Ида Мартин

К востоку от Евы

Я начал искать тебя, не зная, как я был слеп.

Любящие нигде друг друга не встречают.

Они друг в друге всегда.

Руми

Young Adult. Совершенно летние

Иллюстрации для обложки и титула: MadnessMalina

Иллюстрации для внутреннего оформления: LindaN

© Ида Мартин, текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава 1

На остановке автобус набился битком.

Человеческий поток внес меня через задние двери в салон и придавил к поручню возле окна. Маленьким мальчиком я давно уже не был, но все равно, когда крупная, энергично работающая локтями женщина, выдыхая морозный пар мне в лицо, потребовала подвинуться, почувствовал себя беспомощным.

Голова под шапкой взмокла, волосы прилипли ко лбу, вспотевшая спина мучительно чесалась, но пошевелиться я не мог и приготовился терпеть эту пытку до конца поездки.

В хорошую погоду я предпочитал ходить из колледжа домой пешком, однако прогулка в минус двадцать и метель – то еще удовольствие. Было бы здорово повернуться, чтобы смотреть в окно, достать наушники и слушать музыку, но люди стояли слишком плотно, руки не поднять.

Желтую шапку и торчавшие из‑под нее дреды я заметил на следующей остановке, когда двери раскрылись и толпа, устремившись на выход, немного схлынула. Среди серо-черных силуэтов вспыхнул яркий огонек и мгновенно погас за спинами новых пассажиров.

Я сразу подумал о Еве, но тут же усомнился. За четыре с половиной месяца я привык, что лесная девушка чудится мне повсюду.

С Евой мы познакомились в молодежном лагере «Дофамин», куда я попал не по собственной воле. Мой брат Митя заболел за день до начала смены, а поскольку путевка на десять дней в такой лагерь стоила очень дорого, мама заставила меня ехать вместо него. Проблема заключалась лишь в том, что я, в отличие от Мити, терпеть не мог любые лагеря.

– Не глупи, – сказала мама. – Уверена, тебе понравится. Это же настоящие приключения, свежий воздух, веселая компания, новые знакомства. Что может быть лучше? Будь мне семнадцать, я была бы счастлива, что мне так повезло.

– Мне девятнадцать, мам, – попробовал воспротивиться я.

– И что?

– А то, что я не Митя и не ты. Я не люблю вот это всё: солнце, воздух, гитара у костра. Да. Особенно гитара бесит. И еще утренняя зарядка. О боже, мам. Ну за что? У меня были свои планы.

Но мама осталась непреклонна:

– Придешь, назовешь фамилию, и тебе выдадут браслет. Всё. И отдыхай в свое удовольствие. Ах да, Митя обрадуется, если пришлешь ему фотографии.

Конечно, оказалось, что мама во всем неправа. Никакого удовольствия в «Дофамине» не было. А была дурацкая квест-игра для старших школьников и студентов – «Мистический лес».

Я не воображал себя умнее других, но считал, что давно уже вырос из подобных развлечений.

Последние две недели до лагеря мы с Игорем, моим бывшим одноклассником, меняли старые оконные рамы у него в деревне, выкладывали дорожку плиткой, ходили на рыбалку, катались на велосипедах, купались и болтали по вечерам о планах на жизнь. Все это представлялось мне куда более важным и наполненным смыслом, чем искусственное создание проблем за собственные деньги.

Потому как только я сел в один из лагерных автобусов, то сразу решил, что уеду оттуда при первой же возможности.

Желтая шапка снова мелькнула на следующей остановке, и я, позабыв о неудобстве, сосредоточился на ней, а когда ее обладательница появилась возле раскрывшихся дверей, яростно продираясь через толпу, ломанулся на выход.

Поднялись крики и ругань. На ступенях кто‑то толкнул меня в спину так, что я чуть не улетел носом в снежную слякоть, но разбираться с обидчиком времени не было.

Девушка в желтой шапке шла быстрым шагом в сторону метро, и метель все сильнее застилала ее от меня.

Пришлось ускориться – почти побежать.

– Ева! – задыхаясь от обжигающего морозного воздуха, крикнул я ей в спину. – Ева!

Но она будто не слышала, и я припустил еще быстрее:

– Ева!

Наконец девушка оглянулась. Это действительно была она.

Милое круглое личико, вздернутый нос, зеленые лукавые глаза и дреды. Главное – дреды! На морозе превратившиеся в самые настоящие сосульки. Евины щеки раскраснелись, из приоткрытого рта шел пар, взгляд выражал удивление. Мех на укороченной серой дубленке припорошило снегом.

– Это все-таки ты! – только и смог произнести я, едва сдерживаясь, чтобы на радостях не броситься ее обнимать.

– Привет! – Она широко улыбнулась. – Какими судьбами?

– Живу неподалеку, а ты?

– Значит, будем соседями.

– Переезжаешь в этот район?

– Комнату сняла. Вот, собираюсь посмотреть. Это только я так могу, – она рассмеялась, – сначала оплатить, а потом идти смотреть.

– А какой адрес?

– Сейчас. – Ева достала из кармана телефон, и, пока снег за считаные секунды не успел засыпать экран, мне удалось прочитать название улицы.

– Могу показать, где это.

– Было бы здорово, – обрадовалась она. – Не хотелось бы в такую погоду плутать по дворам.

– Тут недалеко. На другую сторону только перейти.

Метель по-прежнему мела, но я ее почти не чувствовал. Только разговаривать было неудобно.

– Где же твои вещи? – спросил я, когда мы спустились в подземный переход.

– На днях перевезу. Сегодня ключи только забрала. Старикан-хозяин вредный попался. Без оплаты ключи не хотел давать. И ездить показывать он, видите ли, не может. Но цена хорошая, а мне нужно срочно съехать со старой квартиры, – бойко разъяснила Ева.

Мы вышли на улицу, и девушка замолчала, закрываясь от ветра.

Ева была старше меня на три или четыре года и еще в лагере упоминала о том, что у нее проблемы в семье и возвращаться домой она не собирается.

В ту ночь мы много о чем говорили, хотя видели друг друга впервые, а обстоятельства нашей встречи к откровенным разговорам уж точно не располагали.

– Здесь. – Я остановился перед единственным подъездом затерявшейся во дворах двенадцатиэтажки.

Одна Ева искала бы ее долго: сквозь снег номер дома было не различить.

– Идем посмотрим, что там. – Она потянула меня за руку. – Напою тебя чаем, если в этой квартире имеются заварка и чайник.

Именно эта ее обезоруживающая естественность подкупила меня в лагере, она же не позволила отказаться от приглашения на чай.

Ева мне нравилась. Я часто вспоминал о ней, она то и дело мне снилась, и я подумывал съездить в офис «Дофамина» и попросить хотя бы адреса ее соцсетей, потому что не знал о ней ничего, кроме имени.

Квартира находилась на третьем этаже, дверь с легкостью отперлась. Стоя на пороге перед темным дверным проемом, мы переглянулись.

– Обожаю этот момент, – шепнула Ева. – Когда открывается неизвестность. Новая локация, новые возможности.

Я вошел первым, отыскал включатель. По прихожей разлился тускло-оранжевый свет. Обстановка была допотопной, если не сказать убогой. Толстые обои с принтом красного кирпича местами вздулись, планка деревянной вешалки с крючками болталась на одном винте, под ней была постелена пожелтевшая газета, несколько наставленных друг на друга коробок служили опорой для костыля. На другой стене висело страшное мутное зеркало, пыль на котором, впрочем, как и на всем остальном, вероятно, копилась годами.

– Вот тебе и неизвестность. – Я присел, заметив на газете второй винт от вешалки.

– Да нормально.

Ева, не раздеваясь, прошла мимо меня.

Заглянула в ванную, туалет, на кухню, в одну из двух комнат и резюмировала:

– Ладно. Не привыкать. Придется в выходные драить тут все. Чайник, кстати, не электрический и со свистком.

– А заварка, наверное, собрана в восемнадцатом веке.

Я вкрутил винт пальцами в его старое отверстие и выровнял вешалку.

– Не исключено. – Сняв дубленку, Ева бесстрашно повесила ее на крючок. Вешалка выдержала. – Нам повезет, если она вообще есть.

– Могу сходить в магазин, – предложил я.

– Лучше прогони, пожалуйста, таракана. Он на кухне над раковиной сидит.

Оставляя за собой мокрые следы, я решительным шагом направился на кухню. Таракан, видимо, почувствовав мой суровый настрой, рванул убегать и успел спрятаться за кухонный шкафчик раньше, чем я нашел, чем его прибить.

– Прости, – сказал я Еве. – Упустил гада. Но здесь нужно все дихлофосом обработать.

– М-да. – Она тяжело вздохнула. – Что‑то даже чай расхотелось.

– Хочешь, пойдем в кафе? – предложил я. – Здесь на соседней улице есть хорошее место.

– Нет, спасибо. Начну убираться.

– Тебе помочь?

– Пока не нужно, но это не значит, что завтра не понадобится. Кто знает, что тут еще сломано.

Она вышла меня проводить.

– Тогда до завтра. – Мне хотелось побыть с ней еще, но настаивать я не решился. – Во сколько лучше прийти?

– К часу сможешь? Я как раз вещи перевезу.

– Конечно смогу.

В это время у меня была пара, на которой раздавали зачеты автоматом, но я боялся, что позже Ева не сможет.

– Спасибо, Митя. Была очень рада тебя встретить!

– Да не за что. Только я не Митя.

– А кто? – Зеленые глаза Евы расширились от удивления.

– Меня зовут Ян. – Я протянул руку и пожал ее ладонь. – Приятно познакомиться.

– Я что, впадаю в маразм? – с опаской проговорила она.

– Вовсе нет. – Я был доволен, что смог ее заинтриговать. – Завтра все тебе расскажу. А ты готовься рассказывать о себе.

По сути «Дофамин» представлял собой масштабную ролевую квест-игру, в которой несколько команд, соревнуясь друг с другом, должны были пройти через якобы населенный призраками и мистическими существами лес и встретиться в финальном поединке, сражаясь за родовой камень.

Подобные развлечения мне были совершенно чужды. Но их обожал Митя.

В первые два дня, пока мы жили в арендованном лагерем доме отдыха и проходили инструктаж, я даже разработал план побега. Придумал, как объяснить свой внезапный отъезд родителям, изучил маршруты местных автобусов, договорился с Игорем пожить у него на даче, выбрал время так, чтобы меня никто не стал останавливать, однако ребята из моей команды узнали об этом и сдали меня кураторам. Ведь если бы я сбежал, то «Милори» (наша команда) потеряла одного участника, а это существенно снижало вероятность ее победы.

Встреча с Евой произошла на третий день пребывания в лесу, когда мы вышли к домику Мховой бабки. К тому времени я уже оставил попытки свалить из лагеря и смирился со своим пребыванием в нем как с неизбежным.

Дом Мховой бабки напоминал типичную ведьминскую избушку: низенький бревенчатый с парой неровных окошек и каменной печной трубой, торчащей из покрытой мхом крыши.

В девять часов вечера в лесу сгущались сумерки, и после жаркого дня тянуло прохладой.

Бабка вышла к нам замотанная в серое болтающееся лоскутами тряпье, опираясь на толстую кривую палку. От нее нам был нужен кусок карты леса, маршрут, по которому предстояло идти.

И мы ждали, что она станет загадывать загадки, как это делали другие персонажи игры, но вместо этого бабка усадила нас на землю вокруг глиняного котла, а из-за домика появились бесшумно двигающиеся фигуры в темных одеждах и глубоких капюшонах. Они разожгли огонь под котлом и принесли скрипучее плетеное кресло.

– Там, где небо сходится с землей, прядут бабы тонкими нитями серебристые облака, веют ветры оттуда полуденные, шелестом листьев судьбу предсказывают, – заговорила бабка загробным голосом. – За молочной рекой сочится из камня вода живительная, может она жизнь подарить, а может и забрать. Знают об этом лишь черные вороны да тени бездушные.

Все остальные участники команды завороженно слушали ее, а я не мог. Вот уже три дня мне казалось, будто я оказался в дурдоме, и после изнурительного хождения по лесу меньше всего хотелось подыгрывать в этой нелепой сценке.

Так что я просто откинулся на спину и прикрыл глаза.

– Волнами травы золотые колышутся, бредет средь них дед белый, высоченный, вплетает пышногрудая дева красные маки в пшеничные косы, катится румяный каравай по скатерти-дорожке до самого края мира. Всколыхнется чувство в груди непонятное – легче ветра становится, опустится – тяжелей земли.

Я уже почти задремал, как кто‑то пнул меня в бок:

– Сядь, пожалуйста, она скоро закончит.

Вначале я подумал, что это Салем – наша кураторша. Она вечно шпыняла меня за то, что я «порчу всем настрой», однако вместо нее надо мной стояла фигура в плаще. Лица под капюшоном было не разглядеть, но голос явно принадлежал девушке.

– Я пока полежу.

– Это всего пять минут.

– Целых пять минут? Не.

– Что ты как маленький? – зашипела она, наклоняясь. – Пожилой человек для вас старается, распинается, можно же проявить уважение? У нее сегодня с утра давление было.

Девушка меня пристыдила, и я сел:

– Ладно, но только пять минут.

Фигура растворилась среди деревьев, а через три минуты бабка закончила заговор и тени в плащах раздали участникам команды пиалы, чтобы пить из котла бурду, которая была там намешана.

«Приворот», как назвала его бабка, пах кислой ягодой, гвоздикой и имбирем и был горячий, как глинтвейн.

Сделав глоток, я уже приготовился выплюнуть то, что набрал в рот, но вкус неожиданно оказался приятным. И, выпив полную пиалу, я подумал, что нужно потом спросить у бабки рецепт.

Горячая жидкость приятно растеклась по желудку и тут же разогрела кровь.

Оставшийся дневной свет собрался возле потрескивающего огня, а из густоты леса стремительно надвигался мрак.

Заиграла музыка: негромкая, ритмичная, словно идущая из чащи леса, и тени в плащах, обступив кресло Мховой бабки, двинулись по кругу, плавно пританцовывая. Вся команда зачарованно следила за их танцем. Я тоже.

– Там, где по небосклону ходит черное солнце, нет ни времени, ни расстояния, – снова затянула Мховая бабка, – там все бесцветно и пусто. Там скитаются неприкаянные души и обитают демонические создания. Никто из живущих не вправе их беспокоить, а призвав, не в силах вернуть назад. Мои тени проведут вас через мрак, но только покуда связь эта крепка, вы в безопасности.

А потом стало происходить странное. Бабка подзывала нас к себе по одному и привязывала один конец длинной веревки на запястье участника команды, а другой – на руку девушки-тени в плаще.

Объяснение Салем, для чего это делается, я прослушал, но, как потом растолковала мне Ева, мы должны были пережить полное погружение в потустороннее и мистическое.

Веревка символизировала связь тени с ее хозяином и растягивалась метра на три, что в густом ночном лесу было подобно якорю. Она цеплялась за кусты и заставляла обходить каждый ствол только вдвоем.

Я сразу догадался намотать большую ее часть на локоть и идти за своей тенью след в след, но стоило нам немного удалиться от домика, как расстояние между парами стало увеличиваться, и уже через несколько минут вся команда разбрелась в разные стороны. Переговариваться было нельзя, Мховая бабка предупредила, что в «царстве мертвых» необходимо соблюдать тишину. За этим следили тени. Сами они не разговаривали и при малейшем нарушении правил должны были списывать с игроков баллы.

Возможно, кто‑то и получал удовольствие от подобных извращений, но точно не я. Спотыкаясь о коряги, врезаясь в стволы и напарываясь на ветки, я проклинал себя за малодушие, которое проявил, согласившись подменить брата.

Капюшон с моей спутницы слетел, когда мы перелезали через поваленное дерево. Веревка зацепилась за сук и отдернула девушку назад. Я едва успел подхватить ее, однако в следующий же момент моим глазам предстала устрашающая голова горгоны с волосами-змеями.

– Вот блин! – Я шарахнулся в сторону. – Жуть какая!

Неожиданно девушка прыснула.

– Мы, вообще-то, в царстве мертвых, забыл?

– Угу. Теперь ты снимешь с меня тысячу пятьсот баллов.

– Не сниму.

– Ты тоже не должна со мной разговаривать.

– Знаю, – в ее голосе угадывалась улыбка, – но про тебя никому не расскажу.

– А так можно?

– Слушай, это же игра, и все всё понимают. – Она вернула капюшон на голову.

– Тогда, может, сделаем передышку?

– О’кей, – запросто согласилась она и остановилась: – Хочешь жвачку?

Девушка протянула на ладони белую подушечку «Орбита», и я, не церемонясь, взял ее.

Сев на корточки возле толстой сосны, мы привалились к ней спинами.

– Не понимаю, – сказал я, – мы потерялись или так задумано? Разве команда не должна держаться вместе?

– Так задумано, – заверила она. – Не волнуйся.

– Далеко еще идти?

– Ну… – Она неопределенно пожала плечами. – И да и нет.

– Это как?

– Ну, как в Алисе. Нужно бежать со всех ног, чтобы оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать вдвое быстрее! Когда рассветет, точно выйдем.

– Как ты вообще в этой темноте понимаешь, куда идти?

– Честно? Никак.

– Тогда куда мы идем?

– Мы бродим по царству мертвых. Кажется, кто-то плохо слушал задание.

Когда девушка поворачивала ко мне голову, я видел блеск ее глаз и мог различить очертания улыбки. От нее пахло сандалом, ароматизированным маслом и цитрусовой жвачкой.

– Значит, никуда не идем?

– Конечно нет. Мы кружим неподалеку от домика. По ночному лесу я и одна не пойду, даже зная основные маршруты. Здесь можно реально забрести в дикую глушь – повезет, если найдут спасатели.

– Класс! И как же ты выбираешь, куда идти, чтобы не заблудиться?

– У меня вот. – Отодвинув полу плаща, она показала пристегнутый к ремню на поясе гаджет с красным огоньком.

– Рация? – предположил я.

– Вроде того. Когда сигнал теряется, нужно возвращаться.

– А мы можем тогда никуда не ходить? Просто посидеть здесь до утра, а когда рассветет, спокойно дойти до деревни?

Девушка многозначительно уставилась на меня сквозь черноту ночи.

– А ты думаешь, для чего я тебе все это рассказываю?

– Серьезно? – Я обрадовался. – Ты не против?

Неподалеку страшно ухнул филин, и мы вздрогнули.

– Знаешь, почему нам всем запрещают разговаривать? – Она понизила голос до шепота: – Потому что есть вероятность, что вы услышите друг друга и поймете, что блуждаете в трех соснах.

– Офигеть! – с чувством выдохнул я. – И кто все эти задания выдумывает?

– Без понятия. Я актриса и делаю, только что говорят. В целом это даже интересно. И платят хорошо. Ева. – Она протянула руку. – Я – Ева.

– Митя, – нехотя назвался я, отвечая на рукопожатие, – я бы предпочел свое имя, но конспирация была важнее. – А тебя точно не накажут?

– Ну что ты как маленький? Накажут, если сдашь меня.

– Я не сдам. Зачем мне это? Я тебе очень благодарен.

Какое-то время мы сидели молча, прислушиваясь к ночным звукам.

– Если хочешь, можем дойти до озера и искупаться, – неожиданно предложила Ева.

– Отличное предложение! – обрадовался я. – Я в деле.

– Кажется, мне повезло с напарником. – Ее ироничный тон позабавил, и я сразу проникся к ней доверием.

– Ты уже так делала?

– Сто раз. – Она поднялась. – А еще я предлагаю развязаться.

Глава 2

На следующий день ровно в час с рюкзаком за спиной я стоял перед дверью Евиной новой квартиры. В рюкзаке у меня был баллончик средства от тараканов, молоток, отвертка, суперклей, прозрачный скотч, тапочки, спортивные штаны и футболка, которые не жалко испачкать, если понадобится возиться в грязи, бутылка воды, коробка пакетированного чая и штук двадцать пирожков с вишней собственного производства. Я подготовился основательно, рассчитывая произвести на Еву самое лучшее впечатление.

– Ого! – воскликнула она с порога, увидев рюкзак. – Переезжаешь ко мне?

– А что, так можно? – не растерялся я.

– Ну… – Ева кокетливо вскинула одну бровь, – если разделить оплату квартиры на двоих, получится выгодно, но проблема в том, что здесь даже для одного нет кровати. Кресло раскладывается, только оно узкое и продавленное. Даже на корягах в лесу спать было приятнее.

– Вот это да! – Я повесил куртку на все еще державшуюся вешалку. – Первый раз вижу квартиру без кровати.

– Она, наверное, есть, но в запертой комнате.

На Еве были серые джинсы в обтяжку и красно-синяя олимпийка в стиле восьмидесятых, на ногах – сетчатые черные кроссовки без шнурков.

Со вчерашнего дня в квартире стало заметно чище. Костыль и газета исчезли, на месте коробок появилась узкая этажерка, мутное зеркало заблестело. На кухне и в ванной тоже все было перемыто.

– Ну ты даешь! – восхитился я. – Когда же ты успела опробовать кресло?

– До пяти возилась, а в девять встала. Но это ничего. Три чашки кофе меня спасли.

Ева смотрела с улыбкой, в ее задорно блестящих глазах не было ни намека на сон или усталость. Впервые я смог как следует ее рассмотреть. Не в тени капюшона, серости предрассветных сумерек или за пеленой снегопада, а в спокойной, пусть и не самой уютной, но домашней обстановке.

И то, что я видел, с каждой минутой нравилось мне все больше. Но дело было даже не в ее дикой, лесной, этнической красоте, которую она нарочно подчеркивала дредами, создавая образ девчонки-маугли. Сильнее всего, как и в тот раз на озере, меня тянуло к ней ощущение узнавания. Словно она уже близка настолько, что я все о ней знаю: и что она любит, и от чего грустит, какие у нее страхи, мечты, ожидания. Как успокоить ее и рассмешить. Странное, необъяснимое собственническое чувство, будто она принадлежит мне.

Наверное, так проявлялась влюбленность, просто в подобной форме со мной это было впервые.

– У меня для тебя кое-что есть. – Я решил сразу зайти с козырей, выкладывая на кухонный стол пирожки. – Это к чаю.

– Домашние? – Ева тут же раскрыла пакет и с упоением понюхала содержимое. – Вкуснота! Они с ягодами?

– С вишней.

Она одобрительно кивнула:

– Класс! Мама делала?

– Не-а. Мама теперь редко печет.

– Бабушка?

– Они мои и посвящаются тебе, – выдал я не без гордости.

– Серьезно? – Достав один пирожок, Ева принялась его с пристрастием разглядывать.

– Алиса, это пудинг! Пудинг, это Алиса, – пошутил я, припоминая сказку Кэрролла – мультфильм.

Ева прыснула. Улыбка у нее была очень заразительная.

– Давай кусай уже его, – поторопил я. – С нетерпением жду оценки.

– Ты реально сам их приготовил? – Она недоверчиво прищурилась.

– Вот этими руками. – Я раскрыл перед ней ладони.

– Так… Что тут у нас? – Отложив пирожок, Ева с интересом посмотрела на них. – Удивительно четкие линии. Ты, наверное, очень спокойный человек?

– Спокойный, – согласился я. – Что-то еще?

Она взяла мои руки в свои, и от нее успокаивающе повеяло сандалом и нежностью.

– Ты умный, независимый, и у тебя много девушек.

– Ошибаешься. – Я с любопытством наблюдал, как она, занавесившись дредами, разглядывает мою руку. – Девушки у меня нет ни одной. А с остальным я согласен.

– Почему же у тебя нет девушки? – Она подняла голову, и мне сразу захотелось ее поцеловать, но это было бы слишком поспешно.

– А что, если я искал именно тебя?

Будь на ее месте кто‑то другой, я бы вряд ли решился выдать нечто подобное, но с Евой было легко, и она отлично улавливала иронию и считывала непроизнесенное.

Однако в этот раз она неожиданно посерьезнела:

– Ты вспомнил?

– Что вспомнил?

– Все-все.

– Я тебя не понимаю.

– Ладно. – Она снова улыбалась. – Я не тороплю.

– Ты говоришь про озеро? Или о том, что случилось в лесу?

– Не будем об этом. – Она прикрыла мне рот ладонью, и я, воспользовавшись моментом, потянулся к ней, но поцеловал только через ее лежащую у меня на губах руку.

– Слушай, Митя, то есть Ян, сколько тебе на самом деле лет? – Ева отстранилась и посмотрела с деланой строгостью. – Для семнадцатилетки ты какой-то чересчур продвинутый.

– Продвинутый? Уверена, что подобрала нужное слово? – Я все еще был взбудоражен несостоявшимся поцелуем.

– Вполне. – На Евиных щеках играл румянец, и я понял, что смутил ее.

– Ну ладно, ты меня спалила. Мне двадцать.

Рассмеявшись, Ева взяла чайник, наполнила его водой и поставила на плиту с электрическими блинами.

– А мне двадцать четыре. Просто чтоб ты знал, если в следующий раз снова соберешься мне что-то посвятить.

– Это нестрашно. Я однажды посвятил голубцы своей бывшей учительнице по русскому. А она древняя старуха с трясущейся головой. Так что возраст тут не имеет значения.

– Ну спасибо. – Ева смеялась. – Чем же она заслужила такую честь?

– Голубцы получились отвратительные, безвкусные, мягкие и по итогу развалились на сковородке.

– Пирожки тоже безвкусные?

– Слушай, ну не сравнивай себя с противной занудной теткой, которая за всю школу смогла научить меня только тому, что «не» с глаголом пишется раздельно. Пирожки вышли отличные. Все очень просто: каков человек, таково и посвящение.

– Ох, Ян. – Не переставая улыбаться, Ева покачала головой. – Не таким я тебя запомнила.

– Лучше или хуже?

– Там, в лесу, ты выглядел напуганным, а теперь вижу – за словом в карман не полезешь.

– Это я был напуганным? Неправда! – Стало обидно, что она так обо мне подумала. – Я тогда просто устал и ненавидел этот лагерь всеми фибрами души.

– Что? Фибрами? Кажется, ты преуменьшил заслуги своей учительницы русского языка. – Она опять развеселилась.

– Это я просто книжки читаю, и там попадаются умные слова.

Мне очень нравилось, когда она улыбалась, поэтому я никак не мог прекратить выпендриваться.

– Я тоже люблю читать. – Ева выставила на стол чашки, и я, торопясь достать свой чай, выронил из рюкзака отвертку. – Особенно вслух. Тогда переживания от книги получаются в два раза сильнее.

– Кому ты читаешь вслух?

– Брату.

– У тебя маленький брат?

– Он уже не маленький, но постоянно просит, чтобы я ему читала.

– А мне почитаешь?

– Хорошо. Что ты любишь?

– Что ты выберешь.

– Договорились. Я подумаю. – Она замерла с пакетиком чая, болтающимся на тонкой веревочке. – Расскажи лучше о себе.

Когда меня просили рассказать о себе, я всегда терялся.

В целом у меня все хорошо, и я даже считаю себя счастливым человеком. У меня добрые, понимающие родители, брат, которого я люблю, нормальный колледж, немного собственных накоплений и жизненная цель.

Мама говорит, что я родился сразу взрослым: не капризничал, не баловался, не ломал игрушки, спал по ночам спокойно и хорошо кушал. Легко собирался в детский сад по утрам, аккуратно вешал вещи в шкаф и запросто научился читать.

Мне не требовалось объяснять одно и то же по сто раз. Я все понимал и делал как надо.

Потому, когда у меня начались проблемы в школе, мама отказывалась в это верить. Но вскоре на родительском собрании учительница объяснила ей, что я невоспитанный, упрямый и дерзкий, вечно вступаю с ней в споры и доказываю свое мнение, что совершенно недопустимо перед лицом всего класса.

С учителями у меня никогда не складывалось. Они все время пытались заставить меня что‑то делать, а я так не привык. Надо мной не нужно было стоять, тыча пальцем в тетради, и повышать голос. Для чего отнимать телефон, если я знаю, что списывать нельзя? И как можно обвинять меня во лжи, когда я ни разу не пользовался готовыми домашними заданиями из интернета?

В средних классах у меня начался подростковый бунт с вытекающими последствиями. Учебу я забросил. Да и зачем, если дисциплинарные двойки по-любому сводили итоговые оценки к троякам? А учителям стал хамить уже осознанно, со знанием дела, находя в этом определенное удовлетворение и компенсацию несправедливости.

Переход в колледж принес огромное облегчение. Обстановка там была совсем другая: хочешь – учись, не хочешь – забирай документы. Правила предельно простые, и меня они более чем устраивали. Ко мне никто не докапывался и ничего не требовал. Я был сам себе хозяин, успокоился и больше ни с кем не воевал.

Главным моим интересом стала кухня и приготовление еды. В своих амбициозных мечтах я собирался открыть собственный ресторан. Эта идея родилась, когда мы всей семьей отдыхали в Ульцине и познакомились с Алексом – владельцем маленького рыбного заведения, который рассказывал увлекательные байки о поварах, семейных рецептах, особенностях приготовления блюд, посетителях и конкурентах. Это неожиданно погрузило меня в мир, где волшебным образом сочетались свобода и дисциплина, творчество и правила, личная ответственность и коллективный труд, возможность неплохо зарабатывать и одновременно приносить пользу.

Так что в колледж я ушел не только сбегая от школы, а потому и учился старательно и с большим интересом. Иногда получалось подрабатывать в кафе или на фудкортах. На половину полученных денег я покупал домой продукты, а вторую частично откладывал, стараясь как можно меньше расходовать на себя. Вредных привычек я не имел, за модой особенно не гонялся, по клубам ходил редко, а тратился в основном когда встречался с Инной. Но то было в прошлом.

– Я поехал в «Дофамин» вместо брата. – Чем не информация «о себе»? – Он заболел, а родителям стало жалко терять путевку. Деньги за нее было не вернуть. Вот потому я не Митя, а Ян. И учусь не в школе, а в кулинарном колледже. И поэтому мне не нравилось почти все, что происходило в лагере.

– Про это я помню. И очень тогда удивилась – все остальные ребята были в восторге. Организаторы из кожи лезли вон, чтобы создать мистическую атмосферу. Там приглашенных мобов было больше, чем участников. Спецэффекты, техника… Локации строили под вас. Костюмы…

– По-настоящему мистическим было только ночное купание, а остальное – просто подделка.

В тот момент я готов был поклясться, что прочел в ее ответном взгляде нечто похожее на надежду, но потом Ева просто пожала плечами, разломила пополам пирожок и надкусила его.

– Ммм, – протянула она с набитым ртом, закатывая от удовольствия глаза. – Кажется, только что я перестала жалеть о нашей самоволке – ведь если бы не она, никогда бы не попробовала эту вкуснотищу.

Ночное купание, несмотря на мое стойкое неприятие «Дофаминовых» игр, оказалось действительно самым лучшим воспоминанием о лете.

Ева вывела меня к сверкающему лунным серебром озеру, где мы оба разделись догола и плавали в парной воде на расстоянии примерно двух метров друг от друга, чтобы, как сказала она, никто не стеснялся.

Но все равно от того, что мы были одни, вокруг стояла глубокая лесная тишина, а усталое, искусанное комарами и исцарапанное ветками тело, покачиваясь на легких волнах, испытывало невероятное блаженство, мне казалось, что мы почти касаемся друг друга – и вот именно это и был по-настоящему мистический момент: сакральное таинство слияния душ. Во всяком случае, такое сравнение пришло мне на ум, когда, лежа на спине, я смотрел на зыбкое, предвещающее скорый рассвет небо, вдыхал запах хвои и слышал легкие всплески волн, на которых в такой же позе лежала Ева. Луна бледнела, и мы растворялись в этом озере вместе с ней.

А потом, вытеревшись моим полотенцем из рюкзака, мы сидели на черной накидке с капюшоном, ели сырные крекеры из утреннего пайка, и Ева рассказывала, что носит дреды, потому что поклялась себе, что сострижет их, только когда заработает миллион. Что обожает старого певца Криса Айзека, «Вечное сияние чистого разума», верит в соулмейтов и сбежала от семьи два года назад в поисках свободы.

Лицо у нее оказалось светлое, улыбчивое, курносое и симпатичное, а волосы, скрученные в тугие дреды, привносили в ее облик нечто от лесной дикарки. Фигура ладная, подвижная, с тонкой талией и соблазнительными формами, которые я все же немного подглядел, пока она одевалась, выбравшись из воды первой.

Я тоже что-то говорил, но больше смотрел и слушал. Мне нравилось переживать странную, прежде незнакомую близость. В тот момент, хоть обстановка и располагала, я не думал ни о поцелуях, ни о чем-то таком. Подобные мысли пришли позже, на следующее утро. Но когда мы, прижавшись друг к другу плечами, смотрели на серебристую гладь воды, я испытывал лишь окрыленное удивление от того, что способен на подобные переживания.

– Поможешь немного с комнатой? – попросила Ева, выдергивая меня из приятных воспоминаний в не менее приятное настоящее.

– Конечно! – Я с готовностью вскочил. – Что делать?

Я передвигал кресло, письменный стол и единственный шкаф, меняя их местами, раз десять, а Ева пыталась понять, в каком положении они смотрятся менее ужасно, а когда определилась, попросила аккуратно снять со стены ковер, чтобы потом его можно было повесить обратно. Разрешения на самодеятельность хозяин ей не давал, но она была уверена, что тот не узнает, потому что не приезжал в эту квартиру тысячу лет.

Ковер оказался тяжеленный и висел на тугих веревочных петлях, надетых на вкрученные в бетон небольшие шурупы, и, чтобы снять его со стены, потребовалось немало попотеть. Около двадцати минут я, подобно эквилибристу, балансировал на стуле, весь взмок, стер о шурупы пальцы и потянул шею, но всякий раз, опуская взгляд на Еву и видя, как она радуется каждой освобожденной петле, преисполнялся чувством необыкновенной важности и забывал о всех неудобствах.

Наконец ковер свалился на пол, а я, обессилев, упал сверху:

– Все. Перерыв.

– Забавно. – Ева села рядом по-турецки. – Я только и делаю, что переезжаю из квартиры в квартиру и только сейчас впервые подумала, что было бы здорово иметь свою, где можно делать что хочешь и как хочешь.

– Ты про перестановку и ремонт?

– Я про все. Знаешь, что такое чувство дома?

– Уют? Комфорт?

– Спокойствие. Когда ты знаешь, где ты будешь завтра и с кем, и тебя это не удручает, а выбрасывает такую порцию дофамина, что больше ни о чем и думать не хочется.

– Дофамина. – Я усмехнулся. – Ты тоже одна из этих? Дофаминозависимых?

– Все люди в той или иной степени в нем нуждаются. Когда организму его не хватает, человеку просто не хочется жить. Он видит мир в серых красках и ничему не радуется. А дофамин – это предвкушение счастья, без него люди сходят с ума.

– Актеров в лагере тоже зомбировали дофаминовой теорией? – Я не мог отвести от нее глаз, и слово «счастье» из ее уст прозвучало вдруг так, словно она сама была им.

– Не знаю, я приехала уже подготовленной.

– Расскажи еще про дофамин.

– Хватит! – Ева шутливо шлепнула меня по руке. – Я знаю, что тебе все это не нравится.

– Мне нравится тебя слушать.

– Я бы много что могла рассказать, но точно не сейчас.

– Почему?

– Потому. – Она по-детски показала язык и, встав на четвереньки, подобралась к заваленной всяческим барахлом этажерке. Вытащила с нижней полки старый кассетник и протянула мне: – Вот это древность! Умеешь им пользоваться?

– Не пробовал, но думаю, что смогу. – Я сел и взял у нее магнитофон. – Здесь все как в плеере. Треугольник – плей, квадратик – стоп, кружок – запись, стрелочки – перемотка.

– Ой, а включи его, пожалуйста.

– Тогда давай искать кассеты.

И мы полезли изучать содержимое этажерки, письменного стола и ящиков в низенькой тумбочке. Отвлеклись на коллекцию значков и марок, стопку старых журналов и прочие раритетные штучки, а когда все же нашли пару кассет, обнаружилось, что у магнитофона нет ни шнура, ни батареек.

Но во мне уже загорелся азарт археолога, так что я предложил вскрыть запертую комнату и поискать шнур там. Ева запротестовала, а я нарочно, чтобы подразнить ее, сходил за отверткой и сделал вид, будто пытаюсь взломать замок запертой комнаты. Она принялась оттаскивать меня, отнимать отвертку и выкручивать мне руки. Естественно, воспользовавшись моментом, я обнял ее и снова потянулся за поцелуем, но она увернулась:

– Не нужно.

– Ты с кем-то встречаешься?

– Просто не нужно, и все.

– Я тебе совсем не нравлюсь?

– Не будь ребенком! – неожиданно резко вспыхнула она, отчего-то разнервничавшись. – И оставь эту комнату в покое!

– Ты мне очень нравишься. – Я попробовал взять ее за руку, но Ева тут же упорхнула в комнату и уже оттуда крикнула: – Давай свернем ковер!

И пока мы занимались ковром, а потом и оборвавшимися с петель шторами, я пытался погасить в себе разгорающийся пожар, метался, выбирая между настойчивостью и смирением, потому что Ева, казалось, была соткана из неопределенности.

Но когда я стал собираться домой, она сказала:

– Если хочешь, приходи завтра к четырем. Я в кондитерской работаю, принесу что-нибудь вкусненькое и посвящу его тебе.

– Ты тоже готовишь? – обрадовался я.

– Нет, я всего лишь менеджер по работе с клиентами. Принимаю заказы и проверяю, чтобы их выполнили в срок и довезли до места. Иногда нам разрешают забирать брак или просрочку, которая на самом деле не просрочка.

Но меня уговаривать не стоило. Ради Евы я мог съесть любую просрочку. Я уже чувствовал, что по уши влюбился, хотя она и была на четыре года старше и дала понять, что я для нее маленький. Все это не имело никакого значения. Я всегда был упрямым, с самого рождения. И решил, что буду добиваться ее во что бы то ни стало.

Глава 3

Весь вечер до ужина я слушал Криса Айзека и мучился, но не от его душестрадательной музыки, а из-за того, что протупил и не взял у Евы номер телефона. А мне так хотелось написать ей или позвонить, чтобы просто услышать голос!

Вместо этого пришлось разговаривать с Инной, моей однокурсницей, с которой прошлой весной мы недолгое время встречались.

– Почему ты не приехал получать зачет? – Тон Инны всегда звучал требовательно.

– Не получилось.

– Трудно было написать? – В упреке слышалось скорее беспокойство, чем претензия, но меня это не волновало.

Наши отношения давно зашли в тупик, и я не раз говорил ей об этом, но Инна отказывалась верить. Типа ее внимания добивались все парни, как посмел пренебречь им я?

– Извини. Форс-мажор.

– Надеюсь, без последствий?

– Все в порядке.

– И где ты сейчас?

– Дома.

– Ладно, – после небольшой паузы произнесла она, – будешь должен. Я уговорила препода поставить тебе зачет.

– Спасибо! – Это была отличная новость. – Уже начинаю копить.

– Что копить?

– Как что? Деньги, конечно, чтобы погасить долг.

– Глупый ты, Чёртов.

– Какой есть.

– Завтра придешь?

– Надеюсь.

– Тогда до завтра.

– Пока!

Вечером за ужином отец развлекал нас историями о том, что у них на работе завелся Санта-хакер, рассылавший сотрудникам офиса внутренние письма от имени гендиректора компании, и, угрожая увольнением, требовал выполнять забавные вещи: прийти на работу в нелепой одежде, подарить коллеге подарок, сделать откровенное признание и всякое другое, обыгрываемое как «предновогодние чудеса». И, прежде чем эта шутка вскрылась, несколько человек попались на удочку.

Мама громко хохотала, Митя фантазировал, как было бы здорово разыграть вот так одноклассников, и переживал за судьбу хакера, на которого настоящий гендиректор написал заявление в полицию и которого теперь искали как преступника.

Я же совершенно не мог сосредоточиться на разговоре, перескакивая с одного эпизода сегодняшнего дня на другой.

Вспоминал, как Ева радовалась снятому со стены ковру и как я боролся с ним, скручивая, а через пять минут ковер раскрутился, свалился на штору и оборвал на ней несколько петель. Как я держал Еву на руках, пока она снимала эту шторину, после чего она решила, что я хожу качаться в зал. Как мы смеялись над найденными в письменном столе журналами «Колхозница» и перебирали коллекцию металлических значков времен СССР с олимпийскими мишками и профилями Ленина.

– Эй, ку-ку. – Мама пощелкала у меня перед носом пальцами. – Третий раз спрашиваю, есть будешь?

– Что? – Я рассеянно вскинулся.

– Чего это ты сегодня такой задумчивый? – участливо поинтересовался отец.

– Сессия.

Митя недоверчиво хмыкнул.

– Не успеваешь сдать? – забеспокоилась мама. – Нам готовиться к неприятным сюрпризам?

– Четвертый курс. Какие тут могут быть сюрпризы?

– Ла-а-адно. – Отец добродушно потрепал меня по волосам. – Не грусти. Все наладится.

– Кажется, кто-то влюбился, – шутливо подмигнул мне брат.

Внешне мы с ним очень похожи: тот же рост, ширина плеч, каштановый цвет волос, серые глаза, но в остальном между нами ничего общего.

Митя – неунывающий оптимист и увлеченный тусовщик.

Я же по большей части сам по себе. Не то чтобы замкнутый или нелюдимый, но в сторонней поддержке и одобрении не особенно нуждаюсь, а компании люблю изредка и ненадолго.

– Влюбится он, как же! – поморщилась мама. – У нашего одежного шкафа больше чувств, чем у твоего брата.

– А что с нашим шкафом? – усмехнулся отец.

– Лучше бы спросил, что с нашим сыном.

– А с сыном что?

– Он расстался с Инной, – трагически объявила мама.

Отец украдкой бросил на меня ироничный взгляд и с театральной строгостью нахмурился:

– Как ты посмел так поступить?!

Громко хохотнув, Митя поддержал отца:

– Да, отвечай немедленно, чем она тебе не угодила?!

– Я расстался с ней в мае. А сейчас декабрь! – фыркнул я.

Мама с осуждением покачала головой:

– Я знаю, что это проблема вашего поколения. Неумение любить. Вы расчетливые и эгоистичные, но прикрываете это великими теориями об эмоциональной независимости, самодостаточности и персональных границах.

– Неправда, – парировал Митя, – я вот ничем не прикрываюсь.

– Ты? – Мама посмотрела на него с укоризной. – Ты просто спекулируешь своими внешними данными и используешь симпатию девочек в личных целях, а это тоже эгоизм! Не понимаю. С детских лет твержу вам о ценности любви как неотъемлемой части человеческой жизни на всем ее пути, и вот что в итоге получилось.

– Ну вот чего ты завела? – Отец накрыл ее руку ладонью. – Будь я на их месте, тоже не торопился бы примерять на себя столь ответственный груз.

Отодвинув от себя тарелку, я поднялся:

– Кто хочет, может доесть.

– Яник! – Мама тоже вскочила и обняла меня за плечи. – Ну ты чего? Я же просто рассуждаю. Конечно, только тебе выбирать. Я ведь просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо. И чтобы все были счастливы.

– Знаю, мам. – Я поцеловал ее в щеку. – Все обязательно будет хорошо. И у меня, и у нас всех. А сейчас я просто не голоден.

Мама обожала всевозможные любовные истории. У нас весь дом был завален ее маленькими белыми книжечками в мягкой обложке – любовными романами. Инну она знала лишь по фотографиям, но называла «куколкой» и радовалась, что и у старшего сына наконец наладились «отношения». Однако отношения эти длились от силы четыре месяца, а вспоминала она о них уже больше полугода.

На следующее утро я проснулся в отличном настроении. Только собирался в колледж дольше обычного. Не мог выбрать, какой свитер лучше надеть, и так тщательно брился, что на нижней стороне подбородка и немного на шее высыпало раздражение, покрасневшее еще больше после того, как я помазал его маминым смягчающим кремом. Попытался стереть крем полотенцем, но сделал только хуже, натер кожу так, что она стала малиновой. В итоге замотался шарфом, очень надеясь, что к вечеру все пройдет.

– Ты сегодня странный, – заметила Инна после второй пары.

– И в чем же странность?

– Выглядишь таким довольным, как будто всю сессию уже закрыл.

Инна была натуральной блондинкой с тонкими чертами лица и белозубой улыбкой, которую она носила как маску, потому что без улыбки лицо ее выглядело злым.

– А, нет, конечно. Просто… Настроение хорошее.

– Что у тебя за секрет? – Она подошла вплотную и подняла голову, будто в ожидании поцелуя.

– Нет никаких секретов. – Я улыбался, но слегка отодвинулся.

– Я тебя уже хорошо изучила, Чёртов. – Инна твердо смотрела в глаза. – Давай колись, что у тебя там приключилось, из-за чего ты пропустил зачет.

Я вдохнул поглубже:

– Да ничего не приключилось, не выдумывай. Скоро Новый год. Атмосфера такая. Праздничная.

– Только не нужно держать меня за дуру. От тебя пахнет Пако Рабаном. Ты с кем-то встречаешься?

Ее настойчивость раздражала.

– Я тебе очень благодарен за зачет, но хочу напомнить, что мы больше не встречаемся. Какая разница, чем я надушился?

– Пако Рабаном ты пользуешься по праздникам. Она из колледжа? Я ее знаю?

– Нет, – отрезал я. – Не знаешь.

– А свитер красивый, – одобрила Инна. – Что неудивительно, ведь это я тебе его подарила.

Вот с этим вышел явный прокол: я совсем забыл, что свитер – подарок Инны на двадцать третье февраля, как раз перед тем, как мы начали встречаться.

– Так я его и надел специально, чтобы тебе приятное сделать. Как благодарность за зачет.

– Знаешь, Ян, – она хоть и не была особо проницательной, но на мою отмазку не купилась, – говорят, что существует три вида парней: умный урод, веселый дебил и красивый козел. Так вот ты – последний вариант.

Она демонстративно ушла, вероятно, считая, что я должен испытывать раскаяние и угрызения совести, но ничего подобного я не испытывал.

Я решил подарить Еве цветы. Точнее, цветок. Розу. Заявиться с букетом было бы чересчур пафосно и нелепо, с учетом того, что я не до конца понимал, как она ко мне относится, а навязчивость могла ее отпугнуть. Но одна роза – это просто маленький знак внимания, который запросто можно расценить как дружескую симпатию.

Зимой донести цветок через пару кварталов не заморозив, целая проблема. Под курткой можно помять, в газете – ненадежно. Пришлось сначала завернуть розу в газету, которую я раздобыл возле почтовых ящиков, и уже потом сунуть ее за пазуху.

Вышел я немного раньше времени, и торопиться не стоило, но было холодно, поэтому я все равно почти бежал, переживая не за себя, а за сохранность цветка.

Снега навалило столько, что ноги заплетались, я пропотел и одновременно продрог. Брюки промокли от снега, пряди волос, торчащие из‑под капюшона, заледенели. И я уже мечтал лишь о горячем чае, как непроизвольно замедлился, заметив в тусклом освещении фонаря перед подъездом Еву с непокрытой головой и в дубленке нараспашку, а перед ней человека в черном. Судя по телосложению и спортивному крою куртки с глубоким капюшоном, почти полностью закрывающим его лицо, человек этот был довольно молодой. Он стоял очень близко к Еве, и позу его можно было назвать угрожающей.

Почувствовав неладное, я бросился к ним. Ева заметила меня первой и взмахнула рукой, показывая, чтобы я не подходил. Парень обернулся. На нем была черная маска – из тех, что носят, защищаясь от инфекции.

В ту же секунду он подхватил Еву на руки и, перекинув через плечо, понес в сторону припаркованной неподалеку машины. Ева взвизгнула и принялась вырываться.

– Эй, – заорал я, подбегая к ним. – А ну, отпусти ее!

– Все нормально. Это наши семейные дела, – глухо проговорил парень, опуская Еву на землю.

В ее глазах читался испуг, но она предупреждающе выставила перед собой руку:

– Ян, пожалуйста, не вмешивайся.

Только как я мог не вмешаться? Схватил ее за руку, потянул на себя и в ту же секунду получил крепкий удар в нос. Из глаз брызнули слезы.

– Иди домой, я тебе потом позвоню, – торопливо проговорила Ева, высвобождая руку.

– Какое «домой»? – Кажется, я кричал, морозный воздух обжигал горло. – Что происходит?

Парень снова попытался достать меня кулаком, но Ева его остановила.

– Прошу тебя! – произнесла она с какой-то особенной многозначительностью. – Остынь и не лезь.

Она сама села к нему в машину на заднее сиденье, и они медленно покатили по двору. Я сразу посмотрел на номер, но он оказался так сильно измазан грязью, что разобрать цифры не получилось. А потом опустил взгляд и под ногами, на том месте, где стояла Ева, заметил на снегу что‑то темное. Наклонился и поднял уже слегка припорошенную снегом связку ключей.

Глава 4

Дома еще никого не было. Я сразу забрался в горячую ванну и долго лежал в ней, согреваясь и не переставая думать о том, что случилось. А когда вышел, брат уже вернулся из школы. Музыка орала на всю квартиру, сквозь нее надрывно пищала микроволновка, пахло чесноком и специями.

– Ты чего это тут? – Увидев меня, Митя приглушил музыку. – Говорил же, что уйдешь.

– Я чему‑то помешал?

– Нет, но… – Он замялся.

– Ждешь гостей?

– Нет!

Чересчур поспешный ответ означал, что я угадал.

– Зови кого хочешь, мне все равно. И достань уже курицу из микроволновки!

– Посидишь тогда в гостиной или на кухне? – осторожно попросил он.

– Угу. – Взяв со стола ноутбук, я осмотрелся, прикидывая, что может еще понадобиться, заметил все еще завернутую в газету, но изрядно помятую розу и передал Мите: – На вот, гостям подаришь.

– Все хорошо? – Не глядя приняв сверток, он с беспокойством заглянул мне в лицо. – Ты не заболел?

– Пока не знаю. Просто замерз.

– У тебя вид, будто с тебя требуют миллион, а ты не знаешь, где его взять.

– Да дурацкая ситуация сейчас произошла.

– Ну… – Митя замер в ожидании продолжения. – И?

Я тяжело вздохнул:

– Пришел к знакомой девчонке, а ее у меня на глазах схватил какой-то тип, посадил в машину и увез.

Рот брата приоткрылся.

– А ты чего?

– Я ничего. Рыпнулся, получил в нос и смотрел, как они уезжают.

– Жестко. – Брат выглядел озадаченным.

– Ладно. Не совсем так. Она сказала, что все нормально и чтобы я не лез, но я видел, что не нормально.

– А, – Митя отмер, – тогда ладно. Все понятно. Любовные разборки. Какой-нибудь ее бывший чел, и она с ним так мирится. У меня похожая история была. Она нарочно со мной флиртовала, чтобы он ревновал и пришел извиняться. Ну он и пришел, только сначала на меня наехал. Девчонки так любят подставлять.

Звучало правдоподобно. Я хотел еще рассказать ему про ключи, но раздался заунывный сигнал домофона, и Митя отправился встречать своих «гостей».

С другой стороны, бывшие не надевают скрывающую лицо маску и не залепляют номера машины грязью.

Но Ева была такой девушкой, что наверняка нравилась многим парням, и большинство из них были ее возраста, а то и старше. Для чего ей тогда, спрашивается, приглашать на чай малолетнего меня, принимать комплименты и подпитывать надеждой?

Однако эти мысли я тут же отмел. К Еве они не имели отношения, хотя и казались разумными. Я четыре года проучился в кулинарном колледже и неплохо разбирался в психологии девчонок. Да и надеждой, по правде говоря, я подпитывался сам. Ева ничего нарочно не делала. Потому-то я на нее так и запал, что видел в ее глазах искренность.

– В детстве я мечтала оказаться вот так ночью в лесу, – сказала она, когда после купания мы сидели на берегу озера и ждали рассвет. – Считала, что во мне течет кровь оборотней, и верила, что полнолуние придает мне сил. Думала, стоит попасть в лес, как откроется мое истинное предназначение.

– Стать волчицей и носиться по лесу со своей стаей?

– Нет. За мной должен был прийти оборотень-медведь и забрать в свой прекрасный замок.

Есть такая норвежская сказка «На восток от солнца, на запад от луны», я ее в детстве очень любила. Там девушку отдают в жены белому медведю. По типу нашего «Аленького цветочка», только немного по-другому. Днем он был белым медведем, а ночью приходил к ней в человеческом облике. Но как он выглядит, она не знала, ей запрещено было зажигать свечи. Ну, то есть видеть она не видела, но понимала, что это человек. – Ева лукаво улыбнулась. – А потом ей все-таки стало очень любопытно, и, когда медведь заснул, она зажгла свечку, и, естественно, он оказался прекрасным принцем. Таким красивым, что девушка, залюбовавшись им, не заметила, как воск со свечи потек и капнул на его обнаженное тело… Из‑за этого нарушилось проклятие троллихи, и та забрала принца в свой замок, куда не было дороги. И тогда девушка отправилась его искать. Долго искала, там много всего, но все, конечно же, закончилось хорошо. Это очень романтичная сказка.

Но полнолуние было три дня назад, а за мной никто не пришел. – Ева хитро посмотрела на меня. – А знаешь почему?

– Почему?

– Потому что я выросла и перестала в это верить, а волшебство происходит только с теми, кто в него верит.

– Вообще-то, у вас тут магический лес, забыла? И ты – моя тень.

– Ох, – она тяжело вздохнула, – конечно же, я помню. Просто немного завидую тебе.

Мы сидели, прижавшись друг к другу плечами и коленями.

– Вы все, кто сюда приехал, счастливые, – пояснила она. – Пускай ненадолго, но вам удается сбежать от реальности и снова почувствовать себя теми, чьи желания способны исполняться.

– Но ты ведь тоже играешь.

– Нет. Я тут работаю, и это все меняет.

– А я вообще случайно сюда попал, хотел свалить до того, как вывезут в лес, но не получилось.

– Значит, ты не сильно расстроишься, если не выиграешь?

– Честно? Я даже правила почти не запомнил.

– Интуиция меня не подвела. – Ева повернулась, и ее лицо оказалось так близко, что она почти касалась губами моих губ, отчего сердце взволнованно застучало. – Я сама выбрала стать твоей тенью. Так ведь бывает, что увидел человека и он сразу тебе понравился?

– Бывает, – охотно подтвердил я, хотя сам прежде такого не испытывал.

Я почти никогда не предавался размышлениям о своих переживаниях и не надумывал лишнего, а если вдруг чувствовал себя нехорошо, то старался отвлечься, занявшись делом. В этом смысле готовка очень помогала.

Спагетти карбонара со сливками – любимое блюдо отца. Мелко порубить репчатый лук, раздавить чеснок ножом, тонкими ломтиками нарезать бекон, обжарить бекон с чесноком, потом лук отдельно, приготовить соус: яичные желтки, пармезан, сливки и обжаренный лук. Горячие спагетти альденте сразу же залить соусом и, выложив на сковородку к бекону, дождаться, пока соус загустеет.

Вопрос номер один: что делать с ключами? Без них Ева не сможет попасть домой. Моего номера телефона у нее нет, у меня ее тоже. Можно положить ключи под коврик или оставить соседям, но кто знает, что это за люди?

Вопрос номер два: стоит ли идти в полицию? Что я им скажу? Что Ева просила не вмешиваться, но мне все равно не по себе? Вряд ли для полиции это будет хоть сколько-нибудь весомым аргументом.

И наконец, третий вопрос: как найти кого-то из ее знакомых, чтобы через них выяснить, где может быть Ева, или даже попробовать связаться с ней?

– Какой волшебный запах! – Мама заглянула на кухню.

Я не слышал, как она вернулась с работы.

– Привет! – сказал я.

– В такие моменты я счастлива, что ты выбрал эту профессию.

Раньше поступление в кулинарный колледж мама не одобряла, но к четвертому курсу смирилась, а когда я стал готовить, увидела наконец положительные стороны моего выбора.

– А сколько времени? – неожиданно спохватился я.

– Уже восемь. Папа скоро придет.

Накрыв сковородку крышкой, я снял фартук.

– Слушай. – Идея, пришедшая мне в голову, еще не успела оформиться, но я чувствовал, что именно так и должен поступить. – Мне сейчас нужно уйти. Поужинайте без меня, ладно?

– Как уйти? Куда уйти? – переполошилась мама. – Поздно уже, и мороз дикий.

– Это ненадолго. К девяти вернусь.

– А что случилось?

– Забыл кое‑что отдать знакомой. Это на той стороне шоссе. Сбегаю и вернусь.

– Что передать? Какой знакомой?

– Мам, мне двадцать! – Я повесил фартук ей на руку. – Передаю штурвал тебе.

Это было единственно правильное решение! И как только я сразу не сообразил?

Оставить в двери Евиной квартиры записку с номером своего телефона и объяснением, что ключи у меня.

Оделся я за пять минут, и пятнадцать заняла дорога. В подъезд вошел, воспользовавшись магнитным ключом на связке. Поднялся на этаж и уже стал подыскивать место, куда бы воткнуть записку, как вдруг не удержался: вставил ключ в скважину и отпер дверь.

В квартире горел свет.

– Ева! – на всякий случай позвал я. – Ева.

Но никто не откликнулся.

Немного постояв в нерешительности, я прошел на кухню.

Все говорило о том, что надолго уходить девушка не собиралась и ждала меня. На столе стояли две чашки, а перед тем, как Еве понадобилось спуститься к подъезду, она резала яблоки: их дольки лежали на разделочной доске и уже немного обветрились. К счастью, на плите ничего не готовилось. На пузатой дверце доисторического холодильника «Зил» висел выцветший стикер с номером телефона и надписью «Егор Степанович. Хозяин», но он тут был еще до появления Евы.

Я прошел в комнату, включил свет и осмотрелся. Вряд ли я искал что‑то конкретное, но надеялся на какую-нибудь подсказку, которая откроется мне при виде ее вещей. Однако ничего нового не увидел. Только утюг на письменном столе и рядом раскрытую косметичку. Я вернулся на кухню, съел дольку яблока, заглянул в холодильник и нашел заварные пирожные. Тот самый брак, о котором говорила Ева.

Убрав яблоки в холодильник, я выключил везде свет. У меня и в мыслях не было скрывать, что я здесь побывал. Воткнул записку в дверную щель и с чувством выполненного долга вернулся домой, как и обещал, к девяти.

У меня есть важный жизненный принцип: никогда не запариваться из-за того, чего я не в состоянии изменить. Погода, политика, общественные настроения, непредвиденные стечения обстоятельств – все это меня совершенно не волнует. Я не стану расстраиваться, если прогноз обещает снежный коллапс или резко скакнули цены на гречку. В этом, конечно, нет ничего приятного, но если я стану из-за такого переживать, то сделаю себе хуже в два раза.

Но если вдруг что-то зависит только от меня – вкус приготовленного блюда, выполнение данного обещания, настроение близких, победа команды, экзамены – да что угодно, – я не успокоюсь, пока не сделаю все как надо.

Три дня подряд я ходил проверять записку. А на четвертый, окончательно разволновавшись, все-таки отправился в полицию.

Нехотя выслушав мой сбивчивый рассказ, дежурный выдал мне чистый лист А4.

– А теперь все то же самое, только в письменном виде. Внизу укажи свои паспортные данные и контактный телефон.

– И все? – Я не понимал, почему он так равнодушен.

– Заявление рассмотрят и передадут по назначению.

– А это долго?

– Сложно сказать, но, скорей всего, в течение недели. Хочешь ускорить процесс, пусть обратятся ее родственники.

– Да я понятия не имею, кто ее родственники. Даже фамилию не знаю.

Полицейский недовольно закатил глаза.

– А мы, по-твоему, волшебники? Пиши заявление, будут приняты надлежащие меры – так быстро, насколько это соответствует ситуации.

Однако чем дольше я сидел над чистым листом, пытаясь описать случившееся, тем отчетливее понимал, что в полиции не станут с этим разбираться. Ева была взрослой самостоятельной девушкой, которая добровольно села в ту машину и которая, вполне возможно, сейчас отлично проводит время на каком-нибудь курорте, совершенно не желая, чтобы ее искали.

Так что из полиции я ушел ни с чем и снова отправился на квартиру к Еве.

Там ничего не изменилось.

Первым делом я поискал ноутбук, но не нашел. У Евы не было ни книг, ни тетрадей, ни ежедневников. Только все самое необходимое: минимум одежды, косметика, фен.

Вероятно, остальное находилось среди вещей, которые она собиралась перевезти, но не успела.

Так что единственное, к чему я смог хоть как‑то привязаться, был телефон Егора Степановича на холодильнике и название кондитерской на коробочке с пирожными, в которой, по моим предположениям, Ева работала.

– Слушаю, – проскрипел в трубку старческий голос.

– Егор Степанович? – уточнил я.

– Говорите!

Я вспомнил, что Ева называла хозяина квартиры «вредным стариком», поэтому не сомневался, что это именно он.

– Я бы хотел снять у вас комнату, – не моргнув и глазом выдал я, не придумав ничего лучше. – Мне сказали, одна свободна.

– Кто сказал? – с подозрением спросил он.

– Не помню, кто именно. Но я очень срочно подыскиваю жилье, поэтому звонил многим друзьям.

– Гражданство РФ? Регистрация есть?

– Я москвич. Студент.

– Семь тысяч в месяц. Показывать ничего не буду.

– Но ведь в этой квартире уже кто‑то живет?

– Допустим, живет.

– Может быть, вы мне дадите телефон этого человека и он сам мне покажет?

– Нет. Никто вам ничего не покажет. Комната заперта, а ключ у меня. И его я отдам только после предъявления паспорта и оплаты. Деньгами. Нормальными. Бумажными.

– Хорошо, – сдался я. – Скажите, куда подъехать.

Глава 5

Я отправился к старику в надежде уговорить его дать мне телефонный номер Евы.

Егор Степанович жил в четырех остановках на автобусе от метро, как раз по моему маршруту в колледж. Я ведь и Еву встретил, когда она ехала от него с ключами.

Было снежно и пасмурно. По-зимнему тепло, но промозгло. Снег на асфальте превратился в слякоть, и пока я шел до нужного дома, забрызгал штанины грязью. Пришлось остановиться перед подъездом его серо-белой девятиэтажки и оттирать их снегом.

На лестничной площадке у них располагалось по четыре квартиры, и нужную дверь я признал с первого взгляда: старая и обшарпанная, с грязным резиновым ковриком и заляпанным краской дверным звонком.

– Кто там? – проскрипел старик после того, как дребезжание звонка стихло.

– Здравствуйте! Я по поводу комнаты, – крикнул я в дверь.

– Кто? – переспросил он.

– Я вам звонил недавно. Вы сказали, что можно приехать.

Послышался щелчок замка, звякнули дверные цепочки, и дверь приоткрылась.

Егор Степанович напоминал высушенную палку: высокий, очень худой и сморщенный.

– Давай паспорт. – Он протянул руку с крючковатыми пальцами.

Я передал паспорт и не успел опомниться, как старик, выудив из кармана телефон, сфотографировал один за другим два разворота паспорта.

– Теперь деньги, – потребовал он, возвращая корочку.

– На самом деле я по поводу Евы, – решительно сказал я, наивно полагая, что раз он видел мой паспорт и даже зафиксировал его, то теперь проникнется ко мне доверием. – Вы знаете Еву? Девушку, которая сняла у вас комнату. Я опасаюсь, что с ней что‑то случилось, поэтому хотел попросить у вас ее телефон.

– Никого не знаю, ничего не знаю. Уходи!

В ту же секунду дверь захлопнулась.

– Я вас очень прошу! Можете мне не открывать, – снова закричал я. – Скажите только номер ее телефона, и все. Вы же видели мой паспорт. Ева моя хорошая знакомая, и я хотел бы с ней поговорить. Знаю, что она оставила вам свой номер…

– Никого не знаю. Ничего не знаю, – повторил старик.

– Пожалуйста! Это очень важно. Если хотите, позвоните ей сами, я могу поговорить с ней по вашему телефону, в вашем присутствии. Мне просто выяснить, все ли с ней в порядке.

За дверью повисла тишина, и я снова нажал на звонок.

– Я уже вызываю полицию, – взвился старик. – Уходи немедленно!

– Предложи ему деньги. – Громкий шепот за спиной заставил меня вздрогнуть и обернуться.

В щели приоткрытой соседской двери едва различимо проступал бледный контур лица.

– Что? – переспросил я, хотя прекрасно слышал.

– Егор Степаныч деньги любит.

Сколько ни силился, я не мог рассмотреть говорившего, но, судя по росту и голосу, это, скорее всего, был ребенок.

– Егор Степаныч, – воодушевившись, позвал я. – Я готов заплатить за ее номер.

– Сколько? – тут же откликнулся старик.

Я достал из кармана смятые купюры и пересчитал: четыреста рублей сторублевыми бумажками и две по пятьдесят.

– Триста рублей.

– Я вызываю полицию, – проскрипел Егор Степаныч.

– Пятьсот.

– Уходи!

– А сколько нужно?

– Три тысячи. Наличными.

– Так много? У меня столько нет.

– Тогда я звоню в полицию.

Я снова порылся в карманах.

– Хочешь, я тебе дам три тысячи? – предложил голос из‑за соседской двери.

– Серьезно? – Я недоверчиво уставился в щель.

– Ну, у тебя же на карте есть? Переведешь, а я тебе бумажки.

Отдавать три тысячи за номер телефона было безумием, но я совершенно растерялся, понимая, что другого выхода нет.

– Ладно. Давай.

В щели вспыхнул свет, и я наконец увидел взлохмаченную девчонку в новогодней пижаме.

Она продиктовала свой номер телефона, и я перевел Наталье Ивановне К. три тысячи рублей.

После чего дверь закрылась, и на долю секунды я вдруг забеспокоился, что меня кинули, однако Наталья Ивановна довольно быстро вернулась и позвала:

– Зайди сюда.

– Зачем?

– Через порог нельзя ничего передавать. Не знаешь, что ли? – Она посторонилась, пропуская меня в свою квартиру. – На площадке холодно. А я болею.

На вид девчонке было лет шестнадцать. Облако длинных всклокоченных волос, любопытные глаза, подростковая неловкая суетливость.

В квартире сильно пахло апельсинами.

– Держи. – Она сунула мне в руку три тысячных купюры. – Егор Степаныч нам все продает. Смородину дачную, грибы, семечки и кабачки. Жадный очень. Мы бы и не брали, но мама считает, что «неудобно». Он приносит и говорит, что специально для нас привез. Хотя мы не просим. А потом торгуется еще. Но три тысячи за номер телефона – это, конечно, ужас.

– Думаешь, нужно поторговаться?

– Нет. Он не уступит. – Она понизила голос. – Очень вредный дед.

– Ясно. Спасибо! – Я благодарно улыбнулся. – Тут просто такая ситуация, что я, может, и на десять тысяч согласился бы.

– Ого. – Девчонка вытаращилась. – Она тебе еще больше должна?

– Кто? Ева? Нет. Там дело в другом.

– Понятно. – Она закусила губу, будто боясь сказать лишнее.

– Ты ее знаешь?

– Нет.

– Точно?

– Если речь о девушке с дредами, то с ней я не знакома.

– О ней. А как ты догадалась?

– В глазок ее видела. И на улице потом из окна. К Егору Степанычу не приходили другие девушки.

– Да ты Нэнси Дрю. – Я не мог скрыть улыбку.

Девчонка заметила это и тут же поинтересовалась:

– Вы поссорились, да? Ты ее парень-абьюзер и она от тебя сбежала?

– Если ты так думаешь, то зачем решила помочь? – иронично поинтересовался я.

Она рассмеялась:

– Не обижайся. Это я со скуки выдумываю. Второй месяц дома сижу, ни с кем не общаюсь. Всякая ерунда в голову лезет. У меня хронический отит. – Откинув волосы, она продемонстрировала ватку в ухе. – То проходит, то воспаляется.

Я посмотрел себе под ноги. Грязь с ботинок собралась на ламинате рядом с ковриком в темную лужу.

– Ничего. – Хозяйка поймала мой взгляд. – Я вытру.

– Спасибо за помощь. – Я вышел на площадку.

– Удачи! – пожелала она, но дверь запирать не стала, высунув нос в щелку.

Я снова позвонил в квартиру Егора Степаныча.

– Кто? – сразу же откликнулся тот, стоя, вероятно, все это время за дверью.

– Егор Степаныч, я хочу купить у вас номер Евы.

– Кто такая Ева? – Дверь опять открылась, и старик вперился алчным взглядом в зажатые в моей руке деньги.

– Девушка, которая сняла у вас комнату.

– А-а-а. – Он понимающе затряс головой. – Растафари. А ведь она предупреждала, что ты будешь ее искать.

– Вряд ли она знала, что я приду сюда.

– Еще как знала. – Старик прищурился. – Но ты не должен был так рано приходить. Возвращайся через месяц.

– Но я готов заплатить прямо сейчас. – Я помахал перед ним деньгами.

– С учетом того, что мы имеем, этого слишком мало. Если я скажу тебе ее адрес, она съедет с квартиры, а мы договаривались минимум на два месяца. Значит, стоимость моей информации должна включать месячную аренду комнаты. Соответственно, три плюс семь. – Старик почесал подбородок. – Добавим еще секретность… Короче, с тебя пятнадцать тысяч.

– Да вы что?! У меня нет таких денег!

– Это же не адрес, а только телефон, – подсказала девчонка из‑за двери.

– Мне бы только номер ее телефона, – повторил я за ней.

– Номер? – Егор Степаныч задумчиво поморщился. – Про телефон она ничего не говорила.

– Вот видите! – Я снова показал деньги. – Тогда никакой секретности.

– Погоди. – Старик захлопнул дверь.

– Ева не могла знать, что я буду ее искать, – словно оправдываясь, сказал я соседке.

– Это ты так думаешь, – охотно отозвалась она. – А девушки всегда чувствуют такое сердцем.

– Черт, – внезапно догадался я, – может быть, она имела в виду того парня, который напал на нее?

– На Еву кто‑то напал? – Щель соседской двери стала шире.

– Да. Поэтому я ее и ищу. Хочу узнать, все ли в порядке.

– Ого! А что случилось?

– Просто подъехала машина, из нее выскочил парень, схватил Еву и увез. – Пришлось немного сгустить краски, чтобы ей стало ясно, насколько это важно.

– Ничего себе! – ахнула она. – А ты?

Ответить я не успел, вернулся Егор Степаныч и показал небрежно отодранный кусок картонки с накарябанным на ней телефонным номером. Цифры были буквально выцарапаны и лишь в нескольких местах проглядывали чернила ручки.

– Деньги вперед, – объявил он.

– Спасибо! – Отдав ему три тысячи, я забрал картонку.

– За адресом приходи через месяц. Будет стоить семь плюс две за секретность, – объявил старик и захлопнул дверь.

– А ты когда ей будешь звонить? – с любопытством поинтересовалась соседка.

– Еще не решил. – Я вызвал лифт.

– А давай ты позвонишь ей прямо сейчас?

– Зачем?

– Ну, мне же тоже теперь интересно узнать, все ли с Евой в порядке.

– Сейчас я тороплюсь. У меня зачеты, а для такого звонка нужно настроиться.

