Людмила Мартова

Уравнение с тремя неизвестными

© Мартова Л., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Живопись – это страстное молчание.

Гюстав Моро

Все события вымышлены, любые совпадения случайны.

Пролог

1910 год

Сосновый бор на высоком берегу, где река Шексна впадает в Волгу, Лиза очень полюбила. Это было единственное место в усадьбе ее дяди, адвоката Гавриила Леонтьева, где она чувствовала себя в безопасности. Занятый своими делами дядя пустых прогулок не любил, считая их напрасной тратой времени.

Няня Ольга Петровна, хорошо осведомленная о некоторых особенностях обитания в усадьбе ее подопечной, этим одиноким прогулкам не препятствовала. Лизу она жалела и старалась устроить ее жизнь хотя бы немножечко счастливее. Нравится девчонке каждое утро после завтрака убегать на высокий берег реки и часами смотреть на воду, так и бог с ней.

Гавриил Павлович, конечно, настаивал, чтобы племянники получали достойное образование и даже во время летних каникул занимались грамматикой, чистописанием и языками, но нужна же детям хоть какая-нибудь свобода. Бедные сиротки, и так им досталось в жизни.

Сидя на усыпанной сосновыми иголками земле, Лиза в задумчивости оглядывалась на стоящий чуть в стороне от ее тайного пристанища двухэтажный барский дом, на одной линии с которым помещались еще два низких флигеля. Один из них, четырехкомнатный, Гавриил Павлович, приняв опеку над осиротевшими племянниками, выделил им с Петей. Тогда же приставил к ним няню и отдал в гимназию.

Родителей двенадцатилетний Петя и девятилетняя Лиза потеряли год назад, и все это время девочка с так и не утихнувшей тоской вспоминала отцовскую усадьбу Токменево, расположенную в пятнадцати километрах от города на реке Коровке. Ах, какое это было чудесное место! С густыми парками, каскадными прудами, просторным барским домом и добротными хозяйственными постройками.

Усадьбу более шестидесяти лет назад заложил прадед Пети и Лизы, Петр Никитич Токменев, отдавший военной службе четверть века, вышедший в отставку и купивший землю у помещицы Зубаревой. По наследству имение, изрядно разросшееся и облагороженное, перешло к его сыну Петру Петровичу Токменеву, разбившему в усадьбе дубовые, кедровые и липовые аллеи, а также создавшему систему прудов, способствующих осушению болотистой местности. Потом имение досталось его сыну – отцу Пети и Лизы.

Никита Петрович Токменев в девятнадцать лет поступил на военную службу, получил военное образование в Николаевской Академии Генерального штаба, в двадцать восемь возглавил линейный батальон, участвовал в покорении Хивы и Самарканда, а также в Русско-турецкой войне. За храбрость был награжден несколькими орденами и вышел в отставку в звании генерал-лейтенанта.

Женился он только в сорок четыре года, причем супруга его, Варвара Павловна Леонтьева, была сильно младше мужа. Девятнадцатилетняя красавица влюбилась в генерала, бывшего другом ее отца, без памяти и подарила ему двоих детей – Петра и Елизавету.

В зимнее время года семья жила в Рыбинске, имея там свой дом, а на лето переезжала в родовое имение Токменево. Ах, какой там был парк, совсем не то что у дяди!

Пусть и невольно, но, вспомнив Гавриила Павловича, Лиза содрогнулась. Брата матери она боялась до дрожи. Когда четыре года назад скоропостижно скончался батюшка, дядя принял самое горячее участие в судьбе матушки. Организовал похороны на Георгиевском кладбище, поддержал убитую горем вдову, помог решить хозяйственные вопросы, да только это не помогло. Спустя три года после смерти мужа Варвара Павловна тоже умерла. Как судачили слуги, зачахла от тоски, оставив двух детей сиротами.

Гавриил Павлович не без удовольствия стал их единственным опекуном. Дела его, в силу увлечения азартными играми, оказались довольно сильно расстроены. Получив доступ к немалому состоянию сестры и ее мужа, он смог существенно их поправить.

К племянникам он относился как к досадному недоразумению, вставшему между ним и наследством. В отдельный их флигель почти не наведывался, посчитав, что няня вполне в состоянии приглядеть за ними. Кормили их нормально, одежду и все необходимое по статусу покупали исправно, что же касается тоски по умершим близким, так от нее могла помереть только такая наивная дурочка, как Варвара Павловна, а дети ничего, вырастут.

Дети и росли, в тепле и сытости, только без любви и нежности. Петя все свободное время проводил не в их флигеле, а в стоящем неподалеку доме управляющего, охотно передающего барчуку азы управления имением. В этом же втором каменном доме на шесть комнат, две из которых занимал управляющий с сыном, останавливались приезжие, правда, бывало это нечасто. Гавриил Павлович жил замкнуто и гостей не привечал.

Между домами находилась деревянная кладовая, а за ней – каменная конюшня, также вызывавшая большой Петин интерес. Перед главным домом стояла деревянная беседка с лестницей, в которой любил после бани расположиться хозяин имения, а остальная территория была занята парком и садом, пусть и не таким большим и богатым, как в Токменево. В нем росли яблони, а также высаженные ровными тенистыми аллеями серебристые тополя, клены, пихты и кусты сирени.

Ближе к реке раскинулись дубы, липы и те самые сосны, под которыми так любила уединяться Лиза. Она, в отличие от брата, все чаще испытывала на себе внимание дядюшки. Вот только оно ей категорически не нравилось. Гавриил Павлович в последние несколько месяцев стал с Лизой особенно ласков. Постоянно заходил к ней в комнату, усаживал к себе на колени, гладил по волосам, прижимался сзади, начинал дышать как-то по-особенному, тяжело, словно у него что-то болело.

Лизе его нежности были неприятны. Она вся сжималась и леденела внутри, когда дядюшка входил в комнату, а уж от его прикосновений и вовсе цепенела. Облегчало ее участь то обстоятельство, что подобные нежности Гавриил Павлович позволял себе только тогда, когда оказывался с Лизой наедине. При Пете или няне он никогда к ней не приближался, и Лиза старалась как можно реже оставаться с ним наедине. И уединение свое на берегу реки ценила именно оттого, что здесь не могло оказаться дяди.

Тихий шорох вывел ее из грустных мыслей. Лиза встрепенулась, испугавшись, что все-таки идет дядюшка, но из глубины парка вышел незнакомый ей мужчина лет тридцати, одетый в ослепительно-белую косоворотку, подпоясанную веревкой, черные свободные штаны и картуз. В руке он держал мольберт. При виде Лизы остановился, не ожидая увидеть на берегу реки десятилетнюю девочку, да еще и в полном одиночестве. Приподнял картуз, здороваясь:

– Добрый день, барышня.

– Здравствуйте. – Лиза смотрела во все глаза.

