю это ошибкой, и эти названия должно перенести с одного из этих братьев на другого. В прежнем переводе во втором месте Иш-М. прямо назван старшим братом; хотя в этом месте их порядок такой же, какой и в нынешнем тексте. См.: Родословная история о татарах. Т. 2. С. 207–250 (Примеч. переводчика).

92

Атабек (тюрк. ата – «отец» и бек – «вождь», букв. «отец-правитель» иными словами «регент») – высокий титул у сельджуков, который носили владетели небольших государств, входивших в Госдарство Сельджуков в XI–XII вв. Атабеками также назывались воспитатели сельджукского султана, после воцарения воспитанника становившиеся его регентами. При этом, атабеку полагался наследственный удел, в результате чего атабеки со временем превратились в независимых и могущественных феодалов. Титул великий атабек с середины XII в. наследственно закрепился за так называемой династией Ильдегизидов, или точнее атабеков Азербайджана, которая была основана кипчаком Шамседдином Ильдегизом, бывшим гулямом у сельджукских правителей. Великие атабеки фактически также правили большей частью Иранского Азербайджана, арраном и частью Ирака, хотя формально эти территории входили в состав Государства Сельджукидов (Буниятов З.М. Государство атабеков Азербайджана: 1136-1225. Баку, 1984).

93

Византия (Греция).

94

В печати здесь пропуск. В Родословной И. и Т. (Т. 2. С. 124), ход событий передан связнее: освобождение хана, уход Хебеша в Везирь.

95

Ближе к подлиннику «где залегли мы». Здесь описывается, кажется, военный стан, по выступлении их против Ильбарса; но предшествующий отпуск в тексте затемняет этот рассказ.

96

В печатном тексте пропуск. См.: Р. И. о. Т. Т. 2. С. 389.

97

Тюрк. ур – «бей».

98

Катык – кислое молоко большой жирности (6–8 %), одно из яств.

Content

Абул-Гази Багадур-хан
Кавказ. Выпуск XXIII. Родословное древо тюрков

Предисловие

От переводчика

Родословное древо тюрков

Глава первая

Татар-хан и семь преемников, царствовавших после него

Глава вторая

Кара-хан

Рождение Угуз-хана

Ханствование Угуз-хана

Поход Угуз-хана в Туран и Индостан

Поход Угуз-хана в Иран (Персию), Сирию и Египет

Пир, данный Угуз-ханом

Царствование Кюнь-хана, старшего сына Угуз-ханова

Имена сынов и внуков Угуз-хановых

Царствование Ай-хана

Юлдуз-хан

Менгли-хан

Тингиз-хан

(Взаимная вражда монголов и татар). Иль-хан

Переход Кыяна и Нюгуза в Эркене-кон и основание там юрта

Перечень тюркских и монгольских поколений

Тюркские поколения

Кипчаки

Кангли

Поколение Карлык

Поколение Уйгур

Поколение Текрин

Поколения Киргиз и Кемкемчут

Поколение Урман-кат

Поколение Татар

Поколение Ойрат

Торгаут, Кури, Тулас

Поколение Тумат

Поколение Найман

Поколение Кераит

Поколение Унгут

О народе Китай

О роде Тургак

Монгольские поколения

Поколение Меркит

Поколение Конкират

Поколения Инграс и Олконот

Поколения Каранут, Курлас и Ильчигин

Поколение Урмаут

Поколение Кунукмар

Поколения Эрлат и Келькит

Поколения Бадай и Кышлык

Поколение Уйшун

Поколение Сульдус

Поколение Ильдуркин

Поколение Кенкит

Поколение Дурбан

Поколения Барин и Сукут

Поколения Курлаут и Буркут

Поколение Уклан

Поколение Бияут

Джелаиры 30

Монгольские государи

Необыкновенная, чудесная история об Алангове

Глава третья

Дело Чингисхана с тринадцатого до четыредесятого (сорокового?) года его жизни

Победа Чингисхана в войне с Унг-ханом Кераитским

Возведение Чингисхана в ханское достоинство

Битва Чингисхана с найманами и его победа над ними

Смерть Чамуки-чечена

Покорение меркитов и Тангута

Поход Чингисхана против найманского хана Буюрук-хана

Присоединение киргизов к Чингисхановой державе

Чингисхан преследует Кючлюка и Токта-бикия

Подданство уйгуров

Завоевание Чингисханом Китая, Кара-Китая и Джурджита

Возвращение Чингисхана после примирения с Алтан-ханом и женитьбы на его дочери

Высылка Бургул-нойяна против туматов

Сыновья, жены и наложницы Чингисхана

Поход Чепе-нойяна против Кючлюка и убиение сего последнего

Чингисхан отправляет Махмуд-илауча послом к султану Мохаммеду, шаху Харезмскому

Султан Мохаммед, шах Харезмский, по внушению Гаир-хана, убивает послов и купцов Чингисхановых

Битва Джучи-хана с султаном Мохаммедом, шахом Харезмским

Поход Чингисхана в Бухарию

Битва Огдай-каана и Джагатай-хана с Гаир-ханом и покорение ими Отрара

Поход Джучи-хана к Бедженду

Поход Алак-нойяна и Сюкту-буки к Фенакенду и Ходженду, и подвиги Тимур-Мелика в Ходженде