– Как это «настроиться»? Просто звонишь, и все.

– Может быть, я ей напишу.

– Тогда как ты узнаешь, что тебе отвечает именно она? Потому что если с ней не все в порядке, то писать за нее может кто угодно.

Звучало здраво.

– Ты права. Лучше услышать ее голос.

– Тогда звони сейчас.

– Сейчас не хочу.

– Ну блин. Так нечестно. – Она обиженно засопела. – Я же умру от любопытства.

Двери лифта раскрылись.

– Я тебе позвоню, – пообещал я, перед тем как войти в кабину. – Наталья Ивановна – это же ты?

– Можно просто Наташа, – весело отозвалась она. – Только обязательно позвони. Я буду ждать!

На самом деле я лукавил. Беспокойство, связанное с Евой, утомляло, и затягивать его не имело смысла. Один звонок – и все решится. К тому же я заплатил за это три тысячи, во что до сих пор верилось с трудом, словно меня развели цыгане.

Не выходя из подъезда, я поднялся к почтовым ящикам и с замиранием сердца набрал номер Евы.

Опасение, что ее телефон окажется заблокированным, рассеялось сразу. В животе поселился холодок волнения, но гудки протяжными завываниями проходили один за другим, а ответа не было. Я уже приготовился сбросить вызов, как вдруг на той стороне кто‑то едва различимо сказал: «Алло».

– Ева?! – обрадовался я. – Привет! Не отвлекаю?

– Это кто? – спросила она также шепотом.

– Это Ян. Ну, помнишь… из «Дофамина». Извини, что потревожил, лишь хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

– Больше не звони мне, – торопливо пробормотала она, и я приготовился к тому, что она скинет звонок, однако в трубке раздалось шуршание, и откуда-то издалека донесся едва различимый мужской голос:

– Ты с кем‑то разговариваешь?

– Нет, – ответила Ева. – Тебе показалось.

В трубке снова что‑то зашелестело.

– Что ты там прячешь? Покажи! – потребовал голос. – Убью!

Ева тихо вскрикнула, будто от боли, и связь прервалась.

Глава 6

После неприятного и тревожного звонка Еве я понял, что немедленно должен обсудить с кем-то случившееся. Не с братом, потому что он казался мне слишком беспечным, и уж точно не с родителями, чью реакцию предсказать было несложно. «Не нужно лезть туда, куда тебя не просят», – скажет мама. «Ты пересмотрел кино», – посмеется папа.

Из школьных друзей у меня остался только Игорь, но, погрязнув каждый в своих делах, мы очень редко общались, и вывалить с бухты-барахты на него историю про Еву было бы совершенно неуместно.

В колледже я одно время сошелся с двумя подружками: Аней и Лизой. Мы общались с ними без какой-либо романтики – обычные приятельские отношения: ходили вместе, помогали друг другу по учебе, болтали на переменах и пили кофе в кафе, но потом появилась Инна, и пришось это прекратить.

На ум приходил только Саня. Парнишка из «Дофамина», с которым я познакомился сразу, как только сел в лагерный автобус.

Те, кто уже был знаком, садились вместе впереди, а одиночки проходили в конец салона. Место рядом со мной занял шустрый русоволосый парнишка: узкая белая футболка с узором кошачьих следов, темно-серые холщовые шорты, на шее плотно облегающие черные бусы. Глаза светлые, улыбка на пол-лица.

– Саня. – Он протянул руку.

– Я… я… – начал было, но вовремя поправился: – Митя.

Саня то и дело крутил головой, высматривая кого‑то среди кресел.

– Тут должны быть две девчонки, ниче такие, не успел познакомиться, наверное, в другом автобусе. Я в МИРЭА учусь. На айти. А ты где?

– В школе, – нехотя соврал я. – Десятый класс закончил.

– Второгодник, что ли? – Саня намекнул, что выгляжу я старше.

– Нет.

– Ну ладно, салага. – Он небрежно похлопал меня по плечу. – Тогда придется тебя защищать.

Я скептически оценил телосложение Сани.

– А есть от кого?

– Конечно. Это же мистический сезон. Духи, демоны, призраки… Не знаю. На форуме писали, что сценарий новый, поэтому можно только догадываться. Но разработчики очень старались.

– Так, друзья. – В проходе нарисовался высокий бородатый мужчина в черной футболке с логотипом «Дофамина». – Меня зовут Гена. И я один из ваших кураторов. Дорога займет два с половиной часа. К двенадцати должны быть на месте. Тридцать минут на размещение, потом общий сбор, в половине второго обед, а после семи вечер знакомств: песни, танцы, все дела. Основной инструктаж по сезону завтра, так что пока расслабляйтесь.

В открытые двери автобуса влетела девушка. На ней тоже была надета черная футболка, а в руках она держала планшетку с бумагами. Обращаясь ко всем, девушка выкрикнула:

– Суббота?! Есть здесь Суббота?

Народ загудел, переглядываясь.

– Она не участник, – сказал Гена. – И уже давно на месте.

– Постоянно неразбериха с этими списками! – раздраженно фыркнула девушка с планшеткой и ушла.

– Вот это фамилия, – хмыкнул Саня. – Суббота. Хотел бы я себе такую. А еще лучше Воскресенье. У нас на потоке есть девчонка с фамилией Конопля и парень Осторожный. В школе я учился с Тупициной. А на год младше у нас был Червяк… Вот у меня хорошая фамилия – Некрасов. Красивая, известная и прицепиться не к чему. А у тебя какая?

– У меня так себе. – Я пожал плечами. – Вообще-то Чертов. Но все говорят – Чёртов.

– Чёртов? – Саня понимающе кивнул. – Смешно.

Он был веселый, шумный и увлеченный всем, что происходило вокруг.

«Дофамин» располагался на территории дома отдыха в трехэтажном кирпичном корпусе, отдельно стоящем среди сосен. Заселяли по шесть человек в двухкомнатные номера с общим санузлом и гардеробной.

И Саня, пообещав взять надо мной шефство, слово свое сдержал, быстро подсуетился с комнатой и позвал меня к себе.

Третьим нашим соседом стал худощавый темноволосый парнишка по имени Алик с миловидным лицом и мутным взглядом светло-голубых глаз.

Выглядел он младше меня, но вскоре выяснилось, что ему двадцать два и в прошлом он цирковой акробат.

К моему немалому удивлению, Саня сразу же уступил нам кровати у окна, выбрав себе ту, что стояла возле двери.

– Это на случай, если в окно полезут монстры, – весело пояснил он.

– Какие еще монстры? – не понял Алик.

– Откуда мне знать, чего они там придумали. Вампиры или, может, зомбаки.

– А если они полезут через дверь? – пошутил я.

– Через дверь внезапно не получится. А окно отжать как нечего делать.

– Представляю, – расхохотавшись, Алик завалился на кровать. – Вампиры, отжимающие окна.

– Лучше чеснок повесить. – Я искренне забавлялся Саниной увлеченностью, но недооценил его.

– Сразу видно, что ты мелкий и неопытный. – Он принялся перекладывать вещи из рюкзака в тумбочку. – Чеснок помогает только от настоящих вампиров. А у нас игра, и действовать они будут как люди. Я не утверждаю, что на нас станут нападать во сне, но подстраховаться никогда не помешает.

– И часто ты в таком участвуешь? – спросил его Алик.

– Кое-какой опыт имеется, – ответил Саня неопределенно, и мне показалось, что он чего-то недоговаривает.

В этот момент за дверью послышались голоса и к нам без стука ввалился здоровый толстяк.

– Пацаны, у вас чего есть? – без приветствий и не представляясь, спросил он.

– Ты это про что? – насторожился Саня.

– Ясно дело, про алкашку, – хохотнул парень. – Мы предлагаем собрать все в общак и употреблять коллективно. За знакомство и все такое. А потом скинемся и отправим гонца. Говорят, тут на территории магазинчик имеется.

– У меня только две банки пива. – Саня сразу выудил банки со дна рюкзака. – Вот. Гиннесс.

Парень поморщился и повернулся к нам с Аликом.

– У меня нет, – ответил я, а потом вспомнил, что мне якобы семнадцать, и добавил: – Мне еще не продают.

– А у меня есть, но я не отдам, – заявил Алик невозмутимо. – Общак меня не интересует. Я сам по себе.

– А. – Парень недовольно кивнул. – Сам? Ну-ну. Тебя как зовут?

– Алик.

– Что ж, Алик, я это учту.

Но тот равнодушно смотрел мутным взглядом то ли на толстяка, то ли сквозь него:

– Учти.

– Я – Саня, – почувствовав нарастающее напряжение, мигом сориентировался мой новый приятель. – А тебя как зовут?

– Миха, – буркнул парень.

– Отлично! Будем дружить.

Чуть позже Саня стал капитаном нашей команды. Идейный предводитель из него был не ахти какой, однако он здорово подстраивался под обстоятельства и обходил острые углы, да и предприимчивости ему было не занимать.

Саня видел Еву и знал, что она мне понравилась. Он увлеченно играл в игры «Дофамина» и мог заинтересоваться моей проблемой чисто из спортивного интереса.

После лагеря Саня несколько раз организовывал встречу участников, и мы поддерживали связь, время от времени переписываясь и лайкая посты друг друга в соцсетях.

На встречу с ним я немного опоздал, влетел в кафе и, едва поздоровавшись, тут же выложил всю историю с похищением Евы и последующим звонком.

Саня слушал молча, немного обескураженно. Привычное дурашливое выражение лица сделалось внимательным, и первое, что сказал, когда я закончил, это: «Круто!»

Я ожидал какой угодно реакции, но только не такой.

– Круто? Человека похитили, что тут крутого?

– Ну, для начала я бы не стал сразу так нагнетать, – рассудительно произнес он. – Ты вполне мог слышать ее отца. Мой, например, тоже постоянно грозит меня убить за любой косяк, но, как видишь, я жив и здоров.

Я плохо запомнил, как именно звучал тот мужской голос, но, по ощущениям, человек, находившийся рядом с Евой, был довольно молод.

– То есть предлагаешь ничего не делать?

– Предлагаю собрать побольше информации и тогда предпринимать какие-то действия. Взять хотя бы полицейских: ты считаешь, что все должны сразу броситься ее искать, но по факту они каждый день сталкиваются с десятком подобных историй, когда преступление вырисовывается из домыслов и фантазий.

С лета Саня заметно оброс, на щеках играл морозный румянец, в светло-серых глазах блестели отражающиеся огоньки растянутой вдоль окна новогодней гирлянды, и если бы меня попросили представить самого довольного в мире человека, то им определенно стал бы он.

– И как же я соберу эту информацию, если у меня совсем ничего нет?

– Ты знаешь ее фамилию?

– Нет.

– Жаль. Ну а фотография ее у тебя есть?

– Тоже нет.

– Плохо. Можно было бы закинуть в интернет и прогнать через распознавание лиц. – Он почесал в затылке. – Тогда остаются пирожные. Если Ева действительно работала в той кондитерской, мы сможем поговорить с теми, кто ее знал. Возможно, даже с друзьями, которые все объяснят.

– Я уже думал об этом.

Саня так невзначай перешел к местоимению «мы», что вопрос о его участии в этом деле отпал сам собой.

– А еще… Можно дожать деда, – продолжил он.

– Какого деда?

– У которого ты раздобыл ее телефон.

– Купил.

– Хорошо. Купил. Так вот, у Евы он тоже наверняка спрашивал паспорт и сфотографировал его.

Точно! И как я сразу об этом не подумал?!

– Страшно представить, сколько денег он может попросить за фотографию ее паспорта.

– Тогда надо придумать, как его развести.

– Звучит так себе.

– В твоем положении не до этичных формулировок. Мы же ничего плохого не будем делать. Никто не пострадает, и дед останется при своем.

– Ты бы его видел! Ужасно вредный старикан. Не знаю, как его можно развести.

– Нам бы просто взять его телефон хотя бы на минуту и перекинуть фотки себе.

– Это невозможно, он прячется за дверью. Ты же не собираешься нападать на него?

– Конечно нет. – Саня задумчиво поморщился. – А что, если обмен? Твой телефон на его?

– Ты серьезно?

– Я просто накидываю варианты. Или можно устроить в подъезде задымление, закричать: «Пожар, пожар!» – и дед выскочит из квартиры.

– Это да, но телефон, скорей всего, будет при нем.

– Я придумал! – Саня просиял еще больше. – Мы скажем ему, что если Ева не найдется, то не сможет оплатить следующий месяц аренды. Тогда получится, что мы действуем в его интересах!

– Отличная мысль! – Я обрадовался, что не придется разыгрывать задымление.

– Короче, решено. – Саня допил свой капучино. – Этап номер один: дед, этап второй: кондитерская.

Глава 7

На следующий день мы поехали к Егору Степановичу вместе. Саня освободился от учебы до середины января, а мне оставался только один зачет.

Я был благодарен Сане, что он так запросто подключился к поискам Евы, хотя и воспринимал происходящее как игру, но, возможно, именно поэтому, я тоже немного успокоился.

– Егор Степаныч уехал на рынок, – охотно доложила Наташа, когда мы простояли перед дверью ее соседа минут пять, бестолково трезвоня в дверь и не понимая, то ли старик затаился, то ли его действительно нет дома. – Он по четвергам всегда туда ездит. Вернется только к трем.

– Вот блин, – выругался Саня. – А мы, как дураки, специально пораньше приперлись.

– Если честно, я вчера на тебя обиделась, – заявила Наташа мне, будто мы с ней давние друзья. – Ты обещал, что позвонишь и расскажешь про Еву, я весь вечер ждала.

– Извини. – Я почувствовал себя неловко и честно признался: – Забыл.

– А сейчас расскажешь? – Она скорчила любопытную мордочку и стала похожа на делового мышонка.

Я посмотрел на Саню.

– Вообще-то, это секретное дело, – понизив голос, произнес тот. – И здесь не лучшая обстановка.

– А хотите, заходите ко мне, – запросто предложила девчонка. – Я все равно одна. Подождете Егора Степановича.

Мы переглянулись.

– Хотим, – сказал Саня. – У тебя еда есть?

Кухня у Наташи оказалась зеленая: навесные полки, шкафчики, легкие занавески на окнах, отделка стульев с высокой спинкой – все цвета лайма, и много растительной зелени в керамических горшках. Широколистных фикусов и вьющихся плющей.

Было очень тепло, и пахло супом.

Саня широко развалился на стуле и сразу же принялся весело рассказывать о том, как я звонил Еве. А я притих, смущаясь от наивного радушия хозяйки, словно мы задумали недоброе и решили воспользоваться ее доверчивостью. И хотя это было совершенно не так, я представил, что на нашем месте могли оказаться люди с дурными намерениями.

– Жутко загадочная история. – Наташа находилась под большим впечатлением. – Даже страшная.

Сегодня на ней была шерстяная водолазка мышиного цвета и домашние штаны с далматинцами. Темно-русые волосы она пригладила, но они все равно непослушно пушились.

– И какой теперь у вас план?

– С чего ты взяла, что у нас есть план? – Саня бойко налегал на печенье.

– Зачем вам Егор Степаныч? Думаете, он связан с похитителями?

– У него есть фотографии паспорта Евы. И мы хотим их раздобыть.

– Ого! – Ее лицо сделалось озадаченным. – Это будет непросто. Егор Степаныч никому ничего не дает за так.

– Мы надеемся его уговорить, – сказал я. – В его интересах, чтобы мы нашли Еву. Если она вернется, то будет снимать у него квартиру и дальше.

– Все равно это сложно. – Наташа в задумчивости принялась грызть ноготь большого пальца. – Он очень вредный, и ему все время кажется, что его обманывают.

– А давай ты к нему сходишь? – Саня простодушно заулыбался. – Тебе дед доверяет. Поговоришь с ним, объяснишь все как надо.

– Хм. – Наташа продолжала мусолить ноготь. – Я могу, конечно, заманить его к себе, но как уговорить показать фотографии, ума не приложу.

– Точно! – Схватившись за горячий чай, я тут же его отставил. – Зачем нам копировать фото? Достаточно посмотреть. Хотя бы фамилию Евы узнать. А еще лучше адрес прописки.

– Тогда… Если телефон добывать необязательно, – рассудила Наташа, – все становится проще.

– Ты что‑то придумала? – Саня выжидающе уставился на нее.

– Еще не до конца.

– Ладно, – затея с выманиванием фотографий нравилась мне все меньше, – предлагаю перейти к этапу кондитерской. Фиг с ним, с дедом, оставим на потом, если с кондитерской не выйдет.

– Погоди, – вскинулась вдруг девчонка, – я ведь не отказываюсь. Мне теперь самой интересно. Только нужно немного подумать, как это все обставить. Я же целыми днями сижу дома и дурею со скуки. А тут хоть какое-то развлечение.

– Это не развлечение. Это – дело! – сказал Саня с шутливой важностью, хотя, судя по тону, он сам развлекался.

– А как вы познакомились с Евой? – спросила Наташа.

– В лагере.

– Правда? – Она отчего-то обрадовалась. – В детском лагере? Вы были вожатыми?

– Это студенческий лагерь, – пояснил Саня. – Игровой.

– Как интересно! Я никогда не ездила в лагерь. И чего? – Девчонка с любопытством замерла. – Что было? Расскажи, пожалуйста.

– Где? В лагере?

– Нет. У вас с Евой. Извини, что я так спрашиваю, если не хочешь, можешь не говорить. Я понимаю, что это личное, но то, как ты ее ищешь, очень романтично.

– Романтично? – Саня скептически хмыкнул. – Это только так кажется.

– Мне интересно, какая она. Я знаю, что есть такие женщины, за которых мужчины могут умереть. Роковые. Но я представляю их себе невероятными красавицами. А Еву я плохо разглядела в глазок. Что в ней такого?

Непосредственность девчонки умиляла. Спроси такое мама, и я бы разозлился, а у Наташи получалось так, будто она говорит о погоде за окном.

– Ева не просто красивая, – произнес я задумчиво, словно говоря это самому себе. – Она веселая, добрая, очень искренняя, и с ней интересно болтать. Даже если ей грустно, она улыбается и говорит, что все в порядке. О ней хочется заботиться и защищать ее.

Наверное, я слишком серьезно это сказал, потому что Саня, хихикая, перебил меня:

– Я тебе скажу, какая она. Ева – ведьма. Она Яна заколдовала и забрала часть его души.

Наташа покосилась на него с недоверием.

В Саниных глазах блестели искорки смеха.

– Мистический сезон, – продолжил он. – Таинственный лес. Там были лешие, оборотни, друиды, элементалы, колдуньи, духи мертвых, грибной народец… да много. Так вот, Ева была тенью, которую ведьма приручила и привязала к Яну. Эту связь нужно было снять по окончании этапа, но они избавились от веревки без соответствующего ритуала, поэтому он остался к ней привязан. Только ментально.

Объяснение звучало сумбурно и для незнакомого с игрой человека, пожалуй, бредово.

– Рассольник? – чтобы перебить Санину болтовню, задал я вопрос, интересовавший меня с самого нашего прихода.

– Ага. Ты по запаху догадался?

Я встал, подошел к плите и заглянул под крышку:

– Все ясно.

– Что‑то не так? – забеспокоилась Наташа, тут же подлетая ко мне и заглядывая в кастрюлю.

– Там рис. А должна быть перловка.

– Но с рисом же можно?

– Можно. Но должна быть перловка.

– А ты разбираешься?

– Угу. И еще у тебя маринованные огурцы.

– И что с ними не так?

– Это дурной тон – нужны соленые.

– А в интернете рецепт с маринованными.

– В маринованных – уксусная кислота, а в соленых – молочная. Это же огромная разница!

– Ян в кулинарном колледже учится, – поспешил сообщить Саня. – Ему лучше знать.

– Вот это да! – В Наташиных глазах промелькнуло восхищение – я впервые видел такую реакцию на слова о кулинарном колледже. – А я сама учусь. По интернету. Можно я дам тебе попробовать? И ты скажешь, хорошо получилось или нет?

– Я тоже хочу попробовать! – торопливо влез Саня. – Готовить я не умею, но дегустатор – лучший!

Суп оказался вкусный, хотя и неправильный. Слишком много томатной пасты, зачем-то добавлен болгарский перец и зеленый горошек, а говяжий бульон жидковат, но об этом я промолчал. Критика – не лучший способ вдохновить человека, а добровольные начинания необходимо поощрять.

– Ты – молодец, – сказал я. – Но огурцы в следующий раз бери соленые.

– Тише! – вдруг воскликнула Наташа, вскочила и, скинув тапочки, на цыпочках побежала в коридор, послышался звук отпираемого замка и ее звонкий голос:

– Егор Степанович, здравствуйте! А я вас ждала. Можете зайти ко мне на пару минут?

– А что случилось? – проскрипел в ответ старик.

– Да вы занесите домой сумки и заходите, я не буду запирать. Долго рассказывать, а тут дует. – Наташа быстро закрыла дверь.

– Спрячьтесь в комнате! – велела она, влетая на кухню с нашими куртками в руках, сунула их мне и проводила в комнату.

Через минуту послышалось кряхтенье старика:

– Ну, чего хотела?

– Пока вас не было, к вам из полиции приходили, – сказала Наташа нарочито громким шепотом. – Вот я и подумала, что на площадке не стоит о таком говорить.

– Из полиции? Зачем? – Сосед явно заволновался.

– Сказали, они террористку одну ищут и, по их сведениям, она у вас квартиру снимает.

– Боже мой! – ахнул Егор Степанович. – Не может быть!

– Нет, пока они только подозревают, что это она, – поторопилась успокоить его Наташа. – Показали мне фотографию и фамилию назвали. Но я же ее не видела в лицо, поэтому ничего не смогла им ответить.

– Кого не видела?

– Ну, ту девочку, которая к вам приходила. С дредами. Вы помните ее фамилию?

– Сейчас. – Послышалось шуршание одежды. – Вот, глянь, я без очков плохо вижу.

– Суббота! Ева Суббота! – чуть ли не закричала Наташа.

Мы с Саней многозначительно переглянулись, одновременно припомнив обсуждение в лагерном автобусе.

– Нет, такую фамилию я бы не забыла. Они называли что‑то другое. Подождите! А можно еще посмотреть адрес ее прописки?

– Нет. Пусть приходят и сами смотрят. Ты меня жуть как напугала.

– Но ведь я должна была вас предупредить?!

– Да, спасибо. Если снова появятся, когда меня не будет, не разговаривай с ними. Поняла? Про меня не разговаривай.

– Хорошо.

– И с чего они вдруг решили, что ко мне нужно идти?

– Ой, не знаю, Егор Степанович, это же полиция, у них на все свои причины имеются.

– А чем это у тебя так вкусно пахнет?

– Рассольником.

– Нальешь тарелочку?

– А давайте я вам всю кастрюлю отдам?

– Что, не вкусный?

– Вкусный. Честно. Но он с маринованными огурцами, а я хочу с солеными.

Когда Наташа наконец выпроводила старика, изнывающий от нетерпения Саня вывалился из комнаты:

– Ну ты даешь! Даже я бы так не смог! Переговорщица восьмидесятого уровня.

– Это не переговоры, а ложь и манипуляция. – Наташа довольно рассмеялась. – Но я была рада вам помочь. Вы же все слышали, да? Фамилия у Евы – Суббота.

– Это она, – подтвердил я.

– Жаль, адрес не узнали, но все равно хоть что-то. – Саня надел куртку. – Спасибо за помощь! Проси у Яна что захочешь.

– Пообещай, что позвонишь или хотя бы напишешь, – сказала она неожиданно серьезно, глядя мне прямо в глаза. – А не как в прошлый раз. Ужасно любопытно, найдется ли Ева.

Конечно же, я пообещал, даже поклялся – в тот момент мне вдруг отчего-то представилось, что дело осталось за малым. Но как я ошибался!

– Забавная девчонка, – оценил Саня, как только мы с ним вышли из лифта на первом этаже. – Простая, как три копейки. Жаль, худая слишком. Не люблю ребра и кости.

Я удивился. Наташа показалась мне слишком маленькой, чтобы смотреть на нее как на девушку.

– А как же Вера? – напомнил я.

– Вера… Я к ней остыл.

– Не может быть!

– Может.

Мы вышли на мороз, но после супа по желудку разливалось тепло, а кровь энергично бежала по телу.

– В кондитерскую со мной поедешь? – спросил я.

– Далеко она? – Саня шел с непокрытой головой и дышал паром.

– Четыре остановки на метро.

– Конечно поеду. Дофамин – наше все!

Я усмехнулся. Воспоминание о «Дофамине» пришлось как нельзя кстати.

– Предвкушение, награда и удовольствие! – вспомнил я их слоган.

– Значение дофамина для нашего организма невозможно переоценить, – голосом директора лагеря произнес Саня. – Дофамин улучшает кровоснабжение, увеличивает скорость мышления, способствует раскрытию творческих способностей, поднимает настроение и тренирует память. У дофамина много волшебных свойств, но главное, дофамин – это гормон удовольствия и мотивации!

Мы вместе засмеялись.

– И какая же у тебя мотивация помогать мне?

– Кажется, кто‑то плохо слушал теоретическую часть.

– Вообще не слушал.

Я сразу вспомнил общий сбор в конференц-зале. На полу – темно-серый ковролин, черные офисные стулья с хромированными ножками, за длинным столом – девять организаторов, включая Гену и Салем, нашу кураторшу.

Директор лагеря, молодой улыбчивый мужчина с комическими ужимками Райана Рейнольдса, долго говорил вступительную речь о том, какая важная штука для здоровья человека дофамин и как важно правильно его получать, избегая вредных привычек и саморазрушения. Но это было еще не все. Дальше нам показывали полуторачасовую презентацию, на которой я откровенно заснул.

– Мезо-корти-колимбический путь, – по слогам произнес Саня. – Классический путь вознаграждения у всех млекопитающих.

Я закатил глаза, давая понять, чтобы он перестал грузить.

– Можешь называть это азартом, – пояснил Саня.

– К Вере это тоже относится?

– Конечно. – Саня пожал плечами. – Так уж устроен человек. Охота за наградой для него всегда важнее самой награды.

Однако в этом я был с ним не согласен. Данное утверждение никак не могло относиться к поискам Евы.

– Слушай, а помнишь тот день, когда Ева уехала из деревни?

– Еще бы. – Саня болезненно скривился. – Это был и мой последний день.

Точно! И как я мог забыть, что тем же вечером на Большом костре Саня подрался с Михой и их обоих сняли с игры. Но то была отдельная история.

– Помнишь, мы втроем – ты, я и Алик – стояли на улице и Ева подошла к нам попрощаться?

– Ну.

– Ты спросил, поедет ли она домой, а Алик пошутил, что она тень и ее дом – царство мертвых.

Саня передернул плечом:

– Ну, может, а что в этом такого? У него всегда мрачные шутки.

– Дело в другом. Ева сказала, что он недалек от правды, потому что девчонка, с которой она живет, считает себя экстрасеншей и общается с духами.

– И чего?

– И Алик, на полном серьезе заинтересовавшись, попросил познакомить его с этой подругой. Тогда Ева назвала ему имя и посоветовала погуглить.

– Не-а, не помню. И чего?

– Возможно, если она подруга Евы, то может что-то о ней знать.

– Честно, не помню, потому предлагаю спросить у Алика. – Саня достал телефон, набрал номер Алика и, включив громкую связь, объявил, что у меня к нему есть вопрос.

Я поздоровался, а потом повторил то же, что говорил Сане.

– Ну… Было дело, – отозвался Алик задумчиво. – Прямо сейчас не вспомню, но подумаю и перезвоню. А тебе зачем?

– Еву ищу.

– До сих пор?

– Теперь по-другому.

– Вы вместе ее ищете?

– Ага, – подтвердил Саня.

– Все с вами ясно, – хмыкнул Алик, добавил: «Удачи не желаю» – и отключился.

Алик Белоусов был еще более дофаминозависимый, чем Саня, и расстались мы с ним в «Дофамине» нелучшим образом.

Глава 8

Я проснулся от крика и попытался вспомнить, где нахожусь.

Потом увидел озеро и посветлевшее небо над ним. Однако Евы рядом не оказалось, ее черного плаща тени тоже. Уже вовсю заливались утренние птицы, чернота отступила, хотя все вокруг еще было наполнено призрачной зыбкостью.

Поднявшись на ноги, я тихо позвал Еву и прислушался, но, кроме соловьиных трелей, ничего не различил. Сквозь сон запросто было принять голос птицы или животного за человеческий, а девушка могла отойти в туалет.

Побродив по берегу, я нашел веревку, которой нас связали у Мховой бабки, и на всякий случай убрал ее в рюкзак. Подождал еще немного. Затем медленно двинулся в ту сторону, откуда, как мне казалось, мы пришли. Вошел в лес и опять позвал.

Никаких тропинок или флажков, подсказывающих верное направление, как нам иногда попадались, здесь не было, и я побрел наугад, впервые за последние три дня почувствовав холод. Лето стояло жаркое, днем изнуряюще горячее, а по ночам невыносимо душное, но это раннее утро очень бодрило.

Я успел пройти совсем немного, как неожиданно совсем рядом снова раздался крик. Отрывистый и напуганный. Но на этот раз я сразу понял, что голос принадлежит девушке, и бросился напролом через деревья туда, откуда, как мне показалось, он доносился.

Ломился сквозь густую чащу, яростно работая локтями и не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки, как потревоженный медведь.

И уже вскоре различил в полумраке среди деревьев два черных силуэта, кинулся к ним, но, запнувшись о натянутую на уровне колен сетку, рухнул на четвереньки.

Такие ловушки для острастки были расставлены по всему нашему маршруту, и заметить их средь бела дня не составляло труда. Поэтому, споткнувшись, я не удивился, только от неожиданности прикусил язык, однако подняться не успел, потому что в следующую же секунду получил крепкий удар по голове и отключился.

Ребята из другой команды нашли меня до того, как я очухался. Они поначалу перепугались, решив, что меня прибило бревном насмерть, но, когда стали поднимать, я пришел в себя и до деревни шел самостоятельно. На затылке болезненно пульсировала шишка, голова кружилась, но ни крови, ни открытой раны не было.

Оказалось, что они все: и участники команд, и кураторы, и мобы – искали меня уже несколько часов, потому что Ева пришла в деревню и сказала, что я от нее сбежал.

И это добавило ночным событиям еще большей нереалистичности, заставив на какой-то момент усомниться в том, что ночное купание с Евой – не фантазия, всплывшая из бессознательного, пока я находился в обмороке.

Когда меня привели в деревню, куда еще ночью добрались участники моей команды, я, думая только о том, что произошло в предрассветном лесу, сразу отправился к Еве в домик.

Она спала на спине. Волосы-змеи разметались по подушке, одна рука безвольно свесилась с кровати, другая лежала под головой. На Еве была белая маечка на тонких бретельках, а ноги покрывала простыня, и в свете разливающихся по кровати солнечных лучей она легко сошла бы за богиню, если бы не ужасающий лилово-фиолетовый синяк у нее на скуле.

Получалось, что крик мне не послышался и на Еву все же кто-то напал. Но кто это мог быть в лесу? И почему в таком случае в деревню не приехала служба безопасности лагеря, обязанная жестко пресекать любые нарушения правил, включая угрозу жизни и насилие, «выходящее за рамки игрового состязания»? Такую формулировку кураторы использовали на собрании, объясняя, во что они и безопасники вмешиваются, а во что нет. Грубо говоря, если происходит драка между участниками разных команд за артефакт – то это «игровое состязание», а если между своими за банку тушенки, тогда подключался куратор.

С улицы послышались глухие медные удары, от них Ева проснулась. Медленно разлепила ресницы и уставилась на меня.

– Извини, – поспешил оправдаться я. – Не успел к тебе. В темноте ловушку не заметил. Но кто это был?

– Ты о чем? – тихо сказала Ева.

– Это кто-то из лагеря или чужой?

– Я не понимаю. – Глаза Евы расширились, она приподнялась на локте и встряхнула головой. – Совсем не понимаю, о чем ты говоришь.

– Человек, который на тебя напал. Это кто-то из своих?

– Извини, Митя, – она понизила голос, – неужели ты ничего не помнишь?

– Помню, конечно. Мы купались, потом болтали, я уснул, а проснулся от твоего крика, пошел на него, потом увидел… Не могу сказать точно, что именно я увидел… Было темно, но ты была не одна.

– Я понимаю. У тебя сотрясение. Это, конечно, моя вина. Извини. Не стоило устраивать самоволку. Я отошла в туалет, вернулась, а тебя уже не было.

– Не может быть! Я ведь звал тебя и искал. Ты кого-то покрываешь? Он тебя ударил?

– Кто? – Ева вытаращила глаза, потом догадалась, что я имею в виду, и потрогала синяк. – Ах, это. Это я, когда уже к деревне вышла, в овраг скатилась. Торопилась за помощью, чтобы ты заблудиться не успел.

– Очень странно, – начал я и осекся, потому что она, откинув простыню с голых бедер, села, поставив босые ноги на пол, и, выгнувшись, потянулась. Затем медленно поднялась, разминая обеими руками шею, дошла до подоконника и налила из стоявшего там графина стакан воды.

Я старался не смотреть на узкую полоску белых стрингов, теряющуюся между ее загорелыми ягодицами, но смотрел. И ничего из того, что она в тот момент говорила, не слышал. Только когда произнесла «меня выгоняют», очнулся:

– Как выгоняют? За что?

– Из‑за того, что с тобой произошел этот несчастный случай. Пришлось признаться, что мы ходили на озеро. Я должна была за тебя отвечать. К тому же, как выяснилось, тебе семнадцать.

Я растерянно опустился на кровать. Мне определенно требовался сон. Нормальный крепкий сон, хотя бы часа четыре, чтобы освободиться от путаницы и привести мысли в порядок. То, что произошло в лесу, теперь представлялось неясным видением, и уверенности в том, что я действительно кого-то видел, больше не было.

Верно расценив мое недоумение, Ева присела рядом и предложила стакан воды, но я отказался.

– Не расстраивайся. – Ее зеленые глаза улыбались. – Зато здорово провели время.

– Мне очень-очень жаль, – с чувством произнес я. – Тебе нравилась эта работа. А хочешь, я пойду и скажу им, что мне не семнадцать? И что я угрожал тебе и даже ударил. Точно! Скажу, что это я тебе поставил фингал.

Она засмеялась:

– Тогда нас выгонят обоих.

– Ну и прекрасно! Я все равно хотел уехать отсюда.

– Ты хороший, Митя. – Она положила мне на спину между лопатками ладонь, и я порывисто повернулся к девушке, но тут в комнату заглянул Саня.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он меня, но смотрел только на Еву. – Хочешь, чтобы тебя снова все искали?

– Вы же сказали, что обойдетесь без меня.

– Да, но тебя оставили отдыхать, чтобы потом, когда двинемся дальше, ты был полезным членом команды.

– Иди-иди, – подтолкнула меня Ева. – Потом увидимся.

Я нехотя встал. Мы не договорили, но, кроме недосказанности, осталось что-то еще, что потом долгое время не давало мне покоя.

Глава 9

Вечер знакомств в «Дофамине» проводили в том же зале, что и собрание, только стулья разместили вдоль стен. Почти как в школе. По углам поставили огромные колонки, из которых грохотала музыка, и подсветка напоминала клубную. Столы кураторов исчезли, а в воздухе витали запахи парфюма и летнего вечера.

Дальняя распашная дверь вела из зала на широкую деревянную террасу.

Пока все собирались, мы с ребятами стояли неподалеку от входа и Саня представлял нам девчонок и парней, с которыми успел познакомиться.

Вечер знакомств ему был совершенно не нужен, он и так уже почти всех знал, запомнил имена и дружески похлопывал по плечам.

А для меня новые лица сливались в единый поток, и хотя я искренне жал руки, представлялся и поддерживал разговор, но запоминать имена даже не пытался, надеясь в скором времени свалить из лагеря.

– «Дофамин» совсем не похож на остальные лагеря. Я с детства где только не была! И в Анапе, и в Карелии, даже Болгарии. С девяти лет каждый год езжу. Говорю тебе, здесь по-другому.

Девушка, стоявшая передо мной, напоминала деловую белку: рыженькая, круглощекая, с близко посаженными глазами и крупными передними зубами.

На ней была ярко-желтая кофточка и короткая черная юбка. Ее звали Даша.

– Безумно любопытно, что они придумали на сей раз. Но в любом случае это будет бомба. У них всегда потрясные сценарии. В прошлом году я ездила на сезон «Голливуд». Это была симуляция киношных процессов. Мы снимали фильм, и наша команда получила «Доскар» за лучшую мужскую роль второго плана и сценарий.

– «Доскар»? – переспросил я.

– Ага. – Даша расхохоталась. – Это «дофаминовый Оскар».

– Очень интересно, – вежливо улыбнулся я.

Удивляло, что люди не только готовы добровольно тратить время на нелепые игры, но и воспринимали их всерьез. Девушка выглядела такой счастливой, будто отхватила реально существующую награду.

– А до этого я приезжала на детективный сезон «Куда пропала Моника?». У них очень классные сценаристы и разрабы, погружение максимальное.

Послушав еще немного ее болтовню, я вышел на террасу.

Вечер выдался тихий и светлый. Ночь приближалась осторожно. Синие тени тянулись от кустов и деревьев, фонари уже зажгли, но они едва мерцали в розоватой дымке закатного света; пахло зеленью, сухими досками деревянного настила под ногами и сумеречным покоем.

В дальнем углу, сбившись возле перил, парни из соседней комнаты во главе с Михой что-то пили тайком, передавая по кругу серебристую флягу.

– Не нравится? – Возле меня неожиданно возникла темноволосая кураторша с коротким каре и черными кругами готического макияжа вокруг глаз.

– Да нет. – Я немного смутился. – Все хорошо.

– Я же вижу. – С подозрением вглядываясь мне в лицо, кураторша прищурилась: – Я психолог, а еще очень сильный эмпат. Твои настроения считываются с легкостью.

– По девушке скучаю, – придумал на ходу я.

Кураторша понимающе покачала головой, однако ее взгляд не смягчился.

– Но ты ведь приехал развлекаться, разве нет?

– Да.

– Тогда в чем проблема?

– Никаких проблем, – поспешно заверил я. – Так, минутная слабость.

– Что? Какая еще слабость? – Она поморщилась. – Тебе сколько лет?

– Семнадцать.

– Серьезно? – Кураторша криво усмехнулась. – Тогда понятно. Я, кстати, была против того, чтобы пускать на заезд маленьких, но Старовойтов убежден, что некоторые семнадцатилетние взрослее двадцатилетних. Они могут физически выглядеть взрослыми и даже быть в чем-то умнее тех, кто постарше, но эмоционально все равно недотягивают. Еще вчера ты мечтал сюда поехать, а сегодня уже рвешься назад. Это так типично для подросткового мышления!

На вид кураторша была моей ровесницей, а если и старше, то года на два, и мне страстно захотелось выложить ей свои соображения относительно того, чем они тут все занимаются, но я благоразумно промолчал.

Кураторша прикурила.

– Разве вы не зож? – скептически заметил я.

– Кто? Я? – Девушка рассмеялась, выпуская дым. – А похожа?

– Не особенно. – Я покосился на ее черный маникюр.

– Вот именно. За зожем это тебе не к нам. И не нужно тут выкать. Ясно? Я – Салем. – Она протянула руку.

– Митя. – Я пожал ее тонкую кисть. – Салем – это ведьминское?

– Я смотрю, ты в теме.

– Значит, ведьма?

– Можно сказать и так. – Ее улыбка стала чуть более доброжелательной. – А ты кто?

– В каком смысле?

– В прямом. Какая твоя роль?

– Не знал, что уже распределяли роли.

– Да нет. По жизни ты кто, Митя? Воин, маг, торговец? Или, может, исследователь? У каждого человека есть своя функция: обучать, лечить или создавать. Искать, защищаться, воспитывать…

Я задумался:

– Мне нравится создавать.

– Творческая личность?

– Не в том смысле, что рисовать или стишки писать, а что-то по-настоящему сложное и нужное. Строить, к примеру, дом или собирать из металлолома машину, которая способна ездить, или приготовить огромный свадебный торт.

– Типа работать руками?

– Можно и не руками. Открыть свой магазин или… ресторан.

– Бизнес, что ли?

– Бизнес, но не только из-за денег.

Салем поморщилась:

– Вот это вообще не моя тема. Назовем тебя просто – деятель.

Я пожал плечами:

– Как скажешь.

Докурив, девушка выкинула окурок в высокую металлическую пепельницу.

– И давай кончай свои думки. Ты сюда зачем ехал? За дофамином! Вот и получай его, пока это проще простого.

Она отошла, а буквально через минуту я оказался в кольце из пяти или шести шумных разгоряченных девчонок, среди которых была и Даша. Они налетели стайкой и, ни слова не говоря, потащили меня в зал – танцевать. Через некоторое время подошел Саня:

– Идем, я познакомлю тебя с Верой!

Девушка сидела рядом с подругой и, завидев Саню, разве что не закатила глаза. Ее подруга тоже сделала кислую мину.

– Это – Митя. А это – Вера и Лара, – перекрикивая музыку, представил он нас друг другу.

Лицо у Веры было как с картинки комиксов или открыток: настолько миленькое и симпатичное, что как будто ненастоящее.

– Приятно познакомиться, – сдержанно сказал я.

– Нам тоже приятно, – оценивающе оглядывая меня, откликнулась Лара – длинноволосая блондинка с типичной манерностью тиктокерши. – Ты хорошо танцуешь.

– Спасибо. – Неожиданный комплимент удивил.

– Ты тоже спортсмен?

– Нет. С чего ты взяла?

– Да тут подходили одни – два брата-акробата. Нет, честно. Акробаты, прикинь? Хвастались, что в каком-то турнире по танцам выиграли, а потом оказалось, что это нижний брейк. – Она переглянулась с Верой, и обе засмеялись.

– С нами тоже живет бывший акробат, – обрадовался возможности поддержать разговор Саня.

– Тогда понятно, почему он с тобой поселился, – посмеиваясь, отозвалась Вера.

– Почему? – удивился Саня.

– С клоунами ему привычнее.

Девчонки снова засмеялись, Саня тоже, но меня шутка покоробила. Своего пренебрежения Вера даже не скрывала.

– А пойдемте потом к нам? – предложил им Саня. – Поиграем во что-нибудь, поболтаем?

– Не, – оборвал его я, прежде чем девушки придумали новые подколки. – К нам не получится.

– Почему? – Светлые, чистые Санины глаза распахнулись. – Это же последний вечер до того, как нам выдадут задания.

Девчонки заинтересованно уставились на меня.

– Я сексист и в свое личное пространство женщин не пускаю, – брякнул я первое, что пришло в голову.

Лица девчонок тут же вытянулись.

– Скажи, что ты пошутил. – Вера гневно поджала губы.

Окажись на ее месте кто-то другой, я признал бы, что пошутил, но Вера мне не понравилась, и немного сбить с нее спесь было приятно.

– Нет. Все серьезно. Это моя жизненная позиция, и, как любой свободный человек, я имею на нее полное право.

– В чем же конкретно состоит эта твоя позиция? – требовательным тоном поинтересовалась Лара.

– В том, что взаимодействовать с вами безопаснее на нейтральной территории.

– Что значит «взаимодействовать»? – Ее глаза расширились.

Все смотрели на меня с недоумением и интересом.

– Ну, вот знаешь, есть люди, которые разрешают своим собакам спать в постели, а есть те, кто держит их на привязи в будке. Я отношу себя к последним.

– Ты сравниваешь женщин с собаками? – потрясенно выдохнула Вера.

– Это образное сравнение. – Я нарочно говорил медленно, чтобы понаблюдать за их реакцией. – Хотя не могу сказать, что к собакам я отношусь хуже.

К сожалению, полностью насладиться произведенным эффектом не получилось, потому что Саня оттащил меня в сторону:

– Что ты такое говоришь? Зачем? Сказал бы просто, что хочешь спать, или другое придумал. А теперь ты мне все испортил.

– Ничего не испортил. – Я посмеивался. – Наоборот. Раньше они бы тебя послали, а теперь им очень хочется попасть в нашу комнату.

– С чего это ты взял?

Я хотел сказать, что за годы учебы в женском коллективе успел отлично изучить психологию противоположного пола, но воздержался. Любое неосторожное высказывание грозило разрушить мою легенду.

– Увидишь.

Алик вернулся в комнату раньше меня и лежал в полумраке с небольшим планшетом.

– Все закончилось? – не отрываясь от чтения, спросил он.

– Веселье полным ходом. Чего ты ушел?

– А ты чего? – парировал он.

– Устал.

– Вот и я тоже.

– Хочешь сырник?

– Что? – Он поднял мутно-голубой взгляд над планшетом.

– Мама положила.

– А, ну давай.

Повозившись в рюкзаке, я выудил прозрачный пакетик с сырниками, которые, хоть и были вчерашними, пахли еще вкусно.

– Что читаешь? – Я протянул ему раскрытый пакет.

– Кинга.

– Любишь ужастики?

– Кинг не страшный, но атмосферный. Хочу настроиться. – Алик взял сырник, и я последовал его примеру.

– На что?

– Это мистический сезон.

– И чего?

– Не бери в голову. – Алик отложил планшет и сел. – Перед любым выступлением мне нужно настроиться. Я так привык и по-другому уже не могу. Профдеформация. Если не просчитаю все заранее, это может стоить мне жизни.

– Так ты вроде больше не акробат?

– Сейчас подрабатываю каскадером в кино.

– Любишь острые ощущения?

– Люблю драйв и азарт, а когда все спокойно, начинаю дуреть.

– Но это же просто игра. Неужели тебе и без нее драйва не хватает?

– Я здесь случайно. Но концепт мне зашел. И я настроен побеждать, потому что не привык проигрывать.

– А тебе все это не кажется глупым?

– Что именно?

– Все. Искусственность происходящего.

– О, вижу, ты не врубаешься в суть. Взять хотя бы Новый год. Что это, по-твоему? Казалось бы, обычный календарный день. Точно такой же, как и любой другой. Солнце взошло, потом село – вот и все. Однако люди с конца ноября начинают к нему готовиться. Украшают улицы, магазины, крутят рождественские песенки, закупаются подарками и настраиваются на встречу с чудом. Спрашивается, зачем? Все и так знают, что никакое «новое счастье» не придет. Потому что фишка Нового года не в его наступлении, а в ожидании, понимаешь? Создание праздничной атмосферы искусственно, а ощущения, которые мы испытываем в этот момент, самые настоящие. Любая игра, будь то спорт или рулетка, искусственна, но для многих – она и есть их жизнь.

Слова Алика звучали убедительнее, чем полуторачасовая лекция от организаторов.

– Понятно. В любом случае я мечтаю свалить отсюда.

– И это тоже, кстати, дофамин. – Он хитро подмигнул.

Я протянул ему пакет с тремя оставшимися сырниками:

– Бери еще.

– Не. Мне больше нельзя. Разжирею. Кстати, – вспомнил он, – хочу предупредить. У меня проблемы со сном. Так что не пугайтесь, если вдруг что.

– Что, например?

– Могу лунатить или не спать всю ночь. А если вдруг начну чудить, просто дайте мне вот эти таблетки. – Он взял с тумбочки пластиковую баночку и показал мне. – Потому что иногда я забываю их принять.

– И что это за таблетки?

– Обычные нейролептики. Улучшают сон и нормализуют эмоциональный фон.

– Договорились. – Я завалился на свою кровать и, с аппетитом доедая мамин паек, подумал о том, что нужно будет обменяться с Аликом контактами, чтобы потом расспросить, как все прошло и кто в итоге победил.

Глава 10

Поездка в кондитерскую ничего не дала. Оказалось, что это целая сеть, и Ева могла работать хоть в Крылатском, хоть в Капотне, а чтобы выяснить, где именно, предстояло объехать около тридцати кафе.

Распрощавшись с Саней, я снова зашел на съемную квартиру Евы – проверить записку. Бумажка по-прежнему преспокойно торчала в двери, и у меня на душе с удвоенной силой заскребли кошки. Когда я обсуждал Еву и все, что случилось, с Саней, когда придумывали, что делать дальше, настоящая тревога отступала. Я будто переносился в «мистический лес», и мы вместе разгадывали очередную загадку, но стоило остаться наедине со своими мыслями, как снова накатывало беспокойство.

«Пока ничего не нашли», – выполняя обещание, написал я Наташе.

«Совсем?» – тут же откликнулась она.

«Увы».

«Даже странички в соцсети?»

«Я еще не смотрел».

«А вот я нашла!»

«И что же там?»

Через пять минут пришло голосовое сообщение, в котором с прилежной торопливостью ботанички, стремящейся продемонстрировать, как хорошо она выучила урок, Наташа рассказала следующее:

«Я узнала, что Ева из Питера, что она любит плюшевых медведей, орехи, Криса Айзека, абрикосовый цвет, белые тюльпаны и умеет кататься на роликах. Примерно до восьмого класса носила косички, а потом появились дреды. Что у нее есть татуировка в виде замочной скважины на шее под волосами и один глаз у нее темнее другого, потому что в нем слишком много коричневых крапинок. Ее счастливое число – семь. Она мечтает о коллекции виниловых пластинок, ненавидит грустные финалы и пишет с ошибками. Ее школьных подруг звали Вика и Ульяна. В девять лет она переболела ветрянкой, а в одиннадцать корью».

Запись закончилась на шумном выдохе Наташи, выдавшей все это едва ли не на одном дыхании.

«Я впечатлен, – признался я тоже в голосовом. – Хотя жаль, что среди всей этой информации нет никакой конкретики. Ну, то есть знание о том, что она любит, вряд ли поможет узнать, где она сейчас и что с ней».

В ответ Наташа прислала ссылку на профиль Евы и приписала:

«Ты посмотри, а потом обсудим».

Фотографий у Евы оказалось много. На них она представала в разных образах и нарядах, сами снимки обязательно сопровождала мудрая цитата или строчка из песни. Она вела страничку не менее десяти лет. Я глядел на ее улыбчивое курносое лицо, на аборигенские волосы, на ладную фигурку, чувствуя, как скатываюсь в то, что называют страданием, и, чтобы это поскорее прекратить, написал Наташе, что все посмотрел.

Тогда она перезвонила. Был не лучший момент, чтобы болтать по телефону: Митя хоть и делал уроки в наушниках, но подслушивать это ему никогда не мешало. А я не то чтобы хотел от него что-то скрыть, просто не горел желанием пересказывать перипетии последних дней.

Пришлось отправиться на кухню, куда в любой момент могла войти мама.

– Даже если на первый взгляд кажется, что никакой информации нет, это не значит, что ее нет на самом деле, – осторожно сказала Наташа. – Ты заметил, что все посты – это фотографии Евы в разных красивых видах?

– Ну да, заметил.

Окажись Наташа рядом, ироничная усмешка, которая растянула мои губы, наверняка отбила бы у нее охоту продолжать в том же духе, но, к счастью, мы говорили по телефону.

– Суть именно в том, как она фотографируется, а подписи под снимками вторичны. Даже если в них она пишет что-то о себе. Это говорит о чем? О том, что ей хочется признания и восхищения или она это делает для кого-то конкретно, кому хочет нравиться.

– Это что, какая-то психология?

– Обычная психология. Бытовая.

– Ладно, давай дальше. – В общем-то, мне нравилось обсуждать Еву именно так, а не как с Саней, который бесконечно повторял, что Ева секси.

– Она любит древнего певца Криса Айзека, которого мне пришлось гуглить, и, скорей всего, о нем ей рассказал кто-то из старших, например родители, но как тогда они разрешили ей сделать дреды? Моя мама убила бы меня за такое!

– У тебя строгая мама? – Мне не очень понравилось то, что Наташа осуждает Еву.

– Не то чтобы строгая, но для нее очень важно мнение окружающих. Что они скажут. По правде говоря, я думаю, большинство родителей такие. Типа: веди себя прилично, одевайся прилично, говори прилично, думай прилично… В общем, мне кажется, у Евы с дредами либо бунт, либо родителям нет до нее никакого дела. Лично я больше склоняюсь к бунту. По собственной воле я не смогла бы так долго заплетать косы.

– Она поклялась себе, что пострижется, когда заработает миллион, – строго пресек я Наташину разыгравшуюся фантазию. – Уж это-то я точно знаю.

– Кстати, татуировка замочной скважины означает, что человек ждет, когда кто-то подберет ключик к его сердцу, если, конечно, у кого-нибудь из его окружения не набит ключ от этой скважины. Так иногда делают влюбленные.

– Может, тебе удалось найти каких-то ее друзей? – Судя по всему, Наташа просидела, изучая Евину страницу, не один час.

– Кое‑кого нашла и троим даже написала. – Она загадочно помолчала. – Но мне пока не ответили.

– Вот это да! – Тут уже я действительно пришел в восхищение. – Ты просто умница. Спасибо! Не знаю, чем я заслужил такую помощницу.

Она смущенно хихикнула:

– Я же скучающая Нэнси Дрю, забыл?

– Ах да, точно. – Я тоже развеселился. – Придется в качестве благодарности научить тебя варить правильный рассольник.

– Правда? – на полном серьезе спросила она. – Честно научишь?

Вообще-то я ожидал, что она посмеется и отшутится, как это делала Ева, но Наташа восприняла все за чистую монету, а с учетом того, что она продолжала мне помогать, не в моих интересах было отказываться от своих слов.

– Хорошо. Честно.

– А когда? Давай завтра?

На другой день, проверив вначале записку в Евиной двери, я поехал к Наташе.

К моему приходу она переоделась в черный свитер оверсайз и лосины, собрала волосы ободком и накрасила ресницы.

Я был в ее квартире в третий раз, но впервые осмотрелся внимательно.

Просторный светлый холл. Две двери в комнаты, но когда мы с Саней прятались от Егора Степаныча в гостиной, то не заметили, что она проходная и за ней есть третья комната.

Интерьер лаконичный, бежевый с зеленым и темно-коричневым, ремонт свежий, много свободного места и никакого лишнего барахла вроде того, что попадалось на глаза в нашей квартире при входе: чехол с Митиными лыжами, пакеты, рюкзаки, сумки, летняя обувь.

На кухне Наташа застелила стол нежно-лаймовой скатертью, и все окончательно сделалось свежим и радостным, будто только распустившимся.

– Я тут подумала… – Она замялась, словно застеснявшись. – Можно мы приготовим не рассольник, а что‑то другое? Я много чего заказала, но перловку забыла.

– Да запросто! Что угодно. – Я раскрыл холодильник.

Он ломился от пакетов с продуктами.

– Где же твои родители?

– Папа на даче живет уже много лет. А мама в командировке в Нижнем Новгороде.

– Понятно. – Я оценил запасы. – Кто в таком случае все это собирается съесть?

– Мы. – Она виновато улыбнулась.

– Мы – это ты и я?

– Я просто не знала, что тебе захочется приготовить.

– О боже! – Я захлопнул холодильник, постоял немного и снова раскрыл: – Ладно. Готовить будем печень в йогурте. Просто, быстро и сложно испортить.

Наташа выдала мне фартук с веселыми пчелками, набор ножей, сковородку и деревянную доску, а сама устроилась рядом – чистить картошку.

– В шараге учат по классике. – Я вооружился шеф-ножом. – Столовские рецепты типа «правильного» рассольника. Остального я нахватался в прошлом году, когда подрабатывал в ресторане.

– А сейчас ты где-то работаешь? – Вместо того чтобы наблюдать за тем, что я делаю, она смотрела на меня.

– До ноября работал в кафе возле колледжа, но оно закрылось. После Нового года в это помещение должны другие хозяева въехать, пойду к ним. Место удобное – не нужно на дорогу тратиться.

Я замолчал, но девушка продолжала смотреть: рот слегка приоткрыт, взгляд неподвижен, однако стоило заглянуть ей в глаза, она тут же отмерла и смутилась.

Наташа была забавная, и почти все, что она говорила, отчего-то заставляло меня улыбаться.

Я скинул кубики печени в пассерованный лук и подвинулся, чтобы она поставила кастрюлю с картошкой на плиту.

Дома, когда я готовил, на кухню никто не заходил. Я не ругался и не требовал покоя, но был собран и строг, как хирург во время операции, потому домашние предпочитали дожидаться результатов за дверью.

– Можешь мне доверять, – неожиданно сказала Наташа. – Я не родитель, не старший товарищ, не твоя девушка, даже не друг. Я не стану тебя ни за что осуждать, упрекать и вообще как-либо оценивать. Понимаешь?

– Не очень. – Я повернулся к ней.

– Просто скажи как есть. Я хочу услышать это от тебя, а не от Сани.

Ее тон удивил. Откуда взялась эта взрослость? На секунду я испытал нечто похожее на возмущение, словно меня обманули, но Наташа невинно хлопала глазами.

– Я про Еву, – пояснила она. – Я же чувствую, что все не так просто. Есть что-то, о чем ты не говоришь.

В голову вдруг пришло, что в йогурт можно положить яблоки.

– Кажется, ты звала меня, чтобы учиться готовить, а сама вместо этого болтаешь.

– Да-да, конечно! – спохватилась она. – Я внимательно смотрю и все запоминаю.

Пару минут мы молчали. Я медленно вылил йогурт на сковородку и добавил измельченный чеснок.

Кухню окутал кисло-сладкий аромат.

– Хочешь, расскажу притчу? – не выдержала Наташа за моей спиной.

– Давай.

– Пришел как-то один юноша в хижину к мудрецу и говорит: «Помоги мне найти любовь». – Как только она начала это рассказывать, ее лицо удивительным образом ожило, преобразилось, а едва уловимая печаль в глазах сменилась задорным блеском. – Мудрец отвечает: «Хорошо, только сначала поедим. В шкафу ты найдешь хлеб, а я схожу за молоком». Юноша обрадовался, потому что долго шел к мудрецу и был голоден. Мудрец ушел, а юноша принялся искать хлеб. Час искал, два, три, но никакого хлеба нигде и в помине не было. Оставалась только железная дверь с навесным замком. Предположив, что хлеб может быть за ней, юноша нашел тяжелый камень и принялся сбивать замок, потратив на это еще несколько часов. А как только одолел его, раскрыл дверь и увидел за ней хлеб. В хижину вернулся мудрец и сказал: «Это ответ на твой вопрос».

«Я понял! – обрадовался юноша. – Я должен искать любовь с тем же упорством, что и хлеб искал?» «Упорство тебе, конечно, не помешает, – согласился мудрец. – Но главный мой урок заключается в том, что нельзя отправляться на поиски любви голодным!»

Наташа расхохоталась, а я развеселился от того, как задорно она смеется.

– Ты вообще бываешь серьезной? – Я вернулся к сковороде.

– Редко, – с готовностью отозвалась она. – Я очень несерьезная. В детстве мне достаточно было палец показать. Папа так делал. Согнет указательный и крутит им у меня перед носом. Не знаю почему, но у него смешно получалось, и я заливалась так, что даже икать от смеха начинала, а потом он приставлял к этому пальцу указательный другой руки и говорил: «Усложняем задачу». Тогда меня было уже совсем не остановить.

– Скажи честно, зачем ты меня позвала? – Я приоткрыл на кастрюле с булькающей картошкой крышку, чтобы вода не норовила перелиться через край. – Тебе ведь что рассольник, что печенка – ничего не интересно.

– Вовсе нет! – Наташа перепугалась, будто я сказал, что собираюсь уходить. – Просто про Еву интереснее, чем про рассольник. Ты ее любишь?

Столь прямолинейный вопрос застал врасплох. Сам для себя я еще не окончательно определился, но Наташе необязательно было об этом знать.

– Да. Наверное, да.

– То есть ты собираешься найти и вернуть ее, даже если она в порядке? Просто так, для себя?

– Да! Именно. Для себя.

– Тогда понятно. Только вот интересно. – Она склонила голову набок. – А как отличить настоящую любовь от колдовства?

– Никакого колдовства нет! – Сняв фартук, я повесил его на спинку стула. – В лагере случилась одна вещь, которую я не понял и до сих пор не понимаю.

Наташа замерла в ожидании.

– Это было задание в рамках очередного этапа. Там все обставлено как ролевка: локации, персонажи, все играют, подстраиваясь под легенду о том, что дело происходит в мистическом лесу. Несколько команд. Каждая шла своим маршрутом. Иногда эти маршруты пересекались в базовых локациях. На этих базах можно было немного передохнуть, помыться, поесть, не заморачиваясь готовкой, поспать даже. Короче, по плану нам предстояло прийти в деревню часам к двенадцати ночи. Но просто так там ничего не делалось – это не туристический поход. Все обязательно через одно место. Вот как если ты встанешь на коврик и тебе скажут, что это твой плот, а кругом море, и, если сойдешь с ковра, утонешь. Так там устроено. Все не по-настоящему, но ты должна усиленно изображать, что принимаешь это за чистую монету. В общем, сначала мы дошли до ведьмы. – Я усмехнулся, рассказывать об игре было неловко; у Сани таких проблем не возникало, он считал, что «Дофамин» – это круто, а я казался себе великовозрастным дураком на детском утреннике. – У этой ведьмы были мобы, которые выполняли роль наших теней, но по факту должны были просто довести нас через лес до деревни. Для этого их привязали к нам длинными веревками, чтобы шли дольше.

– Я понимаю. – Наташа уловила мои метания. – Я смотрела несколько выпусков «Последнего героя» и «Форта Боярд» и еще чего-то. Мне нравятся такие приключения. Но я и подумать не могла, что подобные лагеря существуют.

– Существуют. Проверено на личном печальном опыте. В общем, нас привязали к этим теням, и мы пошли. Задачей теней было немного поплутать по лесу, чтобы участники понервничали, но не дольше пары часов, а потом привести их в деревню. Так, собственно, получилось со всеми, кроме меня. Моей тенью была Ева. Она прямо сказала, что не хочет столько времени глупо блуждать в трех соснах, и предложила сходить на озеро искупаться. Мы развязались, поплавали, а потом просто сидели и болтали, пока я не заснул. А проснулся от крика. Евы рядом не было. Я пошел ее искать. И как будто бы даже нашел их, но попал в ловушку, и на меня свалилась большая сухая дубина.

– Погоди. Ты сказал, что нашел их. Кого «их»?

– Вот это самое непонятное. – Я снова попытался вспомнить тот момент. – Я увидел двух людей и не сомневался, что один из них – Ева. Только она потом сказала, что мне это привиделось. И что она отошла пописать, а вернулась – меня нет. А еще у нее на скуле был синяк, как будто кто-то двинул кулаком под глаз. По ее словам, она просто в овраг свалилась, но как можно упасть в овраг и удариться лицом? Вот такая история.

Я замолчал, наблюдая за Наташиной реакцией. Девчонка сидела, подперев ладонью подбородок и задумчиво устремив взгляд в потолок.

– Может, она кого-то покрывала?

– Я тоже сразу так и подумал! Но все равно она вела себя странно и успокаивала зачем-то меня.

– Конечно, странно, если это она тебя заколдовала и привязала к себе.

– Кажется, ты хотела услышать, что скажу я, а не Саня! Вот я и говорю тебе как есть, без всякой этой ролевой фигни, – откликнулся я немного резко, но, заметив, как расширились Наташины зрачки, поторопился сдать назад: – Пожалуйста, не нужно смешивать игру и то, что было на самом деле.

– А вдруг то, что вы пили из котла, было какое-то галлюциногенное?

– Думаешь, лагерь практикует подобные методы вовлечения в игру? Я скорее поверю в приворот, чем в наркотики.

– А Ева сама тебе ничего не давала?

– Только жвачку.

– Так, может, дело в жвачке? Но зачем ей скармливать тебе галлюциногенную жвачку? У вас с ней что-то было? Поэтому ты на нее так запал?

– Нет! Не было. Ни до лагеря, ни после.

– Но если предположить, что тебя все же чем-то накачали, а крики и люди – лишь плод твоего воображения, то как ты можешь с уверенностью утверждать, что ничего между вами не было? И что синяк тоже не твоих рук дело? – Наташа на секунду задумалась, а потом с новым воодушевлением выдала: – А вдруг это ты сам на нее напал, а потом все забыл? Так бывает, если человека мучает совесть.

– Издеваешься?

– Ну а что? Смотрел фильм «Сердце Ангела»?

– Смотрел! – отрезал я. – Еще немного – и я пожалею, что рассказал тебе обо всем.

– Кстати, мне ответила одна девушка, Рина, с которой Ева снимала квартиру. Где сейчас Ева, она не знает, но разрешила ей позвонить.

– Что же ты молчала! – Я негодовал и в то же время был готов расцеловать Наташу. – Давай позвоним ей прямо сейчас?!

Мы устроились на кухне. Сели рядом и, включив громкую связь, положили телефон перед собой на стол.

Был час дня, и Рина ответила на звонок бодрым голосом. Судя по звукам на заднем плане, она находилась на улице.

– Рина, доброе утро! Скажите, пожалуйста, вам сейчас удобно говорить? – задорно выпалила Наташа голосом, каким обычно разговаривают надоедливые рекламные агенты, и тут же поторопилась пояснить: – Меня зовут Наташа. Я по поводу Евы. Я собираюсь снять комнату в одной с ней квартире и хотела бы немного о ней узнать. Вы уж простите, что я к вам обращаюсь, но сейчас такое время. Лучше все заранее проверить.

– Я понимаю, – дружелюбно отозвалась Рина. – Тут такое дело, Ева отличная девчонка и замечательная соседка, особых претензий никаких. Но есть один нюанс, из-за которого я бы не могла с чистой совестью советовать вам ее как хороший вариант для совместного проживания.

Наташа насторожилась:

– Какой нюанс?

– У нее какие-то проблемы то ли с парнем, то ли с семьей. Точно не знаю, но она постоянно от кого‑то прячется и боится, что ее найдут. Потому часто переезжает и порой делает это внезапно. Вот как в моем случае. Взяла и уехала, не предупредив. Потом позвонила и сказала, что нашла себе другую квартиру. А мне что прикажете делать? За два дня я новую девочку не найду, а всю квартиру оплачивать для одной слишком дорого. Кстати, не хочешь ко мне? Я обязательная и чистоплотная. Только у меня кот.

– Большое спасибо, – ответила Наташа. – Та квартира мне больше по расположению подходит.

– Ладно, как знаешь, но я тебя предупредила. Если Ева свалила, то все. С концами. Она вон у меня даже чемодан свой оставила и ключи не торопится отдавать, зараза.

– А парень у нее есть?

– Трудно сказать. Мы не особенно близки и про личную жизнь друг другу не рассказывали. Но в квартиру она его точно не приводила.

– А где она учится или работает?

– Нигде не учится. Во всяком случае, у меня такой информации нет. С сентября работала в частной кондитерской. А до этого – официанткой в стриптиз-клубе, но это не точно. Больше мне тебе сказать нечего. К тому же я уже пришла. Надумаешь стать моей соседкой, звони.

Рина отключилась, и Наташа вопросительно уставилась на меня.

Я улыбнулся:

– Ты – прирожденная актриса.

Глава 11

Я никогда не жил иллюзиями. Мне нравилось читать, но в отличие от большинства детей, сбегающих в вымышленный мир, я осознавал, что это просто истории. Чьи-то чужие фантазии, красочные, увлекательные, но ненастоящие. По этой же причине страшилки меня не пугали, а межгалактические полеты не захватывали воображение. С одинаковым интересом читая о пиратах, попаданцах, интригах королевских династий и боевое фэнтези, я всецело оставался там, где находился, не додумывая исход этих историй самостоятельно и разумно следуя за повествованием автора.

А еще я не выносил того, что вмешивается в работу сознания: вызванный высокой температурой бред, общий наркоз, алкоголь, а теперь и магический лес со всеми его штучками. Потеря контроля над собой давалась мне мучительнее, нежели физическая боль.

Я и напился-то в жизни единственный раз, когда мы с Игорем в пятнадцать лет напробовались виски из коллекции его отца. И сначала бесились, скача под музыку, потом поливали прохожих с балкона из водяных пистолетов, а потом уснули за просмотром «Гравити Фолз», и маме пришлось прийти за мной, чтобы позорно отвести домой. Мои родители, как и родители Игоря, отнеслись к случившемуся с иронией, но сам я долго потом чувствовал невыносимый стыд – и не только перед ними, но почему-то и перед Игорем, который, наоборот, вспоминал о нашем «отрыве» со смехом и предлагал повторить. Но я категорически отказывался добровольно превращаться в идиота.

Ладно, допустим, Ева зачем-то (зачем?) подсунула мне галлюциноген и я выпал из реальности. Но хоть какой-то эпизод или картинка должны же были остаться? Даже если предположить, что я по каким-то необъяснимым причинам ударил Еву, даже если предположить, что по каким-то необъяснимым причинам я ударил девушку в принципе, то этого невозможно не запомнить! Хоть что-то должно было в голове остаться. Мне могло казаться, будто на меня набросился монстр или ведьма или будто я – это вовсе не я, однако реальность, которую я тогда видел, не имела никаких искажений. Мне не чудились призраки, за мной никто не гнался, и я не собирался ни на кого нападать. Просто пошел на крик, и все.

Вместе с тем Ева сама сказала, что я должен что-то вспомнить, но больше ничего объяснять не стала. И что, в таком случае, это могло значить?

Столь же абсурдной представлялась и версия колдовства, которая легко объясняла влюбленность в Еву, но не ее падение с обрыва лицом вниз.

Мне стоило расспросить ее о случившемся в «Дофамине», когда мы пили чай или смеялись, пытаясь свернуть ковер, но я не мог и предположить, что на следующий день она так резко исчезнет. Не хотел торопить, упрекать, ставить в неловкое положение. Пытался держаться благородно. Надеялся, потом как-нибудь она сама об этом заговорит, а я такой: «Какая ерунда, я уже и не помню, что там было» или «У тебя там была назначена встреча? Ха-ха-ха! Тогда все понятно. Я не в обиде».

Стоп. Назначена встреча. А ведь это самое нормальное и разумное объяснение. И почему я раньше до него не додумался? Меня охватило возбуждение. Ева просто отошла с кем-то поговорить, вот и все. Условилась с этим человеком заранее, потому и привела меня к озеру. Какой же я осел!

Похоже, я произнес это вслух, потому что Митя на соседней кровати вытащил наушник и спросил:

– Что?

– Ничего. – Я отвернулся к стене.

Уже давно пора было заснуть, но я все ворочался.

– Зачем ты назвал себя ослом?

– А зачем переспрашивать, если ты слышал?

Брат глухо усмехнулся.

Я попытался сложить воедино все, что имел. Рина сказала, что Ева кого-то боялась и постоянно переезжала. Мог ли человек, который схватил ее возле подъезда, быть тем, от кого она все это время убегала? Конечно мог. Собственно, скорей всего, так оно и было. А вдруг Ева замужем? Почему нет? Ей двадцать четыре, она свободная и самостоятельная. Но ее муж – деспот и тиран, и она от него сбежала. Или он богатый и влиятельный, запер ее в четырех стенах, как игрушку, и она не вынесла заточения. Или он – ведомственный сотрудник, или криминальный авторитет, или мусульманин с гаремом, в котором Ева пятая жена. Вариантов было множество.

У Рины остался Евин чемодан – вдруг в нем есть подсказки?