Незнакомец был ладен собой и приятен лицом. Да и вырывавшиеся из-под картуза буйные кудри придавали ему особую привлекательность.

– Вы не против, если я нарушу ваше уединение?

– Ничуть. А вы кто?

– Позвольте представиться, меня зовут Алексей Никаноров. Я студент Училища живописи, ваяния и зодчества. Слышали о таком, барышня?

Лиза отрицательно покачала головой.

– Оно в Москве. А про художников вы что-нибудь слышали?

Лизина маменька любила живопись, а батюшка, потакавший ей во всем, охотно поддерживал это увлечение. И в Третьяковскую галерею в Москву родители Лизу один раз с собой брали. Правда, она тогда была маленькая и быстро устала, но кое-что все-таки запомнила. На нее произвели впечатление картины Васнецова «Аленушка» и «Иван-царевич на Сером Волке», о чем Лиза новому своему знакомому и сказала.

– А я с Виктором Михайловичем знаком, – сообщил художник. – Его младший брат Аполлинарий Михайлович – один из моих учителей. Мне приятно, барышня, что вы его знаете.

– А ваши работы тоже есть в галерее господина Третьякова? – полюбопытствовала Лиза.

– Пока нет, – ответил тот. – Но я уверен, что обязательно будут.

Лиза бы непременно спросила, на чем основана подобная его уверенность, но тут снова послышались шаги, и из парка на берег вышел ее дядя. При виде его Лиза изменилась в лице, и Алексей Никаноров тут же это заметил.

– А, вот ты где? – Художник не сразу понял, к кому именно обращается адвокат Леонтьев, к нему или к девочке. – А я тебя везде ищу. Как разместился? Познакомился уже с моей племянницей?

Так, значит, все-таки к нему. А девочка, выходит, его племянница. И отчего же, спрашивается, она так сильно боится своего дядю? Насколько знал Никаноров, Гавриил Павлович был добрейшей души человеком. К примеру, в его, Алексея, судьбе он принял самое деятельное участие. Будучи постоянным покупателем в лавке его отца, Леонтьев первым заметил, что в рисунках молодого человека что-то есть, и настоятельно рекомендовал отдать мальчика учиться.

Окончив церковно-приходскую школу, Алексей поступил в уездное училище, попутно постигая под присмотром строгого отца торговое дело. Учеба в художественной школе была уже делом прошлым. Так и стоять бы ему за прилавком, если бы Гавриил Павлович не уговорил Никанорова-старшего отпустить сына в Москву, попытать счастья. В двадцать два года Алексей уехал в большой город, где блестяще сдал экзамен по рисунку и был зачислен в Училище живописи, ваяния и зодчества. В наставники он получил не только уже упомянутого в разговоре с девочкой Аполлинария Васнецова, но и Валентина Александровича Серова, Константина Алексеевича Коровина и Леонида Осиповича Пастернака.

С тех пор прошло уже семь лет, в течение которых Алексей продолжал оттачивать свое мастерство художника. Чтобы не сидеть на шее отца, и так считавшего его художества пустой затеей, в свободное от учебы время он подрабатывал созданием частных портретов, для чего в это лето и был приглашен в усадьбу своего благодетеля адвоката Леонтьева, решившего увековечить собственный образ.

Из Москвы Алексей приехал накануне вечером, ночь провел в отчем доме, а уже с утра явился в имение Леонтьева, чтобы провести тут за работой около месяца. Помимо портрета Гавриила Павловича он намеревался написать еще несколько пейзажей, благо природа тут красивейшая, но случайная встреча с племянницей адвоката внесла коррективы в его первоначальные планы.

Девочка была не просто очаровательной. Ее ясное личико с бездонными голубыми глазами, яркими, как вода в глубоком озере в ясный солнечный день, скрывало какую-то горькую тайну, то и дело омрачаясь неприятными думами. О чем мог печалиться этот десятилетний ангел?

Не откладывая в долгий ящик, Никаноров попросил у хозяина дома разрешения написать портрет Лизы, получив отчего-то яростный запрет. Несколько дней Алексей мучился, думая, как его обойти, а потом сочинил отличный план, который, к его вящему удовольствию, сработал.

У Лизы был еще старший брат Петя, замкнутый, немного нервный мальчик двенадцати лет. Согласие на работу над его портретом, только не в ущерб своему собственному, адвокат Леонтьев дал. Лизу же Никаноров писал «подпольно», практически по памяти. Иногда он мог наблюдать за девочкой, когда она приходила к своему излюбленному месту на берегу, тому самому, где он впервые ее увидел. Но просить Лизу позировать не мог.

Именно этот портрет он считал своей главной художественной удачей. Ему удалось запечатлеть на полотне тот особый Лизин взгляд, в котором крылись смятение, тревога, почти мука, тут же сменяющаяся полной безмятежностью. Разгадать тайну этого взгляда он так и не смог, потому что тот их первый разговор так и остался последним. Гавриил Павлович тщательно оберегал свою племянницу, категорически запретив ей приближаться к гостящему в доме художнику.

На готовые портреты Гавриила Павловича и Пети Никаноров поставил свою авторскую подпись, а вот тайный Лизин портрет так и оставил без сигнатуры, чтобы не выдать себя ненароком. Первые две работы остались заказчику, а третью картину Алексей увез в Москву, на память о лете, проведенном в доме Леонтьева, и об удивительной девочке, отчего-то запавшей ему в душу.

Глава первая

Картина манила к себе. На первый взгляд в ней не было ничего необычного: просто портрет белокурой девочки лет десяти. Однако она притягивала внимание, словно магнит. Казалось, что изображенная на полотне девочка следит за тобой, где бы ты ни находилась. По крайней мере, Елене из разных уголков антикварного салона чудилось именно это.

Она подошла к полотну уже то ли в третий, то ли в четвертый раз. Елена Золотарева была хорошим искусствоведом, директором областной картинной галереи, а потому пыталась разгадать секрет подобной притягательности. С художественной точки зрения картина выполнена качественно, но не шедевр мировой живописи, прямо скажем. Портрет вызывал у нее профессиональный интерес.

Таилось в нем что-то особенное, мало поддающееся логическому анализу. В картине, к которой она раз за разом возвращалась, не было ни загадочной улыбки Моны Лизы, ни глубины эмоций, переданной через пространство и цвет Винсентом Ван Гогом в его знаменитой «Звездной ночи», ни интриги «Тайной вечери» Леонардо да Винчи, ни страстного слияния героев в «Танго» Эдуарда Мане.

И все-таки изображение девочки создавало едва осязаемую атмосферу страха. И дело, пожалуй, было в ее глазах: голубых, с синеватым отливом, наивных и полных боли одновременно. Пожалуй, эта картина кисти неизвестного автора содержала какую-то загадку, оттого и не отпускала, заставляя разгадывать ее снова и снова.

Лена отступила на шаг и бросила еще один внимательный, оценивающий взгляд на полотно. К ней подошел муж, закончивший знакомство с антикварной лавкой, в которую они зашли, гуляя по микрорайону, где им предстояло провести ближайшие три дня.