Взятие Чингисханом Самарканда

Поход сынов Чингисхановых в Харезм

Поход Чингисхана на Нахшеб, Термиз и Балх

Битва Чингисхана с султаном Джелаль эд-Дином и бегство последнего за реку Синд

Преследование султана Мохаммеда войском Чингисхановым

Отправление Тули-хана Чингисханом в Хорасан

Поход Тули-хана к Нишабуру

Поход Тули-хана к Герату

Совещание Чингисхана со своими братьями и сыновьями о возвращении в Монголию

Возвращение Чингисхана в свой юрт

Болезнь Чингисхана, наставление его своим детям и смерть его

Глава четвертая

Поход Окдай-каана в Китай

Отправление царевичей Окдай-кааном для завоевания Руси, черкесов, болгар, туры, башкурдов и других народов

Смерть Окдай-каана

Рассказ о некоторых поступках Окдай-каана, властителя Ирана и Турана

Жены и сыновья Окдай-каана

Менгу-каан

Отправление Менгу-кааном Кублай-каана в восточные царства, а Гулагу-хана в западные государства

Ханствование Кублай-каана

Глава пятая

Дети и потомки Джагатай-хановы, царствовавшее в Мавераннегре

Принятие мусульманской веры Туклук-Тимур-ханом

Глава шестая

Ханы из потомков Гулагу-хана в царстве Иранском, возводимые на престол эмирами, после Абу-Саид-хана

Глава седьмая

История Бату-хана, сына Джучи-ханова

Ханствование Берке-хана, сына Джучи-ханова в Дешт-Кипчаке

История Менгу-Тимур-хана, сына Тукая, сына Бату-ханова; потом история Туда-Менгу, сына Тукая, сына Бату-ханова, после того история Токтагу-хана, сына Менгу-Тимур-ханова

Ханствование Узьбек-хана, сына Тугрул-хана, сына Менгу-Тимур-хана, сына Вату-хана, сына Джучи-хана, сына Чингисханова

Ханствование Джанибек-хана, сына Узьбек-ханова

Ханствование Бирди-бек-хана, сына Джани-бекова

Глава восьмая

Род Тукай-Тимура, царствовавший в Крыме

Род Тукай-Тимура, царствовавший у казаков

Государи из рода Тукай-Тимура, третьего сына Джучи-ханова, царствовавшие в Мавераннегре

Связь восьмой главы с девятой

История детей Шибан-хана, пятого сына Джучи-ханова

Государи из рода Шибан-хана, бывшие в Мавераннегре

Глава девятая

Прибытие Мангыта Муса-бия ко двору Берке-султана с просьбой о помощи

Смерть Ядигер-хана и убиение Берке-султана

История детей Берке-султановых, Ильбарса и Бильбарса

Взятие Ургенджа Ильбарс-ханом

Прибытие в Ургендж детей Абулек-хановых и Аменк-хановых. Взятие Хивы, Гезараспа и пограничной части Хорасана. Приведение в подданство тюркменов, живших в Абуль-хане, Манкышлаке и Дабистане

История Суфиян-хана

История Бучаги-хана

Царствование Аваниш-хана

Взятие Ургенджа Обейд-ханом

Битва Дин-Мохаммед-султана с Обейд-ханом

О Кал-хане

Об Акатай-хане

О Дин-Мохаммед-султане (старшем сыне Аваниш-хана)

О других двух сыновьях Аваниш-хановых

Доблести Али-султана

Дети Акатай-хановы, из которых был главным Хаджий-Мохаммед-хан

Качества Булад-султана

Качества младшего его брата, Тимур-султана

Качества Махмуд-султана

История Хаджим-султана

История Хаджим-хана от возведения его на ханство до смерти его

Второе нашествие Абдуллах-хана на Харезм

Возвращение Хаджий-Мохаммед-хана из Ирака и взятие им Ургенджа. Третье нашествие Абдуллах-хана на Ургендж

Возвращение Хаджий-Мохаммед-хана и сынов его, Араб-Мохаммед-султана и Сююнучь-Мохаммед-султана в свои владения

Царствование Араб-Мохаммед-хана

Первое вторжение калмыков

Участь первого казака

Участь второго казака

Второе вторжение калмыков

Возмущение Хебеша и Ильбарса

Убиение Араб-Мохаммед-хана и ханствование Эсфендияра

Рождение Абульгази, здравствующего и державствующего, и его родословие

События с двадцать первого года до двадцать третьего года жизни Абульгази-хана

Расстрой ургенджских узбеков

Прибытие Абульгази-хана в Хиву к тюркменам

Побег Абульгази-хана из Ирака и события до того времени, как он стал ханом

Царствование Абульгази-хана

Поход хана на Тышран

Поход хана в Бама-бурму и избиение там многих тюркменов

Битва хана с калмыками

Поход на имрилиев и сариков

Вторая битва покойного хана с калмыками

Первый поход покойного хана в Бухару

Взятие Каракуля

Поход на Чегар-джуй

Поход покойного хана на Яйчи

Поход покойного хана в Вердазы

Последний поход его в Бухару

Примечания