Я прямо-таки злился на себя, что не могу перестать об этом думать. Со мной такое случилось только однажды. Мы с отцом ездили сплавляться на байдарках с его друзьями, и на одной из стоянок я потерял телефон. Выронил, пока собирали чернику. Но это выяснилось позже, когда через день в конце маршрута мы пересеклись с группой профессиональных байдарочников, которые шли за нами и останавливались в том же месте. Они подобрали телефон и спрашивали о нем у всех, кого встречали по дороге. Но до этого момента я без конца прокручивал в голове варианты, где мог его посеять и как это произошло. То ли он выпал при посадке в лодку, то ли возле костра, то ли когда папин друг подсаживал меня на кедр, чтобы я достал шишки. Папа успокаивал и обещал купить новый, но мне важно было знать, как я так облажался, – ведь это был мой первый собственный телефон, и я очень его берег.

С кем Ева могла встречаться в лесу ночью? Либо с тем, кто очень хорошо знает местность, либо с обладателем такой же рации, как у нее. Но точно не с одной из девушек-теней – с ними она могла поговорить в любое время. Скорее всего, Ева не хотела, чтобы ее видели вместе с этим человеком.

Похищение Евы возле подъезда и встреча в лесу. Могло ли это быть как-то связано или я просто сваливал все в одну кучу, потому что и то и другое касалось Евы?

Митя уже заснул, а я мучился до тех пор, пока не переключился мысленно на Наташу. Вспомнил притчу о поиске хлеба, заливистое хихиканье из-за показанного ее папой пальца, непослушные волосы, шаловливые замашки, с какой легкостью она разговорила Рину, и не заметил, как заснул.

Однако приснилась мне снова Ева. Она шла через лес в этой своей желтой шапочке и, оборачиваясь на меня, призывала следовать за ней. Я все хотел сказать, что мы идем в неправильном направлении, но лицо закрывала ковидная маска, и из-за нее я не мог произнести ни слова.

Потом вдруг стемнело и стало как тогда, на самом деле в лесу.

«Мы пришли в Аид, – сказала Ева. – Ты не должен смотреть назад! И искать меня тоже, иначе горбуша пережарится и тебе придется оставить ее в чемодане».

Потом Аид сменился чем‑то еще не менее сумбурным. Все впечатления последних дней перемешались и сыпались, как разноцветные конфетти из хлопушки. А проснулся я от того, что на меня стал падать огромный, величиной с автобус, свадебный торт. И в момент приземления его на мою голову я открыл глаза.

Было утро субботы. Брат еще спал, и я тоже планировал провести день в дремотном безделье. Даже проверять записку в двери не хотелось.

За окном разыгралась очередная снежная катавасия, родители тоже еще не встали. Я прикинул шансы успеть приготовить творожную запеканку к общему завтраку, но поленился.

Мама говорит, что, если бы не врожденное чувство ответственности и не ее пинки, я бы никогда не поднимался с кровати. Конечно, она сильно преувеличивает, но во мне точно не сидит та заноза, которая побуждает моего брата постоянно куда‑то бежать, с кем-то встречаться, тусоваться, заниматься спортом, крутить романы, участвовать в школьных мероприятиях и этих дурацких квестах. Мне нравится покой и предсказуемость. Я люблю ясность, надежность и комфорт. Выбирая между модными узкими джинсами и спортивными штанами, я всегда выберу штаны. И в магазин хожу не в тот, что дешевле, а который ближе к дому. И если можно что‑то не делать, например не гладить футболку, надевая ее под свитер, или не чистить морковь, потому что она мытая, то я не буду. И готовлю я не когда голоден, а потому, что нравится сам процесс.

Многие, с кем я только знакомлюсь, наивно принимают меня за спортсмена, полагая, что широкие плечи и мышцы – результат изнуряющих физических тренировок, и каково же бывает их удивление, когда они узнают, что дело просто в хорошей наследственности и крепкой деревенской породе Чёртовых.

Я ненавижу спать на жестком, мокрую одежду, какофонию звуков, суету, психологическое давление, излишнее внимание к своей персоне, пустые споры, нерешительность и вранье. А еще я всегда довожу начатое до конца, потому что жалею уже потраченные силы. В детстве частенько бывало, что Митя на энтузиазме затевал починку застревающего джойстика от приставки, начинал клеить воздушного змея или выращивать из косточки апельсиновое дерево, но для завершения этих, как и многих других, дел энергии в нем не хватало, он быстро остывал и переключался на новые идеи, так что мне приходилось собирать разобранный джойстик, винтики от которого я находил у себя в постели, доклеивать жалкого брошенного змея, поливать засыхающий апельсиновый росток… Все это привело меня к закономерным выводам о том, что бурная жажда деятельности ничуть не лучше разумной лености, ведь мерилом успеха является результат. А в этом смысле я всегда был эффективнее Мити.

«Мои собираются подарить мне на Новый год путевку в Красную поляну на двоих. Хочешь поехать со мной?» – пришло сообщение от Инны.

Ее семья была обеспеченная и легко могла позволить себе такой подарок. Папа владел большой кейтеринговой компанией, а мама работала у него управляющим директором. Предложение звучало соблазнительно, но, увы, согласиться на него я никак не мог. Во-первых, это означало бы продолжить отношения, которых я не хотел, а во-вторых, отдыхать за чужой счет было не в моих правилах.

К тому же в нашей семье было принято встречать Новый год дома, и даже Митя мужественно соблюдал эту традицию.

«Прости. Не могу» – от лаконичности моего ответа слегка веяло грубостью, ведь по идее я должен был поблагодарить Инну и пожелать ей отлично провести время, но мне не понравилось, что она действовала так, словно собиралась меня купить.

Отправив сообщение, я непроизвольно перешел на открытую в другой вкладке страничку Евы. Я не собирался снова залипать на ее фотографиях и накручиваться. Но залип.

– Все ясно, – раздался голос брата у изголовья.

Вздрогнув, я поспешно убрал телефон. Митя нарочно тихо подкрался, воспользовавшись моей сосредоточенностью, – он обожал так делать.

– Можешь не прятать, я уже все видел. – Сладко потянувшись, он принялся размахивать руками, исполняя нечто вроде зарядки. – Хочешь мое мнение?

– Нет!

– У нее ринопластика. Лучше бы себе сиськи сделала, чем нос.

– Пошел к черту! – Я попытался достать его ногой, но Митя весело увернулся и вылетел из комнаты в одних трусах, весело голося на всю квартиру: – Пап, он меня к тебе послал!

После завтрака, который приготовила мама, я все же пошел проверять записку. Она по-прежнему торчала из двери, только как будто немного пожелтела.

Я отпер квартиру. Спокойно снял куртку, повесил ее на деревянную вешалку, разулся. В этот раз решил не торопиться. Если Ева до сих пор не вернулась, то вряд ли нагрянет прямо сейчас, чтобы упрекнуть меня в вероломстве.

Первым делом я направился в комнату и высыпал содержимое Евиной сумочки на кровать.

Две помады, флакон духов размером с шариковую ручку, чеки, мелочь, одна прокладка, упаковка бумажных платков, перцовый баллончик, портативная пепельница с защелкивающейся крышкой, еще одна связка ключей с брелоком-котиком, «Алхимик» Коэльо в мягкой обложке, пластиковая карта таро с изображением падающей башни вместо закладки и апельсиновая жвачка.

Я бестолково полистал книгу, словно мода оставлять заметки на полях не закончилась полвека назад, покрутил в руках карту и сложил все обратно в сумочку.

Кассетный магнитофон Ева переставила на подоконник.

В подкассетнике стояла кассета. Я нажал кнопку включения, и загорелась красная лампочка, означающая, что магнитофон работает. Похоже, Ева вставила в него батарейки, и едва я надавил на тугую клавишу «play», как комната наполнилась шипящим звучанием электронной мелодии.

Немного убавив звук, чтобы у соседей не возникло вопросов, я перемотал кассету на начало и развалился в продавленном кресле.

Все в этой комнате напоминало мне о том дне, когда мы делали перестановку.

И тогда Ева не выглядела встревоженной или взволнованной. Она веселилась и строила планы.

«I just died in your arms tonight», – утверждал певец, и я очень хорошо его понимал. Со мной, наверное, случилось бы то же самое, окажись я в объятиях Евы.

Внезапно музыка оборвалась и раздался ее голос.

Ева разговаривала по телефону.

«Кажется, выключила. Тут все такое древнее, того и гляди развалится. А еще тараканы и ужасное кресло. Ужасное. И ковер нужно в химчистку отнести».

Голос удалялся. Ева ушла на кухню и какое-то время разговаривала там, слов было не разобрать, только интонации, в которых вскоре послышалось раздражение, а потом она выкрикнула: «Пожалуйста, не надо!» и «Я не хочу!» И стало совсем тихо, будто разговор закончился, но через пару долгих минут, когда я уже собирался выключить магнитофон, Ева вернулась в комнату. Теперь тон ее звучал подавленно и немного нервно, словно она была напугана.

«Начну новую жизнь. Счастливую, настоящую, для себя. Конечно боюсь. Но тогда мне придется пойти на крайние меры. Ты же понимаешь, о чем я? Вот черт, не на ту кнопку нажала».

Запись прервалась, и заиграла Only you.

Прибавив уровень громкости до максимума, я послушал все, что говорила Ева, еще раз и еще, надеясь услышать сказанное на кухне, но смог различить лишь два слова «комната» и «параноик». Ни одно из них никакой дополнительной информации не давало.

Сначала я решил забрать кассету с собой, но потом передумал. Как ни крути, это воровство, и неважно, какие мотивы мною движут.

Так что пришлось перезаписать Евин разговор через микрофон на телефоне. Я понимал, что качество звука снизится, но зато ее можно было залить в программу для работы с аудио и попытаться прослушать на компьютере. Потом я сделал фотографии содержимого сумочки, шкафа и комнаты в целом, чтобы показать их Сане и Наташе. Вставил записку в дверь и ушел.

Глава 12

Ночью мне приснилось, будто я прихожу в квартиру Евы, а она лежит мертвая посреди коридора. Я наклоняюсь к ней, а она шепчет: «Я твоя тень, поэтому не могу умереть». Но я все равно знаю, что она мертвая. Выбегаю в панике из квартиры и бегу за отходящим автобусом. Мне кажется, что если я его не догоню, то навсегда останусь в царстве мертвых. И я уже, пренебрегая всеми физическими законами, заскакиваю в последнюю дверь, как вдруг передо мной возникает Егор Степаныч в форме кондуктора и крутит у меня перед носом костлявыми пальцами: «Деньги! Плати деньги!»

– Эй, Яник. – Митя тряс меня за плечо. – Проснись! Кончай орать!

– А чего я орал? – По ощущениям я все еще был в автобусе и собирался выкинуть из него старика.

– Мычал что-то. Но очень громко.

– А сколько сейчас времени?

– Около четырех.

Митя вернулся в свою кровать, а я встал и, машинально прихватив телефон, отправился попить воды, чтобы сбросить с себя остатки неприятного сна.

В телефоне висело голосовое с незнакомого номера, отправленное десять минут назад, и я почти не сомневался, что его прислала Наташа. Я прикрыл дверь на кухню и, пока наполнял стакан из графина с водой, решил послушать, что она еще разузнала, но при первых же звуках раздавшегося из динамика голоса от неожиданности вздрогнул и пролил воду на босые ноги.

– Ян, привет! – прошептала Ева. – Пожалуйста, не ищи меня. От этого всем будет только хуже.

Что? Я смотрел на дорожку сообщения, словно она могла в любой момент исчезнуть и оказаться следующим витком сна.

Откуда Ева узнала, что я ее ищу? Прочитала записку в двери? Но там об этом не было ни слова. Кто-то рассказал ей? Но кто? Егор Степаныч? Она позвонила ему сказать, что не будет больше снимать квартиру? Или кто-то из тех друзей, кому написала Наташа? Может, за квартирой следят? В любом случае это означало, что какая-то ниточка все же тянется к Еве.

Чтобы пресечь всплывающие один за другим вопросы, я, наплевав на глубокую ночь, тут же перезвонил по номеру, с которого пришло сообщение.

Ева ответила сразу, после первого гудка.

– Пожалуйста, не беспокойся, – тут же сказала она. – Это мои проблемы, и прости, что тебе пришлось стать их свидетелем. Так получилось. Мне очень жаль.

– Я хотел сказать, что ключи у меня, – произнес я, все еще не веря, что на самом деле разговариваю с ней.

– Оставь их пока у себя или брось в почтовый ящик.

– С тобой точно все хорошо?

– Просто запомни, что бы ни происходило, не ищи меня!

В трубке повисла тишина. Ева отключилась.

После ее отъезда из леса я психанул. Сначала поругался с Салем, требуя оставить Еву в «Дофамине» и угрожая бросить игру, если этого не произойдет, но Салем ответила, что ничего не решает, и отправила меня к Гене.

Гена был здоровый, бородатый и добродушный. Он поставил два стула посередине своей комнаты в домике, усадил меня на один из них, а сам занял второй и очень ровным, мягким голосом произнес:

– Расскажи, пожалуйста, все спокойно и с самого начала.

– Мне девятнадцать! – первым делом выдал я.

– Так. Замечательно. И чего?

– Вы должны вернуть Еву в лагерь. Ей нужна эта работа. Накажите меня. Выгоните, оштрафуйте. Это я подбил ее на самоволку.

Гена тяжело вздохнул, почесал бороду и уперся локтями в колени:

– Не совсем понимаю, о чем ты. Никто Еву не выгонял. Она сама уехала.

– То есть как?

– Ну как? Пришла, объявила, что ей срочно нужно домой, и все. А я что сделаю? Никого насильно мы держать не вправе.

– Но она сказала, что ее выгоняют.

– Это не так.

– Ты меня сейчас специально успокаиваешь, чтобы оставить в игре. Ведь я никак не могу проверить твои слова.

– Хочешь, чтобы я позвал ребят, которые присутствовали при моем разговоре с Евой? По правде говоря, я сам не понял, что произошло, и до этого момента был уверен, что дело в тебе.

– Почему это во мне?

– Ну… То, что вы потерялись, и обстоятельства, – Гена многозначительно поводил рукой возле лица, намекая на Евин синяк, – вынуждают предполагать всякое.

– Я ее не трогал!

– Тише-тише. – Протянув руку, он успокаивающе похлопал меня по плечу. – Никто тебя ни в чем не обвиняет. Но для всех будет лучше оставить это дело как есть, ничего не выясняя. Потому что если о вашей невинной вылазке узнает руководство, то тут уж точно без увольнения не обойдется. Пострадает и Салем, потому что она твой куратор, а ты получил травму, и мне достанется по первое число. Не хочу грузить тебя внутренними раскладами, но наше начальство повернуто на дисциплине и погружении в игру. Вы с Евой, что бы там между вами ни произошло, своими действиями дискредитировали игру. Если такое делает участник и об этом становится известно, его сразу заносят в черный список и больше в «Дофамин» не пускают. А персонал, включая нанятых актеров, обязан выплатить штраф. И сумма эта немаленькая.

– Ева не виновата! Это я предложил!

– Тут вопрос не в том, чья была идея. Каждый неигровой участник вместе с договором подписывает свод правил, которые обязуется выполнять. И то, что сделала Ева, нарушает этот устав. Представь себе солдата-караульного, который покинул свой пост. Вот это примерно то же самое.

– Мы просто заблудились. Так разве не может быть? Почему сразу нужно выгонять?

– Еще раз тебе повторяю, – Гена понизил голос, – Еву никто не выгонял. Я уже много лет работаю в «Дофамине», каких только случаев у нас не бывало, и мы всегда стараемся решить их тихо, мирно, без лишней огласки.

– Ага. Я понял. Это значит, что ты тихо-мирно попросил ее уехать и сделать вид, что это ее собственное решение!

– Деревня – такой этап игры, когда собираются все команды. К вечеру на Большой костер прибудут все в полном составе, а ваше ночное приключение стало главным событием сегодняшнего утра. Все переполошились, искали тебя. Так что эта история совершенно точно обрастет несуществующими подробностями и будет обсуждаться еще долго. На подведении итогов ее обязательно вспомнят, и нам остается только надеяться, чтобы обошлось без последствий.

– Все ясно! – Я резко встал. – Тогда я тоже ухожу. Тихо и мирно. Как вы все тут любите.

– Ты неправ. – Гена нахмурился. – Ты подставишь команду.

– Это я уже слышал, когда вы не дали мне уйти с самого начала. Я хочу поехать за Евой и успеть застать ее в «Дофамине», пока она не вернулась в Москву.

– Так. Я понял. – Гена откинулся на спинку стула и широко улыбнулся: – Налицо затянувшееся действие любовного приворота. Но ничего. Это пройдет. Один-два дня – и все вернется в норму. Кончай кипешить, встретишься с ней в Москве, если захочешь. А сегодня второй раз машину уже не пришлют.

– А если у меня сотрясение? Мне дубина на голову упала. Мне плохо и нужна медицинская помощь! Пускай приезжают медики и забирают меня.

– Давай поступим так. Сейчас мы берем паузу до завтра. Ты перестаешь истерить и спокойно идешь на Большой костер. А завтра утром я попрошу кого-нибудь приехать за тобой. Могу даже позвонить Еве и попросить ее задержаться на день в доме отдыха, и если она захочет, то дождется. Такой расклад тебе подходит?

На Большом костре случилось кое-что, впоследствии по обсуждаемости полностью затмившее наше с Евой приключение: Саня подрался с Михой.

Саму потасовку я не видел. Ушел после официальной части в домик и лежал там в расстройстве, пока не заявился Саня с новостью о том, что их с Михой выгоняют.

– Как же так? – удивился я. – Ты ведь умеешь договариваться словами. И с Михой вы нормально общались. Я понимаю, если бы это был Алик.

– Любого человека можно довести, – философски изрек Саня. – В конце концов, достоинство важнее игры. Даже важнее победы, ответственность за которую я теперь передаю тебе.

– Погоди, – запротестовал я, – я же завтра уезжаю.

– Ну что я тебе могу сказать? Только пожелать попутного ветра. – После моих слов бравады, с которой он держался, заметно поубавилось.

– Эй, но у меня свои причины! – Я почувствовал себя предателем.

– Расскажи об этом девчонкам и Стасу, потому что они единогласно выбрали новым капитаном тебя.

– Ну зашибись! А меня, значит, не нужно спрашивать?

– Все, отстань. – Саня повалился на кровать. – И так настроение поганое. Поступай как знаешь.

Легко сказать «как знаешь». На одной чаше весов, возможно, скорая встреча с Евой, на другой – четверо ребят, которые ничего для меня не значили (а Веру с Ларой я и вовсе недолюбливал), но которые, по неизвестным причинам, решили мне довериться.

И, вероятно, не поговори я за день до этого в бункере со Стасом, я с чистой совестью отправился бы к Еве, но тот разговор по итогу вынудил меня принять решение в пользу команды.

Бункер с виду напоминал подвал, его построили, очевидно, еще в прошлом веке. В его коридорах было несколько дверей, но не все они открывались, потому локация представляла собой ограниченное пространство. Темное, вонючее, зловещее.

От света фонарика по стенам гуляли тени, а из глубины коридоров веяло ледяным холодом. Девчонки боялись, то и дело хватаясь за парней и прячась за их спинами. Вера взвизгивала от каждого шороха, а Ассоль твердила, что хочет уйти, но никуда не уходила. Лара, которая обычно не затыкаясь давала советы или скандально возмущалась, притихла. Салем осталась ждать на улице. Она выполняла всего лишь роль проводника и не имела права помогать, но, когда мы вышли к бункеру, сказала, что это очень важная локация и ее обязательно нужно изучить, сколько бы это ни заняло времени.

Сначала мы шли гуськом вслед за Саней и вместе обследовали попадающиеся по пути комнаты. Но потом я отстал, свернув в одну из открытых дверей.

Команде со мной не повезло, хотя ребята так не считали, потому что я спокойно выполнял задания, которые никто из них делать не хотел: мог в поисках ключа засунуть руку в муравейник или, стоя по пояс в болоте, выловить бутылку с посланием предков. Однако, окажись на моем месте увлеченный игрой человек, он принес бы больше пользы. Я же не испытывал ни азарта, ни стремления к победе. Все, что с нами происходило, было понарошку, а значит, не заслуживало серьезного отношения.

«Игра помогает разнообразить повседневную жизнь», – сказала Лара, объясняя, почему она приехала в «Дофамин». Однако моя жизнь в разнообразии не нуждалась. Я не скучал и гораздо сильнее боялся пережарки стейка, чем мрачных помещений бункера.

Услышав звук приближающихся шагов, я выключил фонарик и прижался к стене. Кто-то остановился в дверном проеме.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Стас после непродолжительного молчания.

– Ищу то, что нужно найти, – неопределенно отозвался я, потому что не вникал в детали поисков.

– В темноте? – В голосе Стаса послышалось недоверие.

– Фонарик барахлит.

– Все еще хочешь сбежать?

– Хочу, но вряд ли это уже получится. Кругом лес, и без проводника или карты из него не выйти.

– Притворись, будто болен, или скажи, что тебя укусила змея. Салем тут же вызовет кого надо, и тебя заберут. Все элементарно, Ватсон.

– Я не умею притворяться.

– Зубную боль разыграть несложно.

– Если я ее не почувствую, ничего не получится.

– Ой, да ладно, сожри какой-нибудь непонятный гриб – живот так прихватит, что все будет выглядеть весьма натурально.

– Это тоже нечестно.

– Да при чем тут честно или нечестно? Какая разница? Главное – цель, а средства – это лишь инструменты для ее достижения.

– Спасибо за совет. – Откровенничать со Стасом я не собирался, к тому же для него я по-прежнему считался Митей, а потому разговор про честность отдавал иронией.

Включив фонарик, Стас присел на корточки и посветил себе под ноги:

– Здесь бетон, а там были доски. Нужно попробовать поискать в полу.

– А что мы все-таки ищем?

– Карту. Продолжение той, что у нас есть. Неужели ты до сих пор не понял, как это работает?

– Я понял, только как сражаться с мобами и варить на костре гречку с тушенкой.

– И как тебя вообще сюда угораздило попасть? – проворчал Стас с негодованием. – Это же небесплатное удовольствие.

– Так получилось.

Презрительно фыркнув, Стас поднялся:

– Ты, попавший сюда просто так; Вера, которой деньги девать некуда; Лара, приехавшая «развеяться»; Ассоль, тоскующая по своему бойфренду… Один Саня знает толк в игре, но в одиночку вывезти всю команду не сможет даже самый лучший игрок, и как бы пафосно это ни звучало, но сила все же в единстве. А раз уж ты решил остаться, перестань думать только о себе!

– Не знаю, как быть, – признался я Наташе на следующий день по телефону. – С одной стороны, я, конечно же, очень хочу найти Еву, а с другой – она просила ее не искать. Как бы ты поступила на моем месте?

– Вообще-то я за любовь, – сказала та. – Но кое-что меня все-таки смущает.

– Что же?

– Если Ева действительно боялась кого-то и хотела спрятаться, то почему не остригла дреды? Почему не попыталась изменить внешность?

– Потому что поклялась себе, что…

– Да-да, я помню, заработать миллион, но когда тебе угрожает нечто по-настоящему страшное, становится не до принципов. Если бы я хотела сбежать от кого-то, налысо побрилась бы, лишь бы меня не нашли. Пластическую операцию сделала бы.

– Митя считает, что у нее изменен нос.

– Да, но она сделала это давно и не для того, чтобы ее не узнали, а для красоты. Кажется, у нее был перелом. Авария или типа того.

– Откуда ты это знаешь?

– Внимательно изучила ее страничку.

– Странно все это.

– В жизни всегда так. Бывает, к чему-то готовишься, а оно не наступает, а иногда случается то, чего никогда не должно было происходить. И совсем необязательно везде искать причину и взаимосвязь.

Мозгами я все понимал, но внутри меня вдруг пробудилось нечто, упорно не желающее становиться разумным. Оно металось и скреблось, как запертый в клетке и требующий освобождения зверь. Оно жалобно скулило, разъяренно рычало и побуждало к безрассудству.

Ева была где-то рядом. А я уже один раз упустил ее и должен использовать второй шанс.

Ради этой девушки стоило отбросить все условности, идти напролом и сделать ее своей во что бы то ни стало. Я никогда и ничего не хотел так страстно, как снова оказаться рядом с ней – хоть на берегу лесного озера, хоть на ковре в убогой обшарпанной комнате.

Ее просьба отказаться от поисков, будто красная тряпка, лишь распалила меня, и пока я боролся с собой, пытаясь следовать голосу разума, узнал о себе много нового, чего, возможно, и знать не хотел.

Но все же спустя некоторое время мое славное, доброе рациональное сумело взять верх, и я не то чтобы успокоился – просто волевым усилием пресек все провокационные соблазны и поползновения навязать Еве себя.

Глава 13

Прошла неделя. Морозы закончились, и наступила теплая снежная сырость. Сугробы просели, с крыш падали сосульки, под ногами хлюпала каша. Дни стояли пасмурные: темное утро, плавно перетекающее в вечер. Ночами по подоконнику стучали капли снегодождя. Выбираться на улицу стало еще неприятнее, чем в холода. Благо зачеты закончились и можно было отоспаться.

Еву я больше не искал, а Сане и Наташе запретил о ней говорить.

Первое время Саня названивал, писал, рвался продолжить поиски, но я решил быть стойким и разумным. Меньше всего мне хотелось, чтобы Ева относилась ко мне как я к Инне: с раздражением и негодованием. В конечном счете Саня на меня обиделся, назвал «тухлым обломщиком» и перестал писать.

Наташа же поняла все с первого раза и, сказав «замечательно», больше о Еве не вспоминала.

Наташа была любознательная, эрудированная и интересовалась всем на свете. Она знала, что желудок кальмара проходит через его мозг, что существуют такие виды анестезии, которые не заглушают боль, а заставляют забыть о ней, что в Карибском море водятся бессмертные медузы, а в египетских гробницах был найден все еще съедобный мед, что музыка способна стимулировать выработку дофамина, что фамилии литературных героев Онегина и Печорина произошли от названия рек, и много-много всякого другого. Обо всем этом она с большим удовольствием сообщала мне, не ленясь набирать огромные сообщения.

Каждый день Наташа просила дать ей задание на завтра и готовила блюдо, записывая на камеру, как это делают кулинарные блогеры. Несколько раз звала меня к себе – пробовать, что получилось, но я всякий раз отказывался. Виртуальная дружба меня вполне устраивала.

Однако тридцатого декабря она неожиданно пригласила меня к себе на Новый год.

«Извини, не могу, – по привычке сразу же ответил я. – Мы всегда встречаем Новый год семьей. Даже Митя никуда не уходит, а у него большая компания».

Наташа ответила, что все понимает и что не хотела ставить меня в неловкое положение.

Лишь часа через два, взявшись наряжать елку, я внезапно понял: выходит, Наташе предстоит встречать Новый год в полном одиночестве. К ней никто не придет, и не будет никакого праздника. Ее мама не вылезала из Нижнего Новгорода. Отец, насколько я успел понять, участия в Наташиной жизни не принимает. Школьные подружки имелись, но, судя по всему, они предпочли нечто более интересное.

– Я не понял, – прямо сказал я, – что с твоими школьными друзьями? Почему они не придут?

– Все едут за город. Вся параллель. Скинулись на домик. Родительский комитет поддержал.

– А мама?

– Сегодня сообщила, что приглашена на банкет, от которого не может отказаться.

– Вот засада.

В трубке повисла тишина. Наташа, которой всегда было что сказать, не проронила ни слова.

– Но я правда не могу своих бросить, – попытался объяснить я. – Они меня не поймут и обидятся. Однажды, когда папа попал в больницу прямо перед Новым годом, мы поехали к нему и стояли под окнами до самой полуночи. Кричали «ура», жгли бенгальские огни, и все кругом засыпали конфетти из хлопушек. Мне тогда было лет четырнадцать, Мите двенадцать, но все равно. Наша мама повернута на том, чтобы быть всей семьей в Новый год.

– Сейчас же прекрати оправдываться! – строго одернула меня Наташа. – Если бы я знала, что ты так это воспримешь, не стала бы писать. Я прекрасно проведу время! Испеку клубничный торт и всю ночь буду танцевать под хиты девяностых.

– Звучит невесело.

– Почему невесело? – искренне удивилась она. – Я обожаю хиты девяностых и люблю танцевать. Созвонимся с видеокамерой, и ты сам увидишь, как будет здорово!

– Точно! Камера! – обрадовался я. – А я тебе покажу, что у меня.

От сердца отлегло. Видеочат был идеальным решением.

Вот только за ужином… не знаю, что на меня нашло.

– Вы не против, если я приглашу завтра к нам на Новый год девушку? – спросил я и сам не поверил в то, что я это сказал.

– Вот это да! – всплеснула руками мама. – Ту самую? Инну?

– Нет. Другую. И мы с ней не встречаемся. Просто она одна дома и, скорее всего, откажется, потому что ей нельзя выходить на холод, но я не могу ее не позвать.

– Почему бы и нет? – запросто откликнулся папа. – Девушки – это хорошо.

– А мне можно? – тут же подсуетился Митя. – Двух. Нет, лучше трех.

– Да хоть целых пять, – рассмеялся папа. – Чем больше девушек, тем лучше.

– Я тоже не против, – неожиданно легко согласилась мама. – Только горячее на тебе.

– Вообще-то, оно и так на мне, – напомнил я.

– Да, но теперь потребуется в пять раз больше.

– Если что, я пошутил, – поспешил успокоить меня Митя. – Моих не будет. Но если бы вы разрешили мне уйти часика в три, было бы клево.

Мама с папой переглянулись.

– Хорошо, – сказала мама. – Все равно к трем я уже почти овощ.

Приглашению в гости Наташа так удивилась, что не отвечала полчаса. А потом перезвонила:

– Но я же чужой человек. А у вас семейный праздник.

– Как оказалось, у меня очень гостеприимная семья. – При воспоминании о пяти девушках стало смешно.

– Я поражена, какой ты… – Она с грустью вздохнула.

– Какой?

– Добрый. Спасибо тебе. Но я же не выхожу на улицу, поэтому не смогу к вам приехать.

– Закажем тебе такси!

– Такси? – переспросила она с сомнением.

– Конечно. Хочешь, я к тебе приеду и вместе закажем? Ты же сама говорила, что на машине можно. Ведь можно, да?

Мысль, что Наташа придет ко мне в гости, отчего-то взбудоражила.

– На машине можно, – согласилась она. – Но почему? Почему ты хочешь сделать это для меня?

– Слушай, ну мы с тобой, получается, дружим? Дружим. А я не могу, когда моим друзьям одиноко. Ты бы как себя чувствовала, если бы узнала, что я в Новый год сижу один?

– Плохо.

– Вот тебе и ответ.

– А что я скажу своей маме?

– Так и скажи, как есть. Что здесь такого?

– Она не поймет. Она же тебя не знает. Испугается, что ты мутный незнакомый тип.

– Хочешь, я пришлю фотографию своего паспорта и страничку с пропиской?

– Нет, паспорт не нужен, – засмеялась она. – Я же не Егор Степаныч. А можно я тебе завтра отвечу, получится у меня или нет?

Но перезвонила она уже через пятнадцать минут и весело прокричала в трубку: «Ура! У меня получится!»

На следующий день Наташа встретила меня полностью готовая: в пуховике, меховой шапке с длинными ушами и в капюшоне.

До этого момента она запомнилась мне взъерошенной шустрой девчонкой в пижаме. Теперь же передо мной стояла симпатичная молоденькая девушка с ярко-серыми, чуть раскосыми глазами в обрамлении черных ресниц, сладко пахнущая ягодными духами и с едва заметной розовой помадой на губах.

Заметив мою реакцию, она улыбнулась:

– Это ты мое платье еще не видел. Очень крутое. С весны в шкафу висело, некуда было надеть. А жаль, потому что я себе в нем нравлюсь. Очень важно нравиться себе. Ты это знаешь? Если нравишься себе, то понравишься и другим.

Таксист нам попался веселый, отрабатывающий последние два часа перед тем, как отправиться домой. С разговорами сильно не приставал, но спросил разрешения включить музыку громче, а когда Наташа вслух подпела «А снег идет», подхватил вместе с ней. Так они спели вместе песни три или четыре, а я только смеялся.

Домой приехали к девяти. Но прежде, чем сесть за стол, мне предстояло помогать маме с готовкой. Поэтому, познакомив Наташу со всеми, я велел Мите ее развлекать.

Платье у нее оказалось темно-синее, плотно облегающее ее хрупкую фигурку, с кружевными полупрозрачными рукавами и подолом чуть ниже колен и действительно ей шло.

– Какая хорошая девочка, – сказала мама шепотом, хотя дверь на кухню была закрыта. – И такая миленькая. Сколько ей? Шестнадцать? Семнадцать?

– Я не знаю.

– Вот дела. Где же ты с ней познакомился?

– В интернете, – скрепя сердце соврал я, как мы с Наташей и договорились, потому что объяснять маме, как было на самом деле, желанием я не горел.

– А где же ее родители? Друзья? Родственники? Я не представляю, как можно оставить ребенка одного на Новый год. – Мама горестно вздохнула. – Ты правильно сделал, что позвал ее. Главное теперь, чтобы она не влюбилась в Митю.

– Почему это? – Мама умела удивлять.

– Мне бы не хотелось, чтобы между вами возникло соперничество. В семье подобное недопустимо.

– Я же сказал, что Наташа мне друг! Пускай влюбляется в кого захочет.

Мама громко расхохоталась:

– Неужели тебе все равно?

По правде говоря, я ожидал чего-то подобного, но надеялся, что мама начнет не раньше завтрашнего утра.

– Не понимаю, почему у тебя обязательно все должны друг в друга влюбляться? – сказал я недовольно. – И если ты не прекратишь, мне придется отвезти ее домой и остаться там.

– Все-все, молчу. – Мама сделала вид, что застегивает рот на молнию. – Разбирайся сам. Но потом не говори, что я тебя не предупреждала.

Мама у меня компанейская и шумная, Митя тоже любитель поговорить, однако Наташа от них не отставала. Она хоть и стеснялась, но поддерживала любую тему.

Я наблюдал за ними и радовался, что они понравились друг другу. Ведь привести в дом малознакомого человека – все-таки риск. Однако уже к двенадцати часам естественная первоначальная неловкость рассеялась. Все смеялись, болтали, звенели вилками, бокалами и строили планы на будущий год. Родители корректно не спрашивали нашу гостью о семье, но Наташа сама вскользь упомянула о бизнесе мамы в Нижнем Новгороде, организованной поездке одноклассников за город и довольно охотно отвечала на вопросы о своем отите.

Под бой курантов папа открыл бутылку шампанского и, капая пеной на свою тарелку, разлил его по бокалам. В эту последнюю минуту года у нас было принято загадывать желания. Но Наташа ничего не стала загадывать – я понял это по тому, как внимательно она следила за Митей, когда тот, зажмурившись и беззвучно шевеля губами, торопился придумать побольше желаний.

Мое желание было простым. Я хотел только, чтобы Ева нашлась.

Мама закричала «Ура!», из телевизора громко грянул гимн, а как только он отыграл, у Наташи зазвонил телефон, и она выбежала из комнаты.

– Можно я к ней подкачу? – по-наглому спросил брат.

– Митя! – воскликнула мама. – Ну вот так я и знала!

– Ради бога, – сказал я.

– Как так? – уставился на меня папа.

– Я же говорю, что он бесчувственный, – не преминула вставить мама. – В кого такой?

– Ладно-ладно, я пошутил, – сдал назад Митя. – Она слишком старается нам понравиться, а я люблю независимых.

Мама возмущенно покачала головой:

– Вообще-то, хотеть понравится, когда ты в гостях, совершенно естественное желание.

– Наташа сказала, что хочет танцевать под хиты девяностых, – поторопился я перевести тему.

– Это легко устроить, – откликнулся папа.

Митя поморщился:

– Ретровечеринка? Ну-ну.

Но мама поддержала, и они, отыскав древние CD-диски, запустили допотопный музыкальный центр, который не включали около семи лет.

Я не особенно жаловал танцы в принципе, однако был вынужден присоединиться, потому что изначально предложение исходило от меня. Митя вначале кривился, но довольно быстро сдался, благо свободного места в комнате достаточно, чтобы впятером не натыкаться на стол. А когда началась медленная песня и мама стала собирать тарелки, чтобы поменять их на чистые, а раскрасневшийся папа упал в кресло, Митя проворно, словно пытаясь меня опередить, подскочил к Наташе и, обняв ее, повел в танце.

И все шло хорошо до тех пор, пока Митя не начал собираться на свою тусовку.

– Идемте со мной, – предложил он нам с Наташей. – Родители все равно скоро лягут. А у нас там фейерверки, горка и веселье до утра.

– Наташа не выходит на улицу, – отрезал я. – Ей нельзя.

Но тут мои глаза встретились с ее жалостливыми и молящими:

– Я уже почти выздоровела. Может, сходим? На салюты? Мне так хочется поскорей вернуться к нормальной жизни. Да и после каникул меня точно выпишут.

– Конечно идем! – обрадовался Митя. – Сколько можно тухлить в четырех стенах?

Я метнул в него строгий взгляд и вспомнил Саниного «тухлого обломщика».

– Пожалуйста, соглашайся, – попросила Наташа.

– А чего ты меня уговариваешь? Я тебе не мама. И про твой отит ничего не знаю. Можно, нельзя… Решай сама.

– Раз Наташа говорит, значит, можно, – нашелся Митя. – А ты, если против, оставайся дома.

Воздух на улице пах праздником. Серое небо окрасилось в желтизну от распускающихся то тут, то там разноцветных фонтанов. Из окон нижних этажей доносилась музыка.

К горке в лесопарке мы минут десять шли через дворы. Митя дурачился, падал в мокрый снег, кидался в меня снежками и лез из кожи вон, чтобы понравиться Наташе.

От этого она веселилась, и, чувствуя ее одобрение, Митя старался еще сильнее.

На горке уже вовсю резвились одноклассники брата – человек двенадцать. Румяные девчонки и парни с тюбингами и деревянными санками. Недлинная, но широкая горка тянулась вдоль спускающегося от пешеходной дорожки склона, и на ней было полно народу, словно весь район вывалил кататься. Ярко-желтый свет возвышающихся над дорожкой фонарей разливался далеко, выхватывая из темноты ночи даже подножие горки, где царили самое веселье и кутерьма.

– Поедешь со мной? – предложил Митя Наташе, тут же завладев чьими-то санками.

Она вопросительно посмотрела на меня.

– Развлекайтесь, – усмехнулся я. – Пойду вниз, сфотографирую вас.

Но уйти мне не дали. Митины одноклассники, которых я знал еще со школы, силком усадили меня на тюбинг и под общий хохот спустили с горки.

Катались мы часа два, пока не вымокли насквозь и не устали настолько, что уже едва стояли на ногах. Вернулись домой в начале шестого и сели пить чай с самодельным «наполеоном» и покупными орехами в шоколаде.

– Просто не верится. – Наташа сияла. – Я как в сказке побывала, честное слово. Давно так не веселилась! Спасибо вам большое! Теперь у меня точно будет великолепный год. Самый лучший за последние семнадцать лет.

– Тебе семнадцать? – удивился я. – Думал, ты младше.

– Я просто худая, – без капли кокетства сказала она. – Некоторые мне даже пятнадцать дают.

– Может, чисто внешне – да, – продолжал выпендриваться Митя. – Но поговоришь с тобой, и сразу понятно – взрослый здравомыслящий человек.

– Это я-то здравомыслящий? – Она засмеялась. – Здравомыслящий не пошел бы на горку. У меня три раза шапка слетела – и вон, волосы все мокрые. Сапоги, кстати, тоже.

– Но было же здорово?

– Было так… Так… Я не знаю, какое слово здесь лучше подходит. Было офигительно!

– Хочешь, принесу сухую одежду? – предложил я.

– Спасибо, не нужно. Посижу еще часок и поеду домой. Спать.

– Как? – Митя засуетился. – Ты не останешься? Мы тебе нашу комнату уступим, а сами в гостиной ляжем.

– Мы договаривались, что ты утром уедешь, – поддержал его я.

– Так уже утро.

– Все в порядке? – насторожился я.

Наташа опустила глаза:

– Немного ухо стреляет. Поэтому я лучше поеду. Дома спокойнее.

Глава 14

Но вскоре Наташино ухо разболелось так, что, резко встав и не сказав ни слова, она принялась быстро одеваться и столь поспешно выскочила из квартиры, что я едва успел ее догнать.

– Мне главное до дома доехать и таблетки свои выпить, – сквозь зубы говорила Наташа. – Так иногда бывает. Не волнуйся. Я сама виновата.

– Я волнуюсь не потому, что чувствую свою вину. Я волнуюсь потому, что на тебе лица нет.

– Все пройдет. Я привыкла. – Она попробовала натянуть улыбку. – Просто переоценила свои силы.

– Ты уверена, что тебе нужно домой, а не в больницу?

– В больницу в Новый год? – Она замотала головой. – Это ужасно. Все на праздниках, остается только дежурный врач. Да ничем они меня не удивят, только купируют обострение, а это я и сама могу.

Мне хотелось как-то помочь:

– Можем такси вызвать.

– Нет. Не надо такси. Ехать недалеко. И провожать не нужно. Я все равно не смогу с тобой разговаривать. Извини.

Людей на остановке оказалось неожиданно много. Полусонные и полупьяные, они возвращались из гостей.

– Все, пока, – сухо попрощалась Наташа и, не дожидаясь ответа, направилась к подошедшему автобусу.

Ее худенькую фигурку в пуховике штормило, словно она тоже была пьяная. Но только когда она вошла в салон, я опомнился и побежал за ней.

– Мне самому так спокойнее, – пояснил я, заскочив в автобус.

Мы сели на свободные места. Наташа накрыла ухо ладонью и сложилась пополам. От этого жеста я тоже почувствовал боль. Нужно было дома дать ей обезболивающее: она не попросила, а я не сообразил.

Я вдруг вспомнил, как у Мити случился приступ аппендицита. Мы тогда были вместе в лагере, и, пока сидели в медпункте в ожидании неотложки, я полтора часа пересказывал ему мифы Древней Греции, которые сам в то время читал. Брат тихо скулил и будто ничего не слышал, но зато, вернувшись из больницы, сказал, что мифы сильно облегчили его страдания.

– Знаешь, кто такие диоскуры? – припомнил я. – Это сыновья прекрасной Леды. Кастор и Полидевк. Первый от правителя Спарты Тиндарея, а второй от Зевса. Но они все равно дружили с самого детства и были как родные. Кастора никто не мог превзойти в искусстве управляться с конями, Полидевк же считался лучшим кулачным бойцом. Только Кастор был смертный, а Полидевк полубог. Я уже плохо помню детали, но они вступили в войну со своими двоюродными братьями, те обманом напали на Кастора и смертельно ранили его.

Когда Полидевк нашел истекающего кровью Кастора, то впал в отчаяние и взмолился богам, чтобы те забрали и его, потому что не мог представить себе жизнь без брата. «Отец, не дай мне пережить брата своего!» – сказал он.

На его призыв явился Зевс и предложил Полидевку либо всегда одному жить на Олимпе, либо с братом, но чередуя пребывание на Олимпе с обитанием в царстве мертвых. Полидевк выбрал чередование радости и скорби. Греки почитали диоскуров как богов, считали защитниками людей и символом смены дня и ночи.

Наташа так и сидела, не разгибаясь и ничего не говоря, поэтому я продолжал и, пока мы ехали, успел рассказать про Орфея, Тифона и второй подвиг Геракла. Все то, что вспоминалось по ходу. Как она себя чувствует, я не спрашивал, зная по собственному опыту, что стоит прислушаться к себе, как становится еще хуже.

А когда мы добрались до нужной остановки, поднял Наташу за плечи и помог выйти из автобуса.

В утренней темноте ее лицо напоминало лик призрака: слишком бледное, перекошенное, с затуманенными глазами. Если бы не моя поддержка, она осела бы на землю.

Мы дошли до квартиры, я уложил Наташу на кровать, передал ей найденную в комоде пластиковую корзинку, доверху забитую коробочками с лекарствами, и отправился на кухню за водой. Когда вернулся, девушка была уже без сознания: голова запрокинута на подушку, губы цвета мела, в безжизненно свисающей руке – серебристый блистер. Нескольких таблеток в нем не хватало, однако сказать с уверенностью, успела ли она принять лекарство, было невозможно.

Наклонившись, я прикоснулся губами ко лбу с прилипшими прядями волос. Градусник не требовался. Температура зашкаливала.

Едва соображая, что делаю, я сбегал в ванную, намочил под холодной водой полотенце, распахнул в соседней комнате балкон и, стащив с Наташи платье и колготки, приготовился обтирать ее, чтобы хоть как-то снизить жар, но тут заметил в пластиковой корзине ампулы с анальгином. Делать уколы я умел. Нас с Митей научила мама, когда дедушка болел и мы всей семьей за ним ухаживали.

Шприцы нашлись там же. Быстро пробежав глазами инструкцию, я вколол раствор с лекарством Наташе в бедро. Однако анальгин лишь обезболивал, но температуру не снимал, поэтому я все равно вернулся к обтиранию. Прошелся холодным полотенцем по ее ногам и рукам, но только дотронулся до живота, как услышал сдавленный писк. Поднял голову и увидел ее распахнутые глаза.

– Очень холодно, – тихо произнесла она.

– Хорошо. Потому что у тебя температура за сорок, наверное.

– Ты принес воду?

Я передал ей стакан и помог приподняться.

– Я приняла аспирин и антибиотик. Скоро подействуют.

– Давай вызову скорую.

– Никакой скорой!

– Но ты потеряла сознание!

– Говорю же, скоро пройдет. – Она смотрела строго, но тушь на глазах размазалась. – Я прекрасно знаю свой организм. Пожалуйста, закрой окно, пока я еще и воспаление легких не подхватила, и поставь чайник.

Я закрыл балкон, а вернувшись, увидел, что она перебралась под одеяло и умирающей больше не выглядела.

– Без тебя я так и осталась бы в автобусе и ездила до следующего года. – Она кивнула на валяющееся на полу платье. – Не мог бы ты повесить его на спинку стула?

– Я пытался сбить температуру. Укол сделал. – Я поднял платье. – Анальгина.

– Анальгином не собьешь. Нужно колоть тройчатку – коктейль из анальгина, димедрола и но-шпы. Но все равно ты молодец, потому что мне стало намного легче. Кстати, третий подвиг Геракла – это Стимфалийские птицы, а четвертый – лань.

Я обрадовался, что она в состоянии говорить на отвлеченные темы.

– Так ты все знаешь? Почему не предупредила?

– Мне было приятно слушать тебя. – Щеки ее порозовели, взгляд стал осмысленным. – Прости, что напугала.

– Там вода закипела. – Я услышал, как щелкнул, отключившись, чайник.

– Лучше поспим. Меня просто рубит. Завтра проснусь и буду как огурчик.

– Хорошо. – Я понимал, что мне надо остаться. Вдруг ей опять понадобится помощь. – Лягу на диване. Я там плед видел.

– Нет, иди сюда. – Наташа показала на вторую половину кровати рядом с собой, которая еще оставалась под покрывалом. – Просто ложись здесь, хорошо? Пожалуйста. Выключи свет, и немного поболтаем. Я ужасно люблю болтать в темноте.

Внезапно я почувствовал невероятную усталость, и от одной мысли, что можно лечь на подушку прямо сейчас, тело сделалось ватным.

– Можешь не раздеваться или раздеться, как тебе удобнее.

Я посмотрел на свои сырые после катания на горке штаны.

– Ты стесняешься? – не поняла моего замешательства Наташа. – Я же не стесняюсь, хотя повод у меня есть. Хочешь, разденься в темноте, я не буду смотреть.

Уловив в ее голосе иронию, я выключил свет, но снял только свитер.

– Мы сейчас поболтаем, и я пойду в гостиную. – Я опустился на покрывало. – Как твое ухо?

– Если бы ты знал, как оно достало! По правде говоря, мне ужасно стыдно, что так вышло.

– И часто у тебя такое?

– Ну, как сказать. Бывает просто приступ, и его получается быстро снять, но иногда воспаляется и никак не хочет проходить. Особенно осенью. Врачи говорят, что мне нужно годик, а лучше два пожить на южном курорте. Там, где всегда тепло и нет резких перепадов температур. Я бы хотела пожить у моря. А ты?

– Конечно, хотел бы. Мне интересно везде. И Европа, и Азия, и Африка… Походить по местным кафе и ресторанам, попробовать их еду, научиться готовить национальные блюда.

– А давай вместе поедем на море? Я лечиться, ты учиться. – Она тихо рассмеялась.

– Для того чтобы куда‑то ехать, нужны деньги. А у меня их пока нет.

Наташа немного помолчала.

– У вас классная семья. Вы такие дружные! И брат у тебя прикольный. На тебя очень похож. Лицом. Но не по характеру. А я похожа на дедушку. Папиного папу. Но мы с этой родней не общаемся. Они неприятные люди. Представляешь, каково быть похожим на неприятного тебе человека? Ой, нужно написать маме, что я дома.

Вспыхнула лампочка возле кровати. Наташа взяла с тумбочки телефон.

Пока она писала, я прикрыл глаза и тут же отрубился.

…Комнату окутывал тусклый свет. Наташа лежала на боку, лицом ко мне, и, подложив ладони под щеку, с интересом смотрела на меня. Она была умытая, причесанная, в домашнем халате.

Я сел, приходя в себя. Пахло кофе.

– Пойдем завтракать? – предложила она.

– А сколько времени?

– Пятнадцать пятнадцать. Но все равно это завтрак. Я сделала оладушки.

– Как ты себя чувствуешь?

– Гораздо лучше. Завтра придет врач из поликлиники. Она хорошая женщина и обещала, что маме о приступе не расскажет.

– Зачем же ты встала? После такого нужно лежать.

– Не нужно! – вспыхнула она. – Достало болеть!

Я впервые видел, чтобы Наташа разозлилась.

– Я как будто калека! Ущербная, беспомощная, вечно дома сижу! У людей кругом жизнь, события, впечатления, а у меня что? Интернет, кровать и телефонная переписка? – Она вскочила. – Я понимаю, что тебе скучно со мной и ты думаешь, что я к тебе прицепилась, но для меня это жизнь. Хоть какая-то, но жизнь!

– Так что там с оладушками? – невозмутимо поинтересовался я, бегло ее оглядывая.

От утреннего приступа, казалось, не осталось и следа.

– Нужно, чтобы ты вынес вердикт.

– А ты смелая – так и нарываешься на критику.

– А чего бояться? Я же учусь. – Она сразу развеселилась. – А у тебя нет причин нарочно меня обижать.

– Некоторые люди критикуют других ради самоутверждения.

– Не понимаю, как можно самоутвердиться, обидев кого-то.

– Значит, тебя не обижали.

– Конечно нет. Я ведь тоже не желаю никому зла. – Она мило улыбнулась. – Ты сейчас подумаешь, что я глупая, раз так рассуждаю, но я правда считаю, что как ты относишься к людям, так и они к тебе. Вот ты, например, добрый и стараешься помогать другим, я это сразу поняла, когда ты рассказал, что случилось с Евой. Поэтому тоже захотела помочь тебе. Так что, возможно, и мне потом кто-то поможет, а тому человеку другой. И так по длинной-длинной цепочке.

Выглядели оладушки неважно: плохо поднялись и тесто явно было жидковато, но про это я не сказал. Наташа могла вообще ничего не делать. Есть совершенно не хотелось, однако я все же съел несколько штук с черничным джемом и похвалил, посоветовав яйцо взбивать с кефиром.

Наташа, положив подбородок на скрещенные перед собой руки, смотрела на меня и кивала. Она вообще с самого момента моего пробуждения не сводила с меня глаз.

– Почему ты так смотришь? – спросил я спокойно, без претензии, просто интересуясь.

– Как? – Наташа вскинула брови.

– Как будто я экран и на мне показывают что‑то интересное.

– Так и есть, – засмеялась она. – Ты интересный. И мне интересно тебя изучать. Твою внешность. Мимику и движения… Как тебе удается всегда сохранять такой невозмутимый вид. Как морщишь нос, когда смеешься, и как задумываешься, будто проваливаясь внутрь себя, и… Да все хочу понять побыстрее, чтобы к этому больше не возвращаться. Но сегодня вряд ли успею.

– Я тебя не понимаю.

– Знаешь, как бывает с песней, когда она привяжется и ты не можешь перестать прокручивать ее у себя в голове? Нужно просто прослушать ее тысячу, а если понадобится, и сто тысяч раз, и тогда, когда ты запомнишь слова и мелодию настолько, что сможешь повторить все целиком, она от тебя отвяжется.

– И зачем тебе это нужно? – так и не понял я.

– Затем, чтобы перестать о тебе думать.

Конечно же, я мог предполагать, что этим все закончится, но сейчас на кухне, в жидком свете короткого гаснущего дня, по-прежнему полусонный и едва оправившийся от волнений из-за ее приступа, я не чувствовал в себе сил, чтобы сразу дать ей отворот. К тому же Наташа мне нравилась, и обижать ее не хотелось.

– Ты чего испугался? Подумал, что это признание в любви? – Она прочла мои мысли. – Да нет же! Просто ты интересный, и все. Тебе разве не встречались интересные люди? У нас физичка, например, очень необычная особа. Не сильно красивая и с отвратительным характером. Но когда рассказывает про свои электроцепи, глаз от нее невозможно отвести.

Я задержался у Наташи до девяти. Хотел убедиться, что с ней все в порядке, и попытался немного развлечь, показывая, как делать фигурки зверей из овощей: баклажанных пингвинов, морковную мышь, картофельного бегемота и стадо овечек из цветной капусты.

Она сказала, что у ее папы на даче столярная мастерская, он вырезает деревянные фигурки на продажу, и, когда мы закончили с овощами, принесла коробку со своей коллекцией.

Я ожидал увидеть резных сов и медведей с балалайками, но фигурки оказались гномами и скорее напоминали нэцке: не больше десяти сантиметров высотой, гладкие, покрытые разного цвета лаком, блестящие и матовые, с точнейшей проработкой каждой детали лица, одежды и предмета, который они держали в руках. Гномов было штук тридцать, и Наташа около часа увлеченно рассказывала мне про каждого из них: как его зовут, какой у него характер и какими способностями он обладает, а когда гномы закончились, я отправился домой.

Шел до автобусной остановки не торопясь, думая о Наташиных словах, что для того, чтобы избавиться от навязчивого мотива, нужно прослушать его тысячу раз. Вот бы так можно было решить проблему с Евой! Чтобы она перестала мне сниться и мучить неразрешенными вопросами.

Поравнявшись с остановкой, я целиком пребывал в своих мыслях, когда меня окликнули:

– Эй, парень, с Новым годом!

– С Новым годом, – отозвался я, нехотя оборачиваясь на голос.

Под навесом на остановке сидели два алкоголических типа.

– Чего такой унылый? – спросил один.

– Нормальный, – буркнул я.

– Иди с нами посиди, – подхватил второй.

– Не, спасибо. – Я отошел в сторону, чтобы не маячить перед ними, но алкаши не успокоились.

– Тогда дай сто рублей! – послышалось из-под навеса.

– Лучше двести.

– А еще лучше косарь.

Алкаши загоготали.

Первого января в девять часов вечера проезжая дорога была почти пустая. Изредка на высокой скорости проносились машины. Но автобуса видно не было.

– Слышь, парень, – неожиданно донеслось уже из-за спины, – помоги добрым людям, чем сможешь.

Резко обернувшись, я оказался лицом к лицу с одним из алкашей. Морда у него была мерзкая: опухшая и беззубая. Щерясь, алкаш уставился в ожидании ответа.

– Нечем помочь, – твердо сказал я. – Я студент. Кто бы мне помог.

– Сдается мне, ты гонишь. – Алкаш прищурился. – А ведь старших нехорошо обманывать.

– Ты что, жадный? – На помощь к другу подвалил второй тип, здоровенный, сильно шатающийся, с бутылкой пива в руке.

Меня окутало зловонное облако перегара. Последнее, что мне сейчас было нужно, – это потасовка с колдырями. Убегать от них стыдно, а трогать противно.

– Окей. – Я сжал в кармане горсть мелочи. – Дам вам, что найду. Но когда приедет автобус.

– Точно дашь? – Здоровяк с бутылкой недоверчиво прищурился.

– Клянусь, – пообещал я.

– Ладно, – сказал тот, что подошел первым. – Мы не гордые. Подождем.

И в ту же секунду – я даже моргнуть не успел – мне прямо в глаз прилетел кулак здоровяка. Удар оказался такой сильный, что на несколько секунд ослепил, я поплыл и начал сопротивляться, только когда алкаши затащили меня за остановку и стали обшаривать карманы. Заехав локтем в лицо здоровому, я отпихнул опухшего и сразу двинул ему в челюсть. Ойкнув, тот сдал назад. Здоровяк замахнулся, но я успел пихнуть его кулаком в живот, и он, потеряв равновесие, сел в снежную жижу на асфальте.

Я выскочил из-за остановки, и как раз подъехал автобус. Кровь из разбитой брови струилась по лицу, и заметившие это пассажиры подняли шум. Какие-то женщины запричитали: «У него пробита голова», другие раскричались: «Сюда не подходи. Испачкаешь», третьи стали давать советы. Я вытирался рукавом куртки, но кровь продолжала течь, так что пришлось выйти на следующей остановке и, не переставая прикладывать снег, вернуться к Наташе.

Глава 15

Я так поступил, потому что мама панически боялась, когда кому-нибудь из нас с Митей приходилось драться. По характеру мы с братом хоть и разные, но оба не выносим положения жертвы. Как сказал Саня, «достоинство важнее». Да и кем бы я был, если бы пошел на поводу у алкашей? К тому же они по-любому настроились на потасовку.

Но мама, увидев кровь, раздует драму, начнет переживать, что меня могли убить или покалечить. Могли, конечно, но раз этого не случилось, то какой смысл причитать? А она станет. И сегодня, и завтра, и еще всю неделю будет расписывать в красках, чем для меня могла закончиться эта история.

Наташа тоже испуганно ахнула, но моему возвращению заметно обрадовалась. Мы положили куртку в стиральную машинку, и я позвонил домой предупредить, что ночевать не приду.

Потом с Наташиного разрешения я помылся, и она выдала мне мамин банный халат. Судя по всему, мама ее была женщиной нехуденькой, и халат на мне даже немного болтался.

– Хочешь кое-что послушать?

Мы сидели на диване в гостиной, портативная колонка с Алисой тихо крутила Наташины плейлисты, а она сама изучала новости звезд, время от времени сообщая мне, кто с кем развелся и на сколько килограммов похудел. Половину из этих имен я не знал, но слушал с удовольствием, попутно очищая галерею телефона от лишних фотографий, пока не дошел до фотографий из квартиры Евы и не вспомнил про магнитофонную запись.

– Конечно хочу, – немедленно заинтересовалась она и, подобравшись ближе, заглянула в мой телефон.

Несколько секунд играла I just died in your arms tonight, а потом Ева сказала:

«Кажется, выключила. Тут все такое древнее, того и гляди развалится. А еще тараканы и ужасное кресло. Ужасное. И ковер нужно в химчистку отнести».

– Это Ева, – когда голос удалился, пояснил я в ответ на удивление в Наташиных глазах. – Ее телефонный разговор. Я случайно нашел его на магнитофонной кассете. Она хотела остановить музыку, а нажала на запись.

«Начну новую жизнь. Счастливую, настоящую, для себя. Конечно боюсь. Но тогда мне придется пойти на крайние меры. Ты же понимаешь, о чем я? Вот черт, не на ту кнопку нажала».

– Интересно. Только ничего не понятно. – Наташа прикусила губу.

– Все-таки она кого-то боялась. И то, что он ее нашел, – это нехорошо.

– Да, наверное.

– Если не хочешь, можем не говорить об этом.

– Ты сам просил не говорить.

– Да, но это сложно. Я не собираюсь ее искать, но не могу перестать о ней думать.

– Ты такой настырный. – Наташа усмехнулась. – Когда я думаю о любви, то представляю ее именно такой.

– Какой?

– Преодолевающей все преграды.

– Вы с Евой этим похожи, – вспомнил я. – Ева рассказывала одну норвежскую сказку. «К востоку от солнца» называется. Там девушка ищет превращенного в белого медведя принца. Ей тоже нравилось такое.

– «На восток от солнца, на запад от луны», – поправила Наташа. – Я знаю ее.

– Спорить не буду. Но я запомнил так, – твердо сказал я, потому что в этих словах мне по-прежнему чудилось нечто сакральное, а Наташино вмешательство будто разрушало всё волшебство.

– Так вот, значит, какая она… Твоя Ева, – после небольшой паузы произнесла она.

– Какая? – не понял я.

Наташа задумчиво помолчала.

– А что, если она сама от тебя спряталась и хочет, чтобы ты ее искал?

– В каком смысле?

– В самом прямом. Игра такая: «Найди меня».

– Не говори глупости. Ева, наоборот, просила не искать ее.

– Ох, Ян. – Наташа по-взрослому закатила глаза. – Женщины всегда такие: «Только не бросай меня в терновый куст». И если говорит «не ищи», значит, просит, чтобы нашел.

– Не понял. – Я насторожился. – Считаешь, что я рано сдался? Но я и не сдался вовсе. Я просто не хочу делать то, чего она просила не делать.

– Нет-нет, – Наташа замахала руками, – ты не понял. Я же шучу так. Конечно, ты молодец, что уважаешь ее просьбу. Но люди бывают разные. И иногда способны выдумать что угодно, лишь бы добиться своего.

– И чего Ева, по-твоему, хочет добиться?

– Какая же я болтливая. – Наташа похлопала себя по губам. – Но ты же меня знаешь, фантазирую просто так, без всякого смысла. И сказка эта прекрасная. Если ты вдруг захочешь снова искать Еву, можешь смело рассчитывать на меня. Я буду твоим волшебным помощником. Ты же знаешь, что в сказках обязательно должен быть волшебный помощник? Давай лучше еще раз послушаем запись! – Она прижалась к моему плечу. – Так здорово, что ты вернулся.

Было понятно, что слушать запись Наташе совершенно неинтересно, и она сказала это, как я тогда просил Еву рассказать про дофамин: что угодно, лишь бы продлить момент.

Мне не стоило такое поощрять, но я не хотел показаться неблагодарным.

Утром пришла врач. Из-за дверей гостиной, где я спал на диване, было отчетливо слышно, как она ругала Наташу за легкомыслие (та сказала, что выходила на балкон смотреть салют), но, узнав, что приступ удалось быстро купировать, немного успокоилась.

– Как ты не понимаешь, ты же можешь лишиться слуха! – сокрушалась она. – И уже никакие антибиотики тебе не помогут.

– А в школу? Вы обещали, что после Нового года я смогу вернуться в школу.

– С этим посмотрим. А пока сиди дома и никаких сквозняков.

– Только, пожалуйста, не говорите маме. Я потом ей расскажу. Сама.

– Ладно, но чтобы больше без сюрпризов. Договорились?

– Хорошо. Спасибо, что пришли. До свидания.

Дверь за врачихой закрылась, и я тут же выскочил из комнаты. Наташа еще стояла в прихожей.

– Ты правда можешь оглохнуть?

– Это они так пугают. Каждый раз. А еще менингитом, сепсисом, тромбозом и кучей всякой другой ерунды.

– Короче! Чтобы и носа из квартиры показывать не смела! – строго наехал я на нее. – Теперь я отвечаю за твое ухо.

– С чего это? – Наташа захлопала глазами.

– Не стоило идти на горку. И звать тебя к себе тоже. Видеочат был отличным решением, но я ступил.

– Ты ни в чем не виноват! Это я сама. Я не ребенок и знала о последствиях.

– Твоя мама когда приезжает?

– Через неделю или, может, две. Она сама никогда точно не знает.

– До ее возвращения буду ездить к тебе каждый день и проверять температуру.

– Это необязательно. Есть же интернет!

– Сказал буду, значит, буду.

– Понятно. – Наташа как-то сникла. – Тебе меня жалко, а поскольку ты добрый, то готов принести себя в жертву.

– Я? В жертву? Да ты меня вообще не знаешь! Я ужасно эгоистичный человек. И бесчувственный. Мне просто не нужен глухой волшебный помощник, а не то, что ты себе насочиняла!

Пока я ехал домой, неожиданно позвонил Алик и сказал, что узнал насчет разговаривающей с призраками Евиной соседки.

– Ее зовут Габриэлла. И к ней можно завтра подъехать.

Я и думать о нем забыл. Алик и был не из тех, кто бескорыстно кому-то помогает, и уж тем более с какой стати ему помогать мне?

– Спасибо. Но это уже неактуально. Я больше не ищу Еву.

– Вот как? И почему же?

– Она нашлась. С ней все в порядке. Позвонила и попросила ее не искать.

– Пф, – фыркнул Алик. – И ты сразу слился?

– Вряд ли это можно так назвать.

– Ну, я понял. – Алик многозначительно помолчал. – Ты, Чёртов, в своем репертуаре. Я так и сказал Сане, когда он упрашивал тебе помочь, что с твоим либидо – это гиблое дело.

– Что? – Я оскорбился. – При чем тут либидо?

– Ну ясно же как божий день. Нет в тебе ни энергии, ни достаточного желания, чтобы реализовать безусловное природное предназначение.

– Ты позвонил, чтобы наговорить мне гадостей?

– Брось. – Алик расхохотался. – Где твое чувство юмора? Саня просил тебя замотивировать. Ну а как еще?

– Точно не так.

К людям Алик относился с циничным высокомерием, однако ему все сходило с рук.

Независимость и вызов всегда привлекают, а этого у него было не отнять. Я и сам в первое время попал под обаяние его самоуверенной харизмы. Стройный милый мальчик с туманом в глазах держался решительнее многих умудренных жизненным опытом мужчин. Да и его любовь к животным подкупала. Он носил котлеты из столовой собаке, сидящей на привязи возле охранного пункта, и вернул в гнездо выпавшего оттуда галчонка, с легкостью забравшись на березу. Ребята из его команды рассказывали, что в лесу после каждой остановки он заставлял их тщательно убирать за собой мусор, чтобы случайно не навредить диким зверям.

Но потом, после стычки в финале игры, я осознал, что его шутливая токсичность отнюдь не показная.

– В общем, как хочешь, – голос его потеплел. – Если надумаешь, я готов с тобой смотаться к магичке. У меня к ней свой интерес. Я же тогда Еву не просто так про нее спрашивал. Хочу выяснить, правда ли она разговаривает с мертвыми.

Я попрощался с Аликом, но разговор о Еве снова всколыхнул подавленные переживания, и, дойдя до дома, я ему перезвонил:

– Можешь договориться с ней на завтра?

На второй день в «Дофамине» всех снова собрали в общем зале и сначала показали карту с маршрутами, по которым командам предстояло двигаться в лесу, а потом велели самостоятельно разбиться на группы по шесть человек: три парня и три девушки.

– Позову Веру. – Саня вскочил со стула.

– Стоять. – Алик поймал его за футболку. – Какая к черту Вера? Она же наверняка глупая как пробка. Если мы хотим победить, нам нужны толковые девчонки.

Саня опешил:

– Вера не глупая.

– Прости, но я отлично разбираюсь в людях и вижу этих твоих подруг насквозь.

– Да что ты там видишь? – Саня покраснел от возмущения. – Нормальные они. Тоже мне, профессор нашелся.

– Короче, – отрезал Алик, – мне они в команде не нужны.

– В смысле «тебе»? – Саня вытаращил глаза. – Мы как бы вместе, разве нет?

– Если без них, то да. С ними – нет.

– Ты совсем? – В поисках поддержки Саня повернулся ко мне: – Митя, скажи ему!

– А что сказать?

Я не знал, чью сторону принять. По существу Алик был прав. Вера и мне представлялась балластом. Ее подруга Лара не лучше. Вот только, в отличие от Алика, на победу я плевал, а портить отношения с Саней не хотелось.

– Мне без разницы.

– Вот и отлично. – Саня решительно двинулся в сторону Веры.

– Ты со мной или с ним? – по-деловому спросил Алик, оглядывая пришедший в движение зал: народ разбивался на команды.

– Да ладно тебе, – попробовал образумить его я. – Нам же с ними детей не крестить. Это всего лишь игра.

– Я тебе уже вчера сказал. – Вместе с решимостью на миловидном лице Алика обозначился его настоящий возраст. – Я настроен побеждать.

– Тогда я с Саней. Мне эта победа на фиг не сдалась.

На самом деле мне было ясно: когда я свалю, команда останется в меньшинстве и, скорей всего, проиграет, а подводить Алика, раз он так горел этой победой, не хотелось.

– Понимаю. – Похлопав меня по плечу, Алик поднялся. – Каждому свое.

А как только он ушел искать себе новую команду, вернулся Саня в сопровождении Веры, Лары и тихой девушки Ассоль с азиатскими чертами лица и короткими серебристыми волосами.

Чуть позже выяснилось, что присоединяться к Саниной команде Вера не хотела, но ее уговорила Лара, загоревшись желанием выяснить, что со мной «не так», а Ассоль взяли, поскольку она умная.

Саня сиял от счастья и почти не расстроился, узнав, что Алик ушел, просто исчез на пару минут и привел нового паренька – Стаса.

Кое‑как угомонившись, все расселись группками в разных частях зала. Шесть команд по шесть человек.

Вперед снова вышел Гена и объявил, что сегодня устроят ряд конкурсов и соревнований, в которых сначала будут разыграны цвета и названия команд, а после бонусы, скиллы, подсказки и прочие полезные для игры штуки.

Каждой группе выдали конверт с пятнадцатью разноцветными карточками и списком из шести странных названий. Требовалось правильно соотнести название и цвет. Чем быстрее, тем лучше – за скорость добавляли баллы, однако правильность ответов ценилась выше.

Арлекин, Милори, Византия, Гейнсборо, Шартрез и Сангина. Ни одно из этих слов у меня не ассоциировалось с цветом, да и влезать в бурные обсуждения и спорить с девчонками, вырывающими друг у друга карточки, желания не возникло.

– Давайте отвечать, и дело с концом. – Спустя минут десять Саня аккуратно забрал карточки у Лары. – Иначе будем гадать до зимы.

Выбрав шесть цветов, он быстро написал поверх них черным маркером номера, под которыми шли названия, и, пока девчонки не успели опомниться, убрал все в конверт.

– Эй! – возмутилась Лара. – Мы же сказали, что Милори – это розовый, а ты подписал голубую картинку.

– Да? – Саня беспечно пожал плечами. – А я всегда считал, что это голубой. Его еще называют «железная лазурь».

– Что же ты молчал! – накинулась на него Вера.

– Думал, вы знаете.

– Как так думал? Чем думал? Ты же слышал, о чем мы говорили.

– Я вспоминал про сангину.

– И что? Вспомнил? – Лара воинственно уперла руки в бока.

– Кажется, есть такой материал для рисования…

– Дай посмотрю. – Лара потянулась за конвертом.

– Извини, но мы теряем время. – Отступив, Саня побежал к кураторскому столику.