Район этот не простой, а самый что ни на есть знаменитый московский Сокол, или Поселок художников, про который они слышали, разумеется, немало, а вот побывать довелось только сейчас. Эдуард Киреев, коллега и добрый друг Лениного мужа Виктора Дорошина, недавно купил здесь дом и именно в нем после закончившегося наконец ремонта решил широко отметить свой пятидесятилетний юбилей.

Собственно день рождения в узком кругу семьи прошел еще на прошлой неделе. А на завтра намечался большой светский прием, на который пригласили два десятка гостей.

Киреев и слышать не захотел, чтобы Дорошин с женой остановились в каком-нибудь отеле поблизости, уверяя, что в доме полно места. Приехав туда сегодня утром, и Виктор, и Лена убедились, что это действительно так. Утопавший в густой зелени дом оказался таким вместительным, что разместить в нем с комфортом можно было десять гостей.

Трехэтажный, разделенный на зоны, он был построен довольно давно, но основательно и качественно, так что после покупки нуждался лишь в косметическом, а не в капитальном ремонте. За центральными воротами располагалась парковка, вмещающая не менее четырех автомобилей. От нее по дорожке, проложенной мимо яблоневого сада, сейчас вовсю цветущего, можно пройти к парадному крыльцу. Слева от входа располагался хозяйственный блок, оснащенный газовым и электрическим котлом, водоочистной станцией и прочими вполне современными устройствами для поддержания комфорта.

На первом этаже находились кухня-столовая, гостиная с камином, кабинет Эдика, часто работающего дома, совмещенный санузел и две гостевые спальни. На втором этаже располагались хозяйская спальня с ванной и гардеробной и еще несколько гостевых комнат, одну из которых и отвели Виктору с Еленой. На третьем, мансардном этаже бывшие хозяева установили телескоп, с помощью которого можно наблюдать за звездным небом. Здесь же располагалась обширная Эдикова библиотека и стояли мягкие кожаные кресла и диваны, при необходимости трансформирующиеся в полноценные спальные места.

С первого этажа через стеклянный переход, превращенный в зимний сад, можно попасть во вторую часть дома. Всю ее занимала большая комната в два этажа с окном во всю стену. Дом был построен художником, обустроившим в этом помещении свою мастерскую, наполненную воздухом и светом. Киреев же использовал ее в качестве галереи, развесив принадлежащие ему произведения живописи. Непревзойденный эксперт во всем, что касалось мирового искусства, он собрал довольно неплохую коллекцию картин, которую и Дорошин, и Лена уже успели оценить.

На уровне второго этажа комнату огибала не очень широкая, но достаточно просторная круговая эмпора, где тоже висели картины. На правой, более широкой половине стояли мягкие кресла для бесед, не предназначенных для посторонних ушей. На левую, более узкую, выходили две двери, ведущие в еще две небольшие спальни. Натурщицы тут раньше переодевались, что ли?

Лена заметила, что комнаты эти вызвали у мужа какой-то особый интерес. По крайней мере, она видела, как он несколько растерянно озирался, словно пытаясь что-то понять. Но жена Эдика Таня позвала их завтракать, и они вернулись в основную часть дома, а после чая отправились гулять по окрестностям, знакомясь с местными достопримечательностями и не путаясь под ногами хозяев, ожидающих приезда других гостей.

Поселок художников вызывал у Лены живой интерес. Уже больше ста лет он разительно отличался от привычных районов столицы, причем так было и в сталинские времена, и в хрущевскую оттепель, и в брежневский застой, и в горбачевскую перестройку, и в «лихие девяностые», и нынче. Отличие бросалось в глаза во всем: от застройки до образа жизни. Ни тебе «сталинок», ни хрущевок, ни современных небоскребов из стекла и бетона. Отдельные особняки – от старинных до современных. И особая тишина, словно в пятистах метрах и не живет, дышит, работает, отдыхает огромный мегаполис.

Готовясь к поездке, Лена освежила в памяти все, что знала про реализованную здесь концепцию города-сада. Градостроительная задумка изначально сочетала в себе свободную планировку, необычные пространственные решения, а также вписывала строящиеся жилища в окружающую среду, опираясь на новаторские в те времена идеи философа Павла Флоренского и художника-графика Владимира Фаворского.

Самая широкая в поселке улица носила имя художника Поленова. Проходя через главную площадь, она резко ломалась под острым углом, что порождало иллюзию бесконечности. На этот же эффект работала и «лестница Микеланджело», то есть искусственное сужение улицы, удлиняющее ее в перспективе, и торцы домов, построенные специально без окон.

С самого начала в поселке было не найти двух одинаковых домов. Какие-то строились в виде сторожевых башен, иные – в стиле северного деревянного зодчества, один из домов имитировал русскую избу, другой представлял собой коттедж с нарядными окнами, третий – крепость, огражденную зубчатыми стенами. Все это позволяло на небольшой территории в двадцать один гектар создать иллюзию огромного, даже величественного пространства.

– Удивительно, что в советские времена построили что-то подобное, – задумчиво сказал Дорошин, когда они не спеша брели по утопающим в зелени улочкам.

– Концепция «города-сада» оказалась крайне популярна в начале двадцатого века, – тут же откликнулась Лена. – Сама идея сочетания плюсов городской и деревенской жизни опубликована в книге английского социолога-утописта Эбенизера Говарда в 1898 году. Спустя пять лет задумка дошла до Москвы, где стали планировать строительство первого такого района на Ходынском поле. Однако несколько российских революций перечеркнули эти планы, и возродились они только в градостроительных документах 1920-х годов. Советские градостроители предложили застроить московские окраины типовыми малоэтажными поселками, в каждом из которых будет своя развитая инфраструктура: детские сады, клубы, библиотеки.

– Прямо как сейчас, – улыбнулся муж. – Все современные жилые комплексы строятся по такому принципу. Правда, они не малоэтажные, а «муравейниковые», но сути это не меняет.

– Еще как меняет, – улыбнулась Лена. – «Муравейники» и комфорт – понятия несовместимые, а тут смотри, как хорошо. Уверена, что и сто лет назад так было.

Они не спеша пошли дальше, и Лена все вертела головой, представляя, как здесь все выглядело в первые годы советской власти, когда население Москвы росло быстрее, чем возводилось жилье. В 1921 году Ленин подписал декрет о кооперативном жилищном строительстве, которое давало участникам кооператива право на застройку принадлежащих городу земельных участков.

Жилищно-строительный кооператив «Сокол» образовался первым, и произошло это в марте 1923 года. Во владение кооператива перешел земельный участок в селе Всехсвятское. Его членов обязали возвести за семь лет не менее двухсот домов. Вступительный паевой взнос равнялся шестидесяти золотым червонцам, стоимость готового дома можно было внести частями в течение нескольких лет. Она составляла около шестисот червонцев, что, по меркам тех лет, было довольно ощутимой суммой.