Он стал первым, кто принес конверт с ответами, тогда как Алик сдал свой конверт предпоследним, что не помешало его команде угадать шесть цветов из шести. За это они получили возможность выбрать цвет, а вместе с ним – место на карте, откуда команда начнет двигаться по лесу к финальной базе. Некоторые локации давали явное преимущество в дистанции, но Алик выбрал Шартрез, чем удивил кураторов. Зона, выделенная кислотно-желтым цветом, казалась наиболее удаленной от черного кружка базы.

Неожиданно по набранным в этом конкурсе баллам мы заняли второе место, но Саня, в отличие от Алика, возле карты надолго не задержался, ткнув в расположенную по соседству от Шартреза голубую область Милори.

– Почему ты не посоветовался с нами? – возмутилась Лара, когда он сел на свое место.

– Хочу обогнать Алика, – сказал Саня. – Теперь уже это вопрос принципа.

Я предполагал, что, вернувшись в комнату, мои соседи продолжат конфликт, однако ничего подобного не произошло и спонтанное соревнование их обоих только раззадорило.

– Мы вас сделаем, – провокационно объявил Саня Алику, как только тот пришел с обеда. – И тогда ты пожалеешь, что не остался с нами.

– Что ж, – откликнулся тот с надменной улыбочкой, – помечтай, пока вы не остались впятером.

Саня насторожился:

– Что это значит?

– А ты у Чёртова спроси. – Алик подмигнул мне. – Тебе, кстати, стоит поторопиться, пока нас не отвезли в лес. Оттуда сам уже не выберешься.

– Не понял? – Саня удивленно посмотрел на меня. – Ты собираешься уехать?

Я растерялся:

– Не знаю. Думаю. Не решил.

– Почему ты сразу не сказал? – Саня явно расстроился. – Я бы позвал к нам кого-нибудь другого. Я понимаю, что это личное дело каждого, оставаться в лагере или нет, но, когда ты уже в команде, так не поступают.

– Я бы на твоем месте только радовался. – Алик определенно забавлялся. – Зато с девчонками тебе никто не помешает, а то вон как они на Чёртова смотрят, того и гляди съедят. Только представь, что начнется в лесу. Они вначале из-за него переругаются, а потом устроят оргию и тебя не позовут.

– Прекрати, – одернул его я. – Что за больные фантазии?

– Не обижайся. Это я Саню подзадориваю. Должен же он понимать, что на кону. И в чем на самом деле суть любого соревнования. Так уж заложено природой, издревле сложилось, что победитель получает доступ к репродуктивным партнерам.

– Я понял. – Саня отмахнулся. – Ты просто пытаешься нас поссорить. Стратегия доминирования и манипуляции.

– А ты сечешь. – Алик одобрительно кивнул. – Замечательно. Чувствую, будет весело.

Глава 16

Мы встретились у дома Габриэллы. Алик приехал на машине каршеринга, я – на метро.

На Алике была укороченная черная куртка и слишком легкие для такого мороза голубые джинсы. Однако зайти в подъезд он не торопился. Закрыл машину, достал пачку сигарет, прикурил и медленно подошел ко мне, протягивая руку:

– Привет!

– Привет! – Я ответил на рукопожатие.

– Как жизнь? – Его туманные глаза смотрели не мигая. – Какие новости?

– Обычная жизнь, – ответил я. – Без новостей.

– Ну как же? – Он глубоко затянулся и выпустил дым вверх. – У тебя такая история с Евой! Не хочешь рассказывать?

– Да ничего особенного. Ищу вот ее.

– У вас был роман, а она сбежала?

– Не было никакого романа. Повстречались пару дней, и она пропала.

– Но секс-то был? – Его губы скривились в ироничной усмешке. – Ты же и искал ее, чтобы повторить ту вашу знаменитую оргию возле озера.

Алик нарочно подкалывал – он так постоянно делал со всеми и, если ему удавалось зацепить или вывести из себя собеседника, очень забавлялся.

– Конечно был, – не моргнув и глазом, соврал я. – А то чего бы я ее искал?

– Действительно. – Алик весело рассмеялся и похлопал меня по плечу. – Так как же вышло, что она пропала?

– Приехал какой-то мутный тип, закинул ее на плечо и увез. Она не хотела. Я получил в нос и после их отъезда нашел на снегу ключи от ее квартиры. Вот ты что бы делал?

– Ключи, говоришь? То есть она нарочно тебе их оставила?

– Да нет же. Случайно выпали.

– Хм… – Алик покачал головой. – Такая, знаешь, неоднозначная случайность.

– Да ну… – Я впервые задумался, не могла ли Ева подбросить ключи специально. – В любом случае мне это никак не помогло.

– А если зайти к ней в квартиру?

– Уже был.

– И чего?

– Ничего. – Алику я не доверял, он был хитрец и манипулятор.

– А что Саня? Тоже считает, что ничего стоящего?

– Я его туда не водил.

– Это ты зря. Саня отличный следопыт.

Алик, как я и подозревал, мыслил теми же категориями игры, что и Саня, но все же несколько иначе.

– А меня туда отведешь? Я тоже люблю загадки разгадывать.

– Проблема в том, что это не игра. – Я начал мерзнуть.

– Зря ты так думаешь. – Алик подмигнул. – Игрой всегда может оказаться что угодно.

Габриэлла выглядела как типичная колдунья из «Битвы экстрасенсов»: длинные кудрявые волосы, перехваченные ярко-красной лентой, огромные серьги, куча звенящих браслетов и подвесок в виде амулетов, тонна косметики на лице. Говорила она нарочито хрипловатым голосом и время от времени пугающе закатывала глаза. Но лет ей было совсем мало, оттого ощущение театральности усиливалось.

Как по мне – клоунада в стиле «Дофамина», но Алика это ничуть не смутило.

Габриэлла проводила нас в комнату, стены которой были завешены толстыми коврами вроде того, что мы снимали с Евой, задернула шторы и, как царица, уселась в кресло с высокой спинкой и круглыми подлокотниками, а нам кивнула на две табуретки возле низенького журнального столика, на котором лежала стопка карт таро и стоял большой магический шар. Все по классике.

– Мы не на сеанс, – сразу сказал я, заметив, что она собирается зажечь свечу. – Мы по поводу Евы.

– Евы? – Габриэлла поморщилась, будто припоминая. – Не знаю, о ком это ты.

– Слушай, давай не будем терять время, – вмешался Алик. – Ты с ней жила в прошлом году до лета и прекрасно все понимаешь.

– Даже если это так, то она съехала и больше мы не общались.

Я подумал, что это правда, нечто похожее говорила и Рина. Но Алик оказался более настойчивым:

– Не скажешь правду, я напишу в отзывах на твоей страничке, что ты аферистка и кинула нас. И он тоже напишет. – Алик кивнул на меня. – И наши знакомые напишут. Ян учится в кулинарном колледже, а там знаешь сколько девчонок? И они все в него влюблены.

Габриэлла посмотрела на меня и, вероятно, сочла слова Алика правдоподобными.

– Она говорила, что ты будешь ее искать.

– Как она могла знать? – удивился я.

– Но ты же из семьи? – Она понизила голос, словно речь шла о мафии.

– Мы из лагеря, – криво ухмыляясь, пояснил Алик. – Но не того, о котором ты подумала.

– Я ничего не подумала, – сдержанно отозвалась Габриэлла. – Я в курсе, что летом она ездила на подработку в лагерь. А потом неожиданно вернулась, собрала вещи и свалила. Куда – без понятия. Клянусь.

– Вы с ней переписывались? – спросил я. – Или, может, созванивались?

Габриэлла пожала плечами:

– Может, и созванивались, но нечасто. – Габриэлла принялась крутить кольцо на пальце. – Ева боялась, что ее найдут. Шифровалась, пряталась и предупреждала, что могут появиться люди, которые будут про нее спрашивать. Просила по возможности ничего не говорить. И это «по возможности» означало, что они могут угрожать и даже применить силу.

– Мы не станем применять силу, – рассмеялся Алик. – Просто расскажи, что знаешь. Мы ее друзья и хотим помочь.

– Мне кажется, – Габриэлла таинственно закатила глаза, как, вероятно, делала на своих сеансах, – дело в какой-то секте. Ева попала туда, но потом ей удалось сбежать. Ведь если там окажешься, то, считай, на всю жизнь. Выбраться невозможно. У одной моей клиентки сына угораздило с сектантами связаться, так он им все отдал. Все деньги и квартиру тоже. Заставил мать переписать на них под угрозой, что покончит с собой. Вот она и переписала, но он все равно повесился. Хотя она не верит, что сам.

– А про Евину семью ты что-нибудь знаешь? – спросил я.

– Она не хотела про родных говорить, но, когда я рассказывала ей о своих контактах с умершими, шутила, что после своей семейки не боится ни призраков, ни духов, ни самого черта.

Алик посмотрел на меня и усмехнулся, явно намекая на мою фамилию.

– Помнишь название секты? – спросил он Габриэллу.

– Нет, конечно. Возможно, и не секта, я с вами делюсь только догадками. Ева была скрытная и объясняла это тем, что чем меньше я знаю, тем лучше для меня самой.

– Звучит опасно. – Алик то ли подкалывал ее, то ли действительно так думал, я не понял.

– У нее были подруги? Кто‑то близкий, кто может знать о ней больше, чем ты? – Я искал, за что бы зацепиться. – Где она работала? С кем встречалась?

– Погодите! – Она вдруг замерла, припоминая: – Ева из приемной семьи. Точно! И как я могла забыть?! Один раз мы смотрели сериал о брошенных детях, и она сказала: это про меня. Но больше я ничего не знаю.

– Ладно, хорошо, – сказал Алик. – Допустим, у нее плохая семья и она сбежала оттуда в секту. Но это все дело прошлого. Расскажи про ее парня. Такие, как Ева, всегда с кем‑то встречаются.

Я не понял, что имел в виду Алик, говоря «такие, как Ева», но тон его покоробил.

– Спросите лучше у ее подружки Кати. Они вместе в стриптиз-клубе работали.

– А в каком? – спросил я.

– Не помню, как называется, – задумалась магичка.

– А что означает падающая башня? – Я кивнул на таро. – У Евы такая карточка есть.

– Башня – это разрушение. Чаще всего она считается нехорошей, если выпадает в раскладе.

– Зачем тогда носить с собой «нехорошую» карту?

– А как она выглядела? – заинтересовалась Габриэлла.

Я открыл фотографии из квартиры Евы и показал ей.

– Это не совсем карта, – сказала она. – Это проходной билет в магический клуб.

– Что за клуб? – заинтересовался вдруг Алик.

– «Старший аркан». Мы с Евой там и познакомились.

– Ева тоже всяким таким занималась? – Я вдруг вспомнил, как она разглядывала линии на моей руке. – Гаданием, колдовством и прочим.

– Только интересовалась.

– А сама она могла кого-то заколдовать? – Алик придвинул к себе магический шар и уставился в него, словно увидел что-то внутри.

– Заколдовать? – Габриэлла рассмеялась. – Что вы имеете в виду?

– Проклятия, заклинания, заговоры, – пояснил Алик. – Любовные привороты…

– Мы совсем немного жили вместе, но я не замечала, чтобы она занималась магическими практиками. Ее больше интересовали вопросы теософии, антропологии, тантризма и прочего, что касается познания человека, его сознания и души. Она читала и религиозные книги, и популярную квантовую физику, и Кастанеду, и Юнга. Ей было интересно все о нематериальном устройстве мира.

– Ладно, – резко оборвал ее Алик, – это все неважно. Нам нужна хоть какая-то зацепка. Подумай как следует.

– Зацепка? – Габриэлла встала. – Сейчас вернусь.

– Кажется, она вешает нам лапшу на уши, – сказал я Алику. – Профессиональный скилл. Просто дурит голову, чтобы отстали. Секта, усыновление, того и гляди до мафии дело дойдет или до федерального розыска. Зря мы приехали.

– Может, и дурит, – согласился Алик. – В таком случае сочувствую. Я здесь не за этим.

Девушка вернулась и протянула мне две визитные карточки:

– Вот, валяются среди старых счетов за квартиру. Нашла, когда Ева уже съехала.

На одной визитке я прочитал золотистую надпись: «Уроборос».

– Это что?

– Просто знаю, что она туда ходила. Встречалась с кем-то.

– Я возьму?

– Конечно. А второе место, «Сады Гесперид», – студия танцев. Кажется, Ева там уже несколько лет занимается. Поспрашивайте у них.

На этом, попрощавшись с магичкой, я вышел в коридор. Алик, притворив за мной дверь, задержался еще минут на десять, а когда мы ждали лифт, неожиданно предложил:

– Хочешь, сгоняем в «Сады Гесперид»?

– Прямо сейчас? – удивился я.

– Ну а чего такого? Я никуда не тороплюсь, а ты?

– Я еще не решил, стоит ли продолжать все это. Ева просила не искать ее, а получится, что ищу.

– Да ну, ерунда. Обидно же что-то выяснить и не использовать возможность. Дай визитку.

Я протянул ему карточку. Взглянув на адрес, он одобрительно кивнул:

– Совсем недалеко.

– Хорошо, – сдался я. – Спасибо за помощь. Не ожидал. Думал, ты еще злишься.

– Честно? – Он вошел в кабину подъехавшего лифта. – Злюсь. Но Саня убеждает, что ты не так уж и плох.

– И ты ему веришь?

– Вообще не верю. Ни ему, ни тебе. Но это как в покере: чем хитрее противник, тем приятнее его обыгрывать.

– Почему это мы противники?

– Потому что вы из Милори. – Он расхохотался и дружески похлопал меня по плечу: – Ладно, не бери в голову и прекрати так напрягаться. Я же нарочно тебя подкалываю, а ты каждый раз ведешься.

– У Евы абонемент на год, – заглянув в компьютер, сказала девушка-администратор на регистрационной стойке «Садов Гесперид». – Но она то ходит, то не ходит. Иногда может по три раза на неделе появиться, а бывает, пропадает месяцами. В последний раз была десятого декабря. Но в праздники вообще посещаемость сильно падает. Мы даже подумываем на следующий год уходить на новогодние каникулы.

– А у вас есть ее адрес? – по-наглому спросил Алик.

– Такую информацию мы не даем, – отрезала девушка.

– А какую даете?

– Я могу сказать вам, чем она занимается и у какого педагога.

– И чем же она занимается? – Алик посмеивался.

Администратор снова посмотрела в компьютер:

– Ева ходит на латино к Миле и на беллиданс с Ладой. Мила, кстати, сейчас здесь. Вам позвать ее?

– Да, пожалуйста, – попросил я, хотя и не до конца понимал, что может знать о Еве ее преподавательница по танцам.

Мила, невысокая симпатичная блондинка в розовом топе и с серебристыми кольцами в ушах, вышла к нам почти сразу.

– Мы по поводу Евы Субботы, – сказал я. – Хотели бы как-то связаться с ней. Может, вы знаете, как ее найти.

– Нам сказали, что вы общались, – добавил Алик.

– Что? Ева? – Мила на секунду вспыхнула. – Нет. Не знаю ничего. С прошлого года ее не видела.

– Может быть, она с кем-то здесь дружила? Нам подойдет любая информация. – Я чувствовал себя неловко, понимая, что выгляжу глупо.

– Ничего не знаю. До свидания, – громко повторила Мила, но направилась не обратно в зал, а к выходу и, бросив на Алика долгий взгляд, едва заметно кивнула.

Мы поспешили за ней.

– Внутри везде камеры, – пояснила Мила, как только мы вышли за дверь. – Что вы хотите знать?

– Что угодно, – воодушевился я.

Мила пожала плечами:

– Час моих занятий стоит тысячу рублей.

Я немного протормозил, но Алик понял ее сразу и протянул тысячную купюру.

– Пока она в «Нокте» работала, мы общались. Но после лета она только на занятия приходила.

– «Нокта» – это что? – уточнил Алик.

– Стриптиз-клуб. Я помогла Еве устроиться туда официанткой. Что конкретно вы хотите знать?

– Как ее найти. – Алик откровенно разглядывал Милу, но та, совершенно не смущаясь, отвечала ему прямым взглядом.

– Ну да, я в курсе, Ева всегда шифруется и бегает от своей полоумной семейки. Так что, пока она сама не захочет, вряд ли вы ее найдете.

– А что, если ты напишешь ей и договоришься о встрече? – неожиданно предложил Алик. – Позовешь на занятие или что-нибудь еще придумаешь? Ему бы просто встретиться с ней и поговорить.

Алик кивнул на меня, и Мила наконец встретилась со мной глазами.

– Это нужно обдумать. Я могу, конечно, попробовать, но какой мне интерес?

– Финансовый, разумеется, – ответил Алик.

– А если она не придет?

– Он по-любому заплатит, – пообещал за меня Алик. – Так какова цена вопроса?

– Слушай, а я ведь вспомнила, где тебя видела, – резко повернувшись к Алику, сказала Мила так, словно у них об этом был разговор. – Ты же знаком с Костей Амелиным?

– Может, и знаком, – равнодушно отозвался Алик. – У меня много друзей.

– Так, ладно. – Мила вдруг засуетилась. – Оставь мне свой номер, я подумаю и перезвоню.

– Мой номер? – уточнил я.

– Твой. Ты же Еву ищешь?

– Вот коза, – выругался Алик, забравшись в машину. – Сложно было сразу Еве написать? Ненавижу всю эту тягомотину: «не знаю, подумаю» и вот это всё. Но зато мы вышли на след. Чуешь? – Он заговорщицки подмигнул. – Что бы ты без меня делал?

– Да, спасибо, – согласился я. – Сам бы я вряд ли так далеко зашел.

– Короче, если Мила через день не перезвонит, ты мне сам набери, придумаем что-нибудь еще.

Высадив меня у метро, он сразу уехал, а я несколько минут боролся с искушением вернуться в танцевальную студию и поговорить с Милой без Алика, который, как мне показалось, чересчур давил на нее и создавал нервную обстановку. Но я напомнил себе, что Ева просила ее не искать, и отправился домой.

Глава 17

– Алик мне все рассказал. Что ж, поздравляю. Только то, что вы все это проворачиваете без меня, немного обидно, – высказал мне Саня вечером. – Я ведь не отказывался тебе помогать. Ты сам пожелал закрыть эту тему.

– Разве не ты подослал Алика?

– Я, но речь шла только о магичке. Мы ведь начали искать Еву вместе, ты же не променяешь меня на Алика?

Я помолчал, обдумывая ситуацию.

– Знаешь, Сань, у меня есть подруга Инна. Одно время она мне нравилась, но потом разонравилась. Впрочем, ты и сам знаешь, как это бывает.

– О да, – с пониманием подтвердил Саня.

– Так вот, Инна всячески старается сделать так, чтобы мы снова начали с ней встречаться. А я не хочу. И каждый раз, когда она обозначает свое желание, мне становится неприятно и тягостно, словно я ей должен. В целом она вполне нормальная девушка, и, когда перестает на меня давить, мы хорошо ладим. Но даже после того, как я сказал, что между нами больше ничего не может быть, она продолжает испытывать мое терпение.

– Не пойму, к чему это ты?

– Да просто не хочу стать для Евы тем, от кого не знаешь, как отделаться.

Считается, что у животных нет силы воли и они живут подчиняясь инстинктам, потому что воля проявляется лишь при наличии разума. Только осмысливая возможно сделать выбор.

Ну, то есть все просто: есть разум – должна быть и воля, нет воли – нет разума.

И порой, для того чтобы остаться на месте, требуется намного больше воли, чем для движения вперед.

Саня снова назвал меня скучным. Алик, узнав о моем решении, воспримет его как слабость. Но их мнение меня не волновало, гораздо сложнее было убедить себя остановиться.

Однако прежде чем закрыть тему с Евой насовсем, я все же не удержался и оставил ей прощальное послание.

Записал голосовое и отправил на тот номер, с которого она выходила на связь в последний раз.

«Привет. Это Ян. Ты просила не искать тебя, и я не буду. Но если вдруг передумаешь, просто дай знать».

Получилось довольно сухо, зато по делу, а большего и не нужно. К чему ей мои метания?

Впрочем, хоть моя сознательная часть и поддавалась волевому контролю, бессознательная с предательской настойчивостью продолжала показывать сны, где Ева неизменно выступала в главной роли.

Телефон ожил, яростно завибрировав на тумбочке, в пять утра. Обычно на ночь я его отключал, но после того, как отправил голосовое, все же надеялся на ответ. С этим ожиданием и уснул.

– Ян, привет! Прости, что пришлось разбудить, – прошептала в трубку Ева, – но мне очень нужны ключи от квартиры. Принеси, пожалуйста, в любое время, как сможешь. Буду ждать в подъезде.

Она отключилась, а я еще около минуты тупо таращился сначала в горящий экран телефона, потом в погасший: могло ли это произойти на самом деле или снова приснилось? Наконец я догадался заглянуть в журнал вызовов. Звонок действительно был, и значит, все по-настоящему.

Я вскочил и заметался. За окном стояла глухая зимняя ночь, но от мысли, что Ева прямо сейчас сидит одна в подъезде, остатки сна сняло как рукой.

«Скоро буду», – написал я ей и принялся одеваться.

Митя, естественно, проснулся:

– Че за кипеж?

– Мне нужно уйти.

– Сейчас пять часов.

– Прикрой меня, пожалуйста, я постараюсь скоро вернуться.

– Можешь хотя бы объяснить?

– Ева вернулась и просит принести ей ключи.

– Прямо сейчас? Она вообще больная?! Пусть приходит и сама забирает.

– Все! Не лезь. Это мое дело.

Я вылетел из квартиры настолько тихо, насколько это было вообще возможно. И пока бежал, думал, что, если бы сейчас мне на пути встретились те самые алкаши, я раскидал бы их не раздумывая. Но за всю дорогу мне не повстречалось ни одного человека, только редкие машины проносились по шоссе.

Ева сидела на ступенях лестницы между третьим и четвертым этажами и, обхватив себя руками, дрожала. Вид у нее был такой несчастный, что я, порывисто опустившись рядом, крепко прижал ее к себе, согревая и жалея одновременно.

– Я тебе все объясню, – едва слышно проговорила она. – Спасибо, что пришел!

На ее лице не было ни грамма косметики, нос распух от слез, губы обветрились, дреды топорщились в хвосте за спиной. Но все равно мне казалось, что она еще прекраснее, чем в моих снах.

Я сам открыл дверь и, подняв Еву на руки, внес в квартиру, как невесту. От нее пахло тяжелыми запахами сандаловых благовоний и табаком.

– Можно сначала в ванную, – попросила она.

Усадив на бортик ванны, я снял с нее ботинки и дубленку. Заткнул пробку ванны и пустил теплую воду.

– У нас еда есть? – перед тем как я оставил ее одну, спросила Ева так, словно мы живем вместе, и от этого всколыхнулось приятное волнение.

– Сейчас найдем, – пообещал я, хотя знал, что, не считая засохших яблок, на кухне шаром покати.

Пришлось заказать ночную доставку. Получилось дорого, но у меня еще оставались накопления со времен зарплаты.

Я был взвинчен и взволнован как никогда. Ева вернулась!

Она провела в ванной около часа. За это время привезли продукты, я успел пожарить лепешки с сыром, разделать горбушу горячего копчения и запечь в микроволновке картошку в мундире.

– Господи, Ян, ты волшебник! – Ева вышла, завернутая в большое банное полотенце, и с упоением втянула пропахший жареным сыром воздух. – Я как будто умерла и теперь воскресла.

Выглядела она намного лучше. Лицо порозовело, в глазах заблестели знакомые искорки. Кожа на ее руках и ногах тоже блестела, но от влаги, а когда она заглянула в сковородку с лепешками, я заметил у нее на шее, под собранными резинкой волосами, татуировку в виде замочной скважины.

– Тебе за это сильно влетит? – спросила она.

– За что? – не понял я.

– За то, что убежал из дома среди ночи.

– Возможно, никто не заметит. – Я на это очень надеялся. – Сейчас же праздники, а в выходные родители любят поспать.

– Ты, пожалуйста, меня извини. – Она поймала меня за руку и заглянула в глаза. – Я понимаю, что заставила тебя поволноваться, но от меня ничего не зависело. Это все так неприятно и стыдно.

– Передо мной тебе не за что стыдиться, – браво заявил я; ее прикосновение было приятным, и я стоял не шевелясь, чтобы она продолжала держать меня за руку. – Но когда человека хватают прямо на улице, это действительно пугает.

– Прости! Все так нелепо! Ты наверняка считаешь меня идиоткой.

– Конечно же нет! Но если бы ты объяснила, что все это значит, я был бы тебе очень благодарен. Кто этот человек?

– Помнишь, я говорила, что у меня проблемы с семьей? – Ева все-таки отпустила меня и устроилась на табуретке, оперевшись спиной о стену. – Обычно я об этом никому не рассказываю, но ты имеешь право знать.

Она закусила губу, задумавшись и подбирая слова.

– Ты правда из приемной семьи? – пришел я ей на помощь, вспомнив рассказ Габриэллы.

Ева кивнула:

– Меня взяли в младенчестве из детского дома, когда маме поставили диагноз «бесплодие». Так-то я подкидыш. Принесли в детскую поликлинику и оставили на пеленальном столе. Знаешь, какая у меня фамилия? Суббота. Это потому, что в субботу нашли. – Она улыбнулась, словно речь шла о пустяке. – Так вот, мои приемные родители очень хотели детей. Мама многие годы лечилась, но ничего не помогало. И тогда они решились взять меня.

А через два года у них родился свой ребенок. Мальчик. Родители обалдели, а врачи лишь развели руками и сказали, что так бывает.

В общем, сам понимаешь, как все обрадовались. И я тоже обрадовалась. Потому что мне объяснили, что это мой брат и я должна его любить. И я любила, и все его любили. Будет неправдой, если я скажу, что мама с папой стали ко мне плохо относиться, но я росла с ощущением, что Восток – «божественное дитя». Так мама его называла. Она и до сих пор считает его появление результатом ее молитв и походов в церковь. Кто знает, может, так и есть.

– Восток? Это имя?

Ева рассмеялась:

– Нет, конечно! Это прозвище. Помнишь, я тебе про сказку говорила? «На восток от солнца». Что люблю ее? И когда я училась читать, читала ему ее все время вслух. И он потом, когда начинал просить почитать ему, только и повторял: «Восток, восток, восток». Вот мы его так и прозвали. Мы вообще выполняли любые его чудачества и прихоти, даже когда не знали, что он болен, а как узнали, стали заботиться о нем еще сильнее.

– И чем он болен?

– У него небольшое душевное расстройство. Родители поняли это, когда ему было лет восемь. Их насторожили слишком резкие перепады настроения и эмоциональность. Вначале это проявлялось только дома. До восемнадцати лет на людях он никогда не чудил, и никто из знакомых не догадывался, что с ним что-то не так. Он учился в обычной школе, и у него были друзья. Ладно. – Ева взмахнула рукой. – Извини, что гружу, просто хотела объяснить, что он не такой ужасный, как ты мог подумать.

– Грузи сколько угодно. – Я не мог налюбоваться на ее хорошенькое личико. – Я готов слушать тебя сутками.

– Ну вот ты опять. – Она со вздохом придвинула к себе тарелку с картошкой. – Для меня это все серьезно.

– И для меня серьезно! – Я понял, что сглупил и мой неловкий комплимент прозвучал как ирония. – Рассказывай, пожалуйста, дальше!

– Если коротко, то это был мой брат. Он так иногда делает. Находит меня и забирает к себе. Такая детская привязанность, знаешь, чтобы я ему читала книжки, играла с ним и развлекала. Я его люблю, конечно, но иногда все это сильно тяготит, поэтому рано или поздно я опять ухожу. А он меня ищет. Для него это игра.

Я вспомнил грубый мужской голос в телефоне, когда я ей звонил.

– Он тебя обижает?

Ева настороженно замерла, потом встряхнула дредами и медленно улыбнулась:

– Короче! Мы сейчас поедим, и я отсюда уйду. Буду искать новое жилье. И это отвратительно, потому что на этот месяц денег у меня больше нет. Попробую уговорить деда отдать мне половину, чтобы хоть недельку где-то перекантоваться, пока ищу.

– Деда? Егора Степановича? Он не отдаст, – с уверенностью заявил я.

– Ты его знаешь? – удивилась она.

– Пришлось познакомиться, пока искал тебя.

– Спасибо! – Ева взяла сырную лепешку, с жадностью надкусила, обожглась и несколько секунд дышала с открытым ртом. – Очень вкусно! Ты ко мне так добр, хоть я и подставила тебя в «Дофамине».

– Как подставила?

– Подбила на купание, а потом сказала, что ты сам сбежал.

– Но там же был кто-то рядом с тобой? Ты была не одна. Я видел!

Ева потупилась:

– Ты прав.

– И ты не падала в овраг!

– Не падала.

– Расскажешь?

– А ты обещаешь молчать?

Я кивнул.

– Это была Салем.

– Салем? Кураторша?

Ничего подобного у меня и в мыслях не было. Я мог подумать на кого угодно из парней, но никак не на девушку.

– Мы с ней одно время работали вместе в клубе и даже дружили. Но потом она почему-то решила, что я отбиваю у нее парня, и взъелась. Он позвал меня подработать в «Дофамине», а она разозлилась. Я не могла тебе тогда об этом рассказать. Но слышала, ты в итоге победил, и очень порадовалась за тебя.

– Угу. Как раз благодаря Салем. Только это тоже секрет.

– Понятно. – Ева усмехнулась. – Так я и думала. Она просто нашла нас у озера и устроила разборки.

Разгадка оказалась такой незамысловатой, что мне стало смешно от того, сколько я ломал голову над этой историей и какие сложные варианты изобретал.

– Обалденная картошка! – Ева выковыривала из-под кожуры рассыпчатую, пропитавшуюся горячим сливочным маслом мякоть, шумно на нее дула и закидывала в рот. – Слушай, а можешь поехать со мной к старикану? Просто так, для уверенности. Тебе даже необязательно с ним говорить, но мне будет гораздо спокойнее.

– Запросто, – не раздумывая, согласился я, хотя и понимал, что деньги Егор Степаныч ни за что не отдаст. Но отказаться от возможности подольше побыть с Евой никак не мог. К тому же она сказала, что ей со мной спокойнее.

– А тебя родители точно ругать не будут?

– Перестань! – оскорбился я. – Мне двадцать, и я сам решаю, когда и куда мне ехать.

– Ну и отлично. – Она посмотрела так, что у меня по спине пробежали мурашки. – Тогда поедим, соберемся и едем!

Глава 18

Когда я согласился поехать с Евой, то плохо соображал. Она вообще действовала на меня так, что я готов был чего угодно наобещать. Но потом, уже в автобусе на пути к дому Егора Степаныча, вдруг вспомнил про Наташу и ее больное ухо.

Впрочем, Наташа наверняка обрадуется, что Ева нашлась, и захочет познакомиться с ней лично. А еще она могла помочь нам уговорить соседа отдать деньги. Вдруг у нее найдется какой-то совет? Ведь в прошлый раз ей отлично удалось наплести ему про полицию.

Утро стояло еще сумеречное: серые краски и тени. Я шел за Евой с ее рюкзаком на плече и не переставал умиляться тому, что она здесь, со мной, в целости и сохранности.

– У меня есть план, – сказал я, как только подошли к подъезду. – Просто доверься мне, ладно?

– Это самое лучшее, что ты мог сказать. – Она широко улыбнулась и добавила, дразня: – Еще немного – и я перестану считать тебя маленьким.

Ее слова подействовали на меня опьяняюще, и я не раздумывая позвонил в домофон Наташиной квартиры.

– С ума сойти! – выпалила Наташа, как только открыла нам дверь. – Ты ее нашел! Невероятно!

– Это Ева – та самая потерянная принцесса, а это – Наташа, мой волшебный помощник, – представил я их друг другу бодрым, уверенным голосом, не сомневаясь, что поступаю правильно.

– Привет! – Ева лучезарно улыбнулась. – Извини, что так рано, но Ян сказал, что мы тебя не сильно побеспокоим.

Наташа еще сонная, растрепанная, в новогодней пижаме, протирала кулаками глаза.

– Проходите. Мне нужно умыться. А то я еще в Загребе.

– Где? – переспросила Ева.

– В Хорватии, – охотно пояснила она. – В парке на велике каталась. Ко мне подошел почтальон, сказал, что у него для меня важное послание, и протянул большой серый конверт. Но открыть его я не успела.

– Обидно. – Ева сняла желтую шапочку и расстегнула дубленку. – А у тебя бывают сны с продолжением?

– Еще бы! – оживилась Наташа. – Иногда, как сериалы, снятся по несколько ночей подряд.

– Выходит, есть надежда выяснить, что это за послание?

– Наверняка узнаю об этом в следующем сне.

– Теперь и мне интересно.

– Я тебе потом обязательно расскажу, – пообещала Наташа так, словно они давние подружки, и скрылась за дверью ванной комнаты.

Наташа была коммуникабельная, Ева тоже, и я знал, что они найдут общий язык, но поразился тому, как быстро это произошло.

Потом я пошел в ванную помыть руки, и Ева, думая, что я не слышу, объяснила всё Наташе. Мол, Евин брат чудит, а родители хотят, чтобы она жила с ними, занималась хозяйством и помогала семье.

Наташа в ответ рассказала, что у нее в классе училась девочка, которую выдали замуж в шестнадцать лет, чтобы богатый муж содержал вдобавок всю ее родню.

Но когда я вошел к ним на кухню, они резко замолчали, Ева – вежливо улыбаясь, а Наташа – простодушно хлопая глазами. Обе уставились на меня так, будто я влезаю в их секреты.

– Мы пришли за советом, – сказал я Наташе. – Нужно придумать, как уговорить Егора Степаныча отдать Еве деньги за те полмесяца, которые она жить там не будет.

– Никак, – немедленно отозвалась Наташа. – Это невозможно. Проще договориться вот с этим чайником или с кухонным столом. Ты же знаешь, Ян, как тебе достался номер Евы.

Ева вопросительно посмотрела на меня.

– Я заплатил за него три тысячи.

– Сколько? – Она сделала вид, будто съезжает с табуретки. – С ума сошел?!

– Сошел, – подтвердил я, не сводя с нее глаз.

– Егор Степаныч даже в «Пятерке» по полчаса торгуется. Ему объясняют, что это не рынок и они не сами устанавливают цену, а он все равно не понимает.

– Так я и знала. – Ева опечаленно вздохнула. – Зря мы тебя побеспокоили. Что же делать?

Она посмотрела на меня.

– А ты не можешь вернуться к Рине?

– Откуда ты знаешь про Рину? – удивилась она.

– Так мы же тебя искали, – пояснила за меня Наташа. – И кое‑что выяснили.

– К Рине, к сожалению, не могу. Я даже вещи никак у нее не заберу. Восток знает ее адрес.

– Как же твой брат нашел тебя на новой квартире? – спросил я.

– Потому что номер Егора Степановича мне одна знакомая с танцев дала. А Восток ее подкупил, и она ему меня сдала.

– Мила? – уточнил я.

– Ты и Милу уже знаешь? – ахнула Ева.

– Знаю. Она и нам готова была тебя продать. Неприятная женщина.

– Кому это – вам?

– Со мной приятель был, Алик. Помогал тебя искать.

Ева задумчиво покачала головой:

– В общем, мне ужасно неловко, что я доставила тебе столько забот. Теперь еще с квартирой этой. Все так по-дурацки. Просто уже и не знаю, кому доверять.

Мы с Наташей переглянулись.

– А хочешь, поживи у меня? – неожиданно предложила она. – Мама только через неделю вернется, а то и позже. За это время, может, что-нибудь придумаем.

– Ты серьезно? – Ева недоверчиво уставилась на нее. – Так точно можно?

– Ага. – Наташа весело кивнула. – И мне будет нескучно.

– Если это не стеснит, то я бы на пару дней у тебя осталась, – неуверенно проговорила Ева. – Просто чтобы была возможность все обдумать и понять, как лучше поступить и куда податься. Мне знакомые обещали новый паспорт сделать. Теперь главное его дождаться, а как будет готов, я уеду из Москвы и… И я не знаю, что дальше. Но бегать надоело.

– Тогда я уступлю тебе свою комнату. – Наташа загорелась новым приключением. – В ней света больше, а у мамы кровать скрипучая. Ты во сколько встаешь? Тебе надо на учебу или на работу?

– Пока никуда не надо. Хочу переждать некоторое время, пока Восток успокоится.

– Ты, наверное, хочешь спать? – спохватилась Наташа. – Я тебе сейчас кровать застелю.

Она обрадовалась Еве, как новой игрушке, и, вскочив, помчалась в комнату.

Ева посмотрела на меня, понизила голос и сказала:

– Если ты против или считаешь, что это неправильно, я уйду. Ужасно неловко себя чувствую. Как снег на голову девочке свалилась.

– С чего мне быть против? Конечно оставайся! Наташа вон как развеселилась.

Девушки так быстро договорились, что я не успел понять своего отношения к происходящему. Пожалуй, можно только порадоваться, ведь в ближайшее время я буду точно знать, где находится Ева, и приезжать проведывать Наташу. Выходит, подобный расклад мне на руку, хоть и получалось, будто я навязал Еву Наташе, вовсе не желая того.

Когда я вернулся домой, родители уже встали и собирались к маминой подруге на дачу. Митя сказал им, что я ушел из дома в восемь, но мама все равно принялась расспрашивать, что мне понадобилось в такую рань. Пришлось объяснить, что я был у Наташи. Фактически я не соврал, и мама осталась удовлетворена. Наташа ей понравилась, и в глубине души она уже считала, что я с ней встречаюсь, просто не хочу сознаваться.

Дождавшись, когда они уедут, Митя тут же подвалил ко мне:

– Посидишь в гостиной?

– Я ухожу.

– К кому на этот раз? – ухмыльнулся он, подкалывая. – К Еве? Или к Наташе?

– К обеим, – ответил я не без гордости.

У меня было такое чувство, будто я внезапно стал обладателем бесценного сокровища, которое нужно тщательно хранить и прятать от всего мира. Даже Сане решил пока ничего не говорить. Саня мне много помогал и имел право знать, но он расшумится, засыплет вопросами, потребует объяснений и начнет напрашиваться в гости. Мне же хотелось дать Еве время успокоиться и прийти в себя. Просто чудо, какой Наташа оказалась понимающей и доброй, и я очень надеялся, что за эту неделю нам получится найти для Евы квартиру.

Я постоянно думал, используя местоимение «мы» и «нам», потому что собирался помогать Еве во всем. Идей пока никаких не возникло, зато желание било через край.

Меня коробили обстоятельства, вынуждавшие Еву сбегать. Как можно насильно удерживать человека в семье? В полицию по понятным причинам Ева обратиться не могла, но тогда выходило, что ее и защитить-то некому. Я, конечно, многого не знал и с чем-то подобным столкнулся впервые, однако искренне считал – выход обязательно должен найтись, ведь не может человек, не совершивший ничего плохого, скрываться всю жизнь.

К Мите пришли «гости», точнее, гостья – Настя Кулешова. Она училась на класс старше брата и окончила школу еще в прошлом году. Судя по Митиным рассказам, Кулешова была местной королевой и ее внимания добивались все его друзья. Так что появление ее у нас дома засчитывалось Мите как маленькая победа.

По просьбе брата я забрал свои вещи в гостиную и, пока они слушали музыку и смеялись за закрытой дверью, собирался, стараясь ничем не выдать своего присутствия.

Однако с Кулешовой мы все же столкнулись на кухне. Она наливала воду из графина.

– Привет, – поздоровался я бегло. – Я сейчас уйду и не буду вам мешать.

– А я тебя помню, – сразу заявила она. – Ты был хулиганом, и все девочки в нашем классе были в тебя влюблены.

– Я не был хулиганом. – Я снял с крючка на стене свой черный поварской фартук, планируя предстать перед Евой во всей красе, а не в Наташином фартуке с пчелками. – И ушел из школы почти четыре года назад, ты меня с кем-то путаешь.

– Нет. Не путаю. Вы с Митей очень похожи.

У Кулешовой были длинные светлые волосы и жесткий взгляд. Этим она напомнила мне Инну.

– Что ж, хорошо вам повеселиться. – Сложив фартук, я убрал его в пластиковый пакет.

– У тебя классный парфюм. – Она так и стреляла глазами, что с учетом обстоятельств было совершенно неуместно.

– Спасибо. – Я сбежал из кухни, думая о том, что нужно будет предупредить Митю, чтобы не тратил на нее время.

Но Кулешова неожиданно отправилась следом за мной в гостиную, остановилась в дверях и встала там, скрестив руки на груди. Из приоткрытой двери в нашу комнату орал русский рэп.

– Вы очень похожи, – снова повторила она, словно это должно было что‑то значить.

– Мы не близнецы, – глупо пошутил я, не зная, что еще ответить.

– Митя, иди сюда, – неожиданно позвала она требовательным тоном.

– Что такое? – Возле нее чуть ли не в ту же секунду возник брат.

– Встань рядом с Яном, я хочу вас сфотографировать.

Мы с Митей переглянулись.

– Зачем? – не понял он.

– Хочу сделать фото «найди десять отличий».

– Ну понятно, что отличия очевидны, – рассмеялся брат. – Ян вон вырядился, как на свадьбу, а я по-простому, по-домашнему.

– Дело не в одежде, – серьезно сказала Кулешова. – Ну, давай же!

Митя подошел ко мне и обнял за плечо, позируя. Я нехотя улыбнулся.

– Отлично! – Кулешова сделала пару снимков, а потом в мгновение ока оказалась между нами. – А теперь со мной.

Вытянув руку с телефоном, она сделала селфи и удовлетворенно принялась просматривать снимки:

– Класс! Как подписать? Я и черти? Или просто черти?

Я ушел, испытывая чувство неловкости за Митину подругу, но его, похоже, все устраивало. Кулешова все равно никогда не найдет различия между нами, потому что их нужно искать не на лицах.

Глава 19

Следующие пять дней, казалось, происходило нечто сказочное. Я буквально поселился у Наташи, только, в отличие от Евы, разрешения на это не спрашивал, с трудом заставляя себя возвращаться домой к десяти и мучительно дожидаясь утреннего сообщения о том, что они проснулись.

Главным моим козырем стала, конечно же, готовка. Я просто из кожи лез вон, развлекая девчонок и напрашиваясь на комплименты. Ева предложила посвящать каждый день какой-нибудь традиционной кухне: итальянской, бразильской, греческой, и мы с Наташей готовили всевозможные непроверенные блюда по рецептам из интернета, а Ева записывала видео так, словно то, как я поучаю Наташу, – это кулинарный блог.

То была первая ролевая игра, которая мне по-настоящему пришлась по душе, но не только потому, что ее придумала Ева. В этой игре я мог оставаться собой, никого не изображая и никому не подыгрывая, будто верю в то, во что не верю. Наташа же блистала своими актерскими способностями. Ей очень нравилось, когда ее снимают, и она с удовольствием позировала на камеру, вооружившись половником, скалкой или шеф-ножом.

Специально для нее я купил такой же черный поварской фартук с карманами, как у меня, только на четыре размера меньше, и картинка стала еще эстетичнее.

За эти дни я приготовил столько, сколько не готовил, наверное, за всю свою жизнь. Наташин холодильник ломился от контейнеров с недоеденной едой и ожидающих своей очереди продуктов.

Первое время Ева пыталась считать калории, но в таком случае ассортимент возможных блюд значительно сокращался, а суммы в чеках существенно увеличивались. Тогда Наташа сказала, что нужно не снижать калории, а тратить их. И девчонки стали устраивать ежевечерние танцы, в которых я иногда участвовал в качестве статиста, но с гораздо большим удовольствием наблюдал за ними.

То, что мне нравится Ева, я не скрывал, используя любую возможность, чтобы сблизиться с ней. И когда Наташа выходила в другую комнату, оставляя нас наедине, всякий раз испытывал волнение, представляя, что вот-вот поцелую Еву.

Мои поползновения она не поощряла, но и не пресекала, постоянно останавливая меня в одном мгновении от поцелуя, а стоило мне забыться, как с осуждением отстранялась и шутливо укоряла: «Не будь маленьким, Ян». И хотя я понимал, что она подкалывает, меня словно холодным душем окатывало. Я сразу представлял себе гормонально нестабильного Митю с его стремлением обладать всеми девчонками в округе, включая глупую Кулешову, и жестко одергивал себя – ведь я был разумным и надеялся заслужить любовь Евы другими способами.

Наташе нравился я. Чуть позже она даже призналась, что так быстро предложила Еве остаться у нее от испуга, как бы я не перестал к ней приезжать.

Только она ошибалась. Раз я дал слово, то приезжал бы, несмотря ни на что.

Кроме того, она мне тоже нравилась – не так, как Ева, но в качестве хорошего друга точно.

В Наташе я находил то, что мне сильнее всего импонировало в людях, – бесхитростность и подкупающую простоту, а ее симпатия ко мне умиляла. В ней не было ни деланого кокетства, ни жеманства, ни агрессивной настойчивости, как, например, у Инны. Наташа проявляла свои чувства с той непосредственной доверчивостью, которая характерна для людей, не имевших горького опыта безответной любви, а возможно, никогда и не любивших по-настоящему.

Впрочем, я не был уверен, что и сам когда-либо любил по-настоящему, если только Еву.

Мне нравилось спорить с Наташей о какой-нибудь ерунде вроде гибели человечества от чистого воздуха. Наташа собиралась поступать в Менделеевку на экологию и высокопарно заявила о намерениях «спасать мир от грязи». Я ответил, что наши организмы настолько мутировали под влиянием канцерогена и генно-модифицированных продуктов, что отказ от них нас убьет. И мы спорили из-за этого около часа. Я, конечно, немного вредничал, но аргументы приводил убедительные, и Наташа почти сдалась.

Спорила она забавно. Вначале осторожно, словно боясь, как бы я не сбежал, если она будет возражать, но потом увлекалась, входила в азарт, вся загоралась и пылала своей правотой, будто от исхода нашей полемики зависит чья-то жизнь. Речь ее становилась еще более торопливой, голос твердым, а жесты размашистыми. В эти моменты очарование наивной школьницы рассеивалось и на сцену выходила упрямая максималистка с патетическими лозунгами, которых, я не сомневался, она нахваталась из интернета.

Еве нравилась Наташа. Она называла ее «сестренка», заплетала ей косички, расцеловывала в щеки и щекотала, а когда мы выходили в магазин, обязательно брала для Наташи арахис в глазури или карамельный попкорн. Я знал, что девчонки много болтают ночами и делятся не предназначающимися для моих ушей секретами. Ева учила Наташу исполнять танец живота, гадать на кофейной гуще и медитировать, а Наташа рассказывала ей свои сны, рисовала на ее теле цветы фломастерами для боди-арта и подарила двух гномов из коллекции.

Как-то раз во время одного из наших с Евой походов в магазин я раскрыл холодильник с мороженым, наклонился, чтобы достать шоколадное, и тут вдруг Ева внезапно обняла меня со спины и прижалась щекой.

– Ты чего? – удивился я.

– Просто захотелось, – прошептала она. – Очень сильно захотелось.

– Неожиданно.

Мне бы стоило выпрямиться, повернуться и обнять ее, но я был уверен: если я так сделаю, она снова сбежит.

Рука в морозилке заледенела, но в груди разлилось невероятное тепло нежности, и я даже задержал дыхание, надеясь вместе с ним удержать и Еву. Но этот ее неожиданный порыв продлился всего несколько секунд, потом она рассмеялась и потянула меня на кассу.

– Что это было? – посмеиваясь, спросил я, когда мы уже стояли в очереди.

– Не знаю. Просто. Извини. – Она выглядела смущенной, словно совершила что‑то стыдное. – Иногда у меня такое бывает.

– Какое «такое»? – Я поймал ее руку и сцепил наши пальцы, но она аккуратно высвободилась.

– Не спрашивай, пожалуйста.

– Почему?

Приподнявшись на цыпочки, она прильнула губами к моему уху:

– Иначе я заплачу, а я ненавижу плакать.

Был еще странный случай, когда, шинкуя лук, я порезался и пошла кровь. Заметив это, Ева разволновалась и принялась меня успокаивать, словно я ребенок и боюсь вида крови. Потом, правда, оправдываясь, она пояснила, что повела себя так по привычке, поскольку ее брат всегда ждет от нее утешений.

Но зато она сдержала свое обещание и читала нам с Наташей вслух. Я бы предпочел, чтобы Ева читала только мне, но Наташа почти никогда не оставляла нас вдвоем.

Мы слушали Криса Айзека и Плазму, жгли ароматические масла из чемодана Евы, который я привез от Рины, обсуждали «Алхимика», «Волхва», «Облачный атлас» и Исигуро, а на Рождество Ева решила устроить гадания.

В ту ночь я остался у них.

Мы запекли утку с апельсинами в медовом маринаде и приготовили сладкий плов с изюмом и курагой, а на десерт затеяли шоколадное фондю и глинтвейн.

Наташа накрыла стол белой скатертью, достала хрустальные бокалы и фарфоровую посуду, Ева расставила везде свечи.

За окном валил снег, на плазменной панели на стене крутились музыкальные клипы, девчонки нарядились в платья: Наташа – в темно-синее, в котором приходила к нам на Новый год, Ева – в золотистое и тонкое, как туника, превратившее ее в лесную нимфу.

Мне с детства нравился январь. Месяц, в котором звучало мое имя, не мог быть плохим. Но этот январь совершенно точно стал лучшим в моей жизни.

За ужином обе девушки болтали не останавливаясь. Наташа смешила историями о том, как в детстве обожала «играть роли» и могла целый день прожить в образе диснеевской русалочки, феи Винкс, Гермионы или Маленькой разбойницы из Снежной королевы, и когда папа ее утром будил, то обязательно спрашивал, с кем разговаривает. А мама его за это ругала и говорила, что он провоцирует психические отклонения дочери. Учительница тоже была недовольна, потому что когда Наташа была Русалочкой, то молчала, как рыба, а становясь Маленькой разбойницей, сыпала проклятиями и норовила всеми командовать. Зато Гермиона всегда тянула руку и выполняла уроки на отлично.

– Когда перестаешь быть собой, – сказала Наташа, – то можешь позволить себе что угодно. К примеру, если ты скромный и стеснительный человек, но представляешь, будто играешь роль уверенного в себе, то станешь держаться достойно и решительно, и никто даже не заподозрит, что тот ты, который на самом деле ты, на подобное не способен.

– А я не очень люблю кого-то изображать, – призналась Ева. – Хотя в детстве часто приходилось. Мой брат вечно что-то такое придумывал. К примеру, я – мертвая царевна, а он – богатырь, который должен меня оживить, и иногда приходилось по несколько часов лежать в «хрустальном гробу» с закрытыми глазами. Или Восток был Айболитом, а я – попавшим под трамвай зайчиком, которому добрый доктор пришила ножки. Или я – Рапунцель, и брат взбирался по моим волосам. – Ева, смеясь, закрыла лицо руками. – Всякое было. Но самая любимая его игра, где я – кукла наследника Тутти. В какой-то момент он прямо стал одержим этим. Заставлял меня танцевать, ходить и разговаривать как кукла. Мама даже платья мне сшила кукольные.

Ева встала, согнула в локтях руки, выпрямила ладошки и принялась пританцовывать, изображая заводную куклу, и Наташа, тут же подскочив, стала повторять ее движения.

– Вы же знаете эту сказку? – не останавливаясь, спросила Ева. – «Три толстяка». У толстяков был мальчик-наследник, Тутти, и он очень любил свою куклу. Но во время дворцового бунта гвардейцы пронзили ее саблями. Тогда на замену кукле доктор Гаспар отправил во дворец живую девочку, танцовщицу Суок, которая была очень на нее похожа.

Не закончив рассказ, Ева неожиданно запела:

Посмотри: я улыбнулась.

Слышишь ли: вздохнула я…

Так опять ко мне вернулась

Жизнь веселая моя.

Я всю жизнь к тебе спешила,

Столько спутала дорог!..

Не забудь сестрички милой

Имя нежное – Суок!

Снова я живою стала,

И, заснувши в тишине,

Я тебя во сне видала —

Как ты плакал обо мне!

С хохотом повалившись на стул, Ева откинула волосы с шеи и показала татуировку.

– Видите замочную скважину? У Востока есть ключ, чтобы заводить во мне механизм.

– Так я и знала! – перебивая ее, выпалила Наташа. – Если есть скважина, должен быть и ключ! Классика.

– Ты не поняла. – Ева сделала паузу. – У него не тату, а настоящий ключик. И он до сих пор играет в это.

Когда Ева вот так забавлялась, она буквально искрилась, однако у меня от этой сцены осталось неприятное чувство.

– Он над тобой издевается? – прямо спросил я.

– Кто? Восток? – Она вскинула брови. – Нет, что ты. Он же меня любит!

– И поэтому ты от него сбегаешь?

– Ну… – Ева закусила губу. – Это сложно объяснить. Иногда он, конечно, бывает невыносимым. Но ему нравится меня искать. Ну а ты? – Она посмотрела на меня, очевидно, меняя тему. – Что интересного было у тебя?

– У меня ничего.

– Как это ничего? Ты же ездил в «Дофамин»!

– Я изображал только своего брата, и то чисто формально.

– Мне кажется или ты стесняешься того, что там был? – уловила Ева.

– Не кажется.

– Но почему? – удивилась Наташа.

– Потому что все это не для меня.

– Может, тебе просто не хватает воображения? – Наташа не имела в виду ничего плохого, но ее слова меня все равно задели.

Воображение определенно не было моей сильной стороной. Я вообще не понимал, зачем люди придумывают несуществующие вещи, выдают желаемое за действительное, искажают реальность, трактуют события, наделяя их лишними смыслами и неоправданными эмоциями.

В моей жизни существовали только свершившиеся факты и действия, нацеленные на будущее. Из-за этого мама иногда называла меня бесчувственным, но тут она ошибалась. Я точно знал, что чувства у меня есть, однако любое их проявление доставляло необъяснимый внутренний дискомфорт. Наподобие того, как из потрескавшегося в кипящей воде яйца вытекает белок. Яйцо деформировалось, а белок сворачивался и шел на выброс.

И все же отрицать, что воображение связано с чувствами, я не мог. Фантазии пробуждали переживания и нарушали душевный покой.

– Воображение тут ни при чем, – фыркнул я. – Просто бесит, когда заставляют что-то делать силой. Любить то, чего я не люблю, восхищаться тем, что мне не близко, поддерживать точку зрения, с которой я не согласен. Ненавижу, когда мною манипулируют и требуют покорности. Просят верить в какие-то вещи, в которые я не верю или которые противоречат моим убеждениям. Как, например, в школе, когда меня заставляли улыбаться физруку, а он называл всех парней козлами и лапал девчонок.

И вообще, мне не нравится делать вид, будто что-то есть, если этого на самом деле нет. Я чувствую себя нелепым и глупым. Однажды к нам на Новый год в костюме Деда Мороза пришел папин друг дядя Коля, я его сразу узнал, и Митя тоже узнал, но мама очень просила подыграть, будто мы верим, что он настоящий, ведь папа еле уговорил его «сделать детям приятное». Но в итоге все превратилось в представление «сделать приятное дяде Коле». Мама ахала и восклицала: «Это кто к нам пожаловал?» Папа весело кричал: «Ребята, это же настоящий Дед Мороз!» А мы с братом стояли как два истукана и просто хлопали в ладоши, потому что совершенно не понимали, как нужно «подыгрывать». И это был полный кринж. Вы хотели историю? Вот она.

– Улыбаться физруку и подыграть дяде Коле – не одно и то же. – Наташа смотрела на меня через стол. – Ты очень категоричный, Ян, и жесткий, а человек выживает и эволюционирует только благодаря умению подстраиваться под условия окружающей среды.

– Неправда! – Мне не понравилось, как она это сказала. – Я честный! По крайней мере стараюсь.

Возникло чувство, будто меня раздели и разглядывают под лупой.

Схватившись за вилку, как за спасительную соломинку, я опустил голову и принялся выуживать курагу из риса.

– Давайте уже гадать! – пришла мне на помощь Ева. – Сейчас я уберу все со стола.

Глава 20

После деревни все команды двинулись наперегонки по одному маршруту. Локаций, попадавшихся нам на пути, было много, а времени на их осмотр совсем мало.

Лес пестрел разноцветными треугольниками низеньких палаток, забраться в которые можно было, лишь опустившись на колени. В каждой палатке находилось по пять предметов-артефактов, совершенно разных: от коробка спичек и вилки до тетради и баночки с кремом. Однако взять с собой из каждой палатки разрешалось только один предмет.

Разбивались по одному, но все равно осмотреть всё не представлялось возможным. Кураторы поторапливали, а команды-соперники обгоняли. Сложность заключалась в том, что, если поразмыслить, в каждом наборе предметов обнаруживалась некая логика. Например, названия всех вещей начинались на одну букву или сами они относились к определенному роду деятельности, имели схожее назначение или группировались по ассоциативному признаку. А когда связь устанавливалась, нужно было выбрать самое весомое в соответствии с их общим свойством. Например, из набора: пинцет, памперс, пуговица, половник, презерватив – нужно было выбрать памперс, потому что в этом слове две буквы «п». А из фольги, камня, коробка со спичками, связки палок и фонарика – спички, поскольку это самый легкий способ развести огонь. Из веревки, клея, скотча, канцелярского степлера и гвоздя – скотч, универсальный инструмент фиксации. Фантазии организаторам было не занимать, а поскольку раздумывать времени не было, хватали что придется.

Артефакты требовалось донести до финиша, и за них давали баллы.

К счастью, эта гонка продлилась около часа, потом команды бросили жребий и снова разделились. Две отправились до следующей локации по реке, две – по веревочной дороге, а Милори – через поле. Казалось бы, самый легкий путь, но на деле в поле стояла жара и роились мошки; рюкзаки, значительно потяжелевшие от собранных артефактов, оттягивали плечи, и в довершение всего, когда до леса на противоположном конце поля оставалась примерно треть пути, мы заметили трех мобов в костюмах скелетов на лошадях. Все бросились к лесу, но мне это показалось самоубийством.

– Стойте! – крикнул я. – Мы не успеем. Быстро сложите свои рюкзаки в одну кучу. Придется их защищать.

Ассоль и Стас остановились, послушно сбросив ноши на землю.

Но Вера и Лара будто не слышали.

– Может, все же в лес? – с сомнением сказал Стас. – Нас пятеро, а их трое. За всеми сразу не погонятся.

– Они на лошадях. Переловят всех по очереди.

– Не пойму, это старшие мобы или средние? – Стас, щурясь, вглядывался в фигуры скелетов.

– Средние, – сказал я. – У них две повязки.

У всех боевых мобов на рукавах были белые повязки: у самых слабых, младших мобов, – одна, у средних – две, а у старших – три. И чтобы их победить, требовалось сорвать все повязки. С младшими мы уже сражались, это оказалось не так уж и сложно, если ухватиться за повязку и с силой дернуть – белые ленты разрывались, но как такое провернуть, когда человек на лошади, я не понимал. Я знал только, что и мобам, для того чтобы вывести участников команды из игры, требовалось снять с них всю атрибутику принадлежности к команде: повязку и три нашивки, а сделать это, не спустившись вниз, они не смогут. И дотянуться до лежащих на земле рюкзаков тоже. А вот схватить бегущего человека – запросто.

– Эй! – закричал я девчонкам. – Вера! Давай назад!

Девушки притормозили и обернулись.

– Принесите сюда рюкзаки! – велел я. – Без них вас не тронут!

Всадники приближались. Вера с Ларой нехотя вернулись.

– Можно сложить все артефакты в один рюкзак, – предложила Ассоль. – А с остальными разбежаться. Пусть гадают, кого ловить.

– Ты тю-тю? – раздраженно вспыхнула Лара. – Когда мы это успеем сделать?

– Тяжелый рюкзак сразу бросится в глаза, – сказал Стас.

– Вот потому единственный способ не растерять баллы – отбиваться. – Я забрал у девчонок рюкзаки и бросил к остальным.

– Я не настроена отбиваться, – капризно заявила Вера. – Они меня одним своим видом пугают.

– А что ты хотела, когда выбирала этот сезон? – Стас был полон решимости. – Битва со скелетами – это эпично.

– Почему мне так везет на дегенератов?! – Лара пылала гневом. – Как вы собираетесь отбиваться без Сани? Он, конечно, тоже не Илья, мать его, Муромец, но вдвоем с Митей у них нормально получалось. А теперь кто их завалит? Ты? – поперла она на Стаса. – Да, может, ты на кнопки быстро нажимаешь и умеешь сражаться с боссами, но в реальности тебя одной соплей перешибешь.

– Заткнись, – огрызнулся Стас. – Митя у нас теперь главный. Я ему доверяю.

– Митя с сотрясом. Забыл? Его сейчас пнут – и он сознание потеряет. А если лошадь лягнет?

Я действительно немного переоценил нашу способность к физическому сопротивлению, но отказываться от своего решения было уже поздно.

Тогда я бросился к рюкзакам и принялся вытряхивать их содержимое. Все-все, что в них было: артефакты вперемешку с личными вещами.

Девчонки переполошились, но вскоре притихли. Мобы подъехали к ним. Все замерли.

На всадниках были маски с изображением черепов, тела обтягивали черные эластичне костюмы с нарисованными костями, так что гадать насчет их спортивной подготовки не приходилось.

По правилам мобам не разрешалось разговаривать с участниками, если того не требовала роль. Но я все равно попробовал вступить в переговоры.

– Чего хотите? – спросил я, прикидывая, кто у них главный.

Мобы молчали, оценивая обстановку. Их гнедые лошади, воспользовавшись передышкой, принялись мирно пощипывать траву.

– Валите отсюда! – как напуганная птица, отгоняющая от своего гнезда хищников, зашипела на них Лара.

Стас принял боевую стойку, и это выглядело настолько смешно, что Вера громко прыснула.

Всадник слева указал пальцем на разбросанные вещи.

– Сами собирайте. – Я демонстративно сел на землю, и Ассоль последовала моему примеру.

За ней опустилась на корточки Вера и почти сразу Лара. Только Стас остался стоять, будто собираясь принять бой в одиночку.

Внезапно всадники пришли в движение. Секунда – и Стас, подхваченный крепкими мускулистыми руками, оказался перекинут через лошадь, а его удивленный вопль потонул в общем возгласе возмущения.

Ассоль вскочила, и это было ее ошибкой. Она стала следующей. Однако ее визг донесся, наверное, до самой деревни.

– Не смейте вставать! – закричал я оставшимся. – А еще лучше, ложитесь.

И сам распластался навзничь, широко раскинув руки. Вера с Ларой испуганно последовали моему примеру.

В реальной ситуации нас, конечно, попросту затоптали бы, но мобы не могли причинять ущерб игрокам, за это их штрафовали, а за тяжелые повреждения могли и засудить.

Поэтому единственное, что оставшийся налегке моб мог сделать, – это спуститься с лошади. Так он и поступил: прыгнул на землю, отыскал рюкзак и принялся собирать в него вещи. Быстро поднявшись, я пробежал несколько шагов и кинулся ему в ноги. Обхватил колени и с силой дернул. Удержаться на ногах у моба не было и шанса. Остальные скелеты со Стасом и Ассоль на крупах лошадей молча наблюдали за нашей возней.

– Давайте сюда! – крикнул я девчонкам. – Срывайте нашивки!

Парень под маской был в разы сильнее, он припечатал меня лопатками к земле и придавил весом своего тела. Но Лара с Верой налетели на него, как фурии, и ему пришлось защищаться от них. Втроем нам удалось содрать с него все белые ленты, и он с облегчением снял маску.

– Фуф, – выдохнул он, утирая льющийся пот локтем. – Спасибо! Я чуть не сдох в этом костюме.

– Типа все? – недоверчиво спросила Лара. – Мы тебя победили?

Ее белые волосы растрепались, лицо было перепачкано сухой грязью.

– Ага, – весело отозвался парень. – Можете идти дальше.

– А они? – Я кивнул на болтавшихся вниз головой Ассоль и Стаса.

– Они с нами. Таковы правила.

– Это типа выбывают из игры? – уточнила раскрасневшаяся, как помидор, Вера.

– Ну да. Но это, я вам скажу, лучше, чем если бы мы забрали все артефакты. За них получите кучу баллов. А с учетом, что вы не потеряли ни одного, вам накинут бонусы. Понятно, что втроем вам станет сложнее, но неизвестно, как дела у остальных. С этого этапа никто не приходит в полном составе. И вообще, мы должны были забрать троих. Но вы молодцы. Хороший ход.

Моб попрощался, пожав мне руку и пообещав девчонкам увидеться на закрытии сезона. Вскочил на лошадь, и скелеты с шумным топотом умчались, увозя с собой Стаса и Ассоль.

– Ну прикол, – выдохнула Вера, глядя им вслед. – Такого поворота я не ожидала.

– Меньше народа, больше кислорода, – отозвалась Лара. – Все равно они были бесполезные.

– Как это бесполезные?! – Я расстроился. – Они все загадки разгадывали.

– Ничего, – Лара тряхнула волосами, – сами справимся. Ты вообще хорошо придумал, признаю, а то, что эти тюфяки попались, – их собственный косяк.

– Только теперь дополнительные рюкзаки тащить. – Вера с недовольством подняла пенку Ассоль.

– Вот пусть Чёртов и тащит. – Лара пнула мыском кроссовки флягу Стаса. – Это была его идея.

На другой стороне поля нас ждала Салем. Каким образом она попала туда, оставалось загадкой. Кураторша пребывала не в самом доброжелательном настроении, поэтому, услышав, что Стаса с Ассоль забрали, буркнула только: «Я надеялась, вас всех заберут» – и до вечера молчала как рыба.

На ужин жарили копченые колбаски и запекали в углях картошку. И то и другое раздобыли в локации, называющейся «Лесопилка», там же нашелся и последний фрагмент карты. Ничего экстремального на лесопилке не произошло, ни с кем сражаться больше не пришлось и убегать не понадобилось, хотя мы с большой осторожностью обследовали деревянное здание с прогнившим полом и ржавыми крюками, свисающими с потолка, опасаясь, что в любую минуту на них может выскочить скример.

Усталая Вера уснула, не дождавшись еды, прямо на коврике неподалеку от костра, а Лара даже из палатки отказалась вылезать.

– Ну что, Митя, втянулся? – спросила Салем, потому что молчать вдвоем над жарящимися колбасками было неловко. – Больше не хочешь уехать?

– Втянулся. Только это все равно не мое. Нет, воспоминания, конечно, останутся, но, надеюсь, не лучшие в моей жизни.

– Зачем же ты тогда сюда приехал, если «не твое»? Это как идти в баню и хейтить голых людей.

– Да потому, что я не Митя, – неожиданно признался я. – Только это секрет, ладно? Я вместо брата поехал. Он заболел. Родителям жалко путевку стало.

– Ого! Вот это секрет так секрет. – Прикурив, Салем глубоко затянулась. – Что ж, сочувствую. Но осталось недолго. Завтра финал. А потом два дня будете бездельничать, отсыпаться и обсуждать победы и ошибки.

– А нельзя сразу после финала уехать?

– Если только кто‑то из наших ребят в Москву поедет и тебя с собой заберет. Так просто не отпустят. У нас правило: где забрали, туда и вернули. По возможности целым и невредимым. Кстати, Гена точно поедет. Поговори с ним, может, согласится подвезти.

– Ты знаешь что-нибудь про Еву? Она в доме отдыха?

– Понятия не имею. Дурная девка. – Салем отмахнулась. – Хочешь, расскажу, что завтра будет в финале? Мне нельзя, но секрет за секрет.

Глава 21

Ева гадала, капая стекающим со свечи расплавленным воском в большую металлическую миску, наполненную холодной водой. В воде воск сворачивался и застывал в виде затейливых клякс, в которых она различала очертания предметов, людей или животных.

В Наташиных кляксах Ева увидела: циферблат, крыло и морскую раковину, а в моих – отпечаток звериных лап, маятник и черного человека. Ей она сказала, что шум ветра хоть и вечен, но ее будущее определяет время, ведь с одним крылом не взлетишь. А мне – что отыскать себя можно только в принятии.

– Циферблат означает часы и время в широком смысле, – произнесла Ева с таинственным видом гадалки. – Скорей всего – будущее. Крыло у тебя одно, а это некомплект. В раковине можно услышать шум моря, но к крыльям больше подходит ветер, согласись? Вот и получается, что если сложить время, ветер и крыло, то это можно трактовать так, что для того, чтобы поймать ветер, нужно отрастить второе крыло.

– А если это не крыло, а парус? – Наташа крутила в руках кусочек рельефного воска. – Парус может поймать ветер в любой момент.

– Да нет же! – запротестовала Ева. – Парус был бы треугольным, а это точно половинка или долька…

– Апельсина. – Наташа хихикнула.

– Или убывающая луна, – подкинул я свой вариант.

– Дай сюда. – Ева забрала восковую кляксу у Наташи, положила на ладонь и долго всматривалась. – Это точно крыло!

– Хотите, я расшифрую ваше предсказание? – предложил я.

Девчонки с интересом повернули головы.

– Тут все просто. На циферблате должны быть цифры, а здесь их нет. Это обычный поднос с двумя блюдами: птицей и морепродуктами. Так что ждут тебя, Наташа, острые крылышки барбекю и мидии.

– Какой же ты, Ян. – Ева иронично закатила глаза.

– Какой? – Я приготовился выслушать очередные упреки в отсутствии воображения.

– Сенсорик. – Она произнесла это без тени упрека, просто как данность.

– И что это значит?

– Что ты мыслишь чувственно-материальными категориями.

– Странно. Потому что моя мама считает меня бесчувственным.

– Бесчувственный человек никогда не стал бы разыскивать малознакомую девушку и волноваться о ней, – заметила Наташа.

– Если эта девушка ему понравилась и он часто думал о ней, – я не сводил глаз с Евы, – то стал бы.

– Но ты переживал, когда у меня разболелось ухо! – настаивала Наташа. – И даже пообещал навещать, а бесчувственный человек не умеет быть добрым, когда не заинтересован или не ищет выгоду.

– Ты говоришь как мой адвокат. – Я посмотрел на нее с благодарностью. – В следующий раз скажи это маме.

– Конечно скажу! Она тебя просто не знает!

Решимость в ее голосе насмешила.

– Ну… Мы с ней знакомы уже двадцать лет.

– Двадцать лет – это слишком мало. Даже для мамы. – Наташа повернулась к Еве: – Я права?

– Если ты про соулмейтов, то да. – Ева мягко улыбнулась. – Только далеко не в каждой жизни они могут найти друг друга. А иногда, даже если находят, обстоятельства не позволяют им соединиться, и тогда они очень страдают.

– Ты веришь в соулмейтов? – спросила меня Наташа.

– Родственные души?

– Ага.

– Для того чтобы верить в родственные души, нужно вначале признать существование души как таковой. А с воображением, мы уже выяснили, у меня проблемы.

– Ева говорит, что можно в это не верить, но… в один прекрасный день ты просто сам вспоминаешь, и всё.

– Мне такое сложно представить.

– Это не нужно представлять. Это чувствуешь. Знаешь наверняка. Это в сердце, а не в голове. Правильно я говорю?

Ева многозначительно посмотрела на Наташу, и та осеклась, прикрыв ладошкой рот, будто ляпнула лишнее.

– Ладно-ладно. Молчу.

– Конечно, никто не знает, существует ли на самом деле душа или нет, – сказала Ева. – Можно вообще все объяснить воздействием дофамина. Он будоражит, волнует, призывает к действию, обещает счастливую и прекрасную жизнь, заставляет влюбляться и творить. Поэты, музыканты и художники называют это вдохновением. Философы – энергией жизни. Верующие люди – божественной частицей. Одним словом, как бы ни называлось данное явление и что бы его ни породило – Всевышний, Вселенная или обыкновенная химия, – отрицать его существование невозможно. А я… – Ева вдруг поднялась, подошла к заснеженному окну и застыла, глядя в ночную черноту. – Я просто обожаю «Вечное сияние чистого разума» и верю в бессмертную любовь.

Немедленно вскочив, я поспешил к ней, обнял за плечи и, наклонившись к уху, прошептал:

– Я готов поверить во все, что пожелаешь, только скажи.

Она подняла голову. Ее глаза блестели, будто от слез.

– Я тебя обидел? Но как? У меня и в мыслях не было!

– Очень грустно, когда обстоятельства оказываются сильнее нас. – Она вдруг принюхалась. – От тебя очень вкусно пахнет.

– Надеюсь, не луком?

– Нет. Я про туалетную воду, – засмеялась она. – У нее такой запах, как будто я его знаю, но не могу вспомнить откуда.

– Это Пако Рабан. Могу потом название посмотреть.

– Вряд ли оно поможет вспомнить. Я совсем не разбираюсь в ароматах. Ни в мужских, ни в женских. Но запахи здорово хранят воспоминания. Нужно просто в них потом покопаться.

– Как это – «покопаться»?

– Ну вот берешь какую-нибудь картинку-воспоминание, к примеру из детского сада, и подставляешь к этому запаху. Если она с ним не связана, то ты ничего не почувствуешь и продолжишь подбирать дальше, сопоставляя с чем-то другим: со школой, знакомыми, какими-то ситуациями – до тех пор, пока не произойдет узнавание.

Поддавшись порыву, я поцеловал ее, но, по обыкновению увернувшись, Ева подставила щеку, а потом неожиданно весело воскликнула:

– Простите, это была минутка грусти, но она уже закончилась! Давайте веселиться!

Всю оставшуюся ночь девчонки танцевали, пили глинтвейн, фотографировались в разных нарядах, пели караоке и хохотали по любому поводу, и я, развалившись в кресле, словно в зрительном зале, с удовольствием за ними наблюдал, пока не отключился, а проснулся на диване, совершенно не помня, как туда перебрался.

За окном уже серело утро, пахло вчерашней едой, запахами духов и апельсинов. Под головой у меня оказалась чистая подушка, а в ногах – сбившееся одеяло. В квартире стояла тишина.

Часы на телефоне показывали десять тридцать. Седьмое января.

До начала учебы в колледже оставалась всего неделя, и я с ужасом подумал, что очень скоро все это беспечное веселье закончится. На днях должна вернуться Наташина мама, а комнату для Евы мы так и не нашли. Даже не начинали искать.

Я вскочил, пребывая в дурном расположении духа. Стараясь не шуметь, отправился на кухню и приготовил растворимый кофе. Было ясно, что, если не сделать что-то прямо сейчас, Ева окажется на улице или будет вынуждена вернуться в квартиру Егора Степановича, где может поджидать родственник-похититель, способный снова увезти девушку черт знает куда.

Денег у нее не было, во всяком случае, как она сказала, «пока». А все свои сбережения я спустил на продукты, не разрешая Наташе ничего оплачивать, потому что считал это вопросом чести. Только теперь моя бравада обернулась полным голяком, а просить у нее в долг на комнату Еве было нельзя. Наташа – школьница, и у нее есть только деньги, которые мама переводит ей «на жизнь». На ее жизнь, а не на жизнь Евы, которая на удивление легкомысленно тратила дни бесплатного проживания у Наташи.

Я понял все это так внезапно, словно неожиданно протрезвел.

Действительно, Ева была старше и держалась как девушка самостоятельная, но по факту получалось, что она не лучше Наташи. У нее, конечно, мог существовать свой план решения этого вопроса, в который она нас не посвятила, но что-то мне подсказывало, что его и в помине нет.

Сначала я немного запаниковал, но потом вдруг отчетливо понял, что вот она, та самая возможность завоевать ее любовь не детскими приставаниями, а по-настоящему взрослым поступком: всего-навсего найти деньги и место, куда Ева сможет переехать.

Инна ответила после второго гудка.

– Привет! Ты уже вернулась из Красной поляны?

– Я не ездила, – сухо отозвалась она. – Тебе чего?

– Ты говорила, что у твоего отца на праздниках можно подработать.

Инна помолчала.

– Ну, можно.

– А как это организовать?

– Ты для себя?

– Конечно.

– Тогда на кухню.

– Отлично.

– Хочешь, сегодня приезжай к двум с документами в офис. Попрошу сразу взять тебя на выезд. Людей сейчас постоянно не хватает. Но это за город и на всю ночь.

– Мне подходит. Спасибо.

– Если понравишься шефу, получишь семь-восемь тысяч. Устраивает?

Закончив разговор, я принялся спешно собираться, попутно прикидывая, что если всю неделю ездить вот так по мероприятиям, то очень скоро получится набрать для Евы не только на комнату, но и на квартиру.

Наташа спала, укутавшись в одеяло и свернувшись калачиком, я осторожно потряс ее за плечо:

– Закроешь за мной?

Она резко распахнула глаза и схватила меня за руку:

– Ты куда?

– Дела появились.

Наташа села. В разгар вчерашней фотосессии Ева заплела ей много тоненьких косичек и теперь, рассыпавшись, они напоминали Евины дреды.

– Оставайся, пожалуйста, – попросила Наташа. – Можно приготовить Еве на завтрак блинчики с джемом.

– Предложили работу, нужно поехать.

Наташа выбежала за мной в коридор босиком и, прислонившись к стене, смотрела, как я одеваюсь.

– А вернешься сегодня?

– Нет. Не могу же я у тебя поселиться.

– Почему нет? Нам ведь весело.

– Попрощайся, пожалуйста, за меня с Евой.

– А завтра приедешь?

– Посмотрим.

– Ян, что случилось? – Наташа встревоженно переминалась с ноги на ногу и выглядела спросонья очень милой.

– Ева совсем не думает, что ей придется от тебя уехать, – сказал я шепотом. – И я хочу ей помочь.

– Правда? А как? – В сонных глазах вспыхнуло любопытство.

– Я вам потом расскажу, если все получится.

– А если не получится?

– Тоже расскажу.

Но тут она сделала быстрый шаг вперед, схватила меня за отвороты куртки и, приподнявшись на цыпочки, прижалась губами к моим губам. Я машинально обнял ее и, понимая, что не должен, ответил на поцелуй.

– Ух! – выдохнула она. – Здорово. Как на карусели прокатилась. Теперь понятно, почему людям так нравится целоваться.

– Зачем ты это сделала? – спросил я с упреком.

– Каждый раз, когда ты уходишь, мне становится очень страшно, что ты больше не придешь.

– Обязательно приду, – пообещал я и выскочил за дверь.

Наташин поцелуй меня взбаламутил. Он совершенно не вписывался в картину наших с ней взаимоотношений. Однако и сказать, что мне стало неприятно, я тоже не мог. Всю дорогу до дома сердце стучало в висках, и, невольно вспоминая ощущения, охватившие меня в тот момент, я пытался объяснить себе, отчего так доволен, если люблю Еву.

В два часа дня в большой переговорной кейтеринговой компании напыщенный сорокалетний шеф-повар с бронзовым загаром раздал указания двум командам. Одни ехали за город, другие в лофт в центре Москвы. Нас с Инной записали к «загородным».

Новичков, включая меня, было трое, остальные – человек пятнадцать – были либо штатными сотрудниками компании, либо имели опыт работы в кейтеринге. Однако инструктаж проводился для всех: как для поваров, так и для официантов и сервисного персонала.

Все, что касалось моих задач, я старался слушать очень внимательно.

Помощник повара отвечает за мойку, очистку, нарезку, перемешивание или распределение ингредиентов. Следит за качеством продуктов, температурой приготовления, контролирует время. Помощник повара может быть назначен ответственным за оформление блюд и подачу их к столу. Помощник повара обязан соблюдать все правила гигиены и безопасности на кухне.

После инструктажа я отдал менеджеру по персоналу паспорт и медицинскую книжку для оформления, и мы с Инной загрузились вместе со всеми в микроавтобус, которому предстояло доставить нас на место.

Было морозно, но светило солнце.

– Ох, Чёртов, и почему я тебе помогаю? – сказала Инна, как только мы отъехали.

Я пожал плечами:

– Наверное, потому, что ты хороший человек.

– А вот и нет. – Она поморщилась. – Я никогда не делаю того, что мне невыгодно, но тебе почему-то помогаю.

– Может, тебе выгодно, чтобы я считал, что ты хороший человек?

Ее лицо посветлело.

– Эта версия мне нравится. Но не думай, что я не попрошу чего-нибудь взамен.

– Скажи сразу, что хочешь.

– Еще не придумала. – Инна кокетливо улыбалась. – Просто помни об этом.

Частный дом, куда мы приехали, находился в элитном коттеджном поселке и поразил меня не только размерами, но и праздничной новогодней подсветкой, которой он и при свете дня сиял, словно рассыпавшимися огнями фейерверка. Его хозяева, похоже, знали толк в праздниках. Но за весь вечер я их так и не увидел.

Повар, которого все называли Туша, поставил меня на обработку и заготовку овощей, поджидавших нас на огромной мраморной кухне в пирамидах из ящиков. Овощи нужно было мыть, чистить, резать и раскладывать порционно для блюд по списку. Прием готовился поистине королевский.

Работы я не боялся и иллюзий о том, что добиться желаемого можно без усилий, не питал. Потому старался изо всех сил. Ни о чем постороннем не думал, со скрупулезной тщательностью выполняя все, что от меня требовалось, не суетился, но действовал быстро, четко, серьезно и собранно, не отвлекаясь на разговоры других помощников и официантов, обсуждающих прием, гостей и хохочущих над каждой шуткой Туши, который, в свою очередь, мои рвение и добросовестность оценил, время от времени похлопывая по спине и приговаривая «хороший мальчик». А когда в три ночи все закончилось и все переодевались в хозяйственной комнате в свою одежду, даже пожал мне руку и сказал: «Далеко пойдешь, коллега», отчего я испытал прилив искренней детской радости и ответил, что это мой первый опыт подобного рода и что я многому научился. Туша одобрительно помычал и пообещал после колледжа взять меня к себе на стажировку.

На обратном пути все спали, а я, накрыв рукой привалившуюся ко мне Инну, никак не мог расслабиться – перед глазами все еще плясали хороводы морковок, огурцов и редисок.

В Москву вернулись в половине пятого. Выгрузились из микроавтобуса возле офиса, многие пересели на свои машины, кто-то вызвал такси, а за Инной отец прислал водителя. Она предложила подвезти меня до дома, но я отказался. Слишком уж много она для меня делала, а ответить мне было нечем.

Потому я стал единственным, кто воспользовался возможностью дождаться открытия метро в приемной кейтеринговой компании, куда ночной охранник пустил меня нехотя, но показал, где налить кофе, и даже выдал пульт от телевизора. Я благополучно задремал, проснувшись от оживленных голосов и смеха только утром. Сотрудники компании ходили мимо, наливали кофе, разговаривали. Начинался рабочий день. На меня никто не обращал внимания, не будил и не выгонял.

Прихватив на кухне стакан крепкого дымящегося кофе, я медленно выполз на улицу.

Шея затекла, мышцы одеревенели, физически я чувствовал себя усталым и помятым, но на душе было спокойно, тепло и, пожалуй, радостно. Такая беспричинная утренняя радость – словно предвкушение чего-то очень хорошего.

С недавнего времени я знал, что это чувство вызывает дофамин. Кому-то для того, чтобы его получить, требовались стимуляторы, кому-то – всякие мероприятия и игры, а я ощутил его действие лишь от того, что светило морозное солнце, искрился свежевыпавший снег, блестели ледяные узоры на витринах, по шоссе мчались подхваченные энергичным ритмом начинающегося дня машины, прохожие спешили по своим делам, вчера повар Туша назвал меня «коллегой», а в телефоне висело сообщение от Наташи: «Скучаю».

Глава 22

– Пойдешь с нами в бар тусить? – с ходу выпалил Саня. – В шесть часов на «Бауманской» встречаемся.

– С кем это с вами? – Вернувшись домой, я проспал до трех дня и едва соображал.

– Ну, с нашими, «дофаминовскими»: Алик, Стас, девчонки обещали подтянуться. У Алика вроде день рождения. Он неожиданно всех позвал.

– Нет, спасибо. У меня дела. – Никакие тусовки не могли соблазнить меня настолько, чтобы отказаться от очередной поездки к Наташе.

– Ладно. Жаль. Передумаешь – приезжай. Кстати, как там с Евой? Новостей нет?

Я совсем забыл, что Саня не в курсе ее возвращения.

– Ну так, – ответил я неопределенно.

– Короче, откладывай дела! Буду тебя ждать, – безапелляционно объявил Саня и попрощался.

Наташа прислала фотографии с позавчерашнего вечера: я на кухне пытаюсь жонглировать апельсинами, Ева рисует мне шоколадные усы, я капаю воском себе на руку, Ева душит меня за то, что я забросил виноградину в вырез ее платья; мы с ней танцуем макарену, мы танцуем что-то медленное, и вид у меня глупо-влюбленный, а Ева хохочет; я на четвереньках, ищу ее упавшую сережку, и еще фотографий десять до той, где я сплю в кресле.

В моем телефоне намного больше снимков: Ева, Наташа, Наташа и Ева, Ева и Наташа. После ужина я фотографировал их без остановки. Танцующих, меняющих наряды, смеющихся и дурачащихся.

Я собирался сразу отправить их все Наташе, но залип, разглядывая, и очнулся только через полчаса, когда от Наташи пришло новое сообщение: «Сегодня не приезжай».

Как так?! Я подскочил. Мне уже давно стоило одеться и выходить, но я, разленившись и разомлев, все еще валялся в кровати.

Я немедленно перезвонил ей:

– Почему не приезжать?

– Ева не хочет.

– Как? Почему? Что я сделал не так?

– Не волнуйся, дело не в тебе. У нее болит голова и очень грустное настроение.

– Я приеду и развеселю ее!

– Не стоит. Нам всем нужно отдохнуть. – Наташин голос звучал печально.

– Тогда я приеду к тебе!

– Сегодня не нужно.

– Можешь объяснить, что случилось?

– Давай потом?

– Нет. Сейчас! Пожалуйста.

– Мы говорили о том, что ей вот-вот придется уехать. – Наташа понизила голос. – Она сама подняла эту тему. И нам обеим плохо из-за того, что скоро все закончится.

– Ничего не закончится! Будем встречаться в другом месте. Делов-то. Вы такие смешные, как будто ехать на край света.

– Ева получит паспорт и уедет из Москвы насовсем. Может, даже из России.

Я похолодел:

– Да нет же! Я уговорю ее этого не делать. Она найдет работу, и я буду работать, придумаем что-нибудь.

– Ты так говоришь, будто собрался на ней жениться.

– Нет. Но…

– Ты забываешь, что у нее проблемы с семьей. И она никак не сможет остаться.

– Глупости!

– Ян… Ян. – Мне показалось, что ее голос дрогнул. – Просто не нужно сегодня приезжать. Ева говорит, что это естественный дофаминовый откат. Когда бывает очень хорошо, потом наступает период внезапного ухудшения настроения, потому что дофамин резко падает, чтобы восстановить свой естественный баланс.

– Ладно, – сдался я. – Но завтра вы от меня не отделаетесь.

– Скоро мне можно будет выходить на улицу, – неожиданно сказала она.

– Это здорово! – искренне обрадовался я, но не удержался от шутки: – Пойдем на горку?

– Да-да! Обязательно на горку! – Наташа рассмеялась, а я должен был сказать еще что-нибудь, но почему-то не мог.

– До завтра? – неуверенно произнесла она.

– Я сейчас пришлю фотографии.

– Хорошо.

Мы снова помолчали, словно все равно осталась некая недосказанность, хотя я никак не мог уловить, в чем она заключается.

– Посидишь в гостиной? – в комнату заглянул Митя.

– А родители где?

– Вообще-то, на работе. Сегодня восьмое число.

– Хорошо. – Я прикрыл глаза, и внутри меня снова зашевелилось что-то незнакомое и необъяснимое.

Возможно, так я переживал предстоящий отъезд Евы, но это было не точно.

Скорей всего, Ева права. Резкий перепад дофамина давал о себе знать.

Я вскочил и принялся спешно собираться. Мне требовалось срочно восстановить душевное равновесие.

Бар, куда Алик всех позвал, оказался небольшой и совсем простой, чисто студенческий вариант: с высокими деревянными табуретами и крашеными кирпичными стенами. Наши ребята заняли длинный узкий стол в дальнем углу и к моменту моего появления обсуждали, делать ли общий заказ или пусть каждый выберет себе что захочет. Их было пятеро: Саня, Алик, Стас и Платон, пятого парня звали Глеб, и я его знал плохо.

Минут через пятнадцать приехали Ассоль и Даша из команды Алика, которая немедленно принялась щебетать о своей сессии и сокрушаться, что этим летом поехать в «Дофамин» не сможет. Пока она перечисляла причины, захватив всеобщее внимание, Саня придвинулся ко мне и заговорщицким тоном спросил: «Как дела с Евой?»

Но тут возле столика, словно из-под земли, появились Вера с Ларой. Саня ойкнул и весь сжался, а я, наоборот, выпрямился.

– Что, Чёртов, уставился? – первым делом произнесла Лара. – Скучал без меня?

– Напомни, как тебя зовут? – в том же тоне откликнулся я.

– Ахахах. – Лара состроила высокомерную мину. – Это у тебя после коряги память отшибло?

– Какой коряги?

– Той, что тебе на башку свалилась, когда ты в сетке запутался. Сочувствую. Ты и так-то был не особенно сообразительный, а теперь, похоже, совсем дела плохи.

– Дела, может, и были плохи, но, как только ты здесь появилась, стали еще хуже.

– Значит, ты меня вспомнил?

– Говорю только о том, что вижу.

– Откуда вы здесь взялись? – Саня был неприятно удивлен.

– Оттуда, откуда и ты. Алик позвал, – сказала Вера. – Поговорим?

Саня бросил на меня взгляд, молящий о спасении. Но что я мог сделать?

Вера отвела его за свободный столик, а Лара заняла Санино место и принялась допекать меня глупыми шутками и замечаниями, словно пришла только для того, чтобы со мной поцапаться.

Ребята бурно вспоминали «Дофамин»: эпизоды прохождения этапов, смешные неигровые случаи, в сотый раз обсудили драку Сани с Михой, поиски нас с Евой возле деревни и, к нашему общему с Аликом неудовольствию, финальный поединок.

Вскоре вернулся Саня:

– Умоляю, поговори с Верой. Она просила тебя позвать.

– О чем нам говорить? – не понял я.

– Просто сходи и узнаешь.

Я отправился к Вере, а Саня обрадованно присоединился к остальным. Я тут же услышал за спиной, как он передразнивает Гену: «Предупреждаю сразу, советов у меня не спрашивайте, потому что мое чувство юмора сильнее сострадания».

– Объясни, что с ним не так?! – тут же потребовала Вера, стоило мне сесть напротив нее. – Сначала он за мной три месяца бегает, дарит подарки, закидывает сообщениями, клянется в любви, а потом, когда я все-таки соглашаюсь с ним встречаться, отмораживается и делает вид, будто ничего не было.

– Почему ты решила спросить об этом меня?

– Вы общаетесь, и Саня считает тебя своим другом.

– В подробности ваших отношений он меня не посвящал, но, возможно, ты сделала или сказала что-то обидное?

– Ничего не говорила и не делала. – Вера надула губы.

Я вдруг вспомнил про Инну и ее предложение поехать в Красную поляну.

– Может, ты слишком богата для него? У тебя есть машина, ты одеваешься в дорогих магазинах, ходишь в рестораны и любишь подарки. А Саня обычный студент.

– Вот только не надо. С деньгами у него все в порядке. Он очень хорошо зарабатывает.

– У Сани есть работа? – Я был удивлен. – Он никогда не рассказывал.

– И не расскажет. Я случайно узнала. Он шифруется.

– Тайный агент британской разведки? – пошутил я.

– Нет, – Вера даже не улыбнулась, – кое‑что другое. Но тоже секретное.

– Ты меня заинтриговала.

– Могу дать подсказку, но если ты честно ответишь на мой вопрос.

– Давай.

– Скажи прямо, у него есть другая девушка?

– Про свою личную жизнь Саня мне не докладывает. – Подобные разговоры всегда мне претили.

– Тогда можно тебя попросить? Позвони, если вдруг что-то узнаешь.

– Извини, но нет. Я таким не занимаюсь. – Я встал, обозначая, что разговор окончен.

– Тогда не скажу, кем он работает. А это, между прочим, очень интересно.

– Ничего. Переживу.

Мы вернулись к остальным. Лара, стоя с бокалом пива, желала Алику долгих лет жизни.

– Тебя послушаешь, так Алик старик, – с усмешкой заметил я.

– К твоему сведению, Чёртов, каскадер – профессия опасная, – парировала она. – Алик каждый день рискует жизнью. Это тебе не половником размахивать.

– Повар тоже рискует каждый день. Но, к твоему сведению, от каскадера зависит лишь его жизнь, а от повара – жизни многих других людей.

Даша громко расхохоталась.

– Долгая жизнь никому не помешает, – оборвал Алик нашу очередную перепалку. – А можно просьбу в качестве подарка?

– Ну? – Лара с интересом замерла.

– Выпейте на брудершафт и поцелуйтесь.

– С кем поцеловаться? – вспыхнула она. – С Чёртовым?

– Ну уж нет, – одновременно запротестовал я. – Это жестоко.

– Давайте-давайте! – радостно поддержала Алика Даша. – Целуйтесь и помиритесь раз и навсегда.

К ней подключились и остальные. Принялись галдеть, тормошить нас и требовать поцелуев. Лара сдалась первой:

– Ладно, Чёртов, так и быть. – Она передала мне мой недопитый бокал. – У тебя есть шанс доказать, что ты не только сосиски варить умеешь.

На меня с ожиданием уставились девять пар глаз. И это было последнее, что я запомнил в тот вечер.

Глава 23

В астрологических гороскопах говорится, что человек, рожденный под знаком Льва, подвержен соблазнам и ему трудно бороться с искушением, но если мужчина-Лев попал в неприятную ситуацию, то он никогда не станет суетиться или впадать в истерику.

Мама обожала гороскопы и с неизменным постоянством напоминала каждому у нас в семье, кто он есть и как должен себя вести.

Папа – Весы, а Весы любят оценивать, взвешивать и требовать равноправия. Митя – Близнецы, и поэтому его вкусы, настроение и девушки меняются со скоростью света, а я – Лев, которому подобает стремиться к успеху и исключительности.

Сам я в гороскопы не верю, но если тебе что-то упорно внушают с детства, превратиться можно в кого угодно.

Поэтому, когда наутро, с трудом разлепив глаза, я обнаружил себя раздетым до трусов в Наташиной кровати, первая спасительная мысль, пришедшая в голову, была о том, что Лев не имеет права впадать в панику, хотя удержаться от этого стоило огромного труда.

К счастью, в комнате я был один, а в окно светило яркое зимнее солнце.

Голова гудела, во рту пересохло.

Как я попал сюда? Что было? К чему стоит готовиться?

Мой телефон лежал на тумбочке рядом с кроватью.

В нем я нашел сообщение, отправленное маме около одиннадцати: «Сегодня не приеду. Переночую в другом месте» и ее предельно лаконичный ответ: «Хорошо». Это означало, что она обиделась. Другие мамы, разозлившись, начинали ругаться, но не моя.

Никаких ночных звонков я не делал, фотографий тоже. Раздраженно откинув телефон на одеяло, я медленно сел и зажмурился, призывая память вернуться, но от этого усилия лишь все поплыло.

В этот момент из‑за закрытой двери до меня донеслись смех и голоса. И эти голоса совершенно точно не принадлежали ни Наташе, ни Еве. Они были мужские! Моментально вскочив, я бросился на кухню.

Мощную адреналиновую вспышку, поразившую меня, можно было сравнить только с ударом тока. Сердце подскочило и забилось в висках, голову окатило жаром, перед глазами повисла мутная плена, сквозь которую тем не менее я отчетливо видел и Алика в моем фартуке возле плиты, и Наташу, подающую ему яйца, и Еву, которая, стоя за Саниной спиной, разминала ему плечи.

– Что вы тут делаете? – не узнавая собственный голос, прохрипел я.

Все повернулись ко мне.

– О! Безумный пекарь пробудился, – как ни в чем не бывало поприветствовал меня Саня.

– Доброе утро! – Наташа подалась вперед, но смущенно отступила. Она все так же была с косичками, отчего немного смахивала на Еву. – Твоя одежда в ванной.

– Оставайся так. – Ева, посмеиваясь, сделала вид, что оглядывает меня с ног до головы. – Тебе идет.

Я и забыл, что раздет. Не до того было. Вопрос о том, что Алик с Саней делают в Наташиной квартире, волновал гораздо сильнее.

Алик тоже посмотрел оценивающе, словно я заявился к ним в трусах только для того, чтобы показать себя.

– Ну ты зажег, конечно. – Он саркастически ухмыльнулся. – Я догадывался, что на самом деле ты заводной, но не думал, что настолько.

– Это было нечто! – подхватил Саня.

– Что вы здесь делаете?! – Я никак не мог смириться с присутствием парней, а потому то, о чем они говорят, отступало на второй план.

– Ты отключился, и нам с Аликом пришлось отвезти тебя к Наташе, – сказал Саня. – Зато я спасся от Веры!

– Но почему сюда?

– Ты сам попросил.

– То есть я все-таки разговаривал?

– Ага. Ходил, разговаривал, даже потолкался с какими-то парнями на улице.

– Я вел себя агрессивно?

– Можно сказать и так.

– Тогда почему ты говоришь, что я отключился?

– Потому что ты был не в себе. Нес ахинею про тени в желтых шапочках, любовный приворот, соулмейтов и рассказывал, как готовить спагетти «аль денте».

Ослепляющий гнев стихал, сменяясь чувством стыда.

– Как я так мог?

– Да брось. Отлично провели время. Правда? – Запрокинув голову, он посмотрел на Еву, но вместо нее откликнулась Наташа:

– Было весело!

– Ты действительно можешь делать это всю ночь, – сально хихикнул Саня. – Подтверждаю.

– На фотках все зафиксировано, – добавил Алик.

– Печенье обалденное, – сказала Ева.

Печенье? Я застыл в задумчивости. А ведь точно! Печенье было.

Творог, яйца, сливочное масло, мука, сахар, соль, сода… Причем творога не оказалось и масла не хватило. Пришлось заказывать доставку посреди ночи.

Творог перетирается с сахаром, добавляется яйцо и размягченное сливочное масло, всё хорошенько замешивается. По правилам тесто нужно выдержать в холодильнике час, но я не мог ждать.

Так вот, оказывается, чем я занимался всю ночь.

Один противень, другой, третий… Запах горячего масла, ванилина, печеного теста… И как я сразу не вспомнил? Этот запах все еще стоял в квартире.

Зрение прояснилось, и я потрясенно уставился на тарелки с печеньем, которыми был заставлен кухонный стол, столешница у плиты, подоконник, микроволновка.

Я вопросительно посмотрел на Наташу, но она только пожала плечами.

– Как так получилось? – Я почувствовал легкий озноб, но уходить, пока не разберусь, не собирался. – Я не пил столько. Я вообще не пью!

– У тебя мурашки, – криво посмеиваясь, заметил Алик. – Беги оденься, а то простудишься.

Он сказал это неприятным сюсюкающим тоном, отчего меня снова бросило в адреналиновый жар.

– Это мой фартук! – с детским вызовом выдал я.

Они все расхохотались, и смеялись долго и унизительно. Я не мог поверить, но Ева с Наташей тоже веселились.

– Конечно. Сейчас отдам, – немного успокоившись, сказал Алик. – Наташ, помоги, пожалуйста.

Он поднял руки вверх, словно они были грязные, и Наташа, обхватив его вокруг талии, принялась развязывать узел на завязках.

– Зачем тебе сейчас фартук? – Ева подошла ко мне и ласково взяла под локоть. – Пойдем, умоешься и станет легче.

На ней был Наташин синий халатик, в котором Ева выглядела особенно соблазнительно, отчего я разозлился еще сильнее.

Как она могла ходить в таком виде перед чужими людьми?!

– Нет, подожди. – Я отстранился. – Что со мной было?

Саня снова хрюкнул и закрылся ладонями, Алик отвернулся к плите, Наташа протянула фартук, а Ева положила руку мне на грудь, и мысли заметались как перепуганные летучие мыши. Я по-прежнему чувствовал себя странно, не мог контролировать всплески эмоций. Но ей все же удалось меня отвлечь и вытолкать в коридор. Мы дошли до ванной комнаты и вошли туда вместе.

– Прими холодный душ, – посоветовала Ева. – После него не бывает дофаминового отката. А потом приходи пить кофе. Сам кофе дофамин не производит, но способствует его удержанию в организме.

Она смотрела на меня, подняв голову, и стояла так близко, что достаточно было просто потянуться к ней губами. Я видел в ее зрачках свое отражение, но в этот момент думал совершенно о другом:

– Зачем вы их оставили?

– Пожалуйста, не злись, тебе сейчас все кажется немного искаженным, не таким, как есть на самом деле. – В ее взгляде я чувствовал успокаивающее тепло. – Ребята не сделали ничего плохого, и, когда они тебя привезли, ты был в отличном настроении.

– Я хочу, чтобы они ушли!

Я почувствовал, как меня начала пробивать мелкая дрожь. Ледяной холод, шедший словно изнутри, не давал совладать с собой.

– После душа все нормализуется. – Ева обняла меня и погладила по спине. – Мне тоже не нравятся чужаки, но это Наташин дом, и только ей решать.

Я прекрасно осознавал, что Ева права, но ощущал присутствие парней здесь чуть ли не как варварское вторжение.

Ни к одному из них я не имел личных претензий, но это были: «моя Ева», которую я столько времени искал, которая мне снилась и для которой я собирался заработать все деньги мира; и «моя Наташа», с которой я дружил, которую приводил к родителям на Новый год и которая была в меня влюблена.

Саня же клеил всех девчонок без разбора, а Алик… Алик напрягал сильнее всего. От таких людей, как он, ожидать можно чего угодно.

Я принял ледяной душ, желая заморозить себя до душевного оцепенения.

Орал в кулак, но терпел. Постепенно разъедающая тревога прошла, а за ней улеглась и злость. На кухню я вернулся посвежевший, улыбающийся и по обыкновению спокойный, в одежде, перепачканной мукой.

– Я хотела постирать, но побоялась, что не высохнет, – сказала Наташа.

Они уже завтракали.

– Ничего. Дома постираю. – Я занял оставленное для меня место в торце стола.

Наташа встала, чтобы положить мне приготовленную ими яичницу скрамбл.

– Не обижайся. – Алик примирительно подвинул тарелку с тостами. – Так случайно вышло. Я не знал, пока Лара не сказала.

– Это она тебе подкинула таблетку Алика в пиво, – перебивая его, пояснил Саня. – Просто хотела прикольнуться. Думала, ты уснешь, а ты наоборот возбудился.

– Что это за таблетки?

– Обычные нейролептики. Улучшают сон и нормализуют эмоциональный фон.

– Вообще-то нейролептики подбирают индивидуально и принимают с корректорами, – сказала Наташа. – Иначе они как угодно могут подействовать. Я знаю, потому что у меня папа лечился ими от алкоголизма.

– У меня нет алкоголизма и никаких других зависимостей, – заверил ее Алик. – Только дофаминовая, а это другое. Без нейролептиков на меня нападает тоска, депрессия и саморазрушительные мысли.

Наташа во все глаза смотрела на него:

– Но почему?

– ПТСР. Знаешь такое?

– Нет. Что это?

– Посттравматическое стрессовое расстройство.

– Очень интересно. – Наташа распахнула глаза. – Расскажи, пожалуйста, что случилось.

– У меня был брат, – медленно произнес Алик, будто еще не решил, говорить ему об этом или нет. – Олег. Тоже акробат. Мы вместе занимались в цирковой студии. Можно сказать, он меня туда и привел. У нас в поселке было два вида развлечения для детей: цирковая студия и футбольная секция. Я вначале ходил на футбол, но потом как-то зашел к Олегу и обалдел от того, что ребята там делают. Гимнасты, акробаты, атлеты. И захотел так же. У нас с Олегом были хорошие данные для цирка. Гибкость, сила и выносливость. И с возрастом это не ушло. Некоторые вырастают и деревенеют, а мы – нет. В четырнадцать лет уже выступали на региональных фестивалях – в мои четырнадцать, Олежке двенадцать было, – и нас цирк городской на работу позвал. Прикинь? Тебе двенадцать, а у тебя уже работа. Мы тогда казались себе очень крутыми. Да мы и были крутыми. Через два года нам разрешили свой номер делать. И мы с наставником из студии поставили «Маленького принца». Вышел шикарный номер. Три года с ним выступали. А потом выросли из образов, да и надоело, и Олег предложил «Портрет Дориана Грея». Я был Дорианом. Он – портретом.

Алик вдруг замолчал и какое-то время смотрел в тарелку невидящим взглядом.

– И чего? – не выдержал я.

– Да ничего. Работали без страховки и оба сорвались. Точнее, я сорвался, но машинально схватился за Олега. У меня перелом позвоночника. Он – насмерть.

Наташа смотрела на Алика так, словно готова броситься его утешать, Саня сочувственно покачал головой.

– И как же твои таблетки оказались у Лары? – напомнил я, очевидно демонстрируя, как бы сказала мама, бесчувственность.

– Стащила у меня, поганка.

– Но ты их носишь в переднем кармане брюк.

В этот момент Ева пнула меня под столом ногой, а Алик просто развел руками.

– Какой же ты занудный, Чёртов, – проворчал Саня. – Тебе все по-честному рассказали, а ты прицепился.

– Ничего ужасного не произошло, – Ева ободряюще улыбнулась, – кроме того, что мы теперь будем объедаться печеньем всю неделю.

Наташа протянула мне свой телефон. Новая порция фотографий, на которых был запечатлен я в пылу своего ночного безумия и горы моего творожного печенья.

Выглядел я везде странно, не похоже на себя обычного. Отсутствующий взгляд, идиотская улыбка, на некоторых снимках я гримасничал и обнимал то Саню, то Алика, то с демонстративной наглостью Наташу, которая в домашней футболке и пижамных штанах казалась смущенной и немного напуганной. Ева же почти везде будто пыталась остаться в стороне и не попасть на фото. Неприятное предчувствие снова забродило в животе.

– Только взгляни на свои зрачки. – Саня ткнул пальцем в экран. – Просто две черные дыры, а не глаза.

Он был прав. Глаза у меня были как у бешеного монстра.

– Как ты меня еще впустила к себе в квартиру? – сказал я Наташе.

– Я впущу тебя любым, даже в облике Оша.

– Это кто?

– Как-нибудь узнаешь. – Она пыталась что-то сказать мне глазами, но я не понял.

– А поехали в кино? – неожиданно предложил Алик. – За девчонок плачу я.

Я чуть не подавился помидором:

– Наташа не выходит.

– Я на машине. Заберу и привезу обратно. – Он с очаровательной улыбкой гипнотизировал хозяйку квартиры.

– Отличная мысль! – оживился Саня.

– Пойдем? – Наташа с мольбой посмотрела на меня.

Такой же взгляд у нее был в Новый год, перед тем как мы отправились на горку.

– Я против. – Мне все еще не нравилось происходящее.

Ева молчала.

– Нет, никто же не заставляет. – Алик, ухмыляясь, гипнотизировал яичницу, от которой я попробовал только маленький кусочек, чтобы оценить его кулинарные способности. – Можешь отправляться домой хоть сейчас.

Я еле сдержался, чтобы не ударить его.

– Ладно-ладно, – уловив мой настрой, вмешался Саня. – Пусть Ян просто объяснит, почему он против кино.

Но, естественно, никаких разумных доводов у меня не было.

Глава 24

Салем рассказала, что в финале капитаны, чьи команды набрали больше всего баллов, выйдут на поединок друг с другом и по тому, как мы удачно прошли этап со скелетами, она не сомневается, что в этой дуэли придется участвовать мне.

– Поединок состоит из трех заданий, – объяснила она. – Начинается все с того, что соперников приковывают наручником к деревянной конструкции, напоминающей головоломку, и им нужно провести наручник по брусьям конструкции так, чтобы дойти до конца головоломки и таким образом освободиться.

Потом тебе предстоит вытащить воткнутый в деревянные колодки меч и разрубить им веревку, которая удерживает на большой высоте веревочный мост. Когда веревка будет разрублена, мост опустится, и по нему можно будет пройти до кнопки на дереве, после нажатия на которую раздастся финальный сигнал.

Кто быстрее доберется до кнопки, тот, соответственно, и победил.

– Понятно.

– Хитрость заключается в том, что в первом задании гораздо проще освободиться, отцепив браслет наручника от цепочки. Придется немного повозиться, но это гораздо быстрее, чем лазить по всей конструкции. А во втором, когда вытащишь меч, не пытайся перерубать веревку. Меч жутко тяжелый. Килограммов двадцать, не меньше. Ты, пока его будешь вытаскивать, заколебешься. Так что махать им не нужно – просто пили, как ножом. Если сделаешь, как я говорю, выгадаешь время и запросто его обгонишь.

– Разве тебе можно рассказывать о таком?

– Нет. Но ты же меня не сдашь?

– Я не сдам. Но не понимаю, почему ты это делаешь?

– У меня есть свои причины. Личные. Тебе необязательно о них знать.

В кинотеатре я снова заснул. Прижался к плечу Евы, прикрыл глаза и кайфовал, вдыхая запах сандалового масла, пока не отключился.

Мне снова снилась она. Мы стояли в лесу, на освещенной ярким солнцем поляне. Я в зимней куртке и шапке, Ева в маечке и стрингах. Она светилась в солнечных лучах и, широко улыбаясь, медленно снимала с меня одну вещь за другой: шапку, шарф, куртку, свитер, футболку с рукавами, джинсы. Однако все попытки дотронуться до нее Ева жестоко пресекала, отчего я едва сдерживался, чтобы не наброситься на нее с поцелуями. А когда я остался совсем без одежды, Ева опустилась вниз, собрала раскиданные вещи и со словами «это нужно постирать» исчезла.

– Ян, проснись, пожалуйста!

Я с трудом разлепил глаза. На месте Евы сидела Наташа и, держа меня за руку, с беспокойством заглядывала в лицо.

Свет в зале уже горел, и людей почти не осталось. Саня с Евой стояли в проходе в конце ряда и обсуждали фильм. Алика с ними не было.

– Ну слава богу! – Наташа с облегчением выдохнула. – Ты меня напугал! Мы тебя будим, будим, а ты не просыпаешься.

– Угу. – Я быстро встал. – Похоже, печенье дает о себе знать.

– Как ты себя чувствуешь? – Мою руку она не выпустила.

– Физически – как будто проспал в кинотеатре весь сеанс, а морально – отвратительно. До того, как мы сюда приехали, мне хотелось всех убить, а теперь хочется самому убиться.

– Это ужасный розыгрыш. Ваша Лара просто идиотка.

– С этим не поспоришь. – Я потянул ее за руку, и, поднявшись, Наташа оказалась прямо передо мной. – Только я все равно не верю, что она одна это провернула.

– Я тебя не понимаю.

Крепко сжав ее плечо, я наклонился к ее уху:

– Не приглашай их больше!

– Кого? Ребят? Саню и Алика? Но почему?

– Я ревную, – произнес я будто в шутку, хотя на самом деле ни капли не шутил.

– Просто заведи себе булавку. – В полумраке зрительного зала цвет Наташиного лица отливал белизной. – И когда чувствуешь, что переживание становится очень сильным, коли себя ею. Это помогает переключаться.

– Какую булавку? – не понял я.

– Вы идете? – недовольно крикнул Саня. – Чего застряли?

– Потом расскажу, – пообещала Наташа.

Алик ждал на улице. Курил, прислонившись спиной к заведенной машине каршеринга, а как только увидел нас, поторопился открыть дверь, чтобы посадить Наташу.

Она быстро забралась в нагретый салон, а мы остались на улице, дожидаясь, пока Алик докурит.

В четыре часа уже стемнело. После недельных морозов резко потеплело, и над городом висело низкое сырое небо. Под ногами тоже все хлюпало.

– Как насчет мистического салона? – предложил Алик.

– Это че такое? – заинтересовался Саня.

– Ева знает. – Он подмигнул ей. – «Старший аркан». Там собираются колдуны, экстрасенсы и прочие мракобесы. Очень атмосферное место. Можно устроить спиритический сеанс, а можно просто посмотреть шоу. У них красивые представления.

– Я за любой кипеж, – тут же откликнулся Саня.

– А я не хочу, – сказала Ева. – Нет ни настроения, ни денег.

Не успел я обрадоваться, как Алик тут же предложил:

– Я заплачу.

– Дело не в этом. Тебе же сказали: нет настроения, – вступился я, и Ева посмотрела на меня с такой благодарностью, что я готов был нести ее на руках до дома.

Я отвел ее в сторону.

– Хочешь, погуляем вдвоем, а они пусть едут.

– Не получится. Мы ведь не можем бросить Наташу.

– Тогда просто поехали домой, и все.

– К Наташе домой, – поправила Ева. – Поэтому мы не можем не считаться с ее желанием.

– Очень скоро мы найдем тебе жилье, обещаю. – Я снова распалился. – Давай завтра поищем. Мне должны прийти деньги за подработку.

– Как же все сложно. – Ева грустно улыбнулась. – Ладно, поехали в «Аркан», пусть Наташа хоть немного развлечется.

– Нет! Подожди, – запротестовал я. – При чем тут Наташа? Мне не нравится то, что сейчас происходит!

– А что происходит? – спросила Ева, но я видел, что она все понимает, поэтому вместо ответа просто взял ее за руку. – Знаешь, что меня сильнее всего мучает?

– Что?

– Что я не могу рассказать тебе все как есть. Все-все. И то, что ты не можешь знать, и что забыл. Чувствую себя жуком, которого посадили в банку и перекрыли крышкой кислород. Если бы ты знал, ты бы обязательно меня понял и простил.

Потом я бесконечно ругал себя за то, что не стал ничего спрашивать и выяснять, – просто заметил, как Алик с Саней смотрят в нашу сторону, и, не удержавшись, демонстративно обнял ее и поцеловал так, как мечтал все время после лагеря.

Земля ушла из-под ног, потому что впервые Ева откликнулась, и я всем сердцем ощутил ее трепет, надежду и странное, необъяснимое чувство, в котором я готов был немедленно утонуть, если бы не оклик Алика и вслед за ним – Евино смущение.

Наташа решила, что магический клуб – это очень интересно.

Интерьер «Старшего аркана» был стилизован под оккультный салон начала двадцатого века: стены, задрапированные бархатной тканью, столики в виде спиритических досок, а официанты в цилиндрах и с часами на цепочке.

Стойка бара находилась в глубине зала и напоминала таверну на перекрестке дорог. Возле нее стоял деревянный указатель со стрелками «Сцена», «Салон», «Инфернальное», бармен же был облачен в саван и изображал стража загробного мира, отчего мне показалось, что я снова в «Дофамине» и должен подыгрывать мобам.

На сцене две девушки в черных эластичных костюмах в обтяжку и в масках дьяволиц танцевали в оранжево-красном пламени, а между ними фокусник колдовал над колбами, наполненными разноцветными жидкостями, которые меняли цвет по мановению его руки.

Мы заняли столик, и официант принес меню.

Наименования блюд здесь придумывали с особой изобретательностью. От загадочных «Тайная доктрина», «Скрытое знание», «Сила перевоплощения» до вполне понятных: «Дальняя дорога», «Бугор Венеры», «Семерка динариев» и «Завещание доктора Папюса».

Мне было интересно соотнести их с общепринятыми названиями. И первым делом я погрузился в изучение ингредиентов и довольно быстро определил, что «Тайная доктрина» – это салат «Цезарь», «Бугор Венеры» – «Столичный», а «Сила перевоплощения» – «Греческий». «Семерка динариев» – заливное с тунцом, «Дальняя дорога» – яйца пашот, а «Завещание» – всего лишь грибной жульен.

Наташа крутила головой, разглядывая обстановку, а Ева сразу попросила «Астральный эфир», оказавшийся апельсиновым соком со льдом.

Ее поцелуй все еще бродил во мне: дурной настрой улетучился, и, полностью успокоившись, я был готов к любым подвигам. Однако Ева, наоборот, как‑то притихла и, будто испуганно, сторонилась меня. Упрекая себя в несдержанности, я решил извиниться сразу, как только представится подходящая возможность.

– Я здесь уже несколько раз был, – сообщил Алик. – Иногда удается поговорить с братом.

– Правда? – Наташа, казалось, совершенно зачарована увиденным. – И ты не думаешь, что это обман?

– Я совершенно точно говорю именно с Олегом, – заверил Алик. – Никто не может знать тех вещей, о которых он мне напоминает. Если захотите, познакомлю вас с настоящим медиумом.

– Я не хочу, – поторопился сообщить Саня. – У меня, к счастью, пока все живы.

– А ты, Чёртов? – Алик кивнул мне. – Что скажешь?

Я пожал плечами:

– Ты знаешь.

– Ах да, точно. Как я мог забыть. У тебя же все просто и приземленно. Поесть, поспать, в озере голяком искупаться, в игры ты не играешь, в мистику не веришь…

Он смотрел с вызовом, словно я в чем-то провинился.

– Извини, но я злопамятный. Ничего не могу с собой поделать. – Достав пластиковую баночку с таблетками, он взял одну и закинул в рот. – Не хочу, а все равно вспоминается.

Я промолчал. Интересно, если меня с одной таблетки унесло так, что я ничего не соображал, как же Алик на них живет?

Неожиданно тот встал и протянул Наташе руку:

– Идем, покажу кое-что.

Она поднялась и последовала за ним вглубь зала.

Мы втроем наблюдали, пока они не скрылись за бархатным пологом.

– Загадочно, – усмехнулся Саня.

– Ничего загадочного там нет, – неопределенно произнесла Ева.

– Где «там»? – переспросил я.

– Пусть сама расскажет. – Ева встала. – Я в туалет.

– Не обращай внимания, – сказал Саня, когда она ушла. – Алик просто прикалывается. Но ты, конечно, и сам хорош. Выскочил на кухню в трусах и давай на всех без разбора кидаться.

– Не нужно было подсовывать мне эту дрянь.

– Да, я уже Алику сказал. Ты был очень страшный. Особенно там, в баре. Знаешь, фильмы про оборотней, где чел на глазах превращается в зверя. Вот это был ты. Лара, как поняла, что натворила, тут же свалила и Веру прихватила.

– И что я такого ужасного сделал?

– Я не знаю… – Саня почесал в затылке. – Ничего вроде. Но казалось, вот-вот сделаешь.

– Вера сказала, что ты работаешь.

Лучше было обсуждать Саню, чем мои косяки.

– Ну да.

– И чем занимаешься?

– Да так… – Он схватил бокал с Наташиной «Заблудшей душой», медленно выпил почти половину и шумно выдохнул: – Ничего особенного не делаю. Сценарии для игрушек разрабатываем.

– А с кем ты живешь?

– С родоками. А чего?

– У тебя нет знакомых, кто сдает недорого комнату?

– Могу недорого сдать гараж или дачу.

– Дачу? Теплую?

– Если печку затопишь, то теплую. Тебе зачем?

– Дача, наверное, не подойдет. Это для Евы. На время. Ей просто пока негде жить.

– Поговори с Аликом. Он снимает квартиру, но ему то и дело приходится на пару недель уезжать из-за съемок. Как раз вчера жаловался, что оплачивает, но не живет.

– Нет. Алика ни о чем я просить не буду.

Саня несколько секунд молчал, потом расхохотался:

– Боишься, что уведет? Я тебя понимаю, но… – Наклонившись ко мне, он понизил голос: – Лучше не показывай ему, что тебя это задевает. Для него все – игра.

– Это я уже понял, когда он сказал, что злопамятный. Лучше посоветуй, как его остановить.

– Сделай вид, что тебе и дела нет. К тому же ему, кажется, понравилась Наташа, так что, может, и волноваться не о чем.

– Есть о чем! Наташа тоже моя! – выпалил я сгоряча и немедленно пожалел об этом.

На плечо легла рука Евы. Она наклонилась и, касаясь губами моего уха, прошептала:

– Какой же ты, Ян, все-таки… маленький.

Глава 25

К финалу игры в каждой команде осталось по два‑три человека. Но Салем была права. За сохраненные артефакты нам дали очень много баллов. По итоговым подсчетам мы обогнали даже Шартрез. И, как Салем и предсказывала, нам с Аликом предстояло встретиться на решающем поединке. Тут уже заработанные баллы не имели значения, все зависело от исхода соревнования. По правде говоря, я был бы больше рад прямому противостоянию: какой-нибудь битве на мечах или рукопашной, – во всяком случае, так во мне пробудилось бы настоящее чувство соперничества. Тогда как постановочное троеборье – лабиринт, меч, мост – вызывало лишь раздражение. Главным образом потому, что проходить его требовалось на глазах у толпы из участников команд, кураторов и кучи неигровых персонажей, стянувшихся посмотреть финал.

Все собрались на большой поляне, поперек которой был возведен длинный деревянный помост. На нем стоял металлический, напоминающий головоломку куб и две деревянные колодки с мечами, от них тянулись вверх толстые веревки, удерживающие подвесные мосты.

Нам с Аликом велели подняться на помост, поставили по разные стороны куба, надели на запястья наручники и приковали к трубам внутри него. Нашей задачей было провести браслет наручника вдоль труб так, чтобы дойти до свободного конца и тем самым освободиться. От лабиринта ужасно воняло нагретым металлом, а наручник при перемещении страшно грохотал по трубам. И если бы Салем не объяснила, как справиться с этой задачкой, я бы, наверное, впал в отчаяние.

Конечно, я понимал, что это читерство и что неправильно пользоваться подсказками кураторши, но вместе с тем слишком хотел, чтобы эта пытка поскорее закончилась. К тому же, глядя на то, как изящно ползает Алик по трубам, я понял, что на его фоне буду выглядеть как мешок с костями.

Зрители вопили и улюлюкали, скандируя: «Шар-трез! Шар-трез!» и «Ми-ло-ри! Ми-ло-ри!» Сквозь эти крики я отчетливо различал и имя Алика, но своего не слышал.

Меня не должно было быть в этом кубе. Как вообще получилось, что человек, которому все это претило, дошел так далеко?

Победы заслуживал кто угодно, только не я. Алик честно за нее боролся, а я могу просто сделать вид, будто мне не справиться с лабиринтом, дождаться, пока мой соперник освободится и пройдет остальные задания.

Но тут я вспомнил о Еве и подумал, что хотел бы стать в ее глазах победителем, пускай и в такой ерунде, как ролевая игра.

С другой стороны, когда выяснится, что я не Митя Чёртов, то, скорей всего, меня дисквалифицируют и передадут победу Алику. Тогда получится, что победителями станем мы оба.

Пока я все это обдумывал, вяло перемещаясь вдоль трубы, Алик уже приближался к последней секции лабиринта.

С тем, чтобы отцепить браслет наручника от цепочки, тоже пришлось помучиться, поэтому освободились мы с Аликом почти одновременно, хотя заметить мои манипуляции он все же успел.

Мечи действительно оказались очень тяжелыми, и мы плясали вокруг них не менее четверти часа. Только здесь было все по-честному. Алик – жилистый и натренированный, у меня больше мышечной массы, однако мы справились с разницей в одну минуту. Я успел первым.

Мышцы уже болели, на плечи давила свинцовая тяжесть, ноги гудели от напряжения, но теперь нужно было заставить опуститься веревочный мост, подвешенный на деревьях. И казалось, что единственное правильное для этого решение – перерубить удерживающий его канат. Мой соперник взмахнул мечом, покачнулся от тяжести, поэтому удар по веревке получился слишком слабым, и Алик снова поднял меч.

Я тоже поднял свой, но размахиваться не стал. Просто опустил острым ребром на веревку и принялся пилить, как сырой стейк ножом.

Мой мост свалился вниз так резко, что я шарахнулся и, потеряв равновесие, шлепнулся на настил. Увидев это, Алик принялся размахивать мечом как заведенный – откуда только силы взялись.

Я понимал, что стоит ему только встать на мост, как он меня обгонит в два счета. И в этот миг во мне вдруг вспыхнул настоящий азарт. Уже потрачено столько сил и нервов, что я просто не мог себе позволить проиграть!

Мост был длиной около десяти метров и скорее напоминал гамак. Он раскачивался из стороны в сторону, ноги путались в провисающих под тяжестью тела веревках. Я чувствовал себя мухой, пытающейся высвободиться из паутины. Наверное, зрелище было комичным, но во мне все больше вскипала злость. Я лез и обещал себе, что никогда в жизни не дам втянуть себя в подобную авантюру, ругал последними словами брата и всех любителей подобного экстрима. До финальной кнопки на дереве я добрался, когда Алик был на середине своего моста, нажал ее, и по всему лесу прокатилось завывание трубного рога, означающее окончание игры.

Потом я спустился на землю и забрал из рук директора лагеря, изображавшего Властелина времени, тот самый огонь, ради которого мы лазили по лесу все эти пять дней.

Вокруг меня сразу образовалась толпа, все поздравляли, даже Вера с Ларой кинулись мне на шею и чуть не зацеловали до смерти.

С Аликом мы пересеклись чуть позже, когда первая волна восторгов улеглась и нам объявили, что через час приедут автобусы, чтобы отвезти нас в дом отдыха, где пройдет награждение победителей.

– Твоя фамилия тебе очень подходит, – сказал Алик, с трудом сдерживая гнев.

Туман в его глазах сгустился до белого, волосы свешивались на лоб мокрыми сосульками, желваки гуляли, грудь вздымалась, того и гляди набросится с кулаками.

– Тебя предупредили, что надо делать!

– Послушай, я просто пошел максимально примитивным путем – понятия не имел, что получится. А веревку рубить уже сил не осталось. Я не знаю, чего ты взъелся.

Врать было неприятно, и я этого не умел, но и признаться в нечестной победе тоже не мог – это означало сдать Салем.

– Из‑за таких, как ты, Чёртов, мы живем в мире, где нет справедливости. И все лучшее достается не тем, кто этого достоин, а подлецам. Хитрым, лживым подлецам, у которых нет ни совести, ни самоуважения. Ты думаешь, ты выиграл? Нет, гад, ты проиграл! Потому что закон бумеранга никто не отменял!

– Тише-тише. – Я поднял руки, призывая его успокоиться. – Победителем будешь ты. Я же приехал тайком, вместо своего брата. Меня снимут!

– Тогда в чем смысл? – Алик замер.

– Говорю же тебе, это само получилось.

– То есть ты на самом деле обошел меня?

Я пожал плечами, не зная, что ответить, а Алик, резко развернувшись, рванул в сторону леса, и в следующий раз я его увидел только в Москве, на встрече, которую устроил Саня.

Тогда мы, как и в прошлый раз, собрались общей компанией, были ребята из нескольких команд, и Алик держался приветливо и дружелюбно, а когда я попытался поговорить с ним о том, что случилось в финале, только посмеялся и сказал: «Не бери в голову. Я же азартный псих и не умею проигрывать».

Алик с Наташей вернулись через полчаса. Наташа – задумчивая и погруженная в себя, Алик – довольный.

– Простите, я выпил ваш лаймовый швепс, – доложил Саня. – Но сейчас принесут еще.

– Что там было? – спросила Ева.

– Иллюзионист, – ответила Наташа. – Он метал дротики в привязанную к стене ассистентку. А потом предложил зрителям это сделать. И многие вызвались. Но не все попадали в стену. Некоторые промахивались, и дротики втыкались в девушку. У нее шла кровь.

– Чего ты так распереживалась? – Алик обнял ее за плечи. – Это специально обученная девушка, и на лице у нее был шлем. Так что ее жизни совершенно точно ничто не угрожало.

– Но ей же больно! – В Наташиных глазах читалось недоумение.

– Ну больно… – Алик пожал плечами. – Работа такая. Мне тоже постоянно больно на работе. Показать синяки? Даже Чёртову бывает больно. На кухне у плиты, где самая страшная травма – это порезать палец или обжечься. Большинство людей вынуждено постоянно сталкиваться с болью и приучаются жить с ней.

Наташа машинально прикоснулась к уху.

– Мой брат считает, что только через боль мы познаем мир, – неожиданно сказала Ева.

– У тебя очень мудрый брат, – одобрил Алик. – А еще боль есть чистая форма проявления истины бытия. Боль – это опыт, память, и именно она напоминает нам о том, что мы живы.

– Я много знаю про боль. – Ева с вызовом подняла голову. – Но лучше бы не знала.

– Как говорится: «Нет боли сильнее, чем та, что причиняют друг другу влюбленные», – рассмеялся Алике: ему нравилось дразнить девчонок.

– Нет, ну без боли человек, конечно, не может, – рассудительно заметил Саня. – Ведь боль – это сигнал о сбое в системе, но чтобы научиться с ней жить… Это как‑то чересчур.

– В первые дни, когда у меня начинается обострение, – сказала Наташа, – я готова на стенку лезть, но со временем немного привыкаю. Нахожу занятия, чтобы отвлечься. Перестаю прислушиваться к себе и живу, потому что другого выхода нет.

– А ты что думаешь? – Алик посмотрел на меня.

– Я думаю, что болезнь, травма и намеренное причинение боли другому – совершенно разные вещи. И обсуждать здесь нужно не то, что чувствует ассистентка иллюзиониста, а что вокруг столько людей, которым нравится кидать в нее дротики. И что в этом клубе вообще допускают подобное.

Я снова поймал Евин одобрительный взгляд.

– Согласен! – поддержал меня Саня. – Я тоже считаю, что это неэтично.

– Пф. – Алик пренебрежительно скривился. – Этично, блин. Вы в курсе, что законы этики устанавливает общество? Раньше провинившегося человека выводили на площадь, и народ закидывал его камнями. Старики, женщины, дети – все участвовали. И никто их не осуждал.

– Это потому, что люди становятся лучше. Они проживают печальный опыт прошлого и в следующей жизни стараются все исправить, – задумчиво произнесла Ева.

– А вот Чёртов считает, что нет никаких прошлый жизней. И живем мы только здесь и сейчас. Я прав?

Сейчас я был согласен с Аликом, но признавать этого не хотелось.

– Откуда мне знать?

– Люди не становятся лучше, – подключилась Наташа, – они просто учатся маскироваться и мимикрируют.

– Пойдем курить? – предложил вдруг Алик Еве, поднимаясь. – Я тебе одну историю из жизни расскажу: как тебе в лицо улыбаются, а потом вонзают нож в спину.

Саня тоже вдруг вскочил:

– Я с вами. Мне домой надо. Всем пока!

Как только они ушли, я пересел поближе к Наташе.

Хотел предупредить ее насчет Алика, объяснить, что ему не стоит доверять, что он собирается использовать ее, просто чтобы отомстить мне, потому что не умеет проигрывать, но в последнюю секунду вдруг передумал. Испугался, что не смогу подобрать правильные слова и буду выглядеть как ревнивый баран или случайно обижу ее, а это еще хуже.

– Можно я сегодня переночую у вас?

– Тебе не нужно спрашивать разрешения.

– Просто домой не хочется.

Получилось неубедительно, ведь на самом деле я знал, что мама устроит мне головомойку, да и чувствовал себя неважно. Мне срочно требовался покой и долгий крепкий сон в собственной постели. Но гарантии, что Алик не останется у девчонок, были важнее.

– Я все понимаю. – Улыбка у Наташи вышла грустная. – Не могу сказать, что я рада, но ты ее заслужил.

– Ты о чем?

– О Еве, конечно. Я же видела, как вы целовались.

– Все немного не так. Просто…

– Не надо ничего объяснять. – Она закрыла мне рот ладонью. – И тем более оправдываться. То, что я тебя люблю, – это мои проблемы. И только мои. Я ужасно глупая и несдержанная. Знаю, что ставлю тебя в неудобное положение и вынуждаю испытывать чувство вины, но я исправлюсь, клянусь!

Наташа вскочила и быстрым шагом направилась в сторону туалетов, а я подозвал официанта и попросил счет.

Пора было сворачивать балаган и разобраться со всем в спокойной обстановке.

Только в этот вечер к Наташе я так и не попал. Алик довез нас до ее дома и, попрощавшись с девчонками, предложил подвезти и меня. Было ясно, что возвращаться к ним он не планирует, а потому я согласился, намереваясь по дороге расставить все точки над «и».

– Если собираешься мне мстить, то не вмешивай девчонок, – запальчиво объявил я, удостоверившись, что в Наташиной квартире зажегся свет.

– Мстить? Тебе? Ты серьезно? – Алик расхохотался, и машина тронулась с места. – Ты такой нелепый, Чёртов. И смешной. Очень смешной. Никакая месть не сравнится с возможностью поржать над тобой.

– Можешь ржать сколько влезет, но в их сторону даже думать не смей.

Мы вырулили со двора на шоссе.

– По идее я должен спросить, с какого перепугу ты решил, что я тебя послушаю. Но мне интереснее другое. Ты реально не понимаешь, что, даже если я не собирался их трогать, если у меня и в мыслях ничего подобного не было, все равно после вот этого твоего наезда я уже не смогу оставить их в покое?

– Просто скажи, что тебе надо!

– Продашь мне свою душу, Чёртов? – Настроение у Алика было задиристое, но веселое.

– Ты под чем-то?

– К счастью для тебя и для себя тоже, я всегда под чем-то. Давай не будем ссориться, – предложил он внезапно миролюбивым тоном. – Их две и нас двое. Математика элементарная. Ты спишь с Евой, а мне понравилась Наташа. Все просто.

– Наташа – школьница! – Я не стал разубеждать его насчет Евы только потому, что он явно не претендовал на нее. – Она хорошая. А потому не лезь к ней!

– У тебя полно девок, Чёртов. На фига ты еще и ей голову дуришь?

– Наташа – мой друг!

– Вот только не нужно мне втирать про дружбу. Я не первый день на свете живу и прекрасно знаю, как все устроено. – Туман в его глазах в этот момент казался настолько густым, что их ясно-голубой цвет потемнел до серо-зеленого. – Но в принципе я тебя понимаю. Я бы тоже просто так не сдался. Даже наоборот, почувствовал азарт. Правда? Ты же стопудово сейчас думаешь о том, чтобы с ней переспать, хотя и не планировал. Просто потому, что считаешь себя альфа-самцом и должен теперь пометить территорию.

– Иди в задницу. – Если бы он не вел машину, я бы, наверное, его ударил. – Останови здесь!

– Здесь нельзя останавливаться. Потерпи еще немного.

Несколько минут мы ехали молча.

– Слушай, Чёртов, а ради чего ты вообще живешь? – неожиданно спросил Алик. – Я не про то, чтобы стать поваром, открыть ресторан и прочую банальщину, потому что до этого запросто можно не дожить. Вот как мой брат, например, взять и сорваться в один момент. И тогда получится, что ты как будто и не жил. Так, существовал в своем однообразии день за днем. Ждал чего-то, надеялся, откладывал на потом. Вот для чего мне нужны победы. Ежедневные победы, понимаешь? Камушек за камушком я складываю свою гору и знаю цену каждому дню. А Саня живет ради радости. Он говорит, что радость, веселье и удовольствие – это фонари, освещающие дорогу, и если вдруг погружаешься в темноту, то это означает смерть, даже если физически ты жив. А ты, ради чего живешь ты каждый свой новый день?

– Если каждый день ждать своей смерти, можно запросто сойти с ума, – нехотя отозвался я, не собираясь отвечать на его провокационный вопрос.

– Мне это не грозит. – Алик притормозил и разблокировал дверь. – Все, давай, попутного ветра.

Глава 26

В тот же вечер после девяти Митя вернулся домой в сопровождении полиции. Его задержали якобы во время поиска закладки, но он, естественно, все отрицал. Сделав брату и родителям строгое предупреждение, полицейские ушли.

От семейных разборок я самоустранился – и без меня крика и шума хватало. Они скандалили на кухне около часа. Потом Митя пришел в комнату. Красный, вспотевший, злой. Здороваться не стал. Резкими движениями сорвал с себя одежду и бросился на кровать. Уткнулся лицом в подушку и застыл.

Я не хотел, чтобы меня в это втягивали, особенно сейчас, но мама влетела как фурия:

– Ты знал? Знал, да?! Что он этим занимается?

– Нет.

– Ты знал! Ты же брат. Вы между собой все обсуждаете.

– Нет, мам, я не знал. Но его друзья мне никогда не нравились.

– А чего тогда такой спокойный? Типа все нормально?

В комнату заглянул папа:

– Давайте на сегодня заканчивать. Я устал.

– Ты старший и должен за него отвечать! – накинулась мама на меня.

– Я готов отвечать, но не знаю как.

– Должен был за него отвечать. А теперь уже поздно! Ты хоть осознаешь, что его могут посадить за это в тюрьму? Господи, и это мой ребенок! Да как так?

Маму трясло. Мама то и дело вытирала ладонями мокрые щеки и всхлипывала.

Я поднялся и обнял ее. Мамина макушка доходила мне до подбородка.

– Ничего страшного не произошло. Тебе нужно просто успокоиться. Утро вечера мудренее.

– Легко сказать «успокоиться». Хотела бы я тоже быть такой пофигисткой, но не могу. – Она отстранилась и повернулась к Мите. – С этого момента ты наказан! Никаких прогулок, секций, компьютера. Ян установит тебе на телефон определение местоположения, или как там у вас это называется… Будешь жить под постоянным контролем. Хватит. Демократия закончилась. А ты, – бросила она мне, – переоденься наконец. Господи, думала, выросли уже. Но нет. Испытания продолжаются.

Мама ушла. Я прикрыл за ней дверь.

– Можешь объяснить, что было на самом деле?

– Я реально искал клад. Меня Кулешова попросила. Это она заказывала.

– Ты совсем с головой поссорился? – Я швырнул в него свитер, который только что снял. – Хочешь сесть в тюрьму из-за какой-то идиотки? Ты вообще знаешь, что, если бы ты его нашел, тебя реально могли посадить?!

– Там делов-то было – просто сходить и забрать. За такое не сажают.

– Еще как сажают! Чего Кулешова Панфилова не попросила?

– Панфилов не смог, и потом… кажется, я ей больше нравлюсь.

– Нравишься, и поэтому она тебя подставляет?

– Она не подставляла – это у полицейских рейд какой-то был.

– Тебе не нужно с ними тусить. Ни с ней, ни с Панфиловым, ни с кем из этой компании. Знаю, звучит душно, но если ты не дурак, то сделаешь выводы из того, что случилось сегодня.

– Звучит душно, – подтвердил Митя. – Они – мои друзья.

– Не-а. Не друзья и никогда ими не будут. Вместе погулять, повалять дурака и поржать – это не дружба.

– А можно без морализаторства? Я уже сегодня наслушался!

– Нельзя. Мама сказала, что я должен за тебя отвечать.

– Пытаешься наверстать упущенное? – Митя ехидно скривился, и я, не сдержавшись, отвесил ему оплеуху.

Удар получился легкий, едва ощутимый, но в ту же секунду брат подскочил как ужаленный и кинулся на меня.

Дракой нашу короткую потасовку сложно было назвать, но дело закончилось ушибленным Митиным пальцем и лиловой ссадиной у меня на ляжке – это я на угол стола наткнулся. Расцепившись, мы попадали на свои кровати.

– Дело вообще не в наркотиках, – тяжело дыша, сказал брат. – Они мне неинтересны. Я просто их искал. Это ведь своего рода квест. Найти то, что спрятано. Меня просят, и я ищу. Ты же знаешь, я фанат такого. С «Дофамином» не сложилось, потому развлекаюсь как могу.

Последние слова он произнес с упреком.

– Зашибись. Полицейские собак натаскивают на наркотики, а у твоих друзей есть специально обученный Митя?

– Да хоть бы и так!

– Предположим, я тебе верю и ты таким образом развлекался. Но также ты прекрасно знал, что именно ищешь и что за это бывает! Еще раз попадешься, в школу точно сообщат. И с такой характеристикой ты потом фиг куда поступишь. А может закончиться и колонией. Впрочем, считай, тоже квест. Игра на выживание или как там у вас?

Митя скорчил смеющуюся рожу:

– Ты такой приколист!

– Короче, к Кулешовой больше ни ногой! Узнаю, что ты с ними общаешься, случится домашнее насилие.

– Ладно-ладно, я понял. – Брат посерьезнел. – На самом деле я реально перепугался.

– Со мной вчера тоже кое‑что произошло, – признался я. – Ездил на встречу с ребятами, почти не пил. Ты меня знаешь. Но потом… Потом просто очнулся на следующее утро и ничего не помню. Только, как выяснилось, я капитально чудил. Приехал к Наташе и всю ночь пек печенье.

Митя заржал.

– Не смешно! Оказалось, одна дура мне в пиво таблетку подмешала. Пошутить так решила. Какой-то нейролептик. Ужасная дрянь. Никогда не пойму, зачем люди это добровольно с собой делают.

– Нейролептики не наркотики. Их прописывают разным психам для улучшения настроения. У тебя, наверное, просто индивидуальная непереносимость какого-то компонента. Стоит выяснить, что это был за препарат, чтобы избегать его в будущем.

– Угу, – буркнул я, зная, что выяснять ничего не буду. – Еще кое-что.

– Давай.

После бурных стычек нас всегда пробивало на откровенность.

– Раз уж ты наказан и будешь сидеть дома, можешь в качестве квеста попробовать расшифровать один разговор, который я тебе перешлю?

– Хорошо, – запросто согласился он. – Присылай.

– Завтра скину. Потому что сейчас я почти сплю.

Однажды мама поучительно сказала нам:

– Самые неприятные на свете люди – снобы. Как бы привлекательно вы ни выглядели, насколько бы ни казались умны, обеспечены или родовиты, ни в коем случае не унижайтесь до того, чтобы отбраковывать других по статусу, внешности или уровню образованности. Презирать можно лишь за подлость, жестокость и высокомерие. К остальным стоит проявлять понимание и деликатность. Это главный признак достоинства.

Митя, которому только исполнилось двенадцать, забуксовал:

– Это про хвастунов и выпендрежников?

– Не только. Скоро ты вырастешь, и с тобой захотят дружить все девочки в классе. Это ощутимо поднимет твое самомнение, и тогда ты начнешь смотреть на многих из них свысока, определяя, кто достоин твоего внимания, а кто нет.

– Откуда ты знаешь? – ахнул брат.

– Я твоя мама, – усмехнулась она, – и кое-что предсказать могу. Так вот, никогда не зазнавайся и никого не обижай. Понравиться кому-то – не бог весть какое достижение.

– Достижение – понравиться тому, кто нравится тебе, – поумничал я.

– Достижение – всегда помнить, что в любой момент ты можешь оказаться на месте человека, которого не сочли достойным, – многозначительно подытожила мама, и мы с братом серьезно задумались.