Понятно, что голытьба и пролетарии всех мастей претендовать на участие в подобном строительстве не могли. И первыми застройщиками «Сокола» стали сотрудники наркоматов, а также творческая интеллигенция: архитекторы, художники, ученые. Для рабочих же возвели несколько многоквартирных домов, но их, по концепции, в кооперативе было немного.

Для каждого здания был разработан индивидуальный проект. К этой работе привлекли выдающихся российских зодчих: Алексея Щусева, позднее построившего два временных и один постоянный Мавзолей Ленина, главного архитектора Московского Кремля Николая Марковникова, Ивана Кондакова и братьев Весниных.

При строительстве использовали передовые инженерные технологии, например впервые применили фибролит – спрессованную с цементом древесную стружку, а также в качестве фундаментов оборудовали бетонные чаши с особой системой вентиляции. Позднее все новации были внедрены и в массовое советское строительство.

Первые названия улиц звучали вполне обычно: Вокзальная, Школьная, Центральная, Телефонная, Столовая. Но в 1928 году им присвоили имена русских художников: Врубеля, Левитана, Сурикова, Верещагина, Шишкина, а весь район Сокол стал называться Поселком художников. Каждую из улиц засадили своей породой деревьев. Сурикова – липами, Брюллова – татарскими кленами, Поленова – серебристыми кленами, а Шишкина и Врубеля – ясенями.

К 1930 году на территории Сокола построили сто четырнадцать домов, после чего у кооператива изъяли часть территории, а в 1936-м программу кооперативного строительства остановили и все жилые строения, изначально переданные в аренду владельцам на тридцать пять лет, изъяли в собственность Москвы. В конце сороковых годов поселок капитально отремонтировали, подключили к системе городской канализации и заменили дровяное отопление на водяное.

В 1950 году поселок попытались снести. Спас его лично Сталин. В 1958 году был обнародован план многоэтажной застройки поселка, также предусматривающий снос старых зданий, однако на защиту Поселка художников встали представители Союза архитекторов и представители Министерства культуры Советского Союза. В 1975 году поселок Сокол признали памятником градостроительства первых лет советской власти и поставили под охрану государства.

Вволю нагулявшись, Лена и Дорошин собирались уже повернуть обратно к дому Киреевых, расположенному на улице Левитана, как вдруг наткнулись на небольшой антикварный магазин, торгующий предметами искусства, и, естественно, не смогли не зайти внутрь.

Вот здесь-то Лена и увидела завороживший ее портрет девочки кисти неизвестного автора, у которого она стояла уже добрых десять минут.

– Считаешь, что-то ценное? – спросил ее подошедший Дорошин.

Ее муж много лет специализировался на поиске похищенных произведений искусства – сначала в органах внутренних дел, а потом уже в качестве частного детектива, сотрудничавшего с крупнейшими агентствами по поиску украденных ценностей. С Эдуардом Киреевым он познакомился почти двадцать лет назад, когда разыскивал икону «Троица» стоимостью почти в миллион долларов, украденную в одном из заштатных храмов в середине восьмидесятых годов двадцатого века.

Дорошин тогда начал составлять свой каталог похищенных икон, куда и внес эту святыню шестнадцатого века, а вскоре обнаружил ее в Москве, выставленной в Музее русской иконы, в котором тогда работал экспертом Эдуард Киреев. Директор частного музея, разумеется, предупредил владельца иконы, что его экспонат находится в международном розыске, и постарался втихаря вывезти раритет в безопасное место.

Узнавший про это Киреев позвонил Дорошину, результатом звонка стал визит в музей их областного ОМОНа. Икону он тогда из музея забрал, но Эдик, разумеется, лишился работы. Впрочем, экспертом он был прекрасным, поэтому без заказов никогда не сидел и его нынешний уровень жизни вполне позволял стать владельцем особняка на Соколе.

– Не знаю, – честно призналась Лена в ответ на вопрос мужа. – Сигнатура отсутствует, как и картеллино в целом. Авторский стиль узнаваем, но я не могу вспомнить, чей он. Манера письма вполне обычная. Это просто портрет, но есть в нем что-то загадочное и притягательное.

– Мадам совершенно права. – К ним подошла женщина-продавец, до этого занимавшаяся другими покупателями, но, видимо, заметившая их непритворный интерес к голубоглазой девочке с портрета. – Это мистическая картина. Я бы даже сказала, проклятая.

– Почему? – искренне удивилась Елена.

Ни в какую мистику она не верила, полагая, что у любого явления есть рациональное объяснение.

– Она постоянно возвращается обратно, – понизив голос, сообщила продавщица. – Ее уже дважды покупали, а спустя пару дней возвращали. Покупатели говорили, что с этим заколдованным портретом невозможно находиться в одном помещении. Первая покупательница сказала, что начинала задыхаться, как только ее взгляд падал на картину. Второй же мерещилось, что эта девочка следит за ней, где бы она ни находилась.

Лена вздрогнула, потому что этот эффект картины успела испытать на себе.

Портрет, несмотря на то что был он довольно большим и тщательно выписанным, а также явно созданным не позднее начала двадцатого века, стоил совсем недорого – двенадцать тысяч рублей. Просто поразительно! Масло, холст, время создания… Обычно стоимость таких работ начинается от двухсот тысяч, а тут в двадцать раз дешевле.

– Почему так дешево? – спросила она. – Из-за отсутствия сигнатуры и картеллино? Вы не знаете, чья эта картина и кто на ней изображен?

– Да. Мы называем эту работу «Портрет девочки с льняными волосами». Автор неизвестен, потому что картина не подписана. Но изначально мы ее продавали за пятьдесят тысяч, потому что видно, что портрет хороший, да и датируется ориентировочно концом девятнадцатого века.

– Скорее, началом двадцатого, – покачала головой Лена.

– А вы разбираетесь?

– Я возглавляю картинную галерею в одном из областных центров. Но дело даже не в этом. Я сужу по одежде. Где-то с 1910-х годов детская мода стала претерпевать значительные изменения. Если до этого детей одевали как уменьшенные копии взрослых, то теперь платья для девочек стали короче, а швы украшали тонкими кружевами и вышивками. Этой девочке лет десять, поэтому на ней платье светло-голубого цвета с пояском на талии. Маленьких детей одевали ярче. Ткань – муслин и вуаль на шелке. Рукава на манжетах, на ногах чулки до колена и ботинки на кнопках. В волосах ленты. Нет, эта картина написана не раньше 1910 года.

Продавщица посмотрела на нее с уважением.

– Да, вы действительно разбираетесь…

У Виктора зазвонил телефон. Это был Эдик, приглашающий на обед.

– Пойдем, – с некоторым сожалением сказала мужу Елена и с порога еще раз оглянулась. Девочка с портрета провожала ее внимательным взглядом.