Мне хорошо запомнился тот разговор. С тех пор я всегда старался ставить себя на место другого, говорить то, что хотел бы услышать сам, объяснять так, как понятнее именно мне, оценивать себя будто бы со стороны.

Только вскоре оказалось, что мама упустила одну важную деталь. Не все люди были устроены одинаково. Точнее, никто из них не был мной.

Наташа позвонила, когда не было и девяти утра. Однако в это время я еще благополучно спал, так что прочел ее сообщение лишь в начале одиннадцатого.

«Ева ушла».

– Как так ушла? Куда ушла? – закричал я в трубку без приветствий, немедленно ей перезвонив.

– Просто собрала вещи и ушла, пока я спала. Оставила только записку, ключи от квартиры Егора Степановича и свою желтую шапку.

– Что в записке?

– «Спасибо за все».

– И больше ничего?

– Ничего. Я позвонила ей, но она не отвечает.

На меня накатилось дежавю. Где теперь ее искать? У Евы не было ни денег, ни вариантов жилья. Потом меня вдруг осенило. Саня говорил про квартиру Алика, а после они выходили вместе курить…

Быстро попрощавшись с Наташей, я набрал номер Алика:

– Ева у тебя?

– С чего это ей быть у меня?

– Просто скажи «да» или «нет».

– А как ты узнаешь, что я сказал правду?

– Тогда приеду к тебе и проверю сам.

– Отлично! Приезжай.

– Скажи адрес.

– Блин, Чёртов, ты меня опять смешишь. В том-то и суть игры, что с адресом все могут, а ты без адреса приезжай.

Я сбросил вызов, не прощаясь, и сразу набрал Сане:

– Знаешь адрес Алика?

– Не-а. А че такое?

– Ты вчера рассказывал Еве о его квартире?

– Они сами это обсуждали. Хотя, признаю, с моей подачи.

– Он ее звал к себе?

– Конечно звал. Ты же видел, он вчера как павлин распушился.

– А Ева что?

– Она отказалась, но обещала подумать.

– Дерьмо.

– Может, объяснишь, что за шухер?

– Ева ушла, ничего не объяснив. Куда, я не знаю. Но, скорей всего, к Алику, потому что больше вариантов нет.

– Во дела… – протянул Саня, но тут же оживился: – Будешь искать?

Сердце сжалось – я уже отвык от этого чувства.

– Хотелось бы просто удостовериться, что она у него. А потом я подумаю. Мне Алик не говорит. Глумится. Спроси его ты.

– Он сразу поймет, что это для тебя. И не скажет.

– А может, кто‑то из «шартрезовцев» знает его адрес? Даша или Платон?

– У меня есть телефон Даши.

– Присылай!

Адрес Алика Даша не знала, но я все равно проговорил с ней почти двадцать минут. Раз пять пытался попрощаться, но она трещала и трещала без остановки. Про то, что Алик раньше говорил, якобы у него день рождения в сентябре, а оказалось в январе, что он пугал их в лагере тем, что ночами не спал и бродил по лесу. Что она не удивлена насчет таблеток, которые подмешала мне Лара, которая в меня влюблена и злится, что я с ней груб. И что это она слышала от Веры, с которой время от времени общается. А Вера любит пожаловаться, и ей нужны слушатели. В основном она жалуется на Саню и сокрушается, что так легко ему сдалась. Воспользовавшись случаем, я спросил, знает ли она что-нибудь про Еву, но Даша ее и не вспомнила.

Тогда я отправился на кухню и замесил тесто для пельменей, а через час снова объявилась Наташа:

– Я пригласила Алика в гости, и он скоро будет.

– С ума сошла? Зачем?

– Как «зачем»? Я же твой волшебный помощник. Забыл? Ты ведь хочешь выяснить, где Ева?

– Хорошо. – Я засуетился. – Тогда я сейчас тоже приеду.

– Ты что? Не нужно! При тебе он ничего не скажет. А мне скажет.

– Наташа, ты совершаешь ошибку! Алик нарочно ухаживает за тобой, чтобы задеть меня.

– Хочешь сказать, что на самом деле я ему не нравлюсь? – В ее голосе послышалась обида. – Очень здорово, Ян. Спасибо. Ты настоящий друг. Но если я не нравлюсь тебе, то это не значит, что я не могу понравиться кому-то еще! У нас в классе почти все с кем-нибудь встречаются или встречались. Чем я хуже?

– Встречайся с кем-нибудь другим.

– Мое предназначение встречаться с тобой, но ты любишь Еву. – Наташа осеклась. – Во всех прошлых жизнях рано или поздно мы оказывались вместе. Это судьба, и она гораздо сильнее любых приворотов. Я обязательно тебя расколдую и заставлю Еву отдать то, что она у тебя забрала, но для этого нам нужно ее найти.

Я с трудом подавил стон отчаяния:

– Делай что хочешь!

А вечером Наташа написала, что Алик не знает, где Ева, но зато признавался ей в любви.

Я прочел и решил ничего не отвечать.

Идиллия по-любому закончилась.

Глава 27

– Никогда не догадаешься, кого я сейчас встретил! – Саня кричал, на заднем плане у него играла музыка и слышались веселые голоса.

– Еву? – не раздумывая, выпалил я.

– Не скажу, хочу посмотреть на твое лицо, когда ты это увидишь; если можешь приехать в Сокольники прямо сейчас, я тебя дождусь.

Естественно, я подорвался сразу. Прошли сутки с тех пор, как я снова впал в состояние поиска, но никакие новые идеи за это время меня не посетили, а невозможность добраться до Алика нервировала сильнее всего. И хотя на этот раз обстоятельства исчезновения Евы были не столь драматичными, я все равно не мог найти себе места.

Почему она ничего не сказала? Есть ли здесь моя вина? Или все дело снова в ее семье? Но отчего в таком случае Ева ничего не пояснила? Ведь так не поступают с теми, от кого видишь только помощь и заботу!

Саня ждал возле главного входа в парк. Румяный от мороза и довольный. В красной дутой куртке и лыжных штанах. За спиной у него висел рюкзак.

День выдался пасмурный, но было еще светло, и, завидев меня издалека, он принялся широко жестикулировать, словно я мог пройти мимо.

– А ты, оказывается, легкий на подъем. – С сияющей улыбкой он пожал мне руку. – Не ожидал.

– Все зависит от мотивации, – подражая его обычному стилю, отозвался я. – Мучительно гадать, кого ты там встретил.

Мы прошли через главные ворота и свернули на боковую дорожку.

– Мои друзья уехали, а я подумал, что, если не приведу тебя, сам потом мучиться буду. Хотел вначале фотку прислать, но это было бы не то. Кстати, можем вместе потом на каток сходить – там столько девчонок симпатичных. С тобой мы точно с кем-нибудь познакомимся. Просто ребята, с которыми я был, для таких дел не подходят.

– А я подхожу?

– О да. Ты подходишь лучше всего. Не знаю, что в тебе такого, но девчонки слетаются на тебя, как мухи на мед.

– Не говори ерунды. – До чего же нелестная характеристика! – Мне сейчас не до девчонок.

– Может, поэтому? – Саня хитро посмотрел. – Может, в этом твой секрет? В том, что ты вечно делаешь вид, что тебе не до девчонок?

– Сань, – я сбавил шаг, – не все люди устроены так же, как ты. В мире существует множество вещей, гораздо более интересных, чем девчонки.

– Я понял, – хмыкнул он. – Например, печеньки.

– И печеньки в том числе.

Дойдя до полукруглого здания возле катка, мы вошли в павильон проката и остановились возле стойки выдачи коньков. Одна из сотрудниц объясняла семейной паре правила этого катка и чем они отличаются от правил соседнего «Гиганта», две другие болтали друг с другом чуть подальше.

– Узнаешь? – Саня загадочно кивнул на ту, что говорила с семейной парой.

Я внимательно присмотрелся. Обыкновенная пожилая женщина в полосатом свитере и пуховой жилетке. Седые волосы коротко острижены, на кончике носа очки.

– Никого не напоминает? – Саня схватил меня под руку и подтащил к стойке.

Семейная пара, поблагодарив за помощь, отправилась переодевать коньки.

– Это снова я, – сказал Саня сотруднице проката. – Вот, привел, как и обещал.

– Он меня не узнает. – Женщина громко расхохоталась.

– Не узнаю, – подтвердил я.

– Там, где по небосклону ходит черное солнце, нет ни времени, ни расстояния, – заговорила она зловещим голосом, – там все бесцветно и пусто. Там скитаются неприкаянные души и обитают демонические создания. Никто из живущих не вправе их беспокоить, а призвав, не в силах вернуть назад. Мои тени могут отправиться туда для вас, но, чтобы не раствориться и не остаться там навсегда, им нужна сила, удерживающая их в этом мире.

– Мховая бабка, – ахнул я. – То есть… Простите, но…

– Все нормально. – Женщина кивнула. – Рада, что в обычной жизни я не выгляжу как ведьма.

– Познакомься, это Анита Денисовна, – представил ее Саня. – И она хочет тебе кое-что сказать.

Анита Денисовна ласково посмотрела на меня:

– Как видишь, я ничего не смыслю в магии и вовсе не ведьма. Только изображаю ее, когда это необходимо. Работа такая. Но мне, конечно же, льстит, что играю я правдоподобно.

– Что это значит? – Я растерялся.

– Это значит, что никакое мое колдовство, если ты вдруг в него веришь, ни на что и ни на кого не действует.

Я с укором посмотрел на Саню:

– Ты сказал обо мне?

– Ну да. Должен же был я объяснить, что нам нужно.

– И что нам нужно?

– Кончай придуриваться, – фыркнул Саня. – Ты повернулся на Еве, потому что решил, будто тебя напоили приворотным зельем. Но это не так. Вот тебе живое доказательство.

– То, что вы пили из котла, – просто клюквенный сироп, чуть более концентрированный, чем сказано в инструкции по его разведению, – сказала Анита Денисовна. – В нем гвоздика и имбирь, больше ничего. Вы все устали и были готовы поверить во что угодно. Одним словом, искать причины чрезмерной любовной привязанности во мне не стоит. Более того, Ева и сама прекрасно с этим справлялась.

– Не понял? – Саня нахмурился. – Что это значит?

– Девчонки говорили, что она забирает души у мужчин и те становятся одержимы ею. Но я думаю, они это нафантазировали из-за страшилки, которую Салем рассказывала.

– Какой страшилки?

– Что у Евы якобы есть ненормальный любовник, который преследует ее повсюду.

Я ощутил прилив адреналина:

– Любовник или брат?

– Хм… – Анита Денисовна почесала переносицу. – Должно быть, любовник, раз речь шла о романтической привязанности. Но, если это важно, лучше спросить у Салем. Она точно знает. А вообще, Ева мне нравилась. Хорошая девчонка. Без странностей. Ни с кем не ссорилась, не капризничала, со мной держалась вежливо. Даже когда я ей замечание сделала, что курит, не нагрубила. Стала в сторонку отходить, чтобы не попадаться на глаза.

– А в тот вечер, когда мы к вам пришли, она вела себя как обычно? Может, нервничала или испугалась? – спросил я.

– Чего к человеку пристал? – Саня потянул меня за куртку. – Думаешь, Анита Денисовна помнит тот вечер?

– Отчего же? Я все прекрасно помню. Где-то перед обедом к Еве заглянул Гена, куратор. Их команда как раз в это время до деревни добралась. Они немного поговорили возле ее домика, и он ушел, а Ева до самого вечера не выходила. Потом переоделась и присоединилась к остальным теням на поляне.

Значит, все-таки Гена. Я торопливо соображал, что еще нужно спросить.

– Ты похож на ставшего в стойку охотничьего пса, который учуял след и готов рвануть с места. – Саня попытался разрядить обстановку, но мне было не до шуток.

– Может, она близко общалась с кем-то из ваших девушек? Я бы хотел побольше разузнать о ней.

– Я понимаю, что ты влюблен, – женщина сочувственно покачала головой, – но с этим вряд ли тебе помогу. Ева со всеми хорошо ладила, возможно, чем-то и делилась с коллегами. Но я знаю только их имена: Ира, Соня, Даша, Кристина. Больше ничего. Вся информация по актерам есть только у организаторов. Говорили, что Ева раньше дружила с Салем, но потом между ними пробежала черная кошка.

– А вы знаете, где найти Салем?

– Я знаю, – снова влез Саня. – Она в стриптиз-клубе работает. «Нокта» называется. Я на ее страничку подписан. Она часто постит фотки оттуда.

– Точно. Они ведь с Евой раньше там вместе работали, – вспомнил я.

– Я думаю, Ева себя плохо чувствовала, поэтому вы с ней потерялись. Однако она сама выбрала тебя. Обычно девочкам было без разницы, кто достанется им в пару, но в тот раз, пока вы пили из котла, Ева вдруг попросила поставить ее с тобой. – Женщина многозначительно приподняла бровь. – Так что ты ей точно понравился – еще до того, как могли подействовать несуществующие чары.

– Вот только этого не надо, – протестующе влез Саня. – Не нужно все портить. Я же пытаюсь его вылечить, а вы вселяете надежду.

– А, да? – Анита Денисовна озадаченно поморгала. – Что ж, тогда больше мне нечего вам рассказать.

Так что нам ничего не оставалось, как поблагодарить Аниту Денисовну и уйти. Важные вопросы закончились, а новую информацию требовалось обдумать.

– Больше не буду тебе помогать, – с негодованием набросился на меня Саня на улице. – Стараешься для тебя, стараешься, а толку? С тем же успехом можно биться лбом о стену.

– Она встречалась с Геной! – Я пропустил упрек мимо ушей. – Может, это все-таки он преследовал ее и побил потом? Хотя Ева сказала, что это Салем из ревности. Так, стоп. Кажется, я все понял. Вот почему Еву так быстро выпроводили из лагеря и уговаривали меня не поднимать шум. А потом Салем рассказала, как пройти финал…

– Алик прав, – фыркнул Саня, – ты как танк без тормозов. Прешь, не разбирая дороги. Давай, вперед! Иди найди Гену, пусть вломит тебе по первое число, может, очнешься.

– Ты знаешь, как найти Гену?

– Блин! Я как Аниту Денисовну увидел, сразу о тебе подумал. Решил, поймешь, что никакого приворота не было, и тебя отпустит, но лучше бы просто фотку прислал.

– Большое спасибо! – Я воодушевленно похлопал его по спине. – Ты мне очень помог. Идем знакомиться с девчонками?

– Я передумал, – буркнул он. – Лучше поедим.

Мы отправились в чебуречную. Народу было битком: все нагулявшиеся и голодные. Встали в очередь, и Саня тут же подсек за несколько человек перед нами двух ярких рыжих девчонок. У одной были длинные кудрявые волосы, у другой точно такие же, только гладко выпрямленные. По виду девушки напоминали сестер и, перешептываясь, весело хихикали.

Коротко бросив: «Я сейчас», Саня подлетел к ним. Сам разговор я не слышал, но девчонки явно не горели желанием знакомиться. Та, что с прямыми волосами, смотрела на Саню с показным высокомерием, а кудрявая – с выражением скуки на лице.

Однако он не отставал и продолжал крутиться возле них ужом.

И тут откуда ни возьмись рядом с ними вырос крепкий черноволосый парень в белой куртке. Выражение его лица было каменным, а черный взгляд прожигал Саню насквозь. Я сразу почувствовал, что назревает неприятная ситуация, но мой приятель, то ли так раззадорясь, то ли не желая упасть в грязь лицом, продолжал весело улыбаться и даже подал парню руку. Вот только этот дружеский порыв оценен не был, парень схватил Саню за протянутую руку, притянул к себе, и я запросто прочел по губам, куда он его отправил.

– Ну и ладно. – Саня ни капли не расстроился. – Зато хоть попробовал.

И мы успели забыть об этой ситуации, пока к нам за столик неожиданно не подсела одна из тех рыжих – та, что с прямыми волосами. Мы уже закончили есть и собирались уходить, но ее появление заставило нас задержаться.

– Идем покатаемся на коньках? – предложила она Сане.

– Э-э-э. – Он завис.

Рыжая повернулась ко мне:

– Или ты. Идем?

– У вас же там цербер охранный. – Саня поискал глазами парня в белой куртке. – Скорей всего, он будет против.

– А мне плевать на него, – с вызовом заявила рыжая. – Ты мне больше понравился.

– Правда? – просиял Саня с наивной радостью.

– Ага. Меня зовут Нина. – Она взяла меня под руку. – А тебя?

– Ян.

– Ян? – Нина отодвинулась. – Не. Это не подходит. Парни с именами на букву «Я» ужасные зануды.

Саня расхохотался:

– Это ты в точку. Ян у нас серьезный.

– А ты Саня, да? – Она еще раз критически его осмотрела. – Саша – хорошее имя. Меня устраивает. Так что насчет катка?

Ответить он не успел, потому что с другой стороны от него появилась вторая рыжая, кудрявая.

– Ты что это вытворяешь? – набросилась она на Нину. – Сейчас же вернись! Я согласилась с вами пойти при условии, что вы не будете устраивать скандалы.

– Это не я устраиваю, – откликнулась та. – Ты же сама слышала. Он назвал меня вредительницей. Нормально так со своей девушкой разговаривать?

– Но ты же реально ему все лобовое стекло помадой изрисовала, а ее на морозе сейчас фиг ототрешь.

– Это не просто помада! Это сердечки и поцелуи. – Нина надула губы. – И я сделала это из любви, а он теперь называет меня вредительницей?

– Лучше вернись и не зли его еще больше.

– Ну уж нет. Мы сейчас с Саней кататься пойдем.

– Пожалуй, я пас. – Сообразив наконец, что к чему, Саня очень вовремя высвободился из ее руки, потому что в следующую же секунду парень в белой куртке схватил Нину под локоть и довольно грубо потащил к выходу.

– Отстань от меня, гад! – закричала она. – Твоя машина тебе дороже меня!

Ее подруга поймала мой обеспокоенный взгляд:

– Не переживайте, ребят, они всегда так развлекаются. Зато потом мирятся бурно. – Она широко улыбнулась. – Бывают люди, которым для гармоничных отношений нужны конфликты. И вы сегодня таких встретили.

– Спасибо, что спасла меня, – сказал Саня. – А то бы попал под раздачу.

– Попал бы, – согласилась девушка и, достав из кармана две конфеты чупа-чупс, положила их передо мной и Саней: – Компенсация за моральный ущерб.

Она ушла, а мы просидели в чебуречной еще минут пятнадцать, чтобы не столкнуться с этой странной троицей на выходе из парка.

Глава 28

Я решил отправиться в клуб, где работала Салем, один. Сначала хотел предложить Сане составить мне компанию, но передумал. Поход в стриптиз-клуб с ним мог обернуться чем угодно, но только не поисками Евы.

По обеим сторонам от входной двери «Нокты» недвусмысленно переливались полуобнаженные неоновые девушки, и я остановился напротив них в предательской нерешительности. В подобных заведениях я прежде не бывал и желанием знакомиться с этой стороной жизни не горел.

Но тут на такси подъехала веселая компания: парни и девушки. Громко разговаривая и смеясь, они распахнули коричневую дверь и ввалились внутрь клуба, как к себе домой. Их беспечный вид придал мне уверенности, и я поторопился следом.

Компания прошла по клубным картам, а мне пришлось заплатить семьсот рублей. К столь ощутимым расходам я не готовился, но все же в ответ на кокетливые приветствия огненно-рыжей администраторши натянул сияющую улыбку и прошел в зал с шахматной плиткой на полу, а из него попал в танцевальную зону.

На сцене шло представление. Три танцовщицы в латексных стрингах и черных париках-каре кружили возле стула с высокой спинкой.

Засмотревшись на них, я не заметил, как рядом со мной появилась официантка в коротком красном сарафане и собранными в высокий хвост волосами.

– Присаживайтесь, пожалуйста. – Она указала в сторону столиков. – У нас не принято стоять.

Оглядевшись, я заметил барную стойку и направился к ней.

Бармен, темноволосый паренек немногим старше меня, наполнял пивные кружки и выставлял их на поднос. Дождавшись, когда официантка, точная копия той, что попросила меня не стоять посреди зала, заберет поднос, я подошел к нему и показал фотографию Салем:

– Вы ее знаете?

Но официант отпрянул, даже не посмотрев:

– Информацию о сотрудниках мы не даем.

Я вспомнил, что в кино в таких ситуациях предлагают деньги, и полез шарить по карманам, но не нашел даже монеток.

– Это моя хорошая знакомая, – попробовал объяснить я.

– Обычно называются братьями, – усмехнулся бармен. – Все, иди отсюда или заказывай что-нибудь.

– А можно мне поговорить с кем‑то из администрации?

– Вот этого точно не советую делать, сразу охранников вызовут и выкинут отсюда взашей.

– Но почему? Я же ничего не нарушаю.

– Нарушаешь. Любой нездоровый интерес к нашим девушкам пресекается на корню.

– Нет никакого нездорового интереса. Я просто ищу человека.

Парень рассмеялся и, повернувшись ко мне спиной, принялся выставлять маленькие бутылки с колой в холодильник.

Пришлось переместиться за свободный столик.

– Вам принести меню? – тут же проворковал над ухом голос.

Я поднял голову и увидел все ту же официантку в красном сарафане, но то, как многозначительно она на меня уставилась, вынудило присмотреться получше.

За броским макияжем угадывалось нечто знакомое.

– Что ты здесь делаешь?

Теперь в ее голосе послышалась едва различимая хрипотца и до меня внезапно дошло:

– Салем?

– Что ты здесь делаешь? – повторила она, наклоняясь. – Тебе семнадцать, и я вынуждена сообщить об этом охране.

– Ты меня с кем-то путаешь. – Я протянул ей паспорт.

Но она не взяла:

– Ладно-ладно, я помню, что ты не Митя.

– Мы можем где-нибудь нормально поговорить? – попросил я.

Салем пожала плечами:

– Только снаружи. Выйдешь из главного входа, обойдешь здание со двора и жди меня возле стены с граффити. Как освобожусь, приду.

После жаркого клуба мороз на улице ощущался в разы сильнее, я дрожал и никак не мог справиться с этой дрожью. Быстрым шагом обогнул здания, в едином ряду которых находился и дом с клубом, и попал в темные нежилые дворы. Тусклые фонари освещали лишь площадку с десятком припаркованных машин, но стену с граффити я заметил издалека. Некоторые надписи были нанесены флуоресцентными красками, и их разноцветные буквы светились замысловатым кубическим узором.

Возле стены стояли двое: высокий блондинистый парень в длинном черном пуховике и черноволосая красотка, выскочившая из клуба в туфлях на высоких каблуках и шубке нараспашку. Не привлекая к себе внимания, я остановился в тени.

– Почему ты не хочешь зайти в клуб? – негодовала девушка. – Что за придури?

– Обычные придури, – отозвался парень. – Ничего нового.

– Как это ничего нового, если такое впервые?

– Так придури – они на то и придури, чтобы идти вразрез с ожидаемым.

– О боже! Ты в своем репертуаре.

– Извини, Диан, но квартиру придется освободить. Не подумай, что я тебя выгоняю, но мне она самому нужна. И довольно срочно.

– Что такое? – Тон ее сделался жестким. – Это тебя школопетка подговорила?

– Это у меня чувство дома появилось, представляешь?

– Ну так приезжай. Все будет как раньше.

– Вот именно это и страшно. И знаешь, обсуждать тут нечего. Я просто решил тебе лично об этом сказать.

– Типа смелый стал?

– Да пора бы уже. Д’Артаньяну, когда он приехал в Париж, было девятнадцать. А мне девятнадцать через месяц. Вот готовлюсь к подвигам.

– И как я могла забыть, что с тобой совершенно невозможно нормально разговаривать?!

– А я не помню, чтобы ты пыталась нормально разговаривать.

– Да! – Быстро оглядевшись и не заметив меня, Диана прижалась к парню всем телом, притиснув к стене. – Потому что не разговаривать у нас с тобой получается намного лучше. Возвращайся, пожалуйста, я клянусь, что больше не буду тебя обижать.

– Я и сам очень хочу вернуться, но, пока там все слишком старое и грязное, не могу.

– Так давай сделаем ремонт? Деньги я дам.

– Ремонт тут ни при чем. Я, вообще-то, про тебя.

– Придурок! – Диана отвесила ему звонкую пощечину и стремительно умчалась в клуб.

А парень, приложив к щеке снег, прошел черной тенью мимо меня и скрылся во дворах.

Салем появилась через пять минут. На ней был длинный незастегнутый пуховик и угги. Дрожать я перестал, но сильно сожалел, что не додумался зайти в клубе в туалет.

– Извини, – сказала Салем, – не могла выйти, пока Диана тут.

– А кто она?

– Администраторша.

– У нее, кажется, проблемы.

– А у кого их нет? – фыркнула Салем. – Давай выкладывай, чего хотел.

– Я ищу Еву. Знаешь, где она?

– Без понятия. – Салем прикурила. – Зачем она тебе?

– Ну… Мы какое-то время общались. Ей негде было жить. А позавчера она уехала и ничего не сказала.

Получилось сумбурно, но Салем, похоже, это не смутило.

– Нашел с кем связаться, – фыркнула она. – Это же Ева.

– И что?

– А то, что Ева – это ящик Пандоры. И в него лучше не заглядывать.

– Я уже заглянул.

Салем с осуждением покачала головой и, прищурившись, выдохнула облако дыма.

– Влюбился, что ли?

– Влюбился.

– Вот стерва, даже малолетками не гнушается.

Она сказала это так, что мне стало не по себе. Сразу вспомнился разговор Дианы с тем парнишкой. Но Ева совершенно точно была не такая.

– Это правда, что, когда мы потерялись в лесу, ты ударила ее из ревности?

– Нет. Но очень хотела бы. А вот тебя ударила действительно я. Прости. Я тогда была дико злая.

– Как ударила? Когда?

– Дубиной сзади огрела.

– Дубиной? Разве это было не дерево?

– Кусок дерева в моих руках.

– Но меня‑то за что?

– Чтоб не мешал. Хотела застукать их с поличным.

– Еву с Геной?

– Откуда ты знаешь?

– Догадался. И что? Застукала?

– Неважно. – Салем выбросила окурок. – Ладно, я задубела.

– Это значит нет?

– Когда я подошла, она уже была одна. И мы просто поссорились, но ее я не трогала. Больше ничем помочь не могу. После «Дофамина» Ева уволилась из «Нокты» и пропала.

– Это ты ее позвала в «Дофамин»?

– Нет. Гена. Но сейчас он тоже ничего про нее не знает. Я надеюсь.

– А почему ты помогла мне победить?

– Все. Отстань!

Салем направилась в сторону клуба.

– Перестань так себя вести! – Я с негодованием остановил ее, поймав за локоть. – Ты – единственный человек, который понимает, что происходит, кто не смотрит на меня как на идиота и…

– Это ты зря так думаешь. – Она вырывала руку. – Может, ты и не идиот, но маленький и глупый. Считаешь себя смелым и благородным? Ах да, я вспомнила. Ты же деятель. Как в том анекдоте про мальчика с гайкой вместо пупка.

– Не знаю такого.

– Приходит мальчик к гадалке и говорит: все дети как дети, а у меня гайка вместо пупка. Что делать? Ну, гадалка и отправила его за тридевять земель.

Пошел мальчик в тридевятое царство, шел тридцать три года, три дня и три месяца. Сносил трое железных сапог, сломал три железных посоха. Дошел наконец. Срубил дуб, достал ларец, убил зайца, утку, разбивает яйцо, а там внутри гаечный ключ. Взял мальчик ключ, открутил гайку на пупке, а как только ее снял, у него отвалилась задница. Улавливаешь мораль? Не стоит искать приключений на свою задницу!

– Катька! – позвал женский голос со стороны клуба. – Заканчивай с перекуром. Диана в зал вышла.

– Катя – это я, – сказала Салем. – Больше сюда не приходи.

Но я не ушел. Неподалеку курили две ржущие, как лошади, возрастные танцовщицы.

– Добрый вечер! – Я подошел к ним. В том, что они знают Еву, сомнений не было. – Мы вот тут с Катей поспорили…

Женщины заинтересованно замерли.

– …почему Ева ушла из клуба. Вы же знаете Еву Субботу? Так вот, Катя говорит, что она сама уволилась, а я считаю, что на нее надавили.

– Пф, – фыркнула блондинка с неестественно темным загаром. – Надавили? Сама Катька и надавила, только фиг она тебе сознается.

– Катька ревнивая до ужаса, – подключилась вторая, пышногрудая и губастая. – На всех из-за своего Гены кидается.

– Значит, Ева не виновата в том, в чем ее подозревает Салем?

– Кто? – Пышногрудая захлопала ресницами.

– Катя, – поправился я.

– А ты, вообще, кто? – неожиданно насторожилась блондинка. – И чего хочешь?

– Я их общий знакомый. Из «Дофамина». Вот ищу Еву, – честно признался я.

– Слушай, – блондинка положила мне руку на плечо, – у нас тут не принято ничего друг о друге докладывать.

– А вы не знаете, как найти Еву?

Они обе посмотрели на меня как на умственно отсталого, выкинули окурки и, не прощаясь, ушли.

На следующий день Наташа позвонила, когда я завтракал, и тут же принялась тараторить:

– Извини, что звоню, просто ты не отвечаешь на сообщения. Я понимаю, что у тебя свои дела, но выглядит будто ты обиделся. Просто если не обиделся и все в порядке, то я не буду тебе надоедать, а если обижаешься, скажи прямо. Мне необходимо знать, что случилось. Ведь иначе я начинаю додумывать разное, а фантазия у меня богатая и получается черт-те что. Я даже подумала, что ты ревнуешь меня к Алику. Представляешь? – Она засмеялась. – Вот до каких глупостей могу дойти, если начинаю перебирать факты, слова, ситуации. Всякий раз получаются новые картинки. Нет, скорей всего, тебе просто не до меня, но раньше ты всегда отвечал. Даже то, что занят, писал. А теперь тишина. Вот я сейчас все это говорю и чувствую себя очень глупо, как будто пристаю к тебе и навязываюсь, но это не так. Ты прав, не стоило звонить. У меня просто терпения нет и возбудимость повышенная. Нелепо думать про ревность – ведь ты любишь Еву, но все остальные версии еще более глупые.

Наташа на секунду замолчала, чтобы перевести дыхание.

– Я вчера был в стриптиз-клубе и выяснил кое-что про Еву.

– А как связана Ева со стриптиз-клубом?

– Они с Салем работали вместе.

– Ты узнал, где она?

– Нет. Но почти разобрался, что случилось в лесу. Оказывается, это не дерево упало. Салем нарочно меня ударила. Представляешь? Подумала, что у Евы там свидание с Геной, и хотела избавиться от свидетелей.

– Как избавиться? – ахнула Наташа.

– Чтобы я не видел, что там у них происходит.

– Ну и ну.

– Только Салем уверяет, что не трогала Еву. Может, нужно поговорить с Геной?

– Зачем? Разве это поможет выяснить, где она сейчас?

– Нет.

Мы помолчали.

– И как в стриптиз-клубе? Интересно?

– Очень.

Наташа расхохоталась.

– Нет, мне правда любопытно, как там все устроено.

– В следующий раз возьму тебя с собой.

– Ты что?! У меня паническая боязнь голых людей.

– С чего вдруг?

– Травма детства. Когда я была маленькая, к соседям по даче гости часто приезжали, они сначала пили, потом шли в баню и всю ночь танцевали голыми на поляне перед домом. А моя спальня была на втором этаже, и окна выходили на их участок.

– А твои родители что?

– Мама задергивала шторы, а папа говорил, что это Дионисийские мистерии, и сам уходил к ним. Он же был актер и много пил… Слушай, а поехали к нему на старый Новый год? У него там здорово. Камин, самовар, и в довесок пять кошаков и Мартышка – это стаффордширский терьер. Ты, вообще, любишь животных? Я не очень. Мама с папой из-за них стали раздельно жить. Он постоянно кого-нибудь заводил, и ей это не нравилось. Зато с ними он пить перестал. Говорит – ответственность.

– Спасибо. Но не уверен, что это удобно.

– Еще как удобно! Пожалуйста, поедем. Ты меня звал к себе на Новый год, теперь я тебя зову. Что такого? Как раз отвлечешься немного.

– От чего отвлекусь?

– От поисков Евы. Я же вижу, ты опять не в себе.

– Просто не понимаю, что происходит, а я не могу, когда не понимаю.

– Если хочешь знать, я тоже по ней скучаю. Но раз она приняла такое решение, значит, ей так лучше. Даже если поселилась у Алика. Это ее выбор, Ян, и ты должен его уважать.

Наташины слова прозвучали по-взрослому серьезно. Она была права. Я слишком увлекся и думал только о себе.

– Хорошо. Поехали к твоему папе. А старый Новый год – это когда?

Глава 29

Дача, где жил Наташин папа, находилась в Истринском районе неподалеку от поселка Снегири. Полтора часа на электричке.

Мне казалось, что после Наташиной болезни совершать столь дальние поездки не стоит. Но она заверила, что достаточно утеплилась, замотавшись платком и надев поверх него желтую шапочку Евы. И хотя разговаривать с ней в таком виде оказалось довольно непросто и приходилось по три раза повторять одно и то же, причин волноваться за ее самочувствие, казалось, не было.

Вагон хорошо отапливался, и я даже расстегнул куртку.

За окном мелькали сонные заснеженные пейзажи, пустынные станции, мрачные сосновые леса. Наташа смотрела в окно и говорила словно бы сама с собой.

– В прошлой жизни я жила на далеком севере и была женой охотника. Наша хижина стояла посреди снежных полей и лесов одна на несколько километров. Каждое утро мой муж уходил на охоту, а я берегла огонь, готовила еду и шила одежду. Раз в год, летом, мы отправлялись в поселок, чтобы продать заготовленные за зиму шкуры и запастись продуктами на следующую зиму. Лошадей у нас не было, они не могли вынести столь сильный холод, потому брали лишь то, что могли унести на себе: сахар, соль, муку, крупу и свечи.

Но нам этого хватало. Муж строил большой каменный дом, я гадала по звездам. Мы любили друг друга и были счастливы. Только однажды, в один прекрасный день, он ушел на охоту и больше не вернулся. А потом… Потом я не знаю, что со мной случилось. Может, умерла от горя, а может, отправилась на его поиски и сама пропала в лесах. Думать об этом неприятно, поэтому я стараюсь не вспоминать.

Она всматривалась в белизну по ту сторону стекла, а я не отрываясь разглядывал ее профиль: тонкий прямой нос, острый подбородок, подвижные губы и брови, по которым считывались все эмоции на ее неброском, но очень выразительном лице.

– Откуда ты это знаешь? – усмехнулся я.

– Просто знаю, и все. Это бессознательное знание. Интуитивное. Если ты прислушаешься к себе, то тоже сможешь вспомнить свою прошлую жизнь. Меня этому Ева научила.

– Как это – прислушаться к себе?

– К своим ощущениям.

– Ощущениям от чего?

– От всего. От того, что видишь, слышишь, чувствуешь. Люди, места, картинки, книжные описания или сюжеты, музыка, запахи, даже вкус еды. Увидел звезду на небе и вдруг кольнуло – а ведь это было! Только совсем в другом месте, в другое время. Услышал звук поезда и ухватил на мгновение воспоминание о событии, которое никогда не происходило, но ты по каким-то неизвестным причинам о нем знаешь. Встретил человека и понимаешь – когда-то вы уже встречались, но совсем при иных обстоятельствах. Это почти как восстанавливать потерянные сновидения. У тебя бывает, что просыпаешься и точно знаешь, что тебе что-то снилось, но о чем был этот сон, ты не помнишь? Остались только ощущения: тревога, страх или, наоборот, нечто приятное. Я всегда стараюсь восстанавливать сновидения. Во-первых, это тренирует память, а во-вторых, сны учат прислушиваться к себе и узнавать, что ты на самом деле испытываешь. Оказывается, существует довольно много людей, утверждающих, будто им совсем не снятся сны. Но так не бывает. Сны снятся всем. Просто не все хотят встречаться со своими чувствами. Вот как ты, например.

– Чего это я? Мне снятся сны.

– Ты иногда ведешь себя так, словно у тебя нет чувств.

– Как минимум у меня есть чувство голода.

– А еще у тебя есть чувство ответственности и справедливости.

– Вот видишь!

– Но это все равно не то. – Она оторвала взгляд от созерцания пейзажей за окном и посмотрела мне в глаза. – Я говорю о чувствах – переживаниях. Вот что ты чувствуешь, когда готовишь рассольник или печешь печенье?

– Хм. – Я озадачился. – Вообще-то я думаю не о чувствах, а о результате.

– При чем тут «думаю»! – воскликнула Наташа громко, и люди на соседних сиденьях повернули головы в нашу сторону. – Чувства – это не про «думаю»! Вот я, когда готовлю, чувствую, что я особенная. Это придает мне уверенности в себе и воодушевляет. Нет, правда, я прям горжусь собой, что делаю такое сложное, но важное дело.

Я засмеялся:

– Нет, я собой не горжусь. Стараюсь, конечно, чтобы получилось хорошо, но до идеала мне далеко. Если же говорить про чувства, то, наверное, самое подходящее определение – это ясность. Я отлично понимаю, что от меня требуется, не выдумываю ничего и не открываю Америку. Мне нравится готовить, но я учусь этому, потому что должен это уметь, чтобы в будущем в мой ресторан захотели приходить люди.

– Я читала про рестораторов. Далеко не все они умеют готовить сами. Это люди бизнеса и отличные организаторы.

– Одно другому не мешает.

Наташа продолжала вглядываться мне в лицо, словно силясь разглядеть на нем нечто новое.

– Научи меня быть такой, как ты: разумной, равнодушной и холодной. А я научу тебя, как вспомнить о прошлой жизни.

– Я равнодушный? И холодный?

– Прости. – Наташа опустила глаза. – Не так выразилась.

Но было ясно, что сказала она это намеренно и ждала моей реакции.

– Я не верю в прошлую жизнь. И вполне обойдусь без умения восстанавливать сны.

– А знаешь что? – Она сузила глаза и будто посерьезнела. – Иногда мне очень хочется тебя ударить.

– Забавно. И за что же?

– Почему ты согласился с тем, что ты равнодушный? Я же специально так сказала. Почему не стал отрицать? Ведь ты же не равнодушный на самом деле. Это была ирония. Ты не заметил?

– Многие считают, что я бесчувственный, поэтому ничего нового я не услышал. Меня это не обижает. Можешь объяснить мне кое-что?

– Конечно. – Наташа с интересом подалась вперед.

– Скажи, пожалуйста, что я здесь делаю?

– Как что? Мы едем к моему папе на старый Новый год.

– Да, но как я на это согласился?

Мы засмеялись одновременно. Я обнял ее за плечи и оставшиеся пятнадцать минут до Снегирей мы молча смотрели в окно, опасаясь испортить момент необъяснимого взаимопонимания.

Наташин папа оказался тучным бородатым дядькой. Шумным, веселым, громогласным. Он встретил нас на станции и, завидев издалека, расшумелся, привлекая общее внимание: «Какие люди! Капитошка!»

Звали его Иван Харитонович, и после знакомства он тут же окрестил меня тезкой. Наташа же была у него только Капитошкой или Капой – производная от их фамилии Капитоновы.

Во дворе его дома посреди расчищенной от снега площадки стояла большая празднично украшенная живая ель. Как выяснилось, ее посадили специально для маленькой Наташи, когда Новый год встречали еще всей семьей.

Дом был большой и бревенчатый. С открытой верандой и двумя балконами. На окнах первого этажа стояли решетки, на одном из балконов – спутниковая тарелка.

Однако первым делом Иван Харитонович повел нас в свою мастерскую. Такую же бревенчатую пристройку, в которую можно было попасть и из дома, но ему не терпелось вручить Наташе подарок, который он сделал специально для нее, – миниатюрную фигурку гнома в шубе Деда Мороза с огромным мешком за спиной. Наташа страшно обрадовалась подарку, зажала его в кулаке и прыгала, как пятилетний ребенок, повизгивая от счастья и расцеловывая отца в бородатые щеки.

– Какая-то ты сегодня чудная, – усмехнулся он.

– Какая?

– Не знаю. Не пойму. Непривычно веселая, что ли.

– Да. Потому что праздник!

– Вот и оставайся всегда такой!

Статуэтками Ивана Харитоновича были уставлены деревянные стеллажи с подсветкой, где он делал фотографии для своего сайта.

– Заказчиков полно, – предвосхищая мои вопросы, принялся рассказывать он. – Сейчас на эксклюзив запись апрельскую открыл. Эксклюзив – это когда хотят что-то особенное, по своему проекту или фантазии. Рыцари, шахматы, герои комиксов, святые, домашние питомцы, талисманы, тематические коллекции – да все что угодно. Многие и готовое покупают. На левой стойке то, что на продажу, на правой – мое любимое, не продающееся.

– Можно? – Я дотронулся пальцем до миниатюрного лешего.

– Конечно! Они не бьются и не ломаются. Хоть о стену бросай. Почти вечные, но, увы, горят и со временем могут изменить цвет. Капа собирает гномов. Она тебе показывала своих?

– Да. – Я поднес лешего к глазам.

Фигурки Ивана Харитоновича определенно можно было назвать произведением искусства.

Наташа подошла к правой стойке, присела на корточки и достала с нижней полки пепельно-белую статуэтку.

– Я хочу подарить Яну Белого Оша. Можно?

Иван Харитонович хитро прищурился, совсем как это делала Наташа, когда что-то недоговаривала.

– Конечно. Он твой.

– Вот. – Наташа протянула мне фигурку белого медведя. – Его зовут Белый Ош, и он оборотень.

Медведь выглядел впечатляюще: мощный и суровый, с отполированным носом и рельефной шкурой.

– Спасибо!

– Вначале я хотела подарить тебе Ганса, потому что он черт, но Ош лучше подходит по характеру. Он независимый и упрямый. Вы с ним подружитесь.

В доме у Ивана Харитоновича царили уют и порядок. На кухне топилась печка, в гостиной горел камин. Пахло мясом, запекаемым с чесноком и майонезом. Лениво развалившиеся кошки попадались в разных местах, как часть интерьера.

Я также познакомился со стаффордширским терьером Мартышкой и беспородным щенком Фродо, о существовании которого не знала даже Наташа. Мартышка весело кружила вокруг накрытого стола, а Фродо прятался от ее суеты под креслом.

По тому, как аккуратно был сложен плед на диване и расставлены свечи на комоде, по корзине с клубками шерсти, выглядывающей из-под шторы, и книге с названием «Я твоя единственная», оставленной на этажерке с журналами, я понял, что здесь обитает еще и женщина.

Вскоре появилась и она сама. Спустилась со второго этажа с тазом картошки. Высокая, ширококостная, прямая, с темно-русыми волосами, забранными назад, и мужественным подбородком.

– Привет! Не слышала, как вы пришли, – бросила женщина нам сухо по пути на кухню. – Сейчас картошку почищу, и можно садиться. Пока салаты поедим, она сварится.

– Это Оксана, – шепнула мне Наташа. – Она не жена. Просто живет тут. С отцом.

– Она нам не рада?

– Она всем не рада. Это ее нормальное состояние.

– Ты не предупреждала.

– Надеялась, что она уйдет к себе. На соседний участок. У нее тоже хороший теплый дом. Но она вечно торчит здесь.

Иван Харитонович вернулся из подвала с двумя трехлитровыми банками. Красной – с клубничным компотом и зеленовато-желтой – с самодельным яблочным соком.

Наташа помогла перелить их в стеклянные кувшины, а я принес с балкона лоток с холодцом.

– Между прочим, Ян – повар, – многозначительно сказала Наташа, когда мы сели за стол и Оксана стала раскладывать салаты по тарелкам. – Он очень круто готовит и сейчас проведет дегустацию.

Она шутила, но Оксана серьезно посмотрела на меня:

– Дегустируй сколько влезет. Я работала в столовой на закрытом предприятии, и никто не жаловался.

– Оксана прекрасно готовит! – бурно поддержал ее Иван Харитонович. – Я никогда не ел такого изумительного рагу, как у нее, а заливное! Ты обязан его попробовать.

– Спасибо. – Я почувствовал себя неловко. – Наташа шутит. Я не дегустатор.

– Вы вместе учитесь? – спросила Оксана, опускаясь на свое место.

– Нет. Мы случайно познакомились, – опережая меня, затараторила Наташа. – В «Шоколаднице». Я пришла за фисташковым латте, а Ян там работал официантом. Увидел меня и сразу влюбился.

Я поймал вопросительный взгляд ее отца и вынужден был кивнуть, соглашаясь.

– Но все не так просто, – поспешно добавила Наташа. – Ян тогда постеснялся подойти, и я ушла. А он больше ни о чем думать не мог. Потерял аппетит и сон. Стал искать. Высматривал на улицах в нашем районе, караулил возле ближайших школ, перерыл соцсети. Но у него даже моей фотографии не было, поэтому поиски не приносили результатов. И вот тридцать первого декабря утром я отправилась выбрасывать мусор и буквально столкнулась с ним во дворе. С тех пор мы вместе.

– У вас же мусоропровод в доме, – недоверчиво заметил Иван Харитонович.

– Это был большой мусор. Коробки. Много. Из-за них я не заметила Яна и все рассыпала. Он кинулся помогать, и стало ясно, что произошло новогоднее чудо.

Оксана удивленно покачала головой:

– Сказочная история.

– Ага, – подтвердила Наташа. – Я тоже считаю, что это судьба.

– Два года назад Капитошке было пятнадцать, и на девушку она стала похожа только сейчас. – Иван Харитонович смотрел на меня. – Как тебя так угораздило?

Наташа замерла с тревожным ожиданием, Оксана со скепсисом, Иван Харитонович ухмылялся.

– Это было воспоминание о прошлой жизни, в которой Наташа была моей женой. – Отложив вилку, я выпрямился. – Я, как увидел ее, сразу понял. Внутренний голос сказал: «Это она! Ты нашел ее! И пускай она выглядит совсем иначе, ее душа осталась такой же прекрасной, как и прежде».

– Потому что мы соулмейты, – выпалила радостно Наташа. – Знаете, что это?

Иван Харитонович пожал плечами:

– В первый раз слышу.

– Это означает родственные души. – Одна из кошек запрыгнула Наташе на колени, но та тут же скинула ее. – Люди порой тратят всю жизнь, чтобы найти своего соулмейта. А нам так повезло!

– Хотелось бы верить. – Оксана поднялась, чтобы порезать холодец.

– Как дела у мамы? – спросил Иван Харитонович.

– Хорошо. – Наташа отправила в рот кусочек дрожащего желе. – Замуж собирается.

– Неужели? Неожиданно. – Он нахмурился. – Вообще-то, для начала ей нужно развестись, а уж потом планировать новое замужество.

Наташа громко расхохоталась:

– Да нет же! Я шучу. Она сейчас вообще считает, что брак уничтожает личность. По крайней мере, так говорит Денису.

– Кто это?

– Ее парень. В смысле… мужчина, с которым она встречается. Просто она сама называет его «парень», из-за того что ему всего тридцать шесть, вот и я тоже привыкла так говорить.

– И кто он такой?

– Кажется, руководитель в какой-то айти-компании, но это не точно. Мама с ним в поезде познакомилась.

– Тоже соулмейт? – усмехнулась Оксана.

– Нет. Но у него красивая фигура, и он хорошо зарабатывает.

– Все ясно. – Оксана многозначительно покосилась на Ивана Харитоновича. – Как заливное?

– Шедеврально! – воскликнул он. – Иначе и быть не могло.

Я хотел сказать, что холодец отличается от заливного жирностью и прозрачностью и то, что приготовила Оксана, скорее напоминает студень: говядина с чесноком, залитая непроцеженным бульоном, но разумно решил воздержаться от комментариев. К тому же вкус у блюда, как его ни назови, был действительно весьма неплохим.

Постепенно напряжение за столом рассеялось. Иван Харитонович рассказывал о зимней рыбалке, о забавных проделках кошек и атакующих чердак мышах, которых они отказываются ловить; о том, что спутниковая антенна работает только с одной стороны дома; что планирует перестраивать баню на участке Оксаны и мечтает о зимнем саде, но не может себе этого позволить из-за цен на электричество.

Оксана смягчилась и, после того как принесла горячее – запеченную свинину, – шепотом спросила меня: «Ну как?»

Я, разумеется, похвалил, как и квашеную капусту, и красную рыбу домашнего соления, и самодельную колбасу, хотя она была слишком мягкая и острая.

Наташа больше не ерничала и ни к кому не цеплялась. Она смотрела на меня с благодарностью и заговорщицки улыбалась. Поленья в закрытом стеклом камине потрескивали, один из котов громко урчал, Мартышка под столом улеглась, положив морду мне на ноги. И до того момента, пока я не вспомнил про коньяк, все было мило, уютно и по-семейному доброжелательно.

Глава 30

Сам я вряд ли додумался бы до этого, но мама сказала, что ехать в гости с пустыми руками неприлично, и, поймав меня уже на пороге, сунула мне в рюкзак коробку коньяка в качестве презента для Наташиного папы. И как только я его достал, лицо Оксаны побелело, а Ивана Харитоновича озарилось несказанной радостью.

– Нет! – воскликнула Оксана, пытаясь дотянуться до коробки.

– Да ладно тебе. – Иван Харитонович прижал коньяк к груди. – Это подарок, нельзя отказываться.

– Очень даже можно! – Оксана шумно поднялась. – Отдай его мне.

– Перестань позорить меня перед молодым человеком.

– Папа, не надо, – попросила Наташа. – Ты же больше не пьешь.

– Не слушай эту женщину, Капитошка, она все выдумывает.

– Мне не надо никого слушать. Я сама прекрасно знаю, что с тобой потом бывает.

– Либо ты отдаешь бутылку, либо я ухожу, – пригрозила Оксана.

Однако Иван Харитонович все равно распечатал коробку и достал бутылку.

– Выпьешь – больше ноги моей в этом доме не будет! – Оксана встала напротив него, грозно уперев руки в бока.

Я растерялся, сообразив, что натворил, но не понимая, как это исправить.

– Как это по-модному называется? Абьюз? – Иван Харитонович подмигнул мне и с громким чпоком откупорил бутылку. – Домашняя тирания?

– Еще одно слово – и получишь! – Женщина показала кулак.

– Ты же только что грозилась уйти. – Он с упоением понюхал коньяк. – От одной рюмочки ничего не будет.

– А вы знаете, что если сверху ударить по горлышку бутылки, то у нее отвалится дно? – неожиданно выдал я.

– Пф, – фыркнул Иван Харитонович. – Что за глупости?

– Честно. – Я протянул руку. – Могу показать.

– Ага. Сейчас. – Иван Харитонович отодвинулся на стуле назад.

– Можете сами попробовать.

– Если дно отвалится, то содержимое разольется.

– Значит, вы мне верите!

– Нет. Но коньяк все равно жалко.

– Ладно, пей. – Лицо Наташи сделалось непроницаемым. – Ян посмотрит, каким веселым ты бываешь. Танцы, песни, все дела. Как там ты это называешь? Дионисийские мистерии?

Иван Харитонович насупился, закупорил бутылку и, поставив широким жестом ее на стол, поднялся:

– Пойду спать. Спасибо за испорченное настроение.

Оксана с облегчением выдохнула.

– Больше не приезжай, – сказала она Наташе, когда дверь за Иваном Харитоновичем закрылась. – Живем себе спокойно, мирно, а ты вечно с толку его сбиваешь.

– Это я виноват, – вступился я. – Но я не знал. Не подумал. Простите.

Женщина принялась собирать посуду.

– Кровати сами найдете?

Наташа подошла к ней с рассерженным видом:

– Я молчу знаете почему? Потому что обещала маме с вами не ссориться. Но еще немного – и сдержать свое обещание я не смогу. И помогать вам убираться здесь не хочу. И посуду мыть тоже. Мы идем спать! И добрых снов я вам не желаю.

– Помогать? Ты? – Оксана покачала головой. – Это что-то новенькое.

Наташа вдруг изменилась. Не то чтобы посерьезнела, но сделалась твердой и резкой. Как бывало во время наших споров.

– Вы тут никто, – сказала она зло. – Отец вас держит, только чтобы самому не убираться и не готовить. Он сто раз это маме говорил. И если бы она захотела, примчался к нам в Москву как миленький.

– В твоей комнате тепло, а во второй холодно, – равнодушно ответила Оксана. – Можете забрать пледы отсюда.

– Сами разберемся. – Широкими шагами Наташа пересекла разделяющее нас расстояние, взяла меня за руку и потащила наверх. – Будем спать вместе. Мне в холоде нельзя, а ты – гость, достаточно на сегодня неприятных впечатлений. В той комнате, где тепло, широкая кровать. Не двуспальная, но полуторная. Можешь убедиться сам. Вот она!

Она распахнула дверь и включила свет. Комната оказалась небольшая, узкая, с проходящей через нее кирпичной печной трубой в одном углу и застеленной пушистым коричневым пледом кроватью в другом.

– Послушай, – я развернул Наташу к себе, – очень жаль, что так получилось с этим дурацким коньяком. Завтра я попробую все исправить. Так что ложись и ни о чем не переживай. Только вначале покажи, где вторая комната.

– Говорю же, мы можем спать здесь. – В Наташиных глазах не было ни намека на шутку или розыгрыш.

– Нет. Спать вместе – плохая идея. – Я выпустил ее руку. – А холода я не боюсь.

– Не понимаю, чего такого? – Она снова схватила меня за пальцы. – Мы же уже спали вместе, и все в порядке. Мне было приятно с тобой спать. А тебе?

– Наташ, – я выдержал многозначительную паузу, – я не знаю, прикалываешься ты сейчас или нет, но в любом случае прошу прекратить этот детский сад. Когда ты так себя ведешь, я чувствую себя идиотом. Ты не глупая и все прекрасно понимаешь, а потому эта игра в святую простоту выглядит как издевка.

– Я не издеваюсь. Честно.

– Сказать, почему я на самом деле согласился сюда с тобой поехать?

– Конечно!

– Из-за Алика. Тебе не нужно с ним общаться.

– И ты поехал, чтобы объявить мне об этом здесь?

– Алик считает, что между нами что-то есть, и просил отстать от тебя. И я бы отстал, если бы доверял ему.

– Доверял? Это как?

– Был уверен, что он не сделает ничего, что тебя может расстроить.

– Ого! Здорово! Даже мой папа никогда бы так не сказал. Это правда очень мило, Ян, спасибо.

– Я говорю это, потому что отвечаю за тебя. Понимаю, что тебе скучно, ты играешь во все, выдумываешь, надумываешь, а Алик… даже не знаю, как объяснить. Он – серый волк. Хитрый и опасный.

Наташа фыркнула от смеха, добежала до кровати и села.

– Все-таки ты ревнуешь. А говоришь, бесчувственный.

– Я всего лишь хочу тебя защитить. Мы же друзья!

– Кстати, спасибо, что придумал про соулмейтов.

– Это ты придумала.

– Ты не отрицал.

– Почему ты не можешь отнестись к моим словам серьезно?

– Потому что я несерьезная.

– Спокойной ночи. – Я вышел в темный коридор и закрыл за собой дверь.

Мои объяснения звучали нелепо, и вел я себя как полнейший кретин. Ничуть не лучше Наташи, наивно вопрошающей: «А почему мы не можем спать на одной кровати?»

Но я же не могу быть влюблен в Еву и Наташу одновременно! Ведь, понятное дело, все эти разговоры про дружбу – не более чем оправдание собственной растерянности.

Когда Наташа открыла дверь, я продолжал стоять в задумчивости.

– Так и знала, что ты не ушел.

Я собрался с духом:

– Наверное, я должен признаться тебе, что…

– Не нужно, – перебила она. – Я знаю. Не стоит извиняться. Ты ни в чем не виноват. Так бывает. Меня тоже некоторые люди совсем не привлекают, даже отталкивают. Просто физически неприятны.

– Должен признаться, – повторил я, выступая из темноты, – я действительно ревную и не могу ничего с этим поделать. Со мной такое впервые.

– Ничего удивительного. Ты не умеешь подчиняться и уступать. Особенно когда на тебя давят. Так что все закономерно.

Звучало разумно. Казалось, Наташа понимает меня лучше, чем я сам.

Поддавшись неожиданному порыву, я вдруг обнял ее и, прижав к себе, положил подбородок ей на макушку.

– История о том, как я тебя увидел в «Шоколаднице», вышла забавная.

– Не могла же я сказать, что ты просто пришел ко мне в квартиру. – Она сцепила руки у меня за спиной. – Без подробностей о Еве получилось бы скучно и странно. Ведь это же странно – приглашать человека с улицы к себе домой просто так. Я бы могла придумать причину, но мне просто хотелось рассказать историю, где ты ищешь меня.

– Про маминого Дениса ты тоже насочиняла?

– Ага.

– Откуда в тебе потребность все это выдумывать?

– Не знаю. Родилась такой. В детстве вообще не замечала разницы между выдуманным и происходящим на самом деле. Потому-то и уверена, что многие мои фантазии на самом деле – воспоминания. Ведь иногда в голову приходит такое, о чем я не могу знать.

– Например?

– Например, как скакать на лошади. Хотя вживую видела лошадей только в зоопарке. Но совершенно уверена, что стоит мне сесть в седло, как я сразу поеду.

– Это нетрудно проверить.

– Знаю, что чувствует человек, ныряя на глубину более десяти метров за жемчугом. Когда-то мы жили с тобой в лачуге у моря и добывали самый крупный жемчуг на всем нашем побережье.

– Ты просто много читаешь и смотришь кино.

– А что скажешь про запах пороха? Откуда мне знать, как пахнет порох, но я знаю! И как скрипит колесница, и вой гиен, и вкус березового сока; знаю, как звенят кандалы и шелестят бальные платья. Я знаю ощущения полета и смертельной раны. Я помню, как провожала тебя на вокзале и как мы спасались от погони. Как жили в роскошном дворце и шалаше. Я так любила тебя… а ты – меня.

Ее спина под моей рукой дрожала.

– Возможно, ты права, но я ведь тоже должен это помнить?

– Ты обязательно вспомнишь. Ева обещала тебя отпустить, но ушла раньше, чем сделала это.

– Что значит «отпустить»? – Как бы красиво ни звучали ее слова, то, что они с Евой обсуждали меня, будто домашнего питомца, резануло. – Мне не нравится, что ты навязываешь мне свои идеи. Они как воздушные замки. Эффектно, но ни о чем.

– Прости! – Наташа смутилась. – Я думала, ты любишь такое. Когда Ева рассказывала, ты не говорил, что тебе не нравится.

– Если ты еще не поняла, я не из тех, кто принимает поспешные решения. И всегда должен точно знать, зачем и почему что-то делаю.

– Неужели в тебе нет ни капли романтики и духа авантюризма?

– Моего духа авантюризма хватает только на покупку шаурмы и чебуреков.

– А как же отправиться за своей принцессой на край земли? Как же любовь, преодолевающая все преграды?

– Это Евина сказка.

– А какая твоя?

– Огниво. Там умеющие исполнять желания собаки каждую ночь приносили солдату принцессу – просто потому, что у него была эта волшебная штука. Так что лучше раздобыть огниво, чем вот это все.

– Все понятно. – Наташа отступила в комнату. – Хороших снов. И пусть тебе приснятся шаурма и чебуреки, а не воздушные замки и крылья ангелов.

– Не обижайся. – Я придержал дверь. – Я и сам от себя не в восторге.

– Можно я тоже кое-что скажу по-дружески? Только пообещай, что не обидишься.

– Просто говори, и все.

– Ева тебя не любит. И никогда не сможет полюбить. У нее на уме один брат. Странные отношения у них все-таки. Я не осуждаю, но и не понимаю. А еще не понимаю, как ты не замечаешь, что она просто играет с тобой. Появляется, пропадает, просит не искать, потом возвращается… Я ее тоже успела полюбить, но не могу видеть, как ты мучаешься.

Она говорила быстро, эмоционально, будто слова сами вырывались из нее.

– Ясно. – Я еще не понял, как должен отреагировать. – Она что-то про меня говорила?

Наташа опустила голову, и косички занавесили ее лицо.

– Что ты милый и что здорово готовишь.

– И это все?

– Что ее тяготит твоя настойчивость.

– Серьезно? – Такого я не ожидал. Мне-то как раз казалось, что мы с Евой в одном шаге от того, чтобы быть вместе. – В чем же тогда суть ее игры?

Однако ответить Наташа не успела. Снизу послышался грохот.

– Кошки? – предположил я.

Она покачала головой:

– Папа коньяк ищет. Надеюсь, ты его убрал?

– В рюкзак.

– А рюкзак где?

– На кресле оставил.

– Вот растяпа!

Наташа побежала вниз, и мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

К счастью, Иван Харитонович еще не успел проверить рюкзак, и, пока Наташа заговаривала ему зубы, я унес свое имущество наверх.

А потом они вдруг решили пить чай, и мы просидели втроем, без Оксаны, до четырех утра, слушая старые магнитофонные записи Ивана Харитоновича и болтая обо всем подряд.

Глава 31

Каникулы закончились. На меня навалились зачеты и экзамены, так что думать о посторонних вещах я почти не успевал. Вместе с Евой мне теперь снились технологические схемы, подкатегории стандартов и лепка пельменей, а на смену поездкам к Наташе пришли консультации и зубрежка санитарно-эпидемиологических правил.

Еву я больше не искал. Сниться она мне не перестала, но Наташины слова о том, что Ева считала меня слишком настойчивым, отрезвили. До этого момента мне казалось, будто мы с ней на одной волне, и, пускай никаких выяснений не случилось, недосказанность, витающая между нами, вселяла надежду, что моя симпатия взаимна. Но если Наташа говорила правду и для Евы все это было пустой игрой, то и я должен взять себя в руки и очередным волевым решением вырвать ее из себя.

Наташина мама вернулась, Наташа пошла в школу и тоже погрузилась в учебу.

Но переписываться мы с ней продолжали, и я регулярно устраивал для нее трансляции собственных мастер-классов по приготовлению рыбного суфле, пудинга, ватрушек, морковно-апельсинового напитка и прочего.

Про Алика она не говорила, а я не спрашивал. Все как будто заморозилось в неопределенности.

Зато на моем рабочем столе поселился Ош. Мне нравилось подолгу разглядывать его, всякий раз будто находя в нем новые черты. Наверное, поэтому Наташа назвала его оборотнем.

– Какой же у тебя невыносимый характер! – Однажды мама застала меня за медитацией с фигуркой в руках. – Не пойму, в кого такой. В детстве я с тобой забот не знала, кто бы мог предположить, что те же качества превратятся в тяжелый груз.

– Ты про что? – Я нехотя вынырнул из бездумного созерцания. – Что я сделал? Или не сделал?

– Я – твоя мама и единственный человек, кто скажет правду. Единственный, потому что папа не хочет, а Митя в силу статуса младшего брата предвзят.

С тяжелым вздохом я отставил медведя.

– Мам, ты говоришь загадками. Я тебя обидел? Вроде за ужином все было хорошо.

– Да я просто уже не в состоянии молча на все это смотреть!

– Смотреть на что?

– На то, какой ты инертный и трусливый.

– Трусливый? Я?

– А какое еще определение дать твоему бездействию? Просто уже сделай что-то подобающее мужчине! Ходишь, маешься, не ешь ничего и пребываешь в постоянной прострации. Ты, сынок, влюблен, и это очень заметно. И я знаю, в кого. А значит, это взаимно. Потому что Наташа весь вечер в Новый год смотрела на тебя как на чудо. – Мама насмешливо фыркнула. – Чудо в перьях, да и только. Казалось бы, что может стать преградой для влюбленных друг в друга молодых людей, если это не родители и не расстояние? Если они проводят вместе по несколько суток подряд, ездят друг к другу в гости, переписываются и часами болтают в видеочате? И ведь нет никакой ссоры, а страдания есть. Выходит, дело в тебе и твоем занудном характере; не знаю, что именно вызывает сомнения, но я считаю, что ты должен прекратить издеваться над девушкой.

– Нет никаких страданий! – Я разозлился. – Как же ты обожаешь меня сватать! Но ты и понятия не имеешь, о чем говоришь! Все намного сложнее, и отношения людей необязательно сводить к пресловутому любит – не любит. Как же это примитивно, мам! Ты вроде взрослая, образованная женщина, а мыслишь категориями четырнадцатилетней школьницы. Почему вам всем обязательно втягивать меня в эти ваши женские игры? Почему я должен кого-то выбирать или что-то решать? Может, мне на фиг эта дурацкая любовь не сдалась? Захочу – заведу себе кого-нибудь, а пока не хочу, не нужно ко мне лезть!

– Ну вот. Все подтвердилось. – Мама мужественно стерпела мою вспышку гнева, ни один мускул на ее лице не дрогнул. – Я вырастила Онегина! Нет. Даже Печорина. «Заведет» он. Твоя риторика говорит сама за себя.

– Не вижу ничего предосудительного. Друзей тоже заводят.

– Я не позволю тебе превратиться в чудовище, разрушающее чужие жизни!

– Да господи! – Я уронил голову на сложенные на столе руки и остался лежать лицом вниз. – Вот именно поэтому я, как ты выразилась, бездействую. Не хочу пользоваться тем, что могу кому-то нравиться, лишь для поднятия собственного настроения.

– В таком случае оставь ее в покое.

– О! Такое я уже слышал. – Я вскинул голову. – Разве ты не знаешь, что подобные советы только побуждают меня сделать наоборот?

Мама замахнулась, будто собираясь отвесить подзатыльник.

– В один прекрасный день найдется та, которая заставит тебя рыдать кровавыми слезами, и тогда за утешением ко мне не приходи!

– Договорились.

После ее ухода я около часа метался по комнате, с трудом преодолевая яростное желание что-нибудь сломать. Но вернулся Митя, который смотрел вместе с папой хоккей в гостиной, и пришлось нацепить маску спокойствия. Однако брат сразу все понял и, чтобы не попасть под горячую руку, задавать лишних вопросов не стал.

На следующие утро я проснулся с твердой убежденностью, что ни писать, ни звонить Наташе больше не буду. Совсем. Пусть думает что хочет. Уж фантазии-то ей точно хватит, чтобы сочинить подходящую версию.

Однако она, как почувствовала, и по дороге в колледж я получил от нее сообщение: «Очень нужна твоя помощь!» Прежде ничего подобного не происходило, так что с разрывом я решил повременить и немедленно ей перезвонил. Вызов Наташа сбросила, но через минуту написала:

«У меня сейчас урок. Но можешь, пожалуйста, сегодня встретить меня из школы? Это важно».

«Во сколько?» – я прикинул, успею ли сдать зачет.

«В 14:45».

«Присылай адрес».

Я приехал к ее школе в два часа. Обошел территорию вдоль забора по периметру, постоял у калитки, поднялся на крыльцо и, уже позабыв, каково быть школьником, испытал огромное облегчение от того, что больше со школой меня ничто не связывает.

О причинах Наташиной просьбы я думал, но потом решил, что от нее можно ожидать чего угодно, а потому бросил гадать.

Наташа вышла из школы, и я не поверил своим глазам: в первые несколько секунд мне казалось, будто я вижу Еву. На ней была Евина желтая шапочка, из-под которой торчали косички, и в точности такая же, как у Евы, серая дубленка.

– Спасибо! – Она кинулась мне на шею и чмокнула в щеку. – Я знала, что ты настоящий друг.

– Не за что. Но в качестве благодарности рассчитываю услышать, что случилось.

Я забрал у нее сумку, и она поднырнула мне под руку.

– Алик.

– Что Алик?

– Возможно, ты был прав насчет него. Меня он немного пугает.

– А конкретнее?

– Он все это время просил увидеться с ним, так что приходилось говорить, что у меня много учебы, а вчера взял и приехал в школу без предупреждения. И вел себя так… Странно немного.

– Как странно?

– Как будто мы с ним встречаемся.

– И что? Кажется, ты же хотела с кем-нибудь встречаться, – не удержался от колкости я.

– Хотела, но не так. Он… – Наташа приостановилась. – Он очень упрямый. Даже не знаю, как выяснил, где я учусь. Встретил, проводил. Я просила не подниматься ко мне, но он все равно пошел.

– А мама?

– Мама на работе.

– Ну? И чего? – Я забеспокоился.

Наташа мялась, так что пришлось потрясти ее:

– Говори же!

– Полез целоваться, я испугалась, а он еще сильнее завелся, сказал, что я с ним нарочно играю и… И… В общем, так получилось, что мне пришлось его ударить. Он не понял, но и не разозлился. Просто стал смеяться, представляешь? Хохотать. Это было так страшно, Ян! Тогда я выбежала на лестничную площадку и попросила его уйти. Он послушался, но перед уходом сказал, что у нас с ним «все получится».

Меня захлестнула волна гнева:

– Почему ты мне вчера про это не рассказала?

– Не знаю. Неприятно было вспоминать. И потом, ты же меня предупреждал насчет него, а я не послушала. С того дня, когда я позвала его, чтобы узнать насчет Евы, мы с ним больше не виделись, только переписывались и пару раз общались в видеочате. Ничто не предвещало.

– Все, Наташ, идем!

На нас неожиданно налетели две девушки, подхватили ее под руки и потащили с собой.

– Подождите! – Она высвободилась. – Это не он. Это Ян, и он хороший.

Девушки остановились. Я подошел.

– Я попросила Полину с Аней спасти меня, если вдруг появится Алик, – сказала она. – Ты же мог опоздать или передумать.

– Ладно. Сорян, – хихикнула одна из девушек. – Но мы правда идем к Россу. Хотите с нами?

– Это наш бывший одноклассник, – пояснила Наташа. – У него большая квартира, и там постоянно все тусуются. Можем сходить. Там хорошая компания.

– Нет. Спасибо. Я приехал не тусоваться.

Наверное, Наташины одноклассницы сочли меня слишком мрачным, потому что сразу попрощались и ушли.

Но рассказ об Алике выбил из колеи. Кроме того, что сам по себе Алик представлял угрозу, в его безобразном поведении была и моя вина.

– Я разберусь с этим, – пообещал я, еще совершенно не понимая, как поступить.

Если я позвоню и потребую оставить Наташу в покое, он снова поднимет меня на смех, как это уже происходило неоднократно. И в самом деле, чем я могу ему пригрозить? Побить? А ведь я даже не выяснил, где Алик живет, хотя бросался словами и предупреждениями.

– Скинь мне свое расписание. Буду встречать тебя, пока не решим.

– Что, правда? – Наташины глаза загорелись. – Но у тебя же свои занятия.

– Придумаю что-нибудь. В случае чего просто подождешь меня в школе.

– Я так рада! – Она прижалась к моему плечу. – Нет, мне, конечно, стыдно, что я доставляю тебе столько неудобства, но зато смогу видеть тебя не только удаленно.

Мы дошли до ее дома.

– Ты зайдешь? У меня есть фунчоза и грибы, но можем приготовить что захочешь.

Соблазн был велик, но я мигом вспомнил мамины слова про чудовище.

– Нет. Я домой.

Несколько секунд Наташа смотрела не мигая.

– А если Алик придет?

И она так это сказала, что на какое-то мгновение я усомнился.

– Поклянись, что ты не выдумала про него.