* * *

К ужину их компания пополнилась еще одной гостьей. Ею оказалась приятная молодая женщина, приехавшая на юбилей к Эдику из Санкт-Петербурга. Звали ее Нина Невская. Лене она сразу понравилась. Так бывает, когда с первого же взгляда возникает симпатия к незнакомому человеку, который вроде бы еще не сделал тебе ничего хорошего и даже толком ничего не сказал.

Лицо у Нины было славное: открытое, немного бледное, словно прозрачное, со спокойными и ясными серыми глазами. Стрижка под мальчика. В густых темных волосах проблескивала ранняя седина, и это вызывало некоторый привлекающий внимание диссонанс, поскольку Невская была молода. Лет тридцать с небольшим, не больше.

– Тридцать четыре, – ответила она на невысказанный вопрос Лены и улыбнулась. – Моя седина многих сбивает с толку. А мне не хочется красить волосы. Лень, да и лучше, чем есть, все равно не станешь.

С этим постулатом Лена была согласна, хотя в свои сорок три года волосы все-таки красила. К вопросу возраста она относилась спокойно, поскольку со своим будущим мужем познакомилась по всем меркам довольно поздно[1] – в тридцать шесть лет. Нина же, будучи на два года моложе, уже имела четырнадцатилетнего сына Никиту, оставшегося дома, в Санкт-Петербурге.

– Вы так рано стали мамой, – сказала Лена, дети которой были еще совсем маленькими и ходили в детский сад.

– Да. Мы с мужем рано поженились. На втором курсе института. Мы были одноклассниками, дружили с шестого класса. Родители, конечно, уговаривали подождать. И с браком, и с детьми. Мать Володи даже приводила аргумент, что это глупо – жениться на первой своей женщине. Мол, сначала надо других попробовать, чтобы сравнить и убедиться в серьезности своих чувств. А Володька тогда засмеялся: «Что же ты, мама, предлагаешь? Чтобы я Нине сказал, чтобы она сидела и ждала, пока я нагуляюсь и напробуюсь? Мне и так совершенно очевидно, что она – моя единственная в жизни женщина». В общем, мы тогда почти пробили их оборону, а потом выяснилось, что я беременна, и тут уж вопросов ни у кого не осталось. И Никитос появился на свет, когда мне только-только двадцать исполнилось.

Судя по тому, что на юбилей Киреева Нина приехала одна, сохранить ранний брак им с мужем все-таки не удалось. Впрочем, это и неудивительно. Первая любовь редко бывает на всю жизнь. И хотя, наверное, у каждого есть парочка одноклассников, поженившихся сразу после школы, вряд ли кто может похвастаться тем, что знает много таких семей, благополучно перешедших десятилетний рубеж семейной жизни.

Впрочем, когда Лена высказала эту свою мысль Татьяне, жене Эдика, выяснилось, что она не права.

– Нет, что ты. Невские не разводились. Они бы никогда не развелись. Володя Нину так любил, ты себе представить не можешь. Только что на руках не носил. Они были очень гармоничной парой. Дружные, спокойные, всегда вместе. Когда эта беда случилась, мы думали, что Нина руки на себя наложит с горя, а она ничего, выстояла. Ради Никиты, конечно. Сына же не оставишь.

– Беда?

– Володя погиб. Точнее, его убили. Специально сбили машиной, да еще потом и переехали два раза. Осенью будет четыре года, как это случилось.

– Ужас какой… – поразилась Лена. – А кто убил? За что?

– Да кто же знает? – вздохнула Татьяна. – Так и не нашли его, убийцу. У Володи свой шиномонтаж был. Он иногда сам подрабатывал, когда кто-то из мастеров заболевал или в запой уходил. Вот в тот вечер он и возвращался с вечерней смены. Уже одиннадцать часов было. Осень, темно, да еще дождь накрапывал. В общем, свидетелей не нашлось. И камер видеонаблюдения тоже. Следствие вынесло вердикт, что это несчастный случай. Хотя если бы нечаянно наехали, то, наверное, не стали бы еще дважды тело переезжать. Ну ладно, с места аварии скрыться, помощь не оказать. Струсил водитель, уехал. Всяко бывает. Но он назад сдал, а потом снова вперед – и только после этого уехал. Зачем бы было так рисковать, если не для того, чтобы гарантированно убить? До смерти.

– Может, от шока, – предположила Лена, – хотя, конечно, это довольно странно выглядит.

– Так Ниночка осталась одна. Она результатами следствия не очень интересовалась. Сказала, что Володю это не вернет, а накажут этого негодяя или нет, ей неважно.

После этого разговора Лена смотрела на Невскую с жалостью. Как же много пришлось перенести этой молодой женщине! Да еще и сына одной поднимать. Интересно, кем она работает? Ответ на этот вопрос она получила у самой Нины. Та оказалась учителем физики, работала в школе и еще занималась репетиторством. Деньги всегда нужны, вот и моталась Нина после занятий в школе по частным урокам. Уставала, зато на жизнь хватало.

Спать разошлись вполне довольные друг другом. Всю ночь Лене снилась девочка с портрета, увиденного в магазине. Там, в своем сне, Лена брела по густой, тенистой липовой аллее, которая выводила ее в сосновый бор, стоящий на берегу реки. Она даже запах чувствовала отчетливо. Сначала ноздри щекотал легкий свежий аромат зелени, ненавязчивый и нежный, наполненный насыщенными и пьянящими медовыми оттенками, а затем он сменялся горьким и острым ароматом сосновой хвои.

Вдыхая полной грудью этот волшебный запах, Лена очутилась на высоком берегу реки, где прямо на сосновой хвое сидела девочка с портрета, одетая в легкое муслиновое платье, нежно-голубое, под цвет ее глаз. В глазах этих, устремленных на Лену, читалась мучительная тревога, словно появление Елены Золотаревой испугало девочку. Лена подняла руку в успокаивающем жесте: мол, не бойся, я не сделаю тебе ничего дурного, и проснулась.

На открытом окне отведенной им с Дорошиным спальни колыхалась от ночного ветра легкая занавеска. Киреевы не признавали тяжелых штор, во всех комнатах у них висел только тюль, и Лена, обычно плохо засыпавшая вне полной темноты, вдруг поняла, что это создает дополнительное пространство, наполняя большой дом светом и воздухом.

Конец мая в этом году выдался теплым, даже жарким. Днем воздух прогревался до плюс двадцати восьми градусов, а ночная температура не падала ниже восемнадцати, так что спать с открытым окном было комфортно. Как и все дома в поселке художников, жилище Киреевых окружали деревья, так что сладкий запах зацветающих лип после пробуждения никуда не исчез. А вот откуда во сне взялись сосны, оставалось загадкой.

Лена соскочила с постели, босиком дошла до открытого окна, выглянула наружу. Да, у калитки росла раскидистая, видно, что очень старая, липа. Вдоль забора буйно цвела сирень, белая и фиолетовая, с такими крупными гроздьями, каких Лена и не видела никогда. Вдалеке виднелась цветущая рябина, а еще шиповник. А вот сосен на участке не видно ни одной. Но она во сне точно ощущала их аромат. Откуда же он взялся?

Несмотря на то что Лена старалась двигаться бесшумно, ее перемещения по комнате разбудили мужа. Виктор приподнялся на локте, взъерошенный, сонный.

– Ты что бродишь, полуночница?

– Сон приснился, – честно призналась она.

– Плохой или хороший?

– Да я и сама не понимаю. Вроде ничего плохого, а отчего-то тревожно. Ты знаешь, у этой девочки на картине такие глаза…

– Какой девочки? – не понял сначала Дорошин. – А, ты про тот портрет, который мы в антикварном салоне видели?

– Да. Я и сама не пойму, почему он на меня такое впечатление произвел. Вроде обычная работа. Ничего выдающегося. Но такое ощущение, что я картины этого художника уже где-то видела. Только не могу вспомнить, где и при каких обстоятельствах. Но манера письма очень знакомая.

– Дался тебе этот портрет… – Муж широко, от души зевнул. – Хочешь, мы его завтра купим? Будешь изучать его сколько вздумается. И художника вспомнишь.

– Правда? – Лена обрадовалась так явно, что Дорошин засмеялся. – Вить, мы действительно можем его купить?

– А почему нет? Двенадцать тысяч – не те деньги, чтобы их жалеть, пусть даже на картину кисти неизвестного автора. Кроме того, я же тебя знаю. Если искусствовед твоего уровня чувствует, что картина стоящая, значит, это будет очень выгодное вложение денег. Узнаем автора – разбогатеем.

Виктор рассмеялся над своей собственной шуткой, но Лене было не до смеха. Она так явственно ощутила, как снимает картину со стены в магазине, заворачивает в два слоя бумаги и прижимает к себе, что у нее даже закололо кончики пальцев.

– Вить, – сказала она дрогнувшим голосом, – только давай с самого утра пойдем. Чтобы ее до нас не купили.

– Да уж, крепко тебя зацепило, – покачал головой Дорошин. – Висела эта картина там месяцами, если не годами, и вот обязательно завтра ее должны купить.

– Ее уже покупали два раза, – кинулась на защиту портрета Елена. – Ты же слышал, что покупатели возвращали ее обратно, потому что девочка с портрета за ними следила.

– А ты у нас, значит, слежки не боишься. – Виктор снова зевнул. – Хотя ты у нас ничего не боишься. Я тебе торжественно обещаю, что мы завтра пойдем в этот магазин прямо к открытию и купим этот портрет. А сейчас давай спать, а?

Успокоенная его обещанием, Лена вернулась в кровать и спустя пять минут уже крепко спала. До самого утра сновидения ее больше не тревожили, и проснулась она бодрая и полная сил. За завтраком они объявили хозяевам и Нине Невской, что отправятся покупать картину, но вскоре вернутся.

– Какую картину? – с живым интересом спросил Эдик. – Его произведения живописи интересовали и с профессиональной точки зрения, и как страстного коллекционера. – Чья работа?

– Не знаем, – призналась Лена. – Сигнатуры нет. Но рука кого-то известного. Вот только я никак не могу вспомнить чья. Может, у тебя получится.

– Может, и получится, – улыбнулся Киреев.

Он по праву считался одним из лучших экспертов живописи в стране и очередному подтверждению своего высокого уровня каждый раз радовался словно ребенок.

– Таня, ничего, что я исчезну ненадолго? – поинтересовалась Лена у хозяйки. – Тебе, наверное, помощь нужна в подготовке к вечернему приему. Но я быстро вернусь. Только туда и обратно. Не хочу ждать до завтра, боюсь, что картину купят.

– Иди спокойно, – улыбнулась Татьяна. – Никакая помощь мне не нужна. Во-первых, у нас заказан профессиональный кейтеринг, так что возиться у плиты не придется. А во-вторых, мне Нина поможет.

– Конечно, помогу, – с готовностью подтвердила Невская.

* * *

Картина, к счастью, висела на том же месте, где вчера они ее оставили. Лена даже выдохнула, настолько она, оказывается, боялась, что портрет уплывет из-под ее носа. Нарисованная девочка встретила ее как добрую знакомую, только что не кивнула. Лена бы голову отдала на отсечение, что, пока они расплачивались у кассы и пытались хотя бы минимально выяснить провенанс работы, она следила за ней внимательным взглядом, не отводя голубых глаз.

Отследить путь портрета не удалось. В арт-галерею его, по заверениям директора, вызванного в зал продавщицей по требованию Дорошина, сдала некая Лариса Власова, заявившая, что картина ей досталась в наследство от отца. Так как никаких подтверждающих документов при этом Власова не предъявила, полотно было выкуплено у нее художественным салоном за тридцать тысяч рублей.

В первый раз картина ушла покупателю четыре месяца назад за сумму в пятьдесят тысяч рублей, но спустя неделю вернулась обратно. Покупательница утверждала, что не может находиться с ней в одной квартире и начинает задыхаться при одном только взгляде на проклятый портрет.

Спустя полгода картину купили во второй раз, и только после того, как она была уценена до тридцати четырех тысяч рублей. Правда, при этом владелец салона заменил родную раму на более дешевую. Однако спустя четыре дня и вторая покупательница вернула портрет обратно, утверждая, что изображенная на картине девочка за ней следит. С тех пор прошло еще несколько месяцев, и теперь девочка переходила к Елене Золотаревой и Виктору Дорошину за вновь сильно урезанную сумму.

– Я бы хотел заключить договор, – твердо сказал Дорошин.

– Простите, что? – Владелец салона непритворно удивился.

– Договор, – терпеливо повторил Дорошин. Он вообще умел быть терпеливым, когда дело касалось юридических тонкостей. – Купли-продажи произведения искусства. Его предметом должен быть сам арт-объект с его описанием. Раз отсутствует имя автора и название произведения, то именно так и нужно указать. Добавляем, что дата написания работы неизвестна, вставляем словесное описание и делаем фотографию.

– Зачем?

– Просто описать в договоре картину как «кисти неизвестного автора» недостаточно, – развел руками Дорошин. – В случае спора существует риск признания договора незаключенным.

– Простите, какого спора?

Дорошин вздохнул.

– Этот портрет, несомненно, является произведением искусства, хотя автор его и неизвестен. Я, видите ли, профессионально занимаюсь поиском украденных ценностей, поэтому не могу себе позволить оказаться втянутым в скандал. Экспертизу мы, конечно, проводить не будем. Не та цена работы, чтобы заморачиваться. Но так как наличие прав на произведение вы, как продавец, доказать не можете и провенансом картины не владеете, то в договоре мы просто укажем ваши заверения, что картина принадлежит вам на законных основаниях, а также что наложенные на нее обременения отсутствуют. Если заверения окажутся недостоверными, то мы с женой будем вправе требовать возмещения убытков. Также прописываем, что исключительное право на произведение переходит к нам как к покупателям.

– Вить, а это не слишком для картины стоимостью в двенадцать тысяч рублей? – тихонько спросила Елена у мужа.

Она знала его въедливость и дотошность, а сейчас имела возможность лишний раз в них убедиться. Дорошин пожал плечами.

– Вовсе нет. Я же тебя знаю. Ты будешь разбираться с происхождением этого портрета, пока не докопаешься до сути. И после этого вполне может статься, что его цена вырастет кратно. И я не хочу потом доказывать ни в одном суде, что купил ее законно, а не обманом выудил у этого святого человека. – Он кивком показал в сторону владельца арт-салона.

– Да уж, ваш подход вселяет уважение, – крякнул тот. – Вынужден признать вашу правоту. Сейчас все оформим, коллега. Поверьте, нам совершенно нечего скрывать и нечего бояться.

Из-за всех юридических проволочек из салона Лена и Дорошин вышли только через час после того, как переступили его порог. Упакованную в бумагу и перевязанную бечевкой картину Виктор бережно нес под мышкой. В доме Киреевых покупку торжественно установили на стул в гостиной, распаковали, и девочка в голубом платье предстала любопытным глазам Киреевых и их гостьи.

Эдик с профессиональным интересом впился в портрет взглядом. Дорошин с легкой улыбкой наблюдал за старым другом. Несмотря на пятидесятилетний юбилей, Киреев совершенно не изменился. Все то же удлиненное лицо, чуть раскосые глаза, взлохмаченные вихры, полные, четко очерченные чувственные губы и длиннющие ресницы на зависть девицам.

Осмотрев портрет, он чуть слышно присвистнул.

– Слушай, Вить, а ведь вы, пожалуй, купили довольно ценную штуку.

– Ты можешь определить авторство?

– С одного взгляда? Нет конечно. Но твоя жена права. Это кто-то очень знакомый.

Он сделал шаг назад, открывая обзор стоящей за ним Нине. Невская бросила взгляд на картину, ойкнула и прижала руку к губам.

– Этого просто не может быть! – воскликнула она. Еще раз посмотрела на картину и повторила все в том же изумлении: – Этого совершенно не может быть. Это невозможно.

Глава вторая

Елена Золотарева против своей воли чувствовала какой-то душевный трепет. Привороживший ее портрет девочки, не успев попасть в дом Киреевых, сразу произвел неизгладимое впечатление. По крайней мере, Нину Невскую ему удалось потрясти довольно сильно. Вон стоит, хлопает глазами, будучи не в силах членораздельно объяснить, что именно совершенно невозможно.

Ни в какую мистику Елена, разумеется, не верила, но о силе художественного образа знала не понаслышке. Кем бы ни была голубоглазка на портрете, в ее жизни, несомненно, произошло что-то трагическое. А запечатлевший ее неизвестный художник обладал огромным талантом, раз сумел выразить мучительный ужас в глазах безмятежного, казалось бы, ребенка.

– Чего не может быть, Ниночка? – ласково спросила Татьяна.

Лена уже успела выяснить, что Невская приходилась Эдику Кирееву крестницей, а потому и он сам, и его жена относились к молодой женщине с искренней теплотой.

– Такого совпадения, – объяснила Нина.

Понятнее не стало.

– Вы уже где-то видели эту картину? – предположил Дорошин.

– Да. То есть, конечно, нет. Она просто очень похожа на другую. То есть девочка похожа, не картина. Хотя и картина тоже, просто я в этом не очень разбираюсь.

– Нина, может быть, ты нам все объяснишь, а то мы совсем запутались? – Киреев добродушно улыбнулся.

Невская провела рукой по лбу.

– Да, конечно. Простите, я себя так глупо веду. Просто это все очень-очень странно. Видите ли, за неделю до Володиной гибели мы с ним отправились в путешествие. Мы обожали так проводить выходные. Садились в машину, несколько часов ехали по дороге, болтая обо всем на свете. Заранее прокладывали маршрут, чтобы захватить как можно больше интересных мест. Потом доезжали до конечной точки, останавливались в отеле, ужинали в ресторане. Назавтра мы осматривали все достопримечательности, проводили вторую ночь, а наутро отправлялись в обратный путь. Мы и в Новгороде были, и в Твери, и в Вологде, и в Суздале. А в тот, последний раз это был Рыбинск.

Лена слушала внимательно. Отчего-то все, что говорила Нина, казалось ей очень важным. И муж, она видела, тоже навострил уши, хотя обычно он не был охоч до чужих житейских историй. Если они не были связаны с произведениями искусства, конечно.

– Мы остановились в частном отеле, – продолжала свой рассказ Нина. – Он был новый, только открылся. Его владелец выкупил комплекс старой усадьбы, довольно сильно разрушенной, и восстановил ее, пусть и не полностью. Это была такая чудесная усадьба, расположенная в черте города, но при этом создающая иллюзию, что ты за его пределами. Ныряешь в ворота – и оказываешься в другом измерении. Когда-то там был сад. Точнее, он никуда не делся, просто принадлежит теперь муниципалитету. А в частном владении остался лишь бывший барский дом, в котором и размещен отель, а также флигель, в котором, кажется, обосновался его владелец. Еще беседка есть. Чудесная. Мы в ней вечером сидели. Там воздух такой волшебный. Пахнет липами и соснами одновременно. Представляете?

Лена вздрогнула. Липами и соснами пах воздух в ее сегодняшнем сне.

– В общем, в отеле, в простенке лестницы между первым и вторым этажами, висела картина. Портрет мальчика лет тринадцати. Такой… дореволюционный. Ничего особенного. Мальчик в белой рубашке, сидящий в беседке, наподобие той, что стояла во дворе. Но дело в том, что этот мальчик был точной копией нашего сына Никиты. Просто одно лицо. Мы с Володей даже глазам своим не поверили. Возникало стойкое ощущение, что этот портрет писали с нашего сына, если бы это было возможным сто лет назад. Ну и Никита был, конечно, младше, чем мальчик на портрете, но это не уменьшало сходства. Разумеется, мы захотели узнать историю картины. Обратились к девушке на стойке регистрации, она пригласила владельца отеля. Он очень приятный человек. Рассказал, что картину нашел в одной из забитых хламом кладовок, когда осматривал здание перед реставрацией. Она оказалась кисти довольно известного в прошлом художника, поэтому владелец отеля решил ее оставить. Портрет нуждался в небольшой реставрации, но в целом сохранился неплохо. В общем, когда мы объяснили, в чем дело, и показали фотографии Никиты в телефоне, этот человек подарил нам портрет.

– Просто взял и подарил? – удивился Киреев. – Несмотря на то что знал о его ценности?

– Да. Мы были готовы его купить, но он и слышать ничего не хотел. Сказал, что ничего не понимает в искусстве и не хочет возиться с оценкой. Мол, мальчик действительно одно лицо с нашим сыном, поэтому пусть они соединятся. Так он сказал. В общем, из той поездки мы вернулись с этим портретом. Володя загорелся идеей узнать, кто тот мальчик, который на нем изображен, но не успел. Через несколько дней его сбила та машина.

Невская замолчала, видимо, будучи не в силах справиться с эмоциями.

– То есть тайну сходства с вашим сыном вы так и не установили? – пришел ей на помощь Дорошин.

– Нет. Мне было не до этого, сами понимаете. Хотя я все держу в голове, что надо бы этим заняться, раз Володе это было так интересно. Но руки пока так и не дошли.

– А портрет вы оставили у себя?

– Да, конечно. Он – напоминание о нашей последней совместной поездке. Нам было в Рыбинске так хорошо. Легко, светло, комфортно. Мы чему-то все время радовались, смеялись, строили планы на новогодние каникулы. И даже не думали, что этим планам не суждено сбыться.

Голос у нее снова дрогнул. Теперь Лена кинулась отвлекать новую знакомую от печальных воспоминаний.

– И вы говорите, что этот мальчик на портрете похож на девочку на купленной нами картине?

– В том-то и дело! – воскликнула Нина. – Я, как увидела, остолбенела. Эта девочка, тот мальчик и наш Никита – они словно близнецы. Да вы сами убедитесь. Я вам сейчас фотографии покажу.

Она вытащила из кармана телефон и вывела на экран сначала фотографию симпатичного подростка, а потом висящего на стене портрета, на котором был изображен мальчик в свободной белой рубашке из тонкого хлопка. Да, оба они казались точной копией девочки с печальными глазами.

– Наваждение какое-то, – вынесла свой вердикт Лена.

– Да почему же? – не согласился Дорошин. – Гены, как говорится, пальцем не раздавишь. Вполне возможно, что девочка с одного портрета и мальчик с другого – близкие родственники. А вашему Никите кто-то из них просто-напросто приходится предком. Вы свою родословную знаете?

– Знаю, – кивнула Нина. – Дворян среди моих прабабушек-прадедушек не было. Максимум разночинцы. Но дело и не во мне. Никита похож на своего отца, не на меня. Так что если кто-то из этих двоих и предок, то не мой, а Володин. Вот только как это узнать?

– Нина, вы сказали, что владелец отеля, подаривший вам портрет, знал имя художника? – уточнил Дорошин.

– Да. Но это и не было никаким секретом. Его имя написано в нижнем правом углу картины. Художники, насколько мне известно, всегда так делают. Есть даже специальный термин, только я его не помню.

– Сигнатура, или авторская подпись, – машинально пояснила Лена. – То есть, исходя из сходства детей на двух картинах, мы можем с определенной долей вероятности предположить, что они принадлежат кисти одного автора. И кто он?

– Наш портрет подписан Алексеем Никаноровым. Мы с Володей почитали о нем в интернете. Он был довольно известным художником в советские времена. Даже, кажется, возглавлял Академию художеств.

Раздался оглушительный грохот, и все обернулись на Эдика Киреева, уронившего чашку с чаем, которую он держал в руках. Осколки и брызги посыпались в разные стороны.

– Это просто какое-то дьявольское совпадение! – воскликнул тот. – Ты слышишь, Вить? Просто дьявольское. Дело в том, что дом, в котором мы с вами имеем счастье находиться, когда-то построил именно Никаноров. Я купил его у наследников художника, который действительно был не просто знаменит, а весьма и весьма успешен. Народный художник СССР, лауреат четырех Сталинских премий, личность насколько яркая, настолько и неоднозначная. Талантливый безмерно, человек разносторонних увлечений, друживший со многими выдающимися людьми, обласканный властью, он вызывал у своих современников крайне противоречивые чувства. Одни его любили, другие ненавидели, но завидовали почти все.

– Никогда о таком не слышал, – признался Дорошин. – В перечне украденных его работы никогда не встречались, а ты же знаешь, что мои познания в искусстве весьма специфичны. Я дотошно владею знаниями только о тех предметах, которые числятся в розыске.

– А я его работы, разумеется, знаю, – задумчиво проговорила Лена. – Вот почему рука казалась мне такой знакомой. Карьерных высот он добился, конечно, благодаря монументальным полотнам, представляющим летопись советской эпохи. Портреты писал исключительно представителей власти. Самые известные «Ленин – трибун революции», «Красный командир Клим Ворошилов на маневрах», портрет Лысенко, а также нескольких известных в те годы актеров. Батальные полотна он тоже писал, например «Красная конная армия» или «Доклад Сталина на партийном съезде». За все это его немало обласкала власть. Но для души создавал удивительно тонкие и лиричные пейзажи и натюрморты. У него есть картина «Сирень», так при одном только взгляде на нее даже запах явственно ощущаешь.

– Да. Человек-глыба. Мастодонт. Сам себя сделал, – подтвердил Киреев, уже отошедший от шока, вызванного только что сделанным открытием, что принесенный в дом портрет без подписи, оказывается, имеет отношение к его бывшему хозяину. – За годы творчества создал более трех тысяч произведений, по праву вошедших в золотой фонд русского изобразительного искусства. Его произведения можно увидеть и в Третьяковской галерее, и в Русском музее, и в Историческом музее, и в Музее Вооруженных сил.

Дорошин присвистнул.

– Неплохой раритет мы купили за двенадцать тысяч рублей, – сказал он. – Эд, а сколько на самом деле может стоить портрет кисти Алексея Никанорова?

– Зависит от многих факторов, – откликнулся Киреев. – Да ты и сам это знаешь. Но если мне не изменяет память, то на аукционах сейчас можно найти предложения приобрести его картины от пятисот тысяч рублей до миллиона. Но это с сигнатурой и провенансом, разумеется.

– Неплохая покупка. – Дорошин засмеялся. – И какой же я молодец, что настоял на заключении договора купли-продажи!

– Если бы я тебя не знал, Вить, то мог бы подумать, что ты радуешься удачной сделке, – хитро улыбнулся Киреев. – Но так как мы с тобой дружны почти двадцать лет, то я понимаю, что больше всего на свете тебе хочется получить ответ на вопрос, почему один из портретов имеет сигнатуру, а второй не подписан. Разве я не прав?

– Конечно прав. – Дорошин рассмеялся. – Ты же знаешь, что в произведениях искусства я ценю в первую очередь тайны, с которыми они связаны. А тут тайна явно присутствует. И так как я тебя тоже хорошо знаю, милый Эд, то прекрасно понимаю, что тебе хочется ее разгадать ничуть не меньше.

– Гораздо больше, Вить. Гораздо больше. Дело в том, что в последнее время все, связанное с Никаноровым, вызывает у меня особый интерес.

– Почему? Из-за дома?

Их разговор прервал длинный звонок