– Клянусь собственным ухом! – Она улыбалась, что совершенно не добавляло убедительности ее словам, но растопило мое сердце.

Мы зашли в подъезд.

– Здорово, что ты согласился. – Наташа весело впорхнула в лифт, а стоило дверям закрыться, запросто чмокнула меня в губы.

– Вот почему девчонкам можно так делать? – Мое здравое самосознание все еще боролось с эгоистичным монстром.

– Прости, мне стыдно. – Наташа сделала виноватое лицо, но в лукавом прищуре читалось что угодно, только не стыд.

Двери лифта раскрылись. Забрав у меня сумку, она достала ключи, и в этот же миг послышался звук отпираемых замков, а из-за соседской двери выглянул Егор Степанович.

– Приходила твоя подружка растафари, – недовольно сказал он Наташе. – Спрашивала про ключи. Че-то я не понял. Где ключи от моей квартиры, раз она там не живет?!

Голова Егора Степановича гневно тряслась.

– У меня, у меня, – затараторила Наташа, успокаивая его. – Простите, забыла отдать. Сейчас, подождите, принесу.

– Забыла она! Хорошо, голову не забыла.

Наташа стремглав заскочила в свою квартиру, а я задержался.

– А она еще что-нибудь говорила?

– Кто?

– Растафари.

– Сказала, что передумала, и просила пока никому квартиру не сдавать. Не комнату, а всю квартиру.

– А вы?

– А что я? У меня все просто: «Утром деньги – вечером стулья!»

– Какие еще стулья?

– Хе. – Старик противно крякнул. – Классику знать надо. Деньги всегда вперед.

Наташа принесла ключи и отдала соседу.

– Это очень плохая забывчивость. – Он погрозил ей скрюченным пальцем и захлопнул дверь.

Мы переглянулись.

– Очень странно, – сказала Наташа. – Ева не звонила и не писала.

– Так она и не к тебе приходила.

– И что это значит?

– Что она скрывает от нас свое возвращение.

– Почему?

– Вряд ли я смогу ответить на этот вопрос. Зато теперь совершенно ясно, что она не хочет, чтобы ее искали.

Глава 32

На следующий день, как и договаривались, я приехал к Наташе согласно расписанию. Только шестой урок закончился, а она все не выходила.

Я зашел в школу и стал поджидать ее в тамбуре. Прозвенел звонок с перемены, ученики разошлись по классам. Через стеклянные двери была видна проходная, коридоры и раздевалка, откуда охранник выгонял тех, кто долго собирался. И тут я заметил Полину с Аней.

– Привет. А где Наташа? – Я остановил их на выходе.

– Капитонову на репетицию загнали, – отмахнулась одна из них. – Еще урок точно там просидят. Елена все вещи в классе заперла, так что жди, пока его откроют.

– Что за репетиция?

– Спектакль какой-то. Я хз.

– «Чучело» вроде, – подсказала вторая.

– И где эта репетиция проходит?

– В актовом зале.

– А можно на нее как-то попасть?

– Если через охрану пройти, то можно.

Я поискал глазами охранника. Тот все еще торчал в раздевалке.

– А вы можете меня пропустить? – Я кивнул на турникеты.

Девушки переглянулись.

– Хорошо, – согласилась одна, доставая магнитную карточку. – Я пропущу.

– А я могу проводить до зала, – вызвалась вторая и добавила: – Меня зовут Полина.

Актовый зал у них был типовой: огромные окна, деревянный помост сцены, переносные секции кресел, часть из которых придвинули к стенам по периметру, оставив только первые три ряда. На них расположились учительница и трое школьников, еще пятеро парней и девчонок сидели за партами импровизированного класса на сцене, среди них я увидел Наташу, но в первый момент готов был поклясться, что вижу Еву.

Теперь Наташа постоянно носила косички и одевалась очень похоже. Издалека запросто можно было перепутать.

Двери зала оставались закрытыми, и мы могли смотреть только через стекло.

Через пару минут Полина позвала:

– Все? Убедился, что она здесь? Идем обратно. Внутрь Елена Владимировна все равно не пустит.

– Ты иди, я подожду.

– Передай ей, что мы пойдем к Россу. Если хотите, приходите.

– Росс – это фамилия?

– Ага. А так он Стёпа. Наташа с ним хорошо дружила, пока он в новую школу не перешел. Но мы все равно до сих пор все общаемся. Даже Новый год отмечали вместе.

– Наташа говорила, что вы коттедж снимали всем классом на Новый год.

– Что? Коттедж? – Полина засмеялась. – Капитонова как всегда – сказочница. Ладно. Увидимся.

Полина направилась в сторону коридоров, но потом вдруг остановилась.

– Так странно, – задумчиво сказала она, – я знаю Наташу с началки, и она вечно во всем участвует. Стихи, постановки, концерты. Но ты первый, кто пришел на это посмотреть.

Сама того не подозревая, Полина подобрала очень верное определение. Мне действительно было интересно «посмотреть». Я никогда не видел Наташу со стороны, в те минуты, когда она не догадывается о моем присутствии, а потому ничего из себя не строит.

И то, что я увидел, мне определенно понравилось. Наташа держалась настолько непосредственно и живо, что остальные рядом с ней блекли и отступали на второй план. Роль у нее была не главная, однако я не сводил с нее глаз.

И тут вдруг она заметила меня. Вскинулась, замерла на секунду, вся загорелась и, спрыгнув со сцены, подбежала к учительнице. Они немного поговорили, и все в зале повернулись и уставились на меня через стеклянные двери. Я попятился.

Но учительница дала Наташе ключ, и, весело размахивая им над головой, та побежала к двери.

– Елена Владимировна разрешила тебя пустить! Мы недолго, скоро заканчиваем. Извини, что не написала, я сама не знала. Она просто закрыла все вещи в классе, а там телефон. Она постоянно все запирает. Мания. Нет, все-таки очень круто, что ты пришел. Мы ставим «Чучело». Ты знаешь «Чучело»? Может, фильм смотрел? Я играю Миронову. Противную такую девчонку. – Не переставая тараторить, Наташа потащила меня к стульям.

– Садитесь ко мне, – позвала Елена Владимировна.

Она была худощавая, с высокой прической и в роговых очках, похожая на карикатуру учительницы.

– Это Ян, – сказала Наташа и, подтолкнув меня, побежала на сцену.

– Вы из какой школы? – не поворачивая головы, шепотом поинтересовалась Елена Владимировна, как только я занял место рядом с ней.

– Я учусь в колледже.

– И сколько же вам лет?

– Двадцать.

– Понятно. – Она поджала губы. – И давно вы дружите с Наташей?

– Почти два месяца.

– Понятно. Она же болела с декабря.

– Болела, – подтвердил я.

– Тогда странно. – Елена Владимировна вскинула руку. – Родионов! Ты почему смотришь не на Иру? Ты должен смотреть на Иру, когда она это говорит! Ты меня понял?

Родионов кивнул.

– И еще, Наташа, перестань все время улыбаться, а то я попрошу твоего гостя уйти. У тебя должно быть решительное и строгое выражение лица.

Сдвинув брови, Наташа нахмурилась.

– Нет! – Елена Владимировна вскочила. – Не нужно морщиться, ты же не старая бабка. Решительное лицо, понимаешь? А не кислое! До этого же у тебя все прекрасно получалось!

Учительница опустилась на стул.

– Вообще-то Наташа большая умничка. – Она понизила голос. – Юное дарование. Всем бы актерам, которых сейчас по телевизору показывают, такие способности. Я тихонько ей так намекаю, что ей стоит попробовать хотя бы на прослушивания сходить. На любые. А вдруг возьмут? Она же бойкая и симпатичная. И худенькая, кстати. В кино таких любят. Они на экране лучше смотрятся. Я говорила об этом с ее мамой, но та и слушать не хочет.

– У Наташи папа был актером, – сказал я.

– Правда? – Елена Владимировна в первый раз посмотрела прямо на меня. – И это очень, очень заметно! В смысле гены дают о себе знать.

– Может, ее мама не поддерживает идею актерства потому, что знает, какая это сложная профессия? – предположил я.

Взгляд Елены Владимировны задумчиво застыл:

– Возможно, ты прав.

– Ребята, среди нас появился предатель! – закричала Наташа, и за дверью актового зала прозвенел звонок.

– Хорошо, что мы поговорили, – сказала учительница так, будто у нас с ней состоялся важный, доверительный разговор. – Я рада, что у Наташи такие хорошие друзья.

Мы вышли из школы в серые дневные сумерки. Шел снег.

– Так круто, что ты пришел! Ты не представляешь! Я тебе так благодарна. Они обалдели просто все. Честно.

– Кто обалдел? – не понял я.

– Ребята, кто участвовал в спектакле, и Елена Владимировна тоже. Как тебе она? Вы разговаривали. Я видела. Про меня?

– Ты ей нравишься. Она хвалила тебя.

– За что?

– Сказала, тебе нужно быть актрисой.

– Да ну. – Наташа отмахнулась. – Я люблю участвовать в спектаклях и сценках, но это же несерьезно. Девяносто процентов актеров и актрис спиваются или живут в нищете.

– С чего ты взяла?

– Все знают.

– Но если все знают, то почему театральные училища все равно переполнены?

– Потому что мизерная часть состоявшихся актеров не перестает хвастаться тем, как они красиво живут.

– Это ты так думаешь или твоя мама?

– Мы обе так думаем.

– Моя мама тоже считала, что в кулинарный колледж идут только девочки. Но, как видишь, ошибалась.

– Твой пример не равноценен. Вот если бы, учась в колледже, ты стал превращаться в девочку, тогда да. – Наташа аккуратно просунула пальцы в мою руку и внимательно посмотрела.

– Что такое? У меня что‑то с лицом?

– Пытаюсь понять, что изменилось.

– А что-то изменилось?

– Ага. Не на лице, а в тебе что-то изменилось. Ты выглядишь другим.

– Каким?

– Не понимаю. Не таким осторожным, что ли.

– Осторожным? Не знал, что выгляжу осторожным.

– Ты всегда держишь дистанцию. Со всеми – не только со мной. А сейчас я ее не чувствую, и это удивительно и непривычно. Как будто мы настоящие друзья.

Казалось, я уже неплохо ее изучил, но по-прежнему умилялся искренней и подкупающей простоте.

– Это хорошо?

– Это здорово! – Она остановилась, словно хотела что-то сделать или сказать, но потом передумала и потянула меня за руку: – Зайдем в магаз?

В квартире у нее царил идеальный порядок. Особенно на кухне. Там и раньше было чисто, но теперь все сияло, блестело и благоухало моющими средствами.

– Ты всю ночь убиралась, что ли? – удивился я.

– Не всю. Только до трех. – Наташа была довольна произведенным эффектом.

– А зачем?

– Затем, чтобы тебе было приятно здесь готовить.

– Наташ, – я с укором покачал головой, – я и раньше здесь нормально готовил. Необязательно так стараться для меня.

– Обязательно, – безапелляционно отрезала она. – Это я не для тебя, а для себя делаю. Потому что мне приятно, когда приятно тебе.

От этих слов в животе у меня пронесся холодок, всколыхнув воспоминание о поцелуе, после которого она сказала, что будто прокатилась на карусели.

– Ты чего? – забеспокоилась Наташа. – Ну хочешь, я здесь все испачкаю, чтобы тебе привычнее было?

– Не нужно. – Я рассмеялся. – Все отлично.

– Тогда скажи, о чем ты подумал. Пожалуйста, очень тебя прошу. Не хочу, чтобы ты снова стал осторожным.

– Да так. – Я опустил взгляд, словно опасаясь, что она прочтет ответ в моих глазах. – Это к делу не относится.

– Нет, скажи! – Уперев руки в бока, она грозно посмотрела исподлобья и тут же расхохоталась. – Ну правда. Мне очень нужно это знать, чтобы понимать тебя правильно.

– Вспомнил, как ты зажала меня в лифте, – пошутил я, но сердце взволнованно застучало.

– Вот блин. – Ее улыбка съехала вниз. – Это больше не повторится. Обещаю. Клянусь! Знаю, ты мне не веришь, что вполне справедливо, но сейчас…

– Перестань извиняться. Все в порядке.

– Точно?

– Абсолютно. Если захочешь, можешь повторить.

Наташа недоуменно застыла.

– То есть ты не против, если я тебя еще раз поцелую?

– Не против. – Я взял ее за руку.

– Но… – Казалось, она не может поверить, что поняла меня правильно.

Тогда я сам притянул ее к себе, обнял и поцеловал уверенно, с полным рассудочным спокойствием, все для себя окончательно решив.

– Можно я кое-что спрошу? – тихо сказала Наташа. – Если не захочешь, не отвечай.

– Можно.

– Я тебе правда нравлюсь? Или просто так уже достала, что ты сдался?

Я улыбнулся:

– И то и другое.

– Достала, да? Понятно. Но пусть. Это того стоит. – Она мечтательно вздохнула. – А кто тебя учил целоваться?

Я пожал плечами:

– Да я уже и не помню.

– А я тебя обязательно вспомню. Клянусь. Пусть меня хоть через сто лет спросят, кто меня учил целоваться, я сразу скажу, что это ты.

– Ладно. – Я снова потянулся к ней. – Тогда продолжим?

И тут вдруг Наташа смутилась, растерялась, заерзала на стуле:

– Ну да, но… Это все так неожиданно…

– Очень неожиданно, – хмыкнул я. – Прям неожиданнее не бывает.

– Мы собирались готовить плов.

Резко вскочив, она принялась открывать кухонные шкафчики, хотя пакет с продуктами так и остался лежать неразобранным на полу.

Не вставая со стула, я поймал Наташу за руку и усадил к себе на колени. Она вся напряглась.

– Давай просто договоримся, что если в следующий раз тебе захочется меня поцеловать, то можешь это делать без стеснения.

– И все?

– И все. Теперь можно и плов.

Наташа медленно поднялась, постояла секунду и, тут же обхватив ладонями мое лицо, крепко прижалась губами к моим губам.

– Вот, – рассмеялась она, отстраняясь. – Уже захотелось.

Мы приготовили плов, а потом смотрели какой-то сериал, только ни его название, ни сюжет я не запомнил, потому что все три серии бездумно гладил ее по волосам и, казалось, впервые за последние полгода успокоился.

Глава 33

Алик объявился на другой день. По правде говоря, я еще немного сомневался, что историю о его нападении Наташа не выдумала. Но, как выяснилось, не выдумала.

– Ну привет. – Он выпрыгнул из машины каршеринга, припаркованной возле Наташиной школы. – Я тебе звоню, звоню, а ты не отвечаешь или сбрасываешь.

– Я была занята. Прости, – с несвойственной ей неуверенностью принялась оправдываться Наташа.

– И чем же?

Алик направился к ней, будто не замечая меня.

– Привет! – Я заслонил ее собой. – Что тебе надо?

– О, Чёртов, и ты здесь? Подожди-ка в сторонке, нам с Наташей пошептаться нужно.

– Пошепчись со мной. – Я с вызовом шагнул вперед.

– Ой, нет. – Алик скривился. – Даже не упрашивай, я парнями не увлекаюсь.

– Короче, – я толкнул его в грудь, – либо ты сейчас же уезжаешь и больше никогда здесь не появляешься, либо мы идем в полицию и пишем заявление о твоем сталкерстве и нападении.

– Так я и думал. – Чуть сдав назад, Алик рассмеялся. – Ничего сам не можешь. Ты еще маме пойди пожалуйся. Наташ, это его собственная инициатива или ты попросила? Спорим, что ты? Сам он не осмелился бы. Но ты меня прости, больше подобное не повторится. Только не подумай, что я это говорю из-за Чёртова. Нет. Я сам сожалею. Клянусь. Ща, погоди. – Он быстро зашагал к машине.

Наташа потянула меня за руку:

– Давай сбежим?

– Нет, – отрезал я. – Сбегать я точно не собираюсь. Просто не уверен, будет ли толк от того, что мы подеремся. Алик настырный и нарочно дразнит. Но не волнуйся, тебя он и пальцем не тронет.

– Скажи ему про Олега, – посоветовала Наташа. – Помнишь, он рассказывал про брата, который разбился? Алик как-то упоминал, что Олег– единственный, чье мнение его когда-либо интересовало.

Алик взял из машины букет и уже возвращался.

– Ладно. Ща решим, – пообещал я.

– А с цветами что?

– Лучше не бери.

– Зря стараешься. – Я преградил Алику дорогу. – Ты опоздал. Наташа – моя девушка, и твоя навязчивость неприятна нам обоим.

– Твоя девушка? – Алик сделал вид, что удивлен. – Интересно, с каких пор?

– С недавних. Но ты не можешь с этим не считаться.

– Ой, да перестань. От того, есть ты или тебя нет, ничего не меняется. Я пришел, забрал у тебя Еву, так ты даже не рыпнулся. И сейчас будет то же самое, если Наташа меня простит, конечно. – С мерзкой ухмылочкой он протянул ей букет белых роз, но я ударил по руке, и цветы выпали.

– Что значит «забрал Еву»? Где она?

– Подними то, что уронил. – Улыбка мигом сменилась гримасой раздражения.

– Скажешь, где Ева, подниму.

Мы стояли на расстоянии шага, и ударить первым мог любой из нас.

– То есть предлагаешь обмен? Правильно ли я понимаю? – Алик посмотрел на Наташу. – Слышала, да? Он собирается обменять тебя на Еву.

– Я такого не говорил!

– Ты уж определись, Чёртов, кто тебе на самом деле нужен. Может, и впрямь договоримся?

Я схватил его за куртку на груди и притянул к себе:

– Где Ева?!

Самообладание покидало меня со стремительной скоростью, кто‑то дикий и страшный во мне уже жаждал немедленной расправы.

Обхватив меня за шею, Алик наклонился к моему уху и прошептал:

– В моей постели.

Я ударил его в живот, оттолкнул и уже замахнулся, чтобы двинуть в челюсть, но тут на поднятой руке повисла Наташа.

– Пожалуйста, не нужно. Там моя учительница по английскому идет. У меня будут неприятности.

– Хочешь, прокатимся? – вдруг предложил Алик, кивнув на машину. – Поговорим.

– Давай. – Я направился к кару, а он задержался: поднял розы, сунул их Наташе и что‑то тихо сказал, потом догнал меня; заскочил на водительское сиденье и завел мотор.

– Куда поедем?

– Без разницы.

– Отвезти тебя к Еве? – Он поправил зеркало заднего вида. – Не, я шучу. Это было бы слишком просто.

Во мне все еще кипело.

– К чему весь этот цирк?

– Что ты? – Алик рассмеялся. – Цирк – это святое.

В отличие от меня, он пребывал в прекрасном расположении духа, ему очевидно доставляли удовольствие подобные сцены.

– Ты, вообще, понимаешь, что напал на Наташу? Что это за гранью нормальности? И что, даже если бы у меня ничего с ней не было, мне бы пришлось за нее вступиться!

– Вступиться. – Он прыснул. – Наташа сильно преувеличивает. И, возможно, переносит на меня свои фантазии. Ты, кстати, подумай об этом.

– Как бы то ни было, отстань от нее. Ты же не хочешь, чтобы она свои фантазии в полиции рассказывала?

– Да что ты мне все полицией угрожаешь? Детский сад, ей-богу. Тебя совсем не учили самостоятельности? Или ты только с подсказками можешь? Ладно. Помогу чуток. Ты когда-нибудь играл в игры с нелинейным сюжетом? Те, где твое решение определяет финал. Так вот, настал момент выбора: по какой ветке мы двинемся дальше. Вариант первый: ты отказываешься от Наташи и выбираешь Еву. Тогда ты продолжишь квест, и, если очень попросишь, я дам подсказку, но, когда ты найдешь Еву, предстоит схватка с финальным боссом. Вариант второй – ты выбираешь Наташу, и испытания начинаются прямо сейчас. Выдержишь – получишь право ответного хода. И так пока кто-то не сдуется. Стоп-слово – «дофамин». Можешь подумать минут пять. Нет, ладно, десять. В данный момент я никуда не тороплюсь.

– Я не буду думать. И ни в одну из твоих игр играть не собираюсь.

– Так не получится. Просто прими это как данность. Кем-то обязательно придется пожертвовать.

– Ева скоро вернется сама. Наташа тебя боится. Потому заканчивай страдать фигней.

– Куда это Ева вернется? – Алик нахмурился.

– Ты об этом не знаешь, и это лишний раз доказывает, что она не с тобой. Я уже понял, ты – злопамятный и тебе нужны не извинения, а месть. Но не будь жалким. Не вмешивай девчонок. Давай как-нибудь между собой разберемся.

– Как разберемся? Сыграем в камень-ножницы-бумага? Или монетку подбросим? Ты просто не понимаешь, как это работает. Результат не имеет значения. Важен процесс.

– Если результат не важен, то почему тебя беспокоит финал «Дофамина»?

– Внимание! Даю подсказку. – Алик скорчил придурковатое лицо. – Если бы это был не ты, я бы не расстроился.

– А что со мной не так? – Я настолько удивился, что даже немного успокоился. – Мы ведь хорошо общались в лагере.

– Все, Чёртов, ты меня достал! Как можно быть таким скучным и дотошным?

Резким движением Алик крутанул руль, и я едва не треснулся головой о дверь. Но стоило вернуться в прежнее положение, как машина рывком затормозила, и меня снова тряхнуло. Алик прибавил газу. Мы промчались метров двести по шоссе, и он с юзом свернул во двор. Счастье, что единственные прохожие, попавшиеся нам на пути, шли по тротуару. Проскочив через двор насквозь, Алик выехал на заснеженную, но пустую улицу и принялся вилять из стороны в сторону зигзагами.

Естественно, мой желудок возмутился, но лучше было протошниться в арендованной Аликом машине, чем пожаловаться. Крепко сжав челюсти, я молча терпел, так что ему самому вскоре надоела болтанка и он попросту остановился посередине дороги.

– Почему у тебя нет своей машины? – как ни в чем не бывало спросил я.

– Есть. Но она в розыске.

– И ты тоже в розыске?

– Нет. Только машина. Отец подлянку решил устроить.

– За что?

Сзади с грохотом подкатился мусоровоз. Но Алик и не подумал отъехать.

– Меня мама любит, а отец – ненавидит. Он всегда любил Олега больше и до сих пор считает, что я виноват в его смерти. А я не виноват. Я сам чуть не погиб. Но на меня отцу плевать. А мама все понимает. Она – солнце. Самая лучшая.

– А то, что ты пьешь эти свои таблетки, от которых я в иной мир чуть не отъехал, тебе не мешает водить? Так можно?

– Можно.

– Я хочу знать, за что ты на меня злишься.

Водитель мусоровоза требовательно посигналил.

Алик высунул руку в окно, показал ему средний палец и медленно повернулся ко мне:

– Простота хуже воровства, Чёртов.

Сигнал мусоровоза заглушил его последние слова. Переспрашивать я не стал. Меньше всего Алик был настроен что‑либо пояснять.

С трудом подавив желание немедленно выйти из машины и уйти, потому что это не решило бы ничего, я, неожиданно для себя, произнес странную вещь:

– Поехали летом в «Дофамин»? Там тебе представится масса возможностей отомстить мне.

Алик заинтересованно посмотрел:

– И ты поедешь?

– Если прекратишь докапываться до Наташи, то поеду. Клянусь.

Из мусоровоза вышел водитель и направился к нам. Дождавшись, когда он поравняется с дверью, Алик тронулся с места. Отъехал немного и остановился.

– Я подумаю, – ответил он мне. – Звучит соблазнительно, но ждать долго.

– Оно стоит того. – Чувствуя, что наконец отыскал к нему подход, я похлопал Алика по колену. – Как там Гена говорил? Дофамин – это всегда только про будущее? Ожидание и предвкушение?

– Завтра я уезжаю в Питер на съемки, когда вернусь, скажу, что решил.

Водитель мусоровоза снова шел к нам. Впереди показался грузовик. Алик достал баночку со своими таблетками, закинул одну в рот и, не запивая, проглотил. Машина медленно покатилась и выровнялась по своей полосе.

– Последний вопрос, – сказал я. – Это же ты попросил Лару подмешать мне таблетку в пиво? Нарочно, чтобы познакомиться с Евой и Наташей?

– Не. Я сам это сделал. Саня рассказывал, как ты отлично проводишь время. Захотелось взглянуть хоть одним глазком.

Мусоровоз догнал нас, пристроился на хвосте и принялся остервенело гудеть.

– Саня не мог рассказать. Я никому про это не говорил.

– Значит, были другие причины. – Он подмигнул. – У тебя есть неделя до моего возвращения. Подумай, покрути – неважно, хочешь ты того или нет, но ты уже в моей игре.

Алик вдавил педаль в пол, и мы за пару секунд оставили мусоровоз далеко позади.

Митя хандрил. Слонялся по квартире с хмурым видом, демонстративно изображая страдальца.

Но мне было не до него. Ситуация с Аликом коробила. Я уже проклинал себя за обещание поехать в «Дофамин», но так хоть появилась надежда избавиться от него до лета. Хуже всего, что я совершенно не понимал, как бороться с подобным.

Если не считать Наташиного рассказа о том, как он до нее домогался, предъявить ему, по сути, было нечего. Да и Наташины слова легко поставить под сомнение. И потом, намерение не есть действие, а завуалированную угрозу невозможно доказать. Но с Аликом определенно было что‑то не так.

– Убиваешься по Кулешовой?

Брат уже в третий раз прошел мимо меня, вздыхая, будто столетний дед.

– Не. Тухло просто.

– Сделай уроки.

– Завтра суббота.

– Поиграй.

– Не хочу.

– Посмотри что-нибудь.

– Тоже не хочу.

– Почитать глупо предлагать?

– Мне нужно что‑то живое, активное. А не вот это все. – Он обвел комнату рукой. – Чувствую себя как в тюрьме.

– Хочешь, приготовим что-нибудь?

– Не.

– Уборка?

Митя недовольно фыркнул:

– Тебе хорошо прикалываться. Ходишь где хочешь, развлекаешься.

– М-да, – хмыкнул я, подумав про Алика, и тут вдруг пришла гениальная мысль: – Слушай, если тебе скучно, можешь помочь?

– Картошку чистить не буду.

– Нет. Другое. В общем, есть один чел, который меня допекает. Очень сильно. Угрожает, можно сказать. Нужно про него что-нибудь нарыть. Поможешь? Ты же умеешь такое.

– Угу. – Митя задумался. – Я вроде тебе еще запись расшифровать обещал.

– Какую запись?

– Ну ту, когда ты Еву искал.

– А, да, точно. Но это попозже. Сначала про парня этого. Зовут Алик Белоусов. Вроде каскадер, когда-то был акробатом. Это все, что я знаю. Фотку сейчас покажу.

Я полез в телефон.

– А возраст?

– Вроде двадцать два.

– А что мне за это будет? – включил Митя детскую манеру торговли.

– Тебе не будет скучно, и, возможно, ты спасешь брата.

– От чего?

– Если бы я сам знал!

– Ну ок, – согласился Митя, садясь за стол и открывая свой ноут. – Что ж, Алик Белоусов, берегись, сейчас мы про тебя все выясним: кто ты и что с тобой делать.

Глава 34

В субботу Наташа повела меня в Сокольники кормить белок. То была ее любимая зимняя традиция, оставшаяся «со времен папы». Она вручила мне целлофановый пакетик с кусочками яблока, «Юбилейного» печенья и сухофруктами.

– Ты знаешь, что белкам ни в коем случае нельзя фисташки, миндаль и жареные семечки? Про чипсы и шоколад я вообще молчу. Но люди часто кормят их всякой дрянью, от чего они могут погибнуть. Забавно, что белки постоянно все запасают, но проблема в том, что они почти сразу забывают, где спрятали свои припасы. Поэтому, бывает, голодают, даже хорошо подготовившись к зиме. Я раньше зоологом хотела стать, изучать поведение животных, но потом решила, что экология важнее. Ведь какой толк изучать поведение, если многие виды животных вымирают, не в состоянии приспособиться к тому, какие условия создает им человек? А ты что думаешь?

– Помнится, ты говорила, что не любишь животных.

– Да, но когда они живут в доме. – Наташа светилась.

Ей очень шел мороз: легкий румянец, покрасневший кончик носа, яркие, словно напомаженные губы, которые так и тянуло поцеловать.

– Но, если честно, я думаю, что если у тебя есть актерский талант, то ни в коем случае нельзя его хоронить даже ради спасения редких видов.

Сдвинув брови, она посмотрела с наигранной строгостью:

– Перестань. Я уже все решила. Я хочу быть полезной и нужной, а не жить ради себя.

– Значит, ты признаешь, что если бы мир не нуждался в твоем участии в его судьбе, то для самой себя ты бы стала актрисой?

– Просто у меня это хорошо получается. Вот и все. Признайся, Елена Владимировна велела тебе поговорить со мной.

– Да, она намекнула, но я и сам видел и вижу, что тебе это надо. Внутренне надо. Ты ведь когда рассказываешь свои небылицы, ты как будто играешь роль. Помнишь, ты рассказывала про Маленькую разбойницу и Русалочку?

– Спасать мир от грязи важнее!

– Но если ты станешь крутой и известной актрисой, то расскажешь о проблемах экологии гораздо большему количеству людей. И они тебя послушают! Ты сможешь организовать благотворительный фонд или сама финансировать экологические проекты. И это будет намного эффективнее, нежели устроиться работать на промышленное производство, чтобы следить за правильной утилизацией отходов.

– То, что ты сейчас говоришь, звучит как мечта. – Рассмеявшись, она прижалась к моему плечу и тихо прошептала: – Мне тебя очень не хватало! Так здорово, что мы встретились и в этой жизни!

– Как твое ухо? – Этот вопрос я задавал ей регулярно, переживая, что она все время носит легкую Евину шапку, но Наташа в очередной раз отмахнулась:

– Все в порядке. Забудь о нем. Я уже забыла. И завтра хочу на горку.

– Ты уверена, что не случится осложнений?

– Все, что могло случиться, уже случилось. А потому живем дальше как ни в чем не бывало!

Ее слова меня успокоили, и вдаваться в подробности я не стал.

Белки, а их собралось не меньше пяти, бойко брали корм у нее прямо с ладони, а схватив, шустро улепетывали на дерево, размахивая рыжими хвостами.

Свой пакет я так и не раскрыл – мне гораздо больше нравилось наблюдать за Наташей, чем за пушистыми зверьками. Как она разговаривает с ними, предлагая выбрать кусочек побольше, как журит самую прыткую и бойкую белку, подбегающую за едой чаще остальных, как щелкает языком, подзывая ее более осторожных товарищей, как хохочет над гонками, которые они устраивают в кронах деревьев.

На соседнюю ветку опустилась большая ворона, по ее хитрому взгляду я понял, что она примеряется стащить кусок у какой-нибудь незадачливой белки, и стал кидать ей яблоки из своего пакета, чем приманил еще двух ворон. За ними прилетела стайка воробьев, которых яблоки совершенно не заинтересовали, но зато печенье пошло «на ура».

Мы кормили скачущую и летающую живность около часа, и обратили внимание на время, только когда оба пакета опустели.

– А теперь идем пить чай, – объявила Наташа с чувством выполненного долга. – Здесь в одной палатке есть обалденный шиповниковый чай. Ты любишь шиповниковый чай? Очень вкусно пить его на морозе.

Ничего необычного не происходило. Мы гуляли в парке, как и десятки прочих юных парочек в субботний день, и я не переставал задаваться вопросом: «А что, если все это время я любил Наташу, но думал, что люблю Еву?» Ведь порой мне вдруг начинало казаться, что это Ева кормит белок, поит меня шиповниковым чаем и рассказывает о том, как мы были вместе в прошлой жизни. Прежде ни одна девушка не вызывала во мне столько тепла, нежности и желания никогда не отпускать, но я все никак не мог понять, кто она: Наташа или Ева?

Вечером позвонила Инна и позвала на кейтеринговый выезд на три дня подряд со среды по пятницу: нужно было обслужить какие-то дорогущие тренинги с банкетом.

Конечно же я согласился, деньги обещали немаленькие, хотя перспектива провести три дня с Инной удручала. Однако если для нее в моем сердце места совсем не осталось, то новый сон с участием Евы всколыхнул утихающие переживания.

На этот раз мне снилось просто повторение тех дней, когда мы с ней снимали ковер и разбирали барахло Егора Степановича. Смеялись и кидались друг в друга мокрыми тряпками. Я держал Еву, пока она снимала штору, и чувствовал сандаловый запах ее благовоний.

Она рассматривала линии на моей ладони, а я мечтал только о том, чтобы ее поцеловать. Мы стояли перед запертой соседней комнатой и придумывали способы открыть дверь. И в тот момент, там, во сне, я был переполнен счастьем и недоумением: с чего я вдруг решил, что Ева пропала? Вот она здесь, со мной, солнечная, теплая, кокетничающая и сама же хохочущая над этим.

Я проснулся, утопая в поту и разочаровании. Крепко зажмурившись, попытался снова заснуть, чтобы вернуться обратно, но вместо этого выдавил из уголков глаз капельки слез. Виски намокли, и я вскочил, страшно разозлившись на себя. Благо брата в комнате не было. Я с силой похлопал себя по щекам и залпом выпил половину стоявшего на тумбочке стакана воды. Схватил Оша и несколько секунд гипнотизировал его, пытаясь отвлечься. Затем отправился в ванную и, как советовала когда-то Ева, принял ледяной душ.

Холод воды настолько обжигал кожу, что думать ни о чем было невозможно. Голова прояснилась, тело наполнилось силой.

Я вспомнил о горке, куда мы собирались с Наташей, о том, что Ева меня больше не интересует, а еще – что я бесчувственный и вдобавок Наташин соулмейт.

Митя рвался пойти кататься с нами, но мама не пустила его, несмотря ни на какие мольбы. Зато он милостиво договорился со знакомым, согласившимся одолжить нам второй тюбинг.

Днем горка кишела детьми. Они кричали, визжали и хохотали, заглушая музыку из динамиков. Внизу, там, где кончалась горка, образовалась не рассасывающаяся куча-мала из санок и тюбингов. Едва крайние успевали отойти, тут же подъезжали следующие саночники, выдавливали тех, что оказались посередине, и занимали их место. Время от времени кто-то из родителей вмешивался, разгоняя веселую толчею, но дети тут же снова сбивались в галдящую кучу. Чуть поодаль катались подростки, и людей здесь было значительно меньше, поскольку носились они быстро, рисково, по несколько человек на санках или на досках, устраивали толкотню и импровизированные бои на тюбингах. То и дело пролетали снежки и стоял заливистый девичий хохот.

Наташа вписалась в эту обстановку идеально. Извалявшаяся в снегу, со сползшей на глаза шапкой, смеющаяся и разгоряченная, уже через десять минут после того, как мы пришли, она познакомилась с компанией ребят, записывающих на камеру постановочное видео. Ребята попросили ее проехать несколько раз в одном и том же месте – они переснимали неудачные дубли, и Наташа охотно согласилась. А когда узнала, что это будет кино, увлеклась по полной, принимая активное участие во всех сценах, отведенных под массовку, куда затащила и меня. От подобных увеселений восторга я не испытывал, но ради нее очень старался держаться дружелюбно.

Парня с камерой звали Егор, он руководил процессом съемок и похвастался, что учится во ВГИКе на режиссерском. А исполнительницей главной роли в его фильме была девушка Настя – худощавая длинноволосая блондинка со страдальческим выражением лица. Она все время повторяла «У меня ничего не получается», и приходилось переснимать одно и то же по десять раз. Егора это ничуть не смущало, казалось, съемки затеяны только ради Насти, потому что еще двое их приятелей, высокий здоровяк Влад и ворчливый очкарик Марков, были весьма недовольны происходящим. Они постоянно переругивались с Егором, Настей и между собой, но с появлением Наташи дело у них пошло веселее.

Наташа пылала энтузиазмом и, объявив им зачем-то, что ее старший брат – каскадер, смогла рассмешить даже зануду в очках, исполняя нелепые маневры и комические падения с тюбинга.

Я не мешал и, скатившись пару раз с горки на камеру, терпеливо ждал в стороне, пока ей не надоест эта игра. Но, заметив, что Влад проявляет к Наташе чрезмерный интерес, предлагая в четвертый раз переснять эпизод, как он бросает ее в сугроб, просто подошел к ней, взял за руку и увел.

Наташа не расстроилась. Мы перешли на детскую горку, еще немного покатались и выдвинулись ко мне домой – есть мамин гороховый суп, который мама готовила неправильно: без добавления томатной пасты. Но стоило нам немного отойти, как неожиданно нас догнал Егор и попросил Наташу оставить ему свой контакт, чтобы прислать готовый фильм. Наташа запросто продиктовала телефон и пожелала удачи в съемках. Я от пожеланий воздержался.

– Извини, пожалуйста. – Наташа подхватила меня под руку. – Я больше не буду так себя вести. Я же вижу, что ты расстроился и тебе за меня стыдно.

– Ничего подобного.

– Не спорь. Я знаю, что иногда веду себя по-детски. Больше это не повторится.

– Пусть повторяется. – Высвободив руку, я положил ее Наташе на плечо. – Мне приятно смотреть, как ты веселишься, но этим псевдокиношникам тоже понравилось.

Она вопросительно подняла голову.

– Да-да, я ревную, – со смехом признал я. – Теперь точно.

В квартире вкусно пахло жареным луком и копчеными колбасками. Я затащил тюбинги, хлопнул дверью. Наташа сняла шапку, расстегнула пуховик. Включился свет, и только тогда мы смогли увидеть молча стоящего посреди коридора Митю с взволнованным и одновременно загадочным выражением лица.

– Че такое? – Я насторожился. – Только не говори, что тебя в полицию вызывают.

Митя приложил палец к губам:

– Я кое‑что узнал о том, о чем ты меня просил.

– Про Алика? – предположил я.

– Угу.

Наташа с любопытством посмотрела на меня.

– Он действительно участвует в съемках, был акробатом, пока не упал, родом из Питера, но потом его семья переехала в Москву. Возможно, чтобы его лечить.

– Странно, – сказала Наташа. – Он говорил, что жил в маленьком поселке, где, кроме акробатики, заняться было нечем.

– У него есть машина – черная «Киа Кирато» и девушка, которую он то называет «куколка», то объявляет причиной своих психических расстройств. У его родителей вроде бы три добермана.

– Идите мойте руки, – закричала с кухни мама. – На плите все горячее.

– Пока ничего особенно полезного, – сказал я. – И как ты все это узнал?

– Тебе всё расскажи. – Митя, явно красуясь перед Наташей, набивал себе цену. – На самом деле, если выяснить сетевой ник, то открывается множество дверей. Люди редко используют много разных ников – обычно максимум три. Под ними они пишут на форумах, в чатах, оставляют комментарии к постам. Искать довольно муторно, но реально найти интересные подробности.

– А про Олега там что‑то есть? – спросила Наташа. – Мальчика, который с ним выступал?

– Про Олега ничего не встречал.

– Поищи еще, пожалуйста, – попросил я. – Может, адрес его родителей получится найти? И продюсерский центр, который привлекает его к съемкам, тоже узнай. Нам нужны любые каналы.

– Я не понимаю, что за совет в Филях! – Мама вышла в коридор, уперев руки в бока. – Сначала обед, а болтовня потом! Так!

Она вдруг с подозрением уставилась на меня.

– Почему ты такой красный?

– Катались на горке.

– Нет. Ты по-другому красный, и глаза блестят. – Она шагнула ко мне и приложила ладонь ко лбу. – Все понятно. Температура. Марш в кровать. Мы тут сами разберемся.

Пока мама не сказала слово «температура», я чувствовал себя совершенно нормально, но как только она его произнесла, с полной ясностью ощутил, что так оно и есть.

Глава 35

Скорей всего, я заболел не из-за горки, а подхватил вирус в метро или в магазине. В это время года возможностей хоть отбавляй. А еще вероятнее, дело было в ледяном душе.

Температура подскочила резко и сразу до тридцати девяти. Но мама тут же, припомнив Наташино ухо, наложила пожизненный запрет на походы на горку. Митю немедленно отселили в гостиную, мне выдали маску и кучу лекарств.

Мама всегда очень беспокойно переживала наши болезни. Ее особенно сильно тревожило, что может «слечь» вся семья. Как-то раз, давным-давно, когда мы с Митей ходили в детский сад, такое случилось, с тех пор она вспоминала о том периоде с ужасом и, сколько мы ни заверяли, что бояться нечего, потому что мы уже не маленькие и в состоянии позаботиться не только о себе, но и о ней тоже, слушать ничего не хотела.

Поездка на кейтеринг накрывалась, встречи с Наташей тоже, успокаивало только, что Алик уехал из Москвы и моя охрана Наташе пока не требовалась.

Провалявшись весь понедельник в полусознательном состоянии, измученный бредом, ознобом и головной болью, испытывая отвращение при любой мысли о еде и едва находя в себе силы дойти до туалета, я впервые с воскресенья взялся за телефон, намереваясь написать Инне, чтобы она срочно искала мне замену, но неожиданно передумал.

Вероятно, в здоровом состоянии столь сумасшедшая идея вряд ли посетила бы меня, но в расплавленном мозгу картины прошлого перемешивались с возможным будущим и выдавали непредвиденные варианты. Одним словом, я вдруг решил, что раз поехал в «Дофамин» вместо Мити, когда он болел, то теперь он обязан подменить меня на кейтеринге.

Тогда мне показалось это естественным и само собой разумеющимся.

О чем я немедленно написал брату.

В тот момент Митя находился в школе, но на перемене перезвонил:

– Ты чего? Как я тебя заменю? Ты же профи, а я – никто.

– Я тебе все объясню. – Говорить было тяжело, голос сел. – Никто не узнает. Считай, обычная практика, на которой дают самые примитивные задания вроде мытья моркови или взвешивания продуктов. За три дня заплатят двадцатку, а то и больше. Плюс проживание и еда за их счет. Не дури, соглашайся. Меня, между прочим, когда выпихивали в «Дофамин», даже не спросили.

– А как же школа?

– Скажешь, заболел.

– А мама?

– Беру ее на себя. Спорим, она только обрадуется возможности выгнать тебя из «заразной» квартиры?

– А подруга твоя? Инна? Она же поймет, что я – это не ты.

– Когда поймет, будет поздно. Не волнуйся, она тебе поможет. В целом Инна неплохой человек, когда не вредничает.

– Звучит как подстава.

– Вообще нет. И главное, никакого тухляка. Развеешься, потусуешься, познакомишься с новыми людьми. Чем не «Дофамин»?

– Ты уверен, что это нормально?

Я уже понял по голосу, что Митя согласен.

– Деньги разделим пополам. Отложишь себе на лагерь.

– Ну хорошо, – сдался он. – Но дома еще поговорим.

Во время разговора я еще старался держаться бодро, но, закончив, рухнул без сил. А потому и голосовое сообщение Наташи нашел спустя два часа после того, как она его отправила.

«Как ты, Ян? Я волнуюсь. Очень хочется навестить тебя, но боюсь заразиться. Ты же знаешь, мне нельзя болеть. Но зато у меня скоро появится для тебя один очень крутой сюрприз.

Напиши хоть что-нибудь. Не можешь писать, позвони. Или наговори. Все что угодно. Мне бы просто услышать твой голос.

У меня все в порядке. Мама приехала. Когда поправишься, я вас обязательно познакомлю. Пора бы уже, да?»

«Привет, – прохрипел я в ответном голосовом. – У меня все норм. Скучаю».

Отправил и бездумно принялся листать фотографии из галереи. Последние – танцы Евы и Наташи на Рождество. С тех пор прошло всего-то полмесяца, а по ощущениям, картинки из другой жизни. Совсем короткой, но счастливой жизни до появления Алика и ухода Евы.

Гадание на воске: одно Наташино крыло, моя звериная лапа, глинтвейн, переливающийся в сиянии свечи, утка в апельсинах.

Фотографии из квартиры Евы. Вещи из ее сумочки: Падающая башня, брелок с котиком, книга Коэльо…

На этом месте я остановился. Лежал, глядя невидящим взглядом в потолок, вспоминал, как метался тогда. Отыскал аудиозапись телефонного разговора Евы.

Я так и не спросил ее, с кем она говорила.

Прокрутил один раз обрывочный разговор, и вместо того, чтобы пытаться разобрать слова, произносимые Евой, я запустил в «Яндексе» песню, которую он обрывает, и слушал подряд все варианты ее исполнения.

Oh I, I just died in your arms tonight

It must have been something you said

I just died in your arms tonight…

Там, где небо сходится с землей, прядут бабы тонкими нитями серебристые облака, шелестом листьев судьбу предсказывают. Волнами травы золотые колышутся. Всколыхнется чувство в груди непонятное – легче ветра становится, опустится – тяжелей земли.

Кто-то, вырывая меня из небытия, дотронулся до плеча.

Митя стоял надо мной в медицинской маске и с градусником в руках:

– Тебе что‑то принести? Еду? Чай? – Он протянул градусник.

– Что ты решил с кейтерингом?

– Да поеду, поеду, успокойся.

– Хорошо. – Я снова прикрыл глаза. – Возьми визитку компании в столе в верхнем ящике. Завтра нужно быть там в восемь. Выдадут одежду и отвезут на место. Инне просто расскажи все как есть. Вали на меня. Разберемся.

– Угу. – Брату явно не нравилась эта затея, но спорить он не стал.

– И… Можешь все-таки почистить ту запись? Мне показалось, Ева сказала «Ян».

– Ладно. – Не уточняя, о какой записи идет речь и кто что сказал, Митя тяжело вздохнул: – Я там еще про Алика кое‑что выяснил.

– Что?

– Похоже, он псих.

– Я это и без тебя знаю.

– Нет. Реальный псих. Состоит на учете уже лет пятнадцать. На одном медфоруме нашел, он там задавал вопрос, можно ли с его диагнозом получить права, и ему рассказали, как это сделать.

– Что за диагноз?

– Шизофрения.

– Что? – Я резко привстал, и в голове поплыло.

– Все, лежи. Потом обсудим.

Митя вышел из комнаты раньше, чем я успел возразить.

Вот это да! У Алика шизофрения. С одной стороны, это все объясняло, но с другой… Я и не подозревал, что люди с подобными заболеваниями вот так спокойно живут среди здоровых. Но, так или иначе, эта информация была бесценна. Теперь хоть стало ясно, как от него отделаться.

Немного успокоившись, я уснул. Провалился глубоко-глубоко в беспамятство и очнулся лишь на следующий день, весь вспотевший, в промокшей насквозь постели.

На спинке стула возле кровати висело чистое полотенце, стоял полный стакан воды, рядом с ним блюдце с таблетками, а под Ошем лежала записка от мамы.

«Проснешься – прими таблетки, это утреннее. Дневные на кухне. И поменяй постель. Белье на Митиной кровати. Померишь температуру – позвони. И поешь обязательно! Митя уехал по твоему заданию. Напишет тебе».

Чувствовал я себя гораздо лучше, по ощущениям температуры не было, только горло сильно зудело. Зато появился голод и желание срочно помыться.

Послушно выпив оставленные мамой лекарства, я отправился на кухню, включил чайник, сунул хлеб в тостер и быстро принял душ. Похоже, кризис миновал, и я уже немного раскаивался, что отправил брата на столь рискованное предприятие. Но раз на часах было десять, а он до сих пор не вернулся, значит, у него все получилось.

Устроившись за кухонным столом с чашкой горячего чая и поджаристым тостом, я с опаской открыл Митины сообщения.

Первое из них брат написал еще ночью. К нему был прикреплен аудиофайл.

«Я почистил запись. Послушай сам». Сообщение сопровождалось испуганным смайлом с капелькой пота на лбу.

Второе было уже утреннее.

«Приехал на место. Но заходить стремно».

Третье:

«Кажется, прокатило. Инна сказала, что мы очень похожи».

Четвертое:

«Блин! Просыпайся. Меня распределили на сервировку. Как выглядит десертная вилка?»

Пятое:

«Уже не надо. Здесь хорошие ребята».

Выдохнув с облегчением, я вернулся к его первому сообщению и включил аудиофайл, начавшийся сразу с разговора Евы.

«Кажется, выключила. Тут все такое древнее, того и гляди развалится. А еще тараканы и ужасное кресло. Ужасное. И ковер нужно в химчистку отнести. – Она пошла на кухню, но теперь, хоть и едва слышно, можно было разобрать ее слова: – Представляешь, я встретила Яна из лагеря. Того самого. Показал мне, как дойти до квартиры. Он здесь рядом живет. Я позвала его прийти завтра. Пусть с ковром поможет. И перестановку сделаем. Почему? Да ладно, он добрый. Рвался помогать. Ты ревнуешь? Серьезно? Он просто старался быть хорошим. Не говори глупости! Ничего такого нет и не было. Мы просто купались. Я уже сто раз тебе говорила. За что? Я это прекрасно знаю. Да нет же, он скромно себя ведет. Какой же ты бываешь ужасный! Прекрати психовать! С ума сошел? Я уже заплатила за месяц. Скажу ему, чтобы не приходил. Ты – параноик! Если не перестанешь об этом говорить, я тоже начну представлять. Ну началось. Ты таблетки принимал сегодня?

Разговор так резко оборвался, что стало понятно: кто-то из них отключился.

Но через несколько секунд Ева заговорила снова. Только уже громче и раздраженнее:

– Алик, хватит! Тебе сегодня нужна двойная доза. Давай не сейчас.

Меня снова бросило в жар.

– Я не буду этого делать! Мне не за что ему мстить. Да, он мне нравится, но то, в чем ты меня обвиняешь, неправда. И вообще, я больше так не могу. Я устала. Еще немного, и мне придется согласиться с родителями. Да, я тебя люблю, но у всего есть предел. Вся моя жизнь перевернута из-за того, что я стараюсь помочь тебе, а ты этого не ценишь. Не смей мне угрожать! В этот раз я нашла надежное место и подсказок тебе не дам. У кого узнаешь? Она тебе не скажет. Если ты не перестанешь так со мной разговаривать, я заблокирую тебя и исчезну насовсем. В другой город перееду. Или даже в другую страну. Поменяю фамилию и…

Ева вернулась в комнату.

– …начну новую жизнь. Счастливую, настоящую, для себя. Конечно боюсь. Но тогда мне придется пойти на крайние меры. Ты же понимаешь, о чем я? – Голос приблизился к микрофону. – Вот черт, не на ту кнопку нажала».

Однажды Митя подарил мне на шестнадцатилетие огромную коробку. Она была завернута в подарочную бумагу, и о содержимом приходилось только догадываться. Водрузив ее на письменный стол, я принялся нетерпеливо сдирать упаковку. Успев за это время предположить, что внутри роликовая доска, гитара или набор хоккейной защиты, но когда раскрыл, то обнаружил еще одну коробку, тоже обернутую подарочной бумагой, а в ней еще одну и еще. Коробки, как матрешки, были вложены одна в другую, и догадки о том, что же внутри, стремительно менялись. В итоге, когда я добрался до самого подарка, комната оказалась завалена коробками, Митя счастливо хихикал, а я недоуменно держал в руках обычный ластик. Большего разочарования я не испытывал ни до, ни после этого дня.

Но вот теперь нахлынувшая горечь была схожа именно с тем ощущением, только в разы сильнее.

Потрясения, переворачивающего сознание, я не испытал, вероятно, глубоко в душе догадываясь о чем-то подобном, но обида, жгучая, беспомощная, детская, сдавила из без того больное горло. Перекрыла кислород, и дыхание сбилось.

Кто бы мог подумать, что у такого бесчувственного человека, как я, может случиться истерика? Потому что для того, чтобы снова начать дышать, мне пришлось расхохотаться; и смеялся я до слез, до икоты, до предательского озноба, неизменного предвестника поднимающейся температуры.

Глава 36

«Чем сильнее ты боишься чего-то, тем с большей вероятностью это и произойдет» – сказано в законах Мерфи. Но я придумал дополнение:

«Чем сильнее ты чего-то избегаешь, тем вероятнее окажешься в это втянут».

Теперь все складывалось.

Алик был тем самым братом Евы, которого она называла Востоком и от которого убегала. И конечно же, то, что они оба оказались в «Дофамине», не могло быть случайностью. Ева надеялась спрятаться от него в лесу, но он нашел ее. И, скорей всего, именно тогда, когда мы с ней отправились на озеро. Он видел наше купание, и это его взбесило.

Возможно, как и Салем, он рассчитывал застать Еву с Геной, но нашел со мной. Алик-то и ударил ее, а услышав приближение кураторши, исчез.

Почему Ева предложила мне самоволку с купанием, оставалось загадкой, но если она не знала об участии Алика в игре и бежала в «Дофамин» именно от него, то в этом могло и не быть какого-то тайного смысла. Если только она не собиралась похитить мою душу, как говорила Наташа.

Все смешалось. Нелепое, надуманное и игровое шло бок о бок с жестоким, жизненным и пугающим своей абсурдной мотивацией.

Тем не менее Алик взъелся на меня, главным образом из‑за Евы. Потому и рвался победить в игре, чтобы доказать ей свое превосходство. А с учетом его психического заболевания все это превратилось в некую навязчивую идею, целью которой было унизить меня, наказать, заставить раскаиваться – все что угодно, потому что удовлетворение от мести высвобождает дофамин и вызывает ощущение вознаграждения.

Я встретился с Евой в автобусе, и Алик разозлился. Можно было лишь догадываться, что именно он говорил ей по телефону, но идея с похищением явно принадлежала ему.

В этой истории оставалось множество белых пятен: кто Алик все-таки для Евы? Брат или любовник? Почему она вернулась после Нового года? Откуда Алик узнал, где находится квартира Егора Степановича? И если Ева сама сказала ему об этом, то для чего постоянно переезжала?

Обдумывать и осмысливать все это было слишком тяжело. Я даже переслушивать их разговор не стал. Я если не сломался, то выдохся. Опустошился.

Гораздо проще признать существование соулмейтов, чем принять иррациональную реальность дофаминовых адептов.

К счастью, мамины таблетки обладали успокаивающим и снотворным эффектом, поэтому я, перестелив постель, вскоре уснул. А проснулся уже в темноте и с чувством необъяснимого волнения, будто на плите что-то готовится, а я об этом забыл.

В квартире стояла тишина.

Телефон остался на кухне. Из-за того, что в нем была эта запись, прикасаться к нему было неприятно. Я и удалить ее не мог, и смириться с ее существованием сил не было.

За окном дворники скребли снег – идеальный саундтрек к тому, что творилось у меня на душе.

Пожалуй, стоило рассказать обо всем Наташе. Единственная возможность рассеять этот непроглядный душевный мрак.

Завернувшись в одеяло, я дошел до кухни, отыскал брошенный, хоть и ни в чем не повинный телефон и увидел уведомления о трех звонках от мамы и одном от Алика.

Пульс тут же забился в висках.

Что ему нужно? Неделя еще не прошла. К выяснениям отношений я был совершенно не готов, но все равно немедленно перезвонил ему.

– Обстоятельства изменились. Пришлось никуда не ехать, – сразу сообщил Алик. – Продолжим? На чем мы там остановились? Ах да, ты звал в «Дофамин». В общем, ничего с этим не выйдет. Я не могу ждать. У меня теперь нет столько времени. Ты, вообще, собираешься искать Еву? Или она тебе больше не нужна? Наигрался? Сдулся? Или новая игрушка интереснее?

– Я все знаю. Про тебя и про вас с Евой.

– Серьезно? И что же ты знаешь? – Алик недоверчиво фыркнул.

– Знаю, что вы заодно, и больше на всю эту фигню не поведусь. Так уж получилось. Я послушал запись вашего с ней разговора.

– Да ладно? – ахнул Алик. – Вот это ты молодец! Можешь же, если захочешь. Очень хорошо. Я рад. А то раскачиваешь тебя, раскачиваешь, а ты на ручнике. Да… Ева подлючка, признаю. Она умеет. Но за это я ее и люблю. То, как она меня завела тобой, дорогого стоит. Никакое хождение по канату без страховки не сравнится с ее умением вдохновлять. Господи, если бы ты знал, как я хочу тебя убить! От одной мысли об этом мурашки. Но смерть, как ты правильно однажды заметил, это слишком просто и скучно. Легкий дофамин быстро проходит, придется придумывать что-то еще, а зачем, если можно наблюдать за твоими страданиями и кайфовать?

Теперь я знал, что с ним, и от этого слова Алика звучали еще более неприятно, чем обычно.

– Но тебе… вам. Вам все-таки придется поискать новые варианты развлечений, потому что меня в этой игре больше ничто не привлекает. – Потребовалось немалое самообладание, чтобы говорить спокойным, ровным голосом, понимая, что с психами иначе нельзя.

– Ева тебя не привлекает? – Он хохотнул. – Извини, но в это я не поверю. Когда ты смотришь на нее, у тебя слюни текут. Я ведь и зашел к вам в гости, чтобы посмотреть, как вы там с ней ладите. Что ж, ей удалось меня впечатлить.

Мне вдруг вспомнилась та пара из чебуречной: рыжая Нина и парень в белой куртке. «Бывают люди, которым для гармоничных отношений нужны конфликты», – сказала Нинина подруга, и, похоже, именно так дела обстояли у Алика с Евой. Других объяснений у меня просто не находилось.

Трудно передать, что я чувствовал в тот момент. Ева, казавшаяся мне самой прекрасной девушкой на свете, и этот ужасный психопат Алик были вместе. Как такое вообще допускала природа?

– В этот раз она даже не оставила мне ни одной подсказки, – продолжил Алик. – Хотела по-настоящему спрятаться, дурочка. А все из-за тебя, Чёртов. Но только не думай, до победы еще далеко. Хочу пригласить тебя к нам в гости. Приезжай на чай. Посмотришь, как мы живем. Вместе. Может, и мне удастся тебя впечатлить?

– Нет. Спасибо. Я болею и могу вас заразить.

– Ты не понял! Это не просьба.

– Все, Алик, обсуждать тут нечего. У меня температура, поправлюсь, может, встретимся и обсудим. – Я торопился попрощаться с ним, чтобы поскорей позвонить Наташе и предупредить об опасности.

– Хорошо, – неожиданно покладисто отозвался он. – Пока.

В трубке повисла тишина.

Голосовое сообщение от Наташи было отправлено в пятнадцать ноль пять, и в нем, вдобавок к вопросам о моем самочувствии, она сообщила, что едет по очень важному делу, подробности которого заставили бы меня немедленно поправиться, но пока это все еще секрет.

Стоило признать, что Алику удалось не только сделать мне больно, но и напугать.

С замирающим сердцем я набрал Наташин номер, попутно прикидывая, что в выходные ей стоит отсидеться дома, а к понедельнику, возможно, я поправлюсь и смогу снова приходить за ней в школу.

Гудки проходили, но она не отвечала. Однако почти сразу, как только я сбросил вызов, с ее телефона пришло сообщение. Точнее, фотография. Наташа и Ева на стульях в каком-то темном помещении. Лица обеих заплаканные. У Евы на губе ссадина, а на скуле синяк – в точности такой же, как был в лагере. Наташины косички растрепались и топорщились во все стороны, руки сложены на коленях. Алик стоял позади них, чуть наклонившись, и широко улыбался. В одной руке у него был телефон с включенным экраном, в другой – ключи.

Я увеличил фотографию. Часы на экране показывали шестнадцать двадцать два, дата – сегодняшняя. На ключах я разглядел брелок с изображением уробороса.

А потом Алик перезвонил с Наташиного телефона:

– С тобой, Чёртов, по-другому нельзя. Ничего не понимаешь. Тебе объяснить, во что мы будем играть, если ты не появишься здесь через полтора часа? Или сам догадаешься? Наташа, правда, не хочет, говорит, правил не знает. Но это поправимо. А Еве пришлось рассказать, что ее спасать ты отказался. Нет повести печальнее на свете, чем повесть о разлученных влюбленных.

– Где я должен появиться?

– С этого момента игра началась. Время пошло, и лучше не трать его по пустякам типа походов в полицию. Тогда обязательно кто-то пострадает. И тебе придется жить с этим.

Я бросился искать визитку Габриэллы с адресом «Уробороса», а когда нашел, позвонил Сане.

– Я не знаю, что происходит. Но у Алика, похоже, окончательно крыша поехала. Можешь прямо сейчас съездить со мной в одно место? Он девчонок, Наташу и Еву, в заложницы взял.

– Ого! – Саня заинтересовался. – Вот прямо сейчас не могу, но к семи, думаю, получится.

– Ладно. Пришлю адрес. Если перестану отвечать на звонки, обратись в полицию.

Проверив оставшиеся на карте сбережения, я вызвал такси.

За эти дни во мне скопилось столько адреналина и нереализованных эмоций, что под их воздействием болезнь притупилась.

«Уроборос» отыскался в полуподвальном помещении на одной из немногих жилых улочек промышленного района на юго-востоке Москвы.

Я немного постоял, бессмысленно уставившись на черную железную дверь с золотистой табличкой, где было написано «кафе» и еще что-то непонятное на латыни, потом открыл дверь.

Внутри было темно. Я достал из кармана телефон, но, пока включал на нем фонарик, вдруг явственно уловил запах сандала. В том, что Ева где-то здесь, сомневаться не приходилось.

Первым делом я отыскал на стене возле входа выключатель: было бы глупо отправиться обследовать незнакомое помещение, даже не попытавшись это сделать. Нажал сразу несколько клавиш, и, действительно, свет зажегся. Тусклый, рассеянный, несколько лампочек в дальнем углу неприятно мерцали, словно собираясь вот-вот перегореть, но осмотреться получилось. Я находился в довольно большом пыльном зале кафе. Половину его занимали столики, слева – прилавок для приема заказов, за ним виднелась закрытая дверь кухни, а чуть правее впереди располагался деревянный помост сцены, где стояло пианино и сидели на стульях жалкие брошенные ростовые куклы: медведь и заяц.

Они были самым ярким пятном здесь, поэтому я прямиком направился к ним, но не успел сделать и пары шагов, как уловил позади себя движение и резко обернулся.

Алик был одет весь в черное, как тогда, когда схватил Еву возле подъезда, только без маски.

Я сразу понял, что он не в себе: слишком бледный, волосы всклокочены, глаза затуманены.

– Ну и чего? Что дальше? – сказал я как можно спокойнее.

– Дальше ты будешь выполнять то, что скажу я.

– Это вряд ли.

– Мы с тобой не закончили. – Он угрожающе приближался. – Справедливость должна быть восстановлена! Ты жалкий слабак, не имеющий права называться победителем.

– Да ради бога. – Я поднял руки вверх. – Можешь забирать себе любые лавры. Я не претендую. И сказал тебе об этом много раз. Отпусти девчонок, и, если пожелаешь, мы с тобой подеремся. Скорее всего, ты меня победишь, потому что у меня температура и меньше всего мне сейчас хочется совершать резкие движения.

Алик прыснул.

Я достал телефон.

– И куда же ты собрался звонить? – Его улыбка сияла в темноте. – Маме? Папе? Или, может, в полицию?

Я хотел позвонить Сане или, на худой конец, Мите, но сети не было.

– Обыкновенная глушилка, – радостно сообщил Алик.

Он был возбужден и необычайно доволен.

Я огляделся и, заметив неподалеку стул, сел на него.

– Давай просто поговорим? – предложил я.

– Поговорим? – Алик скривился. – Поговорим – это для девочек. А мальчикам положено сражаться.

– Поговорим – это для всех, кто хочет прийти к обоюдному согласию.

– А я не хочу приходить к согласию! – Он вдруг разозлился. – Я хочу сражаться!

– Тогда почему мы не на крыше?

– Не понял. – Он на секунду замер. – Что это значит?

– В кино финальный поединок должен происходить на крыше, чтобы проигравший потом свалился вниз.

– А, ты про это. – Он хмыкнул. – Заметь, у меня даже пистолета нет. Но зато есть кое‑что другое. – Сунув руку в карман, он достал горсть дротиков. – Вообще, я довольно меткий. А ты?

Я не ответил. Тогда, прицелившись, он кинул в меня дротик. К счастью, тот пролетел мимо, хотя и прямо над ухом.

– Обалдел?! – Я вскочил.

– Тут освещение плохое. – Алик хихикнул. – Но в следующий раз точно не промахнусь. Кстати, можешь найти для себя такие же, если хорошенько поищешь. И тогда будешь отстреливаться. Здесь еще другой стаф есть. Поищи, вдруг пригодится. Но не думай, что я не буду мешать тебе.

В его руках появился газовый баллончик, и я машинально закрылся рукой.

– Погоди, – остановил меня он. – Мы же еще не начали. Так, пока правила объясняю. В общем, суть ты понял? Твоя задача – выбраться отсюда с минимальным ущербом для себя, ну… и, если пожелаешь, с минимальным ущербом для мобов. Но тут придется определиться, потому что если начнешь их спасать, то пострадаешь намного сильнее.

– Каких еще мобов?

– Так вон же они. – Алик махнул в сторону ростовых кукол, и те зашевелились.

Я остолбенел:

– Что происходит?

– Ты сильно усложнил себе задачу, не определившись с мотиватором. Теперь придется выбирать.

Глава 37

Алик медленно подошел к медведю и зайцу.

– Наташа – Ева. Ева – Наташа. Итак, задание первое. Определишь правильно, кто где, дам подсказку, не угадаешь – обе поймают по дротику.

– Да пошел ты к черту. – Я ринулся к куклам, но в ту же секунду ногу обожгло острой вспышкой боли.

Из бедра торчало розовое пластиковое оперение дротика. Который, стоило мне пошевелиться, вывалился сам.

– Нужно играть по правилам, – сказал Алик. – Ты уже решил, кого собираешься спасать? Медведя или зайца? Ах да. Наверное, надо сначала определиться, что будет с тем, кого ты не сможешь спасти? Я предлагаю отрезать палец. Довольно щадяще в рамках игры, как ты считаешь? Мы же не хотим, чтобы кто-нибудь умер. Ты-то ладно, ты – овощ, у тебя нет мнения. Но я против смертей. За смертью приходит пустота, а боль – индикатор жизни. И кстати, если ты поторопишься и быстро найдешь ключ, то палец можно успеть пришить.

– Какой еще ключ?

– От выхода, конечно.

– Но дверь не заперта.

– Иди проверь. Мне хватило времени, чтобы все это провернуть, пока ты искал, как включить свет.

– Алик, – понимая, что имею дело с ненормальным, я предпринял еще одну попытку взять себя в руки, – ради чего это все? Ты просто хочешь услышать, что ты молодец? Так вот: ты – молодец. И победитель. А я… Я совершенно точно готовлю лучше тебя омлет. Да и все остальное тоже, а на большее и не претендую. Однако омлет твой на самом деле отстойный. Говорю тебе как есть. Так что, если хочешь по-настоящему победить меня, придется нам переместиться на кухню. Все остальное мне неинтересно.

– Прекрати бесить! – неожиданно визгливо заорал Алик. – Ты будешь играть в мою игру! По моим правилам!

Дротики из его руки один за другим полетели в медведя и зайца. Один воткнулся медведю в плечо, другой, к счастью, от зайца отскочил. Медведь сдавленно пискнул. Но понять, кто из девчонок спрятан под маской, было невозможно.

– Ищи ключ! – потребовал Алик. – Пальцы подождут.

– Ладно.

Подыгрывая ему, я медленно пошел между столиков, проводя ладонью по внутренней стороне столешницы, но не сильно нагибаясь, чтобы не терять его из виду.

Алик очень хотел, чтобы я бросился на него или просто ударил. Он буквально нарывался, хотя держался на небольшом расстоянии, не позволяя его сократить, и, когда я приближался, менял положение.

– Так, молодец, очень хорошо… – Он повеселел. – Но холодно. Совсем холодно. Прямо-таки лед.

Найти что-то в полумраке ресторанного зала было занятием минимум на сутки. А Алик нервничал и хотел быстрого развития событий, потому вряд ли стал бы запрятывать ключ в потаенные дальние углы. Он придумал что-то предполагавшее действие.

Сделав вид, будто ищу, я присел на корточки возле стула и принялся его осматривать. Кто-то из кукольных зверей тихонько захныкал.

– Что ты делаешь? – Алик подошел, остановившись в нескольких шагах от меня.

И я уже приготовился накинуться на него, как мне в плечо прилетел еще один дротик. От неожиданности и боли я вскрикнул.

– Где твоя воля к победе, Чёртов? – расхохотался Алик.

– Тащи яйца и сковородку. Увидишь, – стиснув зубы, прошипел я.

Температурный туман, отступивший на время, снова накрыл голову.

– Придурок! – Алик со злостью пнул соседний стул.

Грохот, с которым тот упал, стал для меня сигналом к действию. Я вскочил и бросился на Алика, но он, проворно уклонившись, пробежал между столами и на глазах повеселел.

– Больше всего мне нравится смотреть, как ты злишься. Прямо бальзам на душу. Но мы отвлеклись. – Он подошел к зайцу и ущипнул его. Заяц взвизгнул. – Кого ты выбираешь? Предлагаю не глядя. То есть тебе нужно решить две задачки. Сначала выбрать ту, чьи пальцы тебе дороже, а потом угадать, где она прячется.

– Еву ты наверняка не тронешь.

– Да неужели? – Алик покачал головой. – А говоришь, все о нас узнал. Ей я отрублю пальчик с еще большим удовольствием. Она уж точно заслужила. А вот Наташу немного жаль. Хотя она тоже знает толк в боли, поэтому наверняка оценит.

Алик завел руку за спину и вытащил из-за пояса под курткой длинный кнут. Такой, каким в цирке подгоняют лошадей.

– О-па! Вот и стимул поторапливаться появился.

Щелчок кнута прозвучал как выстрел.

– Погоди. – Я оперся о стол, потому что все плыло. – С одной стороны, ты хочешь, чтобы я искал ключ, с другой – требуешь кого-то спасать. Прости, но у меня температура, и я плохо соображаю.

– Какой же ты тупой. – Алик снова неприятно хихикнул, отчего признаки сумасшествия стали заметны еще сильнее. – Олег говорит, что такие, как ты, пока не искупаются в собственном дерьме, ничего не понимают. Что вас надо учить, лечить и наказывать. Хитрожопые обыватели, не верящие ни во что черти, грибковая гниль планеты, ваше место на скотобойне, вы тратите жизнь только на удовлетворение собственных потребностей: жрать, спать и трахаться – вот все, на что вы способны. А потому должны всегда знать свое место!

Я едва успел отшатнуться от кончика кнута, который чуть не проехался мне по лицу.

Медведь задергался, а заяц наклонился вперед и уткнулся в колени.

Меня довольно сложно довести. Я редко теряю самообладание и выхожу из себя настолько, чтобы впасть в ярость и пытаться уничтожить противника во что бы то ни стало. В школе я дрался, мог даже начать первым, но лишь пару раз заводился так, что меня оттаскивали, и вот тогда, в эти моменты, я боялся сам себя, ведь то был уже не я, а неуправляемое взбесившееся животное, стремящееся растерзать каждого, кто встанет у него на пути. И теперь я явственно ощутил, как эта звериная сущность просыпается внутри. Как она глухо рычит, скалится и требует жертв.

Растревоженный Ош, еще совсем тихий, но уже почуявший чужака.

– Олег говорит, что ваши души крохотные, как зерна гороха, и в аду вас ждет гороховый суп.

– Алик… – Я медленно двинулся к нему. – Ты пил сегодня таблетки?

– Иди в жопу! – Он ощерился и снова замахнулся кнутом. – Живите сами на своих таблетках!

– А вчера?

Кнут полоснул прямо по руке, и мне показалось, будто ее отсекли ножом. В глазах потемнело – то ли от боли, то ли от резкого прилива адреналина.

Я уже не шел – я мчался к нему огромными скачками. Однако стоило мне оказаться перед ним на расстоянии вытянутой руки, как глаза, носоглотку, рот обожгло выпущенной из баллончика струей. Я почувствовал, что задыхаюсь. Согнулся, силясь утереться подолом свитера, и тут же получил пинок в бок. Но на ногах удержался и ударил вслепую воздух.

Смех Алика раздался с другой стороны.

Кнут щелкнул и прошелся мне по спине, отчего ноги все-таки подогнулись и я, сам того не желая, опустился на колени.

– Вот! – крикнул он. – Это то положение, в котором ты должен находиться всегда! Если бы ты знал, Чёртов, как ты меня бесишь! Я бы мог даже убить тебя, но тогда ты ничего не почувствуешь.

Пошарив вокруг себя, я наткнулся на ножку стула, подтянул его ближе и, опираясь на него, поднялся. Следовало срочно что-нибудь предпринять, но я был ослеплен болью, жжением и, приходится признать, нарастающей паникой.

Игра Алика заключалась не в поиске ключа – ему просто хотелось поиздеваться надо мной.

– Стой там! – приказал он. – Сделаешь шаг – еще получишь. Ты, вообще, что о себе надумал? И Ева ему нужна, и Наташа… Да ты поди возомнил себя львом? Прайд собираешь, урод? Ева – моя, и только моя. Ясно тебе? У тебя не было ни единого шанса. И никто, ни одна тварь не имеет права позариться на нее! Ты понимаешь меня, Чёртов? Ты понимаешь, что я тебе говорю?!

Ева – плутовка, с этим не поспоришь, она коллекционирует души таких недоумков, как ты, но это ее игрушки, и время от времени я ей позволяю развлекаться. Вот только ты, Чёртов, меня выбесил. Ты не должен был победить. У тебя никаких шансов не было. Но тут появляется Салем и раскрывает тебе все карты. Притом что никто из кураторов не знает, что будет в финале. Им не говорят. А тут – бац, она почему-то в курсе. Как думаешь, почему? Какая птичка принесла ей на хвосте секретную инфу?

– Без понятия. – Немного отдышавшись, я уже мог разговаривать и даже почти понимал, что он говорит.

– Кругом обман, Чёртов! Абсолютно все, кого ни возьми, пытаются наколоть или слить другого любыми способами. Люди подлые и мерзкие. Но ты хуже всех!

В какой-то момент мне показалось, что Алик пришел в себя. Речь его звучала связно, он перестал нервно дергаться, искажающая лицо гримаса гнева сменилась маской безразличия. Кроме того, до меня наконец дошло, что его так триггерит. Дело вовсе не в победе и не в борьбе за финал. Он никак не мог пережить наше с Евой сакральное купание. И всё, что происходило сейчас, предназначалось именно для Евы. Алик старался унизить меня любыми способами, продемонстрировать свое превосходство, доказать ей что-то, переубедить.

Будь я здоров, то сообразил бы это гораздо быстрее, но ясность сознания меркла с каждой следующей тирадой Алика, так что невольно начинало казаться, будто его сумасшествие заразно.

– Я понял, где ключ, – сказал я. – Он у Наташи. Вот почему ты так настойчиво требуешь, чтобы я выбрал кого-то. Если я выберу Еву, то выйти отсюда не получится, а если Наташу, ты отпустишь нас, но Ева пострадает.

– Ева пострадает в любом случае. Она играла не по правилам и накосячила так, что больше у меня нет к ней доверия. А вот Наташу я тоже подумываю оставить себе. Она понравилась Олегу, а он имеет право на личную жизнь.

– Олег твой умер, – напомнил я.

– Да неужели? – Алик расплылся в улыбке. – Ты поверил в эту слезодавилку? Давай я расскажу тебе еще одну сказку.

Он взял стул, уселся на нем верхом и предупреждающе поднял кнут, чтобы я видел: у него все под контролем.

– В детстве мама читала нам сказку про двух братьев: Старшего и Младшего. Как‑то раз, пока родителей не было дома, Старший разозлился на Младшего и выгнал его на мороз. Хотел пошутить, но отвлекся и хватился лишь спустя пару часов, но Младшего во дворе уже не было. А вокруг зима, темнота, лес. Вернулись родители, узнали, что случилось, и велели Старшему отправляться на поиски Младшего. Пошел он в лес и встретил огромного деда в белой шубе. Только это был не Дедушка Мороз, а Прадедушка Мороз. – Алик весело рассмеялся. – И он был злой: замораживал всё и всех. Ему мешали звери, птицы, люди. Прадедушка Мороз забрал мальчика с собой и сделал своим помощником, поручив превращать в ледышки птиц и мелких зверей. Их, обездвиженных холодом, нужно было держать возле специальной ледяной печки, пока они не станут прозрачными, как стекло, а потом относить в ледяную комнату. Какое-то время мальчик выполнял требования деда. Ему было жалко животных, но он не знал, как им помочь. И вот однажды он нашел спички и, вместо того чтобы замораживать зверей, стал их отогревать. И тогда они в благодарность показали, где спрятан его Младший брат, который тоже был заморожен до прозрачного состояния. Взял Старший Младшего и понес домой, но, пока шел, споткнулся и уронил его. Младший брат упал на землю и разбился на тысячу ледяных осколков.

Алик замолчал. Улыбаясь, он смотрел перед собой, очевидно, пребывая где‑то глубоко в своих воспоминаниях.

– И что? Это сказка с плохим концом?

– Не совсем. Старший брат собрал осколки и склеил Младшего березовым соком, а потом отогрел его теплом своего тела. И Младший ожил. Так и я собрал и оживил Олега. Вот здесь. – Алик приложил руку к груди. – В своем сердце. А потому он жив и всегда будет жить вместе со мной.

На мгновение мне показалось, будто он отвлекся, перестал гримасничать и нервно дергаться, сказка его успокоила. Но мгновение прошло, потому что Алик тут же вскинул руку с кнутом и принялся яростно охаживать кукольных зверей.

Поднялся визг. Уворачиваясь от ударов, его пленницы стали толкаться и свалились со стульев в разные стороны.

Предусмотрительно прикрыв лицо рукой, я метнулся к Алику, и, хотя он снова увернулся и отскочил, мне удалось вырвать из его руки кнут.

Тогда он, каким-то невероятным прыжком заскочив на столик, выудил из кармана небольшой пульт, и я уж представил, как проваливаюсь в разверзшийся под ногами пол, однако ничего подобного не произошло.

Алик просто включил музыку и увеличивал громкость до тех пор, пока от ритма басов не стало вибрировать все вокруг. Он отлично постарался, подбирая саундтрек к своей жуткой «игре», потому что «Рамштайн» идеально подходил к творящемуся вокруг безумию.

Я подбежал к медведю и стал развязывать ему руки (кнут пришлось бросить), а Алик, перепрыгивая со столика на столик, осыпал нас дротиками. Они втыкались в спину, но я уже не чувствовал боли. Заяц на четвереньках пополз к нам.

Я так до сих пор и не понял, кто где, но это было и неважно. Я не собирался выбирать, даже зная, что Ева в некоторой мере соучастница этого психа.

Алик что-то орал, но голос Тиля был в разы громче, так что до моих ушей долетали лишь отдельные бессвязные выкрики.

Наконец лапы медведя высвободились, и он сразу схватился за голову, а я повернулся к зайцу. Это было ошибкой. Горло тут же сдавила веревка, и я подумал, что на меня напал медведь, пока над ухом не раздался хрип Алика:

– Раздевайся.

К счастью, я так и не узнал, для чего ему это понадобилось.

Мой противник вдруг рыкнул, веревка ослабла, и я рывком сорвал ее через голову. Оказалось, Ева, скрывавшаяся под маской медведя, запрыгнула Алику на плечи, подарив тем самым мне возможность наконец достать его.

И вот тут-то все, что зрело, ворочалось и недовольно ворчало, в один миг овладело мной и, сорвавшись с цепи, совершенно вышло из-под контроля.

Глава 38

Если бы подобную историю рассказал мне кто-то другой, пусть даже человек, которому я полностью доверяю, к примеру Митя, я бы все равно решил, что он сильно преувеличивает.

Но это происходило непосредственно со мной, и даже в болезненном бреду мое скудное воображение не способно было породить столь безумную картину.

Я очнулся от того, что перестал дышать. Просто кислород прекратил поступать в легкие, ничего другого я не чувствовал. Я удивился, не понимая, что происходит, и пришел в себя.

А как только картинка стала проступать, почувствовал давящую боль вокруг шеи и услышал над ухом пронзительные крики Наташи:

– Перестань! Ты его задушишь.

– Он убьет Алика, – захлебываясь слезами, отозвалась Ева.

И лишь тогда я осознал, что сижу верхом на Алике. Лицо его заливала кровь, глаза были закрыты.

Удушающая хватка ослабла, и я медленно повернулся. Сзади меня стояла Ева в костюме медведя с веревкой в руке, а рядом Наташа в зайце. Головы кукольных зверей валялись поодаль.

– Ян, прошу тебя, остановись. – Ева тут же подхватила меня под локоть, Наташа подбежала с другой стороны. – Не трогай больше его, умоляю. Все это не на самом деле, а по игре. Он бы не сделал ничего плохого. Просто болтал.

– Что? – В голове еще бушевал шторм адреналина. – Ты в своем уме? Твой брат – опасный псих.

– Да не опасный он – просто немного увлекся. Прости его. Я бы его остановила, если бы могла. Но он знал, что я против этой игры, и связал меня.

– Мы против, – вставила Наташа.

Глядя на Еву, я недоумевал, но и злиться на нее не мог. Медленно встал, пропуская ее к Алику, вытер кровоточащий нос, сплюнул скопившуюся слюну.

Тело потряхивало от нервной дрожи.

Склонившись над братом, Ева принялась его тормошить.

– Алик, Алик! Восток!

Но он выглядел неживым. Присев на корточки, Ева стерла с его лица кровь рукавом медвежьего костюма.

Наташа судорожно схватилась за меня и, уткнувшись в плечо, расплакалась в голос, как плачут напуганные дети, но я смотрел только на Еву.

– Как ты могла? – Ослепляющий адреналин отхлынул волной праведного негодования. – Как ты могла? Я готов был искать тебя хоть на краю света, достать для тебя все, что пожелаешь, носить на руках и защищать от всего и всех!

– Ты очень сильно его побил, – отозвалась Ева со слезами в голосе. – Вызовите, пожалуйста, скорую!

– Так вы все-таки брат и сестра? Как возможны между вами отношения?

– Нет никаких отношений! – Она снова разрыдалась.

– Я хочу домой, – сказала Наташа.

Я погладил ее по голове:

– Уже идем. Сходи, пожалуйста, на улицу, вызови скорую, здесь связи нет.

– Но дверь же заперта, – всхлипнула она.

Тогда Ева достала ключ из кармана Алика и не глядя протянула мне. Вместе с ключом я поймал ее руку, и тогда ей пришлось посмотреть мне в глаза.

– Когда он принимает лекарства, то становится совершенно нормальным. Ты же сам видел. Но стоит перестать, все немедленно выходит из-под контроля. Он немного заигрывается, но не злой.

– Он кидал в нас дротики и бил меня кнутом! У тебя следы побоев на лице.

– Что? – Ева несколько секунд недоуменно смотрела на меня, потом вдруг улыбнулась: – Это не побои. – Она потерла пальцем синяк, и тот размазался. – Это обыкновенный грим. Он меня в жизни пальцем не тронул.

– В лагере тоже был грим?

– Нет. В лагере не грим. – Она вдруг посмотрела мне за спину, и я резко обернулся.

В двух шагах от меня с красными от мороза ушами и носом, почесывая затылок, стоял Саня.

– Вот это поворот, – озадаченно протянул он, медленно расстегивая куртку. – Не ожидал. Ты его убил, что ли?

– Надеюсь, нет.

Наклонившись к Алику, я похлопал его по щекам. Саня подошел и покачал головой:

– Как же так получилось?

– Он просто два или три дня таблетки не пил, – ответила Ева. – И его понесло. Я же тебя предупреждала!

– Я и подумать не мог, Чёртов, что ты способен на подобное. Правда. Поразительно! Ты перевернул мое сознание. И внес неоценимый вклад в мой проект.

Саня протянул руку, и я машинально пожал ее, ничего не понимая, но списывая это на замутненное восприятие.

– Надеюсь, камеру не забыли включить. – Саня посмотрел по сторонам. – Где она?

– Ты совсем? – неожиданно закричала на него Ева. – Это все из-за тебя! Это ты его довел! И таблетки ты уговорил бросить.

– Неправда. – Театрально заулыбавшись, Саня быстрым шагом подошел к висевшей на столбе связке воздушных шаров и, встав на стул, снял ее вместе с небольшой видеокамерой.

– Ты должен был вмешаться, – крикнула ему Ева.

– Прости, сигнал пропал. Но я торопился как мог. – Саня убрал камеру в карман. – Ладно, потом гляну. Давайте Алика оживлять.

– Наташ, вызови скорую, – напомнила ей Ева.

Я передал Наташе ключ, и в этот момент мозги постепенно стали включаться. Я повернулся к Сане:

– Как ты сюда попал? Дверь же была заперта!

Сунув руку в карман, Саня выудил связку ключей с брелоком «Уробороса».

– Это место одна из локаций «Дофамина».

– Каких локаций? Ты о чем?

– Слышал о городских квестах? Мне под проект три выделили, но с тобой, к сожалению, и одного хватило.

– Если ты сейчас же не объяснишь, что происходит, будешь лежать рядом с Аликом! – пообещал я.

– Ладно, давай успокоимся. – Саня взял ближайший стул и поставил рядом со мной, предлагая сесть.

Я отказался, тогда он сел сам.

– Даже не знаю, с чего начать. – Саня посмотрел на Еву в поисках поддержки.

– Я к этому не имею отношения! – вспыхнула та. – И молчала только потому, что Алик просил.

– В общем, я разработчик «Дофамина», – сказал Саня. – И сейчас у меня реальный шанс выбить нехилое финансирование собственного проекта. Но для того, чтобы убедить руководство в перспективности моего направления, его нужно доказательно презентовать. Ты, конечно, был не лучшим объектом для тестирования, но ситуация подвернулась отличная, да и Алик меня поддержал. В целом, я считаю, у нас почти получилось. И материала будет достаточно, чтобы с этим работать.

– Я был объектом? Сань, че за фигня? – Я медленно пошел на него.

Саня тут же вскочил со стула и попятился, выставив перед собой руки в предупреждающем жесте.

– Тише-тише, ничего криминального не случилось. Ты вообще в шоколаде. Молодец! Полная победа, и все девчонки твои. Просто, когда ты начал искать Еву, я сразу позвонил Алику и предложил ему все это провернуть. Особенно подкупила тема с ключами. Грех было не воспользоваться такой удачной случайностью.

Алик был только «за», ты его сильно обидел, пытаясь отобрать у него Еву, да и проигрыш в финале он не забыл.

В общем, мы придумали для тебя квест: Рина, Габриэлла, Мила… Мы могли подстроиться под любой твой шаг, договариваясь с людьми и поворачивая тебя в нужную сторону, но ты тупил, Чёртов, очень сильно тупил. Обидно, что Алик увез Еву до того, как я подключился, мы бы могли оставить в квартире подсказки, или, если бы ты меня туда позвал, я бы обязательно нашел что-нибудь этакое. Но тебя просто переклинило: «Ева то, Ева се». – Саня начал закипать. – А я ведь предлагал помощь! Мы бы прошли по всем этапам вместе. Но тут, видите ли, Наташа нарисовалась. Да еще и Ева подлянку подкинула, попросив ее не искать.

– Потому что я знала, что все закончится чем-то подобным. – Ева кивнула на Алика. – И сбежала тоже поэтому. Прости, Ян, я должна была тебе все рассказать, но надеялась, что у Наташи Алик меня не найдет. Ведь, пока они не подкинули тебе таблетку, все было хорошо!

– Магнитофонная запись в кассетнике – это тоже часть игры?

– Какая запись? – Саня насторожился.

– На ней разговор Евы с Аликом.

– Я же сказал! – Светлое, всегда довольное лицо Сани сделалось неприятным. – Все, что в квартире, к игре не относится. Да, мы пытались использовать что имели, «Старший аркан» например. Ездили туда, договаривались, придумали легенду. Но это было неудобно. Особенно с таким, как ты!

Вернулась Наташа, но близко подходить не стала. Казалось, она все еще боится Алика.

А я смотрел на Саню, хлопал глазами и даже разозлиться по-настоящему уже не мог, потратив весь свой запал на Алика, испытывая лишь презрение и разочарование.

– Но откуда ты мог знать, что Ева – сестра Алика?

– А, – Саня отмахнулся, – это я еще с лагеря знал. На второй день, когда по командам распределяли, помнишь? Алик как увидел карту с маршрутом, так сразу понял, что один не справится с поиском Евы. Ему было известно, где примерно находится домик Мховой бабки, но он не знал, какая команда через него пойдет. Поэтому предложил разделиться, разыграл конфликт и, набрав себе свою команду, попросил меня, если вдруг Ева попадется нам, дать ему об этом знать. Я хотел и тебе рассказать, но ты собирался свалить, а потому был ненадежен.

Я узнал Еву, когда мы сидели возле костра. Надеялся с ней в пару попасть, но она выбрала тебя. Поэтому пришлось вернуться и отправиться на ваши поиски. Я, конечно, рисковал заблудиться, но во мне уже проснулся азарт. А как вышел к озеру, прям умилился. Думаю, нормально Чёртов отрывается. Чем я хуже? Разбудил ее, отвел в сторонку и пообещал, что не расскажу о ней Алику, если… Если…

– Приставать ты начал! – не сдержалась Ева. – И ударил меня ты! Если бы не Салем, я бы не отбилась.

– Вот только не нужно утрировать. – Саня поморщился. – Я случайно ударил. Задел. И сто раз потом извинился. Короче, Салем уперлась рогом и потребовала, чтобы я уехал из лагеря. Если добровольно, то без скандала, если нет, выгонят. А мне нельзя было со скандалом – я же разраб. Если бы узнали, что я там, меня бы вообще из «Дофамина» поперли. Поэтому пришлось подраться с Михой.

Саня рассказывал это спокойно, как очередную свою веселую байку.

– Ты из-за Алика уехала? – спросил я Еву.

– Нет. Салем попросила, чтобы им от руководства не влетело. И я согласилась. А взамен она обещала помочь тебе с финалом.

– Ты могла помочь Алику, а помогла мне. Почему?

Ева развела руками:

– В Алике я не сомневалась. А тебе, как мне сказали, было семнадцать. Но этот факт, как потом оказалось, его тоже сильно задел. Он меня правда ко всем очень ревнует, боится, что если я в кого-нибудь влюблюсь по-настоящему, то перестану играть в его игры с побегами и поисками. У него дофаминовая дисрегуляция. Ему нравится меня искать. И ревновать нравится. Алик живет в вечной погоне за дофамином, это его цель и смысл. Это обращает его во внешний мир, а когда никакого движения нет, он начинает замыкаться на Олеге.

– Кто этот Олег? Почему он для него так важен?

– Никто. Точнее, просто голос в голове. Так бывает при шизофрении. Алик тогда рассказывал, что Олег не удержался и упал, но в первоначальной версии, когда Олег только стал появляться, Алик считал, что это он не удержал Олега. И винил себя в его гибели. Как в той сказке про братьев, которую он тебе рассказывал. Это началось после его падения. Алик действительно был довольно успешным юным акробатом, только выступал один. Но болезнь уже тогда прогрессировала, и врач говорил, что стоит заканчивать с цирком, иначе это плохо закончится.

– Надеюсь, он жив? – неожиданно подала голос Наташа, вглядываясь в распластанную фигуру.

– Пока жив. – Ответ Евы прозвучал неутешительно.

Я действительно немного переусердствовал, но Алик сделал все, чтобы довести меня до такого состояния.

– Идем! Подождем скорую на улице. Здесь все ненормальные. – Я протянул руку Наташе, но смотрел только на Еву и чувствовал, что если она сейчас захочет поговорить со мной, извинится и расскажет все как есть по-настоящему – только мне, без посторонних, – то я не смогу не простить ее. Я уже почти простил ее.

И Ева как будто прочла мои мысли.

– Ян, можно тебя на два слова? – попросила она.

Мы отошли вглубь зала – туда, где лампочки не горели.

Но я все равно видел волнующий блеск в ее глазах, такой, как тогда ночью в лесу. Синяк на ее щеке размазался серым пятном вполовину лица. И я, не удержавшись, потер его пальцем.

Однако Ева убрала мою руку и крепко сжала.

Я приготовился к болезненному, но все искупающему разговору, однако она неожиданно сказала:

– Наташе повезло с тобой. Ты не маленький, ты самый взрослый из всех, кого я знаю. Прости, что дразнила, но это я любя. Найди меня потом… Потом, когда… Если вдруг вспомнишь. – Голос ее был полон нежности и доброты.

– Неужели ты собираешься всю жизнь носиться с этим ненормальным? – Я снова начал заводиться.

– Дело не в Алике. Его нужно отправить в клинику, и я уже договорилась с родителями. Дело в другом. Я не должна тебе говорить, но лучше, если ты будешь знать. У Наташи в ухе опухоль, и, вероятно, она скоро умрет. А потому сделай ее хоть немного счастливой, пока это возможно.

Резко выпустив мою руку, Ева глубоко вдохнула воздух возле моей шеи, как если бы хотела запомнить запах, и, торопливо, будто опасаясь сказать лишнее, направилась туда, где зашевелился и застонал Алик.

Глава 39

Все, что было дальше, закрутилось пестрой, смазанной каруселью пустых, ничего не значащих событий. Вернулась Наташа, Алик пришел в себя, приехали врачи, осмотрели Алика, осмотрели меня, спросили, что случилось, выслушали объяснения о том, что мы «просто подрались», и вызвали полицейских. Полицейские составили протокол, сказали, что если начнутся разбирательства, то нас вызовут, но это будет только в случае, если Алик или его родственники предъявят обвинения.

Все это время я смотрел на Наташу, не в силах поверить Евиным словам.

Как же так? Такого просто не могло быть!

Наташа поправилась и выглядела совершенно здоровой. И почему она не сказала мне? Испугалась, что я сбегу? Или стану жалеть?

Я увяз в реальности, хуже чем во сне, и, провожая Наташу, не мог ни слова из себя выдавить.

Только обнимал, упрекая себя, что могу быть заразным, дышал в воротник, но из рук не выпускал.

Наташа ничего не замечала. Она была перевозбуждена случившимся. И взахлеб объясняла, как все получилось.

Ей позвонила Ева и предложила встретиться, только мне просила не говорить, потому что подготовила сюрприз. Они увиделись в кафе. Ева сказала, что помирилась с родителями и те обещали помочь ей деньгами. Поэтому она попросила Наташу договориться с Егором Степановичем, чтобы он пока никому не сдавал свою квартиру. Впервые допустив, что у нее может быть другая, настоящая и наполненная жизнь, в которой совсем необязательно постоянно куда-то бежать и прятаться, Ева мечтала навести там порядок и открыть запертую комнату вместе со мной. Она была так воодушевлена и переполнена планами, что Наташа не осмелилась рассказать ей о нас.

А через два дня Ева вдруг написала и попросила срочно приехать в «Уроборос». Наташа поехала и нашла там Алика. До этого момента она понятия не имела, что он тот самый брат Евы, которая была уже в кафе и сидела в костюме медведя. Алик схватил Наташу, заставил нарядиться в зайца и, связав, стал говорить обо мне разные гадости.

Как выяснилось, он узнал о намерениях сестры отправить его на лечение и сильно разозлился. Но действительно никого из них не бил, а с Наташей обходился даже бережно.

Мы остановились возле Наташиного подъезда.

– Сегодня мама дома, – сказала она. – И будет ругать меня, что пропала, не предупредив.

– Идем, передам тебя ей. Пусть убедится, что волноваться нечего.

– Уверен? – забеспокоилась Наташа.

Я прислушался к себе. Ранки от дротиков немного ныли, их врачам я показывать не стал, в остальном, если не считать температуры, я был в порядке.

– Уверен. Пора уже мне с ней познакомиться.

Наташина мама оказалась неожиданно приветливой женщиной. Я ее представлял строгой деловой дамой, а она напомнила мою нянечку в детском саду: добродушную, мягкую, сердобольную.

– Это Ян, – сразу объявила ей Наташа, проходя в квартиру. – Мой парень.

– Здравствуйте! – Мама расплылась в вежливой улыбке и сама представилась: – Анастасия Сергеевна. Очень приятно! Проходите, пожалуйста.

– Спасибо. Я сейчас ухожу. Вот, проводил Наташу, чтобы вы не волновались.

– Очень любезно с вашей стороны. Может быть, чаю?

– Нет, мам, Яну не до чая, – одернула ее Наташа, скидывая дубленку. – Он просто зашел на тебя посмотреть.

От ее прямоты сделалось неловко.

– Себя показать, – попытался отшутиться я.

– Да, конечно, я понимаю. – Глаза Анастасии Сергеевны виновато забегали. – Меня постоянно нет дома.

– Наташа сказала, вы будете ее ругать за то, что она ушла без предупреждения, – сказал я. – Но лучше отругайте меня.

– Я? Ругать? – Она с удивлением посмотрела на дочь. – А надо?

– Все, мам. – Наташа перехватила ее взгляд. – Пусть Ян уже идет, у него температура.

– Температура? – ахнула Анастасия Сергеевна. – Зачем же ты его потащила с собой?

– Так получилось.

– Я сам поехал, – сказал я. – Рад был познакомиться. До свидания.

– Спишемся. – Наташа помахала рукой.

– До свидания. – Анастасия Сергеевна кивнула. – Заходите еще.

Она закрыла дверь. Я вызвал лифт. И тут из их квартиры отчетливо услышал громкий голос Наташи:

– Когда ты уже уедешь? Я из-за тебя никого пригласить не могу.

– Но я же соскучилась, – отозвалась мама. – У меня еще два денечка есть.

– В следующий раз не приезжай.

– Приятный мальчик.

– Я знаю.

– Симпатичнее Степы.

– Вспомнила!

– Ну а как не вспомнить, если он у нас из гостей не вылезал.

Двери лифта раскрылись, но я остался стоять, прислушиваясь.

– Короче, – Наташа чуть понизила голос, но все равно слышно было отчетливо, – Ян будет приходить, говори ему про командировку, поняла? У тебя в Нижнем свой бизнес и все такое.

– Хорошо. Я помню.

Хлопнула дверь. Послышались шаркающие шаги, и наступила тишина.

Лифт угнали, и я в задумчивости побежал вниз по лестнице, а возле почтовых ящиков столкнулся с Егором Степановичем со стопкой газет в руках.

– Ты? – вместо приветствия выдал он. – Все ходишь?

– Здравствуйте! – отозвался я, прошел мимо, но потом вдруг остановился: – А вы не знаете, где Анастасия Сергеевна работает?

– Кто? Настька? – Старик хмыкнул. – Да нигде не работает. Раньше в детской поликлинике в регистратуре сидела, но года два как ушла оттуда.

– А Нижний Новгород?

– Так это она к сестре ездит. С детьми сидеть. Сестра у нее за миллионера замуж вышла, по всему миру катается. А дети школьники. Двое или трое. С ними заниматься нужно. Но платит она Настьке хорошо – получше, чем в поликлинике.

– Но все равно. – Я в задумчивости переваривал информацию. – Если Наташа так больна, то почему Анастасия Сергеевна не занимается ее лечением?

– А деньги она, по-твоему, откуда брать будет? – Старик хлопнул дверкой почтового ящика.

– Но у Наташи есть папа. Мне показалось, он достаточно обеспечен, чтобы помочь дочери.

– Слушай, – Егор Степаныч прищурился, – что-то ты слишком много спрашиваешь, а я по доброте душевной разболтался. Давай так, один ответ – сто рублей. Но деньги вперед.

Торговаться или покупать его ответы у меня не было ни сил, ни желания.

Добравшись домой, я выпил жаропонижающее и свалился в кровать. События сегодняшнего дня напоминали болезненный бред.

Есть такой психологический эксперимент, когда группе людей показывают карточку с изображенным на ней отрезком и предлагают соотнести ее с тремя другими отрезками, где один значительно длиннее, другой короче, а третий равен по длине предложенному. Задачка элементарная даже для пятилетнего ребенка, однако подвох заключается в том, что среди тестируемых большую часть составляют подсадные участники, нарочно выбирающие неправильный вариант.

Ученый, проводивший этот эксперимент, выдвинул предположение о том, что, столкнувшись с безусловно неправильным групповым утверждением, отдельно взятый человек может сохранить независимость и не поддаться на очевидно ложное утверждение, пусть и поддерживаемое большинством. Но, к сожалению, его эксперимент показал обратное.

Если окружающее большинство начинает утверждать, что черное – это белое, то любой, даже самый стойкий и независимый человек усомнится в том, что он видит.

Нечто подобное произошло и со мной. Саня, Алик, Ева, несмотря на мое сопротивление, в конце концов втянули же меня в свою сумасшедшую игру, и, если бы не Ева, пожелавшая ее прекратить, неизвестно, как долго все это могло продолжаться.

К тому, что с Евой все непросто, я был готов с самого начала, она сама не раз об этом говорила, но то, что Саня окажется таким подлецом, стало для меня самым неприятным сюрпризом. Даже безумие Алика блекло на фоне его предательства.

Хотя тому, безусловно, удалось меня впечатлить.

Получалось, что все, с кем я так или иначе взаимодействовал, пытаясь отыскать Еву, выдавали мне то, о чем их просили Саня и Алик. И совершенно необязательно, что Ева когда-либо жила с Риной или Габриэллой. Но с Милой она знакома точно была, потому что администратор нашла в компьютере ее имя, однако Мила – теперь совершенно очевидно – знала Алика. Потому и смотрела на него будто спрашивая, верно ли она все говорит.

Честной со мной была только Салем, потому что она не стала бы помогать Сане и об Алике Ева ей тоже рассказывала.

Ева, Ева, Ева… Я никак не мог уложить ее в эту тотальную цепочку зла и обмана. В моих мыслях она всегда оставалась девушкой-счастьем.

Ева собиралась вернуться ко мне по-настоящему, иначе не стала бы говорить Наташе про закрытую комнату. Она хранила тот момент в памяти как нечто особенное и заслуживала снисхождения.

Она сказала, что Наташе со мной повезло, и хотела запомнить запах Пако Рабан.

Или, быть может, я в очередной раз искал ей оправдание?

Наташа твердила, что в прошлых жизнях мы с ней были вместе, и, хотя говорить об этом у нее получалось убедительно, я неизменно представлял на ее месте Еву. И это было ужасно, потому что моя мама ошибалась, называя меня «бездушным» и «эгоистичным монстром». Ведь Наташа нуждалась во мне и тогда, когда ей угрожал Алик, и особенно теперь, на фоне ее болезни. Ева была права: я должен сильно постараться, чтобы сделать Наташу счастливой.

Ева всегда была добра. И к Алику, и к Наташе.

Я все понимал, пусть и находясь в полусне. Очень хорошо понимал. Так четко, как ничего прежде.

На ее месте я бы тоже так поступил.

Глава 40

Про огниво я болтал просто так. Конечно же, принцесса-соулмейт стоит того, чтобы отправиться за ней на край земли. Покинуть зону комфорта не такой уж большой подвиг. Гораздо сложнее отыскать дорогу, которой нет ни на одной карте. Прислушиваясь к интуитивным воспоминаниям о прошлых жизнях, нащупать путь, проходящий где-то к востоку от солнца, к западу от луны. Позволить чувствам вытекать и сворачиваться, выпустить своего Оша и приручить его. Оставить все условности и объяснения. Не забегать вперед и не надеяться на завтра, но не потому, что, как сказал Алик, каждый день может стать последним, а для того, чтобы подольше удержать ощущение «сейчас». Научиться играть и подыгрывать, не изображая то, чего не существует, а исполняя, подобно виртуозу-музыканту, свою версию мелодии.

Во мне боролись два Яна. Ян – серый человек. Практик, рационалист и скептик. Ян, который хотел все знать, требовал ответов, сроков и объяснений. Его волновали прогнозы, методы лечения, эпикриз. Он едва удерживался от того, чтобы задать Наташе прямой вопрос о ее болезни, купил билет на электричку в Снегири, чтобы поговорить с ее отцом, и с утра до вечера читал в интернете истории выздоровления онкологических больных. И другой Ян – высвобожденный зверь, яростно отвергал все, что угрожало установившейся идиллии.

Если он поднимет эту тему, начнет выяснять, Наташа испугается и замкнется, между ними вырастет стена ее болезни, они начнут прислушиваться ко времени и из безмятежных и счастливых превратятся в трагических влюбленных – умерших не в один день. Что, по моему мнению, звучало еще печальнее, чем небезызвестная повесть.

Неотвратимость надвигающейся катастрофы принималась Яном-медведем как данность. Просто в один день солнце не взойдет – так было испокон веков. Счастье зверей в том, что они ничего не знают о смерти.

Этот Ян и отменил поездку в Снегири и вместо нее целый день провел с Наташей на крытом роллердроме, где мы с ней впервые встали на ролики.

Ян-человек утверждал: преимущество разума над бессознательным заключается в том, что разум способен предвидеть, анализировать и предотвращать. На это Ош отвечал, что многовековой анализ конечности жизни подобен ковырянию болячки: влечет за собой лишь страдания и совершенно не способствует заживлению.

И в глубине души Ян-человек понимал, что медведь не перестает вспоминать Еву.

Договариваться этим двоим удавалось только на кухне.

– Посмотри, у меня получилось! – Наташа с восторгом достала из духовки поднос с разноцветными зефирками. – Они выглядят как настоящие!

– Они и есть настоящие.

– Ну ты что-о-о? Это же я их делала. Я! В первый раз! Должны были расплыться или подгореть, а выглядят почти как из магазина.

– У тебя просто отличный наставник! – Я подмигнул в камеру.

Мы решили, что продолжим снимать кухонные блоги и без Евы. Я купил штатив для установки камеры и кольцевую осветительную лампу. Теперь у нас на канале насчитывалось около восьмисот подписчиков, и их количество стремительно росло.

Не обходилось, конечно, и без критики. Но ругали в основном меня. Что я неправильно вливаю молоко в муку, недостаточно сильно разогреваю сковороду, криво режу картошку и вообще не использую кучу полезных кухонных прибамбасов.

Наташа же всем нравилась. На ее долю выпадало немало комплиментов, начиная от того, какая она милая, и заканчивая тем, как изящно она держит венчик для взбивания яиц.

Наташа была прирожденной актрисой, и я не сомневался, что люди смотрят наш канал главным образом ради нее. Меня это ничуть не смущало. Публичности или самоутверждения я не искал, мне просто нравилось заниматься любимым делом и смотреть, как радуется Наташа: такая бойкая, живая, без малейших признаков болезни или недомоганий.

И когда я ее видел такой, то даже занудный и душный человек, что сидел во мне, успокаивался. «Ничего не случится», – думал он. Когда люди счастливы, они бессмертны!

– Теперь твоя очередь меня учить. – Достав из-под стола пакет с упаковочной бумагой, я заглянул в него, изображая удивление. – Потому что я понятия не имею, как делать эту штуку.

– Букет? – Наташа выудила из пакета заготовленный круг пенопласта и деревянные шпажки для канапе. – Это же самое простое! Тут все легко.

– Это тебе легко, а я вообще не представляю, с чего начинать. И давай, пожалуйста, помедленнее, как я показывал лепку вареников.

– Хорошо. – Она адресовала мне лукавый взгляд, означающий, что я занудствую. – Просто берем и втыкаем.

Держа в одной руке пенопласт, а в другой палочку для канапе, она принялась сводить их, словно в замедленной съемке.

– Я достаточно медленно показываю?

– Выглядит как будто спутник пытается состыковаться со станцией.

Наташа расхохоталась и, проворно утыкав пенопластовый круг палочками, свела их конусом.

– Это будет ножка букета. – Сжимая палочки в руке, она подняла круг. – Теперь мы его перевернем и поставим куда-нибудь.

Я передал вазу, и она опустила в нее ножку будущего букета из зефирок.

– Теперь зубочистки. Посчитай, пожалуйста, сколько получилось зефира.

– Пятнадцать, – с ходу ответил я. – По пять каждого цвета.

– Это много. У нас круг не такой большой. Давай сделаем девять?

– Я согласен на всё.

– По три каждого цвета будет некрасиво. Как думаешь?

– Возьми пять белых и по две розовых и зеленых.

– Отлично! Но сначала воткнем зубочистки. – Наташа показала в камеру, как одну за другой распределяет зубочистки по поверхности круга.

В этот день я проснулся с трепетным предвкушением. Было четырнадцатое февраля, Наташина мама вчера уехала в Нижний Новгород, и я знал, что впервые с той ночи, как пек печенье, останусь в ее квартире. Прошло чуть больше месяца, но по ощущениям – десять жизней. Жизней, в которых разделенные половинки неизменно встречаются и соединяются назло всем преградам. Или не соединяются.

Вернувшись из колледжа, я проторчал в ванной больше часа, выбрал свою лучшую рубашку – белую, зауженную, с черными пуговицами и черными отворотами на рукавах, облился с ног до головы Пако Рабаном и таращился на себя в зеркальную дверь у родителей в спальне, не понимая, хорошо ли выгляжу, до тех пор, пока Митя не прогнал меня оттуда.

Он тоже собирался на свидание, но с кем – не говорил. Единственное, что я точно знал, это была не Кулешова.

В подарок он купил бордовые розы и коробку шоколадных конфет в виде сердца. И, в отличие от меня, переживал, понравится ли девушке подарок, сильнее, чем за свой внешний вид.

– А что, если она решит, что это слишком избито и просто? Дурацкие конфеты, не знаю, почему я выбрал именно их, – сокрушался он.

– Думаешь, она ждет от тебя золотое кольцо с бриллиантами?

– Нет, но, возможно, стоило придумать что‑то поинтереснее.

– Билеты в театр?

– Точно! Билеты. Почему ты мне раньше это не предложил?

– А ты и не спрашивал.

– Как думаешь, может, сейчас забронировать онлайн?

– У тебя нет столько денег, чтобы покупать билеты в театр четырнадцатого февраля за несколько часов до начала спектакля.

– Ну ты же мне одолжишь?

– Не одолжу. Теперь ты у нас богатенький Буратино и ездишь на кейтеринговые мероприятия вместо меня. Инна прям без ума от тебя. Хвалит и хвалит. Все уши мне прожужжала, как сильно мы с тобой похожи лицом и какой я истукан, а ты – зажигалка.

– Что, правда? – Митя замер. – Так и сказала, что я зажигалка?

И тут вдруг я все понял. Должен был раньше догадаться, но в сердечные дела брата обычно не лез, а потому и не думал в этом направлении.

– Это Инна?

– Что Инна?

– Ты идешь на свидание с ней?

Митя помялся:

– Ты же не против? У тебя ведь Наташа.

Я хотел сказать, что о таком спрашивают заранее, но решил его не расстраивать.

– Конечно, не против. Только «за»! Одной головной болью меньше.

– Как ты можешь так говорить? – искренне возмутился Митя. – Инна же шикарная!

– И это прекрасно! – Я похлопал его по плечу. – Значит, вы нашли друг друга. Ты ведь веришь в соулмейтов?

– Я? Нет.

– И я нет. Но они все же существуют.

Я смотрел, как Наташа бережно насаживает зефир на зубочистки, и мое бесчувственное сердце таяло от умиления. Когда она была вот так сосредоточена, не хихикала и не суетилась, ее лицо было наполнено возвышенной, божественной нежностью, такой чистой и светлой, словно лик сошедшего с неба ангела. Длинные тонкие пальцы, лебединая шея, засыпанные сахарной пудрой пушистые волосы, маленькая, едва проступающая под кофточкой грудь, губы, напомаженные блеском, и румянец в цвет розового зефира.

– Погоди. – Я забрал у нее из рук последнюю зефирку.

– Что такое? – Она встревоженно вскинула голову.

С легкостью подхватив Наташу, я усадил ее на край обеденного стола и положил на колени большую прямоугольную коробку, обернутую красно-розовой бумагой.

Мы договаривались, что сначала снимем приготовление зефирного букета и уже потом перейдем к подаркам. Но я не вытерпел.

– Открывай!

– Но, Ян, – она смущенно посмотрела на камеру, – мы должны закончить букет. Нас смотрят люди.

– Плевать. – Я отмахнулся. – Смонтируем потом.

– Но это трансляция.

– Как! – Я резко обернулся. – И ты ничего не сказала?

– Это сюрприз. – Она спрыгнула со стола, но коробку не отложила, а вернулась с ней к камере.

– Посмотрим, что это? Уверена, вам так же любопытно, как и мне.

Наташа не торопясь распаковала бумагу и добралась до белой глянцевой коробки.

– Как думаешь, что там?

Присутствие зрителей несколько сбило мой романтический настрой, но я все еще был полон решимости впечатлить ее.

Она покрутила коробку:

– Не знаю. Может, набор ножей? Или сковородок?

– Или пачка огромных макарон, – подсказал я. – Чего еще от меня ожидать?

– Ладно.

Наташа, смеясь, отклеила кусочек прозрачного скотча, фиксирующего крышку, медленно ее подняла, заглянула внутрь и ахнула:

– Невероятно!

– Примерь.

– Прямо сейчас?

– Естественно. Всем интересно посмотреть.

– Сейчас вернусь, – пообещала она и исчезла.

Я воткнул зеленую, последнюю, зефирину на ее законное место.

– Это вообще не в моем стиле, – словно оправдываясь, сказал я в камеру. – Просто чтобы вы понимали. У меня плохое воображение, и я не романтик. Вот только… дофамин творит чудеса. Я сейчас очень волнуюсь, потому что не знаю, что подумает обо мне Наташа. И если она не поймет, считайте меня лузером.

– Наташа поймет, – произнес ее тихий голос за моей спиной, и я обернулся.

Она стояла передо мной в той же белой блузке с открытыми плечами и расклешенных голубых джинсах, но теперь за ее спиной простирались два больших белых крыла.

– Это не фетиш, – сказал я. – Это послание.

– Я знаю.

– Теперь ты можешь лететь куда угодно.

– Теперь я снова смогу найти тебя в следующей жизни. И расколдовать.

– У нас еще вся эта жизнь впереди!

– По крайней мере до завтра точно. – Прижавшись ко мне, она подняла голову и, совершенно позабыв о молчаливых зрителях, поцеловала меня долгим, головокружительным, но совершенно безвкусным поцелуем.

И тут я насторожился.

Взял в руку прядь ее волос и понюхал. Но они не пахли. Ни парфюмом, ни шампунем, ни Наташей – ничем.

– Ты чего? – заволновалась она.

Я кинулся сначала к зефиру, потом к холодильнику. Достал апельсин и тут же большим пальцем сковырнул кожуру.

– Ты чего? – повторила Наташа.

Но апельсин тоже не пах. Я лизнул его. И снова ничего не почувствовал. Вкуса не было.

Выдавил из бутыли кетчуп прямо в рот – результат тот же. Не было вкуса и у соленого огурца, и у шоколада, и у яблочного сока.

– Заканчивай эфир, – сказал я и вышел из кухни.

– Почему ты так расстроился? – Наташа опустилась рядом со мной на диван. – Подумаешь, ковид. Он ведь уже позади. И запах вернется, и вкус. Я понимаю, что готовить ты пока не сможешь, но это же временно. У нас многие в классе переболели. Обычно через месяц всё восстанавливается.

– А ты? Ты сама болела? Я ведь мог и тебя заразить. – За это я переживал сильнее всего.

– Я не болела, но даже если заболею, то пустяки. Мне же семнадцать!

– А как же твое ухо? Мама говорила, что если у тебя есть хронические заболевания, то ковид дает осложнения.

– Ну… – Наташа задумалась. – Значит, такова моя судьба: вечно сидеть с этим дурацким ухом. Но ты же будешь ко мне приезжать? А на таких условиях я готова болеть хоть до ста лет.

– Наташ, – я взял ее руку в свою и накрыл другой рукой, – скажи мне, пожалуйста, только честно. Неужели эта опухоль совсем неоперабельна и ничего нельзя сделать?

– Что? Опухоль? – Она поморщилась, делая вид, что усиленно думает. – Какая еще опухоль?

– У тебя в ухе.

– Нет никакой опухоли. – Она медленно улыбнулась. – Это тебе Ева, что ли, натрепала?

Я кивнул.

– Вот противная! А обещала не рассказывать.

– Что не рассказывать, если опухоли нет? – Я никак не мог сообразить, радоваться мне или Наташа снова что-то мудрит.

Она со вздохом закатила глаза:

– Ну так получилось… Она примчалась тогда в кафе, вся такая счастливая, строила планы на тебя и как освободится от Алика. Расписывала вашу идиллию в квартире Егора Степаныча. Что мне еще оставалось? Ну я и сказала, что у меня неизлечимая болезнь и я скоро умру. Ева, конечно, расстроилась, но признала, что ты мне нужнее. А ради этого стоило сочинить немного, согласись?

Я сидел, в потрясении уставившись на нее, но Наташа восприняла это как одобрение и, забравшись мне на коленки, обняла за шею.

– Все, что ни делается, к лучшему, правда?

– То есть ты знала про Алика еще до «Уробороса»?

– Ну да. Ева мне чуть ли не сразу про него рассказала. На второй день вроде. Была такая ночь. Не знаю, доверительная, что ли. Мы сидели в темноте, закутавшись в одеяла, и рассказывали друг другу секреты. Тогда-то она и проболталась про Алика. Начала издалека, не желая вдаваться в подробности, но я же умею разговорить человека. – Наташа прижалась к моей щеке. – Ты ведь на меня не обижаешься за выдумку про болезнь? Если бы не она, Ева не позволила бы нам быть вместе. Но я-то знаю, что это я твоя судьба, а не она. А за свое нужно бороться.

Я медленно расцепил Наташины руки и пересадил ее на диван.

– Почему ты мне ничего не сказала? Как могла общаться с Аликом, понимая, что он псих?

– Ян, пожалуйста, – она сложила руки в молитвенном жесте, – давай не будем портить такой прекрасный вечер глупыми выяснениями.

– Он же на тебя напал и угрожал тебе!

– Да ерунда это. – Она беспечно отмахнулась. – У нас просто с ним был уговор. Он забирает Еву и помогает нам с тобой соединиться. И ему от этого хорошо, и мне.

Мне вдруг вспомнилось, что именно в тот день, когда Наташа пожаловалась на свой страх перед Аликом, я собирался прекратить наши отношения, поскольку понимал: пойти дальше будет нечестно с моей стороны. Но тут возникла вся эта ситуация с Аликом, и ответственность за нее лежала на мне.

– Я же тебе еще свой подарок не подарила!

Наташа вскочила, приготовившись убежать, но я поймал ее за руку:

– О чем я еще не знаю?

– Перестань. – Она нежно обхватила ладонями мое лицо. – Главное, что мы преодолели все преграды и теперь вместе.

– Из-за тебя Ева ушла отсюда?

– Нет. Из-за Алика, он ведь нашел ее.

– Из-за тебя? Он нашел ее из-за тебя?

– Ну…

– Да или нет?!

– Еве все равно нужно было уехать до возвращения мамы. А вариантов у нее не было. Ты же сам переживал, помнишь?

– Какая же ты змея! – Я не хотел так называть Наташу, само вырвалось, но ощущение было, будто мне надавали пощечин и плюнули в лицо.

– Ты чего? – Она обиженно надулась. – Что я такого сделала? Я помогала тебе освободиться от чар злой колдуньи. Ведь если родственным душам суждено быть вместе, то они обязательно соединятся, невзирая ни на какие преграды.

– Это ведь все не твое, да? Ты слово в слово повторяла за Евой? Про воспоминания, охотника, ловцов жемчуга? Это ведь не твои фантазии?

– Ну и что? Главное, что ты моя родная душа, а не ее. Пусть сидит со своим психом!

Наташа вдруг резко переменилась в лице. Такой я ее никогда не видел. Глаза у нее сузились, ноздри раздувались.

– Кесарю – кесарево, и такие, как Ева, никогда не меняются. И ты должен сказать мне спасибо, что избежал разрушительной созависимости, в которую она пыталась тебя втянуть. – Наташа наставила на меня палец.

– Но я любил ее! А она пожертвовала собой ради тебя.

– Это у нее карма такая – жертвовать. От нее не убудет. Добровольное пребывание в роли вечной жертвы – неискоренимая потребность, будь то старая жизнь или новая. И она обязательно вынудила бы тебя делать то, о чем впоследствии ты сильно пожалел бы. Я это сразу поняла, как только Саня сказал, что она ведьма и заколдовала тебя.

– А я ведь чувствовал подвох, но никак не мог понять, в чем он.

– Я же спасала тебя, как ты не понимаешь?! – Наташа уже кричала, не в силах совладать с эмоциями. – Тебе нужна была такая, как она, – я стала ею. Тебя очаровывали сказки про соулмейтов, я рассказывала тебе их. Что не так? Она ущербная, а я – нормальная. Я и дома-то сидела только из-за тебя.

– Ты сидела из-за приступа. – Я все еще пытался сдерживаться.

– Да не было никакого приступа! – взвизгнула она. – Капля йода на чайную ложку сахара творит чудеса. Глупый ты, Ян. Что ты опять со своей Евой прицепился? Забыли же уже!

– Но врач подтвердила твой приступ.

– Роза Александровна не врач! Она – наша уборщица! Ты что, реально думаешь, что я тут все надраиваю? И ухо сто лет в обед прошло. И хрони никакой не было!

Я смотрел на нее и не мог поверить, как в один миг с нее слетела маска наивности и простоты. Передо мной стояла совсем другая девушка. Незнакомая. Чужая. В ней не было ничего даже близко похожего на Еву. Я был ошеломлен сильнее, чем когда узнал о предательстве Сани.

– Я тебя люблю, Ян, а потому хочу, чтобы ты понял, сколько мне пришлось ради тебя пройти. И прекратил уже вспоминать о своей дурацкой Еве! Потому что мы с тобой родственные души!

– Мы не родственные души, Наташ, – оборвал ее я. – И не только потому, что я тебя не помню в своей прошлой жизни. Моя душа, если она и существует, не может иметь ничего общего с ложью и предательством. И злая колдунья здесь только ты!

Я отправился в коридор и принялся одеваться. Наташа выбежала следом:

– Не смей уходить! Ты пожалеешь!

Волосы ее распушились, губы дрожали, одной рукой она оперлась о стену, словно вот-вот упадет.

– Тебе совершенно точно нужно идти в театральный. У тебя потрясающие способности. И я правда полюбил твою роль, в которой ты веселая, бесхитростная, излучающая добро девчонка, готовая в любой момент прийти на помощь. Мое сердце останется с ней, а с тобой я больше не хочу иметь ничего общего.

Перед тем как я вышел за порог, Наташа упала на колени и разрыдалась. Но я чувствовал все что угодно, только не жалость к ней.

Глава 41

Взлеты и падения, бушующие страсти, трагичные расставания, ревность, умирание от любви и бурные примирения – все это точно не для меня.

Уходя от Наташи, я знал, что больше не вернусь. Да, я успел привязаться к ней по-настоящему, она почти превратилась в Еву, и я готов был и дальше обманываться. Но Наташа не была Евой, а всякая игра рано или поздно заканчивается.

От осознания того, как продуманно она манипулировала мной, становилось жутко. Сначала Наташа изображала святую простоту и наивность, подкупила меня этим, а когда я стал ей доверять, сообразила, что я не влюбляюсь во всех подряд, и просто надела маску Евы: вела себя как она и говорила теми же словами, украла ее мечты и выдавала за свои.

Веселая, чистая, солнечная – такой была Ева, а Наташа лишь потомственная актриса, заскучавшая в своей благополучной, беспроблемной жизни.

Мне было ее немного жаль, и это, наверное, главное чувство, которое двигало мною на протяжении всего этого времени. Сначала я жалел ее, потому что она была одинока, потом из-за Алика, после – считал, что она безнадежно больна.

Но я больше не хотел иметь с ней ничего общего!

Потом она звонила, писала, присылала двадцатиминутные голосовые сообщения с раскаянием, приезжала ко мне домой и просила маму и Митю повлиять на меня.

Но я, как «бесчувственный монстр», остался абсолютно равнодушен ко всему происходящему.

Словно лампочку выключили. Горел свет и в один момент погас. Ни сожалений, ни терзаний, ни мучительной ретроспективы воспоминаний. Я сделался окончательно непробиваемым и пустым. Темным, мрачным, серым человеком, посадившим своего зверя на цепь и разгуливающим с ним, как полицай на плацдарме.

Вкус и запах не возвращались почти три месяца. Готовить я не мог. Мир потускнел. Исчезло все, что когда-либо приносило радость. Я просто существовал. Делал привычные вещи, потому что так надо, и совершенно ничего не хотел. Совсем ничего.

Только лежать и смотреть в потолок. Лежать и смотреть. Но я просто лежал и смотрел – я не страдал. У меня нашлось достаточно сил, чтобы обойтись без драм.

На этом белом потолке белый Ош брел по снежной пустыне в беспросветное никуда.

Однако дофамин все же творит чудеса. Благодаря ему человек адаптируется к тяжелым условиям, не умирает от страха или невыносимой боли. Дофамин обеспечивает выживание и пробуждает предчувствие счастья.

Из-за дофамина мы движемся вперед, вспоминаем свои прошлые жизни, прислушиваемся к бессознательному, верим в родство душ и вечную прекрасную любовь.

И из всех четырех гормонов счастья один лишь дофамин способен указать дорогу к замку, стоящему к востоку от солнца, к западу от луны.

В начале мая, возвращаясь пешком из колледжа, я вдруг уловил едва различимый аромат свежескошенной травы. Остановился и, не поверив, еще раз хорошенько принюхался, прислушиваясь к ощущениям. И тут произошло немыслимое.

На меня вдруг обрушился водопад запахов, вкусов и цветов, я будто в одно мгновение перенесся из мира немого черно-белого кино в фееричную диснеевскую анимацию.

Ошалев от нахлынувших чувств, я закрыл глаза и около минуты стоял, подставив лицо солнцу и вдыхая ароматы весны и города так глубоко, что закружилась голова.

А потом я ожил и снова стал самим собой.

Достал телефон и, ничуть не колеблясь, набрал номер Евы. С каждым следующим бесконечным гудком сердце предательски замирало. Прошло столько времени, она могла передумать, забыть обо мне, полюбить кого‑то другого.

Но откуда-то взялась же эта странная, необъяснимая уверенность, будто она все же любила меня?

Наконец я услышал в трубке тихий женский голос:

– Алло.

– Привет! – сказал я. – Как дела?

– Здравствуйте, – отозвался голос. – Вы, наверное, звоните Еве? Это ее мама. Ева оставила мне свой телефон.

Я был озадачен и немного разочарован.

– А как же мне теперь ее найти? Меня зовут Ян, и мы с Евой… дружили.

– Ян? – переспросила женщина, и я приготовился услышать, что она ничего не знает и Ева велела никому не сообщать ее новые координаты, но вместо этого ее мама спросила: – Тот самый Ян? Из лагеря?

– Ева говорила обо мне? – удивился я.

– Да, и много.

– Здорово! – Я обрадовался, как ребенок. – И как же с ней теперь связаться?

– Знаешь, Ян, – женщина немного помолчала, – мы очень надеялись, что ты позвонишь.

– Вы? С Евой что‑то случилось? – Холодная волна страха окатила голову.

– Я бы хотела встретиться с тобой лично, – неопределенно ответила она. – Ты можешь приехать в Подмосковье?

– С Евой что‑то случилось? – оглушенно повторил я.

– Да нет же. Просто нам нужно поговорить. Приедешь?

Разговор вышел тревожный, и я, весь надофаминенный и заведенный, помчался к Евиной маме сразу же, как только она прислала адрес, и добрался до улицы Ленина в городе Королеве за полтора часа. Семья Евы жила в двухэтажном коттедже, утопающем в зеленой дымке весенней листвы. Трудно сказать, что я к чему-то готовился, но ожидал увидеть скорее мрачный, неприступный замок, чем уютный кирпичный домик с ломаной крышей и кованым флюгером в виде аиста.

Возле дома были припаркованы две машины. Серебристый внедорожник и черная «Киа», на которой тогда Алик увез Еву.

– Ну здравствуй, Ян!

Евиной маме было где-то под шестьдесят. Короткая пепельная стрижка, круглые веселые глаза, широкая не сходящая с лица улыбка. На ней был бледно-голубой вязаный свитер и синие джинсы.

– Проходи, не стесняйся. – Она посторонилась, пропуская меня в просторный холл. – Меня зовут Ира. Вот прямо так, пожалуйста, и называй. Без всяких там «теть» и отчеств. А это Роберт Алексеевич – Евин папа.

Роберт Алексеевич стоял чуть в отдалении, поэтому я не сразу его заметил. Невысокий темноволосый мужчина, щуплый и стройный, как юноша, с моложавым, но морщинистым лицом и поразительно голубыми, в точности как у Алика, глазами.

– Добрый день! – Он протянул мне руку.

– Ян, – представился я и ответил на рукопожатие.

– Ты уж прости, что мы тебя потревожили, заставив тащиться в такую даль, – сказал он, – но Ира считает, что для доверительных разговоров домашняя обстановка подходит лучше.

Ира выдала мне тапочки и проводила в большую гостиную, где в окружении кресел с высокой прямой спинкой был накрыт к чаю маленький круглый столик.

– Понимаю, что ты удивлен. – Женщина выдвинула кресло, предлагая мне сесть. – Но Ева так о тебе отзывалась, что мне очень хотелось, чтобы мы с тобой увиделись.

Роберт Алексеевич принес чайник и разлил кипяток по чашкам.

– Ничего, что с бергамотом? – спросил он, перед тем как опустить в воду заварочный пакетик. – Ребята очень любят бергамот. И теперь мы только его и пьем.

– Очень хорошо. Я тоже люблю бергамот.

– Ты очень красивый, Ян. – Ира взяла чашку и, сдувая пар, посмотрела на меня. – И в жизни даже лучше, чем на фотографиях.

– Спасибо. – Я смутился, хотя и считал, что это абсолютно женский комплимент.

– Тебе, наверное, интересно, зачем мы тебя пригласили? – перешел наконец к делу Роберт Алексеевич. – Дело в том, что мы посвящены во всю вашу историю с Востоком и Евой.

– Ева нам все рассказала, – добавила Ира.

– И… Вне зависимости от того, как все обернется дальше, нам бы хотелось немного реабилитировать Еву в твоих глазах.

– Она так сильно переживала, – снова вставила Ира. – Так сильно! Ева же у нас – солнышко и самый большой в семье оптимист. Обычно, что бы ни происходило, она всегда уверяла, что все обязательно наладится, а тут вдруг сникла, и я очень за нее испугалась.

– Тут все связано, – заметил Роберт Алексеевич.

– Это правда. – Ира поставила чашку. – Она так старалась помочь Алику, столько сил в него вложила. Мы уже опустили руки, а Ева никак не хотела отступать. Врачи сказали, что с большой вероятностью болезнь будет прогрессировать. Ева же выискала какого-то именитого психиатра, который обнадежил ее тем, что ухудшения можно остановить, если поддерживать у Алика высокий уровень эмоциональной активности. И она загорелась этой идеей. Так-то пару лет назад Восток у нас уже проходил курс лечения в стационаре, и там удалось привести его почти в адекватное состояние. В бытовом смысле он совершенно нормальный и приспособленный к самостоятельной жизни человек. Устроился на работу и был увлечен своими съемками. Ева настояла на том, что он должен жить отдельно от нас, потому что мы якобы постоянно напоминали ему, что он болен, а она хотела, чтобы он перестал чувствовать себя ущербным.

– Мы с ней из-за этого сильно поссорились, – сказал Роберт Алексеевич. – Ева, как и большинство молодых, начитавшихся умных книжек людей, считала нас ничего не смыслящими в жизни консерваторами. Это она подбила Востока уехать из дома. Сначала они нашли какое-то совместное жилье, потом начались их игры с переездами.

– В тот период мы с ними почти не общались. Только по праздникам. – Ирина задумчиво смотрела перед собой. – В какой-то степени это и наша вина, конечно. Говорят, любви много не бывает, но иногда она все же может сыграть злую шутку. Мы так любили их обоих, что не заметили, как стали навязчивыми, вынудив детей бежать от нас в собственный мир.

– Но свои ошибки Ева тоже признала, – произнес Роберт Алексеевич с чувством удовлетворения. – И прощения попросила, когда сообразила, что ходит по краю.

– Погрей, пожалуйста, еще чаю, – попросила его Ира, а как только Евин папа вышел, понизив голос, наклонилась ко мне: – Ева очень испугалась, что для Алика граница их братско-сестринских отношений стала размываться. Ты же понимаешь меня, да? Раньше она во всем ему подыгрывала и терпела даже не самые приятные выходки. Прощала и любила всем сердцем. Даже когда я объясняла ей, что у нее должна быть личная жизнь, со смехом отвечала, что еще не встретила свою половинку. А я ей сказала, что, пока она носится с Аликом, то никого никогда не встретит. Я как мать всем сердцем люблю своего сына и желаю ему только добра, но также считаю, что Ева поступила слишком опрометчиво, решив, будто способна его контролировать. И вот когда она наконец поняла, что попала в страшную ловушку, то пришла к нам просить о помощи. Рассказала про тебя, что Алик взъелся и его несет. Она очень сильно запуталась и не знала, как ей поступить, чтобы не подвергать тебя опасности. И я ей посоветовала просто прекратить ваше общение, пусть это и больно, но иногда в жизни приходится принимать непростые решения, в особенности если перед этим наделал ошибок.

– Только Востока это не остановило. – Роберт Алексеевич вернулся с горячим чайником. – Этот ваш приятель… Не помню, как его…

– Саня, – подсказала Ира.

– Саня сыграл на его самых низменных чувствах, просыпающихся в периоды обострений. – Роберт Алексеевич покачал головой. – Очень печально, что так все вышло. Ева пыталась образумить парней, но они слишком увлеклись. И мы поняли, что Алику снова нужен стационар.

– А хочешь, я покажу тебе ее комнату? – неожиданно предложила Ира и сразу встала.

Я отправился следом за ней на второй этаж.

Комната Евы выглядела по-девичьи милой: с плюшевыми игрушками на кровати, фэнтезийными картинками, приколотыми к стене, деревянной этажеркой с книгами, колышущимися на сквозняке шифоновыми шторами и ловцом снов над изголовьем. В воздухе стоял легкий запах сандала, и я, глубоко вдохнув его, как никогда остро испытал желание немедленно увидеть Еву.

– А где она сейчас? – задал я наконец вопрос, за ответом на который и приехал.

– Ева очень расстроилась, когда выяснилось про болезнь этой бедной девочки. Но я считаю, что она поступила правильно. На чужом несчастье счастья не построить. И все же какое-то время она продолжала надеяться, что ты передумаешь, а потом взяла себя в руки и, объявив, что отправляется на поиски новой жизни, уехала. Останавливать мы не стали. Здесь все ее угнетало: и разговоры про Алика, и воспоминания, и тщетное ожидание.

– Куда уехала? – Я заметил, что на столе стоит на зарядке Евин телефон.

– Она не сказала. Просто пообещала, что вернется, когда «переболеет». Это ее слово «переболеет». Понимаешь, да?

Я пожал плечами.

– Я не должна этого делать, но, – присев на корточки, Ира достала из-под кровати полиэтиленовый сверток и передала мне, – тут ее записи. Она собиралась их сжечь, бросила в бочку, где мы жжем сушняк, но сгорело не все. Я увидела там твое имя и подумала, что ты захочешь оставить их себе на память о ней.

Сверток я развернул только дома, закрывшись от вездесущего Мити в ванной. Внутри пакета оказался почти полностью выгоревший и осыпающийся пеплом блокнот. Точнее, семь оставшихся от него листков, где Ева крупным, размашистым почерком записывала так называемые воспоминания о своих прошлых жизнях, которые я слово в слово слышал от Наташи. «В прошлой жизни я жила на далеком севере и была женой охотника. Наша хижина стояла посреди снежных полей и лесов одна на несколько километров…»

И на последних сохранившихся строчках: «В этой жизни его звали Ян. Возможно, нам повезет в следующей».

Пришлось включить воду, чтобы заглушить невольно вырвавшийся из груди рык.

История с Евой закончилась. Как бы то ни было, получалось, что я все же предал ее. Купился на Наташину наивную простоту, вообразил, будто должен спасать ее, и, не разобравшись, обвинил Еву во всех грехах, не зная о ней ровным счетом ничего, кроме того, что отыгрывала после ее ухода Наташа.

В тот же миг перед глазами встал эпизод, где я в разговоре с Саней произнес, что «Наташа моя», а Ева, услышав это, назвала меня «маленьким» и на следующий же день уехала к родителям. И произошло это еще до известия о Наташиной «болезни».

А еще Ева упоминала, что хотела бы рассказать мне «все», и сравнивала себя с жуком в банке, но я даже не попытался расспросить ее, чтобы что-то выяснить. Ни разу, оставшись с ней наедине, я не попробовал поговорить, а только лез с поцелуями, и глаза мои видели лишь ее внешнее воплощение, ее красоту и притягательность. Я так хотел обладать Евой, что ни о чем больше и думать не мог. У Наташи имелась куча возможностей быть услышанной, а Еве я не предоставил ни шанса, хотя именно ей это было нужнее всего. Я мог бы попытаться освободить ее от Алика, позволить выговориться, успокоить, узнать о ее страхах и защитить. И ведь мне ничего не стоило это сделать. Будь я не таким бесчувственным и непробиваемым, упросил бы Еву поделиться со мной тем, что ее гнетет, а не держался на расстоянии, придумывая какую-то другую Еву, вместо того чтобы узнать ее – настоящую.

Возможно, я был неправ и все это себе надумал, но чувство вины разрасталось все сильнее и сильней. Так что я уже почти не мог ему сопротивляться.

Той же ночью мне впервые приснилось, как я занимаюсь с Евой сексом, и от этого наутро я так разозлился на самого себя, что разорвал и выкинул обгорелые листки блокнота, удалил номер телефона и все фотографии Евы, а вечером после колледжа пошел и как придурок напился в надежде, что это поможет стереть память.

Но это помогло лишь поссориться с мамой и еще сильнее разочароваться в себе.

И неизвестно, как бы все обернулось в дальнейшем, если бы не Инна со своим холодным: «Так тебе и надо, Чёртов. Будешь знать, каково другим, когда они влюбляются в тебя. Ничего. Поболит и пройдет. Инфа – сотка».

Она сказала это так, словно у меня снова случился ковид, который нужно просто переждать. Однако как только я признал свое состояние болезнью, справляться с ним стало проще.

Я ведь превозмог жар, отправившись на встречу с Аликом, перенес отсутствие вкусов, цветов и запахов. Так, через силу и преодоление, наверное, можно вытерпеть что угодно.

А потому уже спустя пару недель жизнь вошла в привычный ритм и, если бы не сны, можно было бы считать, что я пошел на поправку.

– Кстати, недавно Туша про тебя спрашивал, – сказала Инна, доставая из пакета эклеры собственного приготовления.

Теперь она частенько бывала у нас дома, и мне снова приходилось «сидеть в гостиной».

– И что же он спрашивал? – Я выставил на стол чашки и заварку.

– Он с июня открывает свой ресторан и ищет молодых и бойких. Пока совсем маленький, рядом с фудкортом в бизнес-центре, но с перспективой роста. Пойдешь к нему? Платить он много не сможет, но зато какая практика! Туша – отличный повар. Я ему сказала, что у нас диплом. И он готов, если понадобится, подождать тебя до июля. Но ответ нужно дать прямо сейчас, потому что он комплектует штат.

– А ты сама?

– Я к папе. Семейный бизнес, все дела…

– Ладно. Скажи Туше, что я согласен.

– Нет. Нужно завтра или послезавтра к нему туда поехать. Официальное собеседование и все такое.

– Между прочим, летом мы с Инной собираемся в Красную поляну, – хвастливо объявил Митя.

– У тебя же поступление, – напомнил я.

– Одно другому не мешает. – Брат подмигнул. – А ты трудись-трудись. Сам свое счастье профукал.

Он поцеловал в щеку довольную Инну, и я умилился. Вот уж и правда – каждому свое счастье.

Бизнес-центр, где открывал ресторан Туша, находился в Новой Москве, и добираться до него пришлось больше полутора часов, но зато это был новый высотный небоскреб с зеркальными окнами и прозрачными кабинами лифтов, сквозь стекла которых можно смотреть на город, будто взмывая над ним.

Я вошел в лифт вместе с десятком человек и завороженно уставился на раскинувшийся передо мной вид: малюсенькие дороги, здания, островки свежей зелени, но солнце так блестело, что пришлось зажмуриться и отвернуться, а когда я открыл глаза, то у противоположной стены лифта увидел Еву. Без дредов. С короткой стрижкой каре. В легком бежевом плаще и однотонном лаймовом платье под ним. Она смотрела на меня и улыбалась.

И я, не будучи до конца уверен в том, что это не один из моих любимых снов, тоже разулыбался, как полный дурак. И мы так стояли, глядя друг на друга, пока кабина не остановилась и мы не обнаружили, что в ней, кроме нас, никого нет. Но с места не сдвинулись.

– Как ты? – наконец спросила она, и мне показалось, что в уголках ее глаз блеснули солнечные бриллианты. – Как Наташа?

Но я молчал, не в силах ни пошевелиться, ни вымолвить слово. Мне так хотелось, чтобы этот сон никогда не заканчивался. Как же я все-таки ее любил! Как же мне ее не хватало!

И в этот самый миг все, что было во мне, вся моя так называемая душа, наполнившись солнечным сиянием, будто поднялась надо мной и потянулась к ней. И тогда я все вспомнил. Все-все. И о наших прошлых жизнях, и о встречах и расставаниях, расстояниях и преградах, и о том, что ничто и никогда не могло ни разделить нас, ни разлучить. Я вспомнил это, почувствовал интуитивно – так ясно, как не смог бы воспроизвести события прошлой недели.

– Ты заработала миллион?

– Я начала новую жизнь, – сказала Ева. – Вот еду на собеседование в ресторан. А ты что здесь делаешь?

– А меня привела судьба. – Я почувствовал, как лифт тронулся вниз.

– Ян! – Она рассмеялась. – Ты же в такое не веришь.

– Пожалуйста, поцелуй меня, чтобы я знал, что ты мне не снишься.

– Ну ты как всегда. – Она с усмешкой покачала головой. – Маленький и наглый.

Но когда двери лифта раскрылись на первом этаже, впуская новый поток пассажиров, мы, совершенно позабыв о собеседовании, так и продолжили бесстыдно целоваться в заливающем все вокруг чистом сиянии нашей вечной любви.

Content

Ида Мартин
К востоку от Евы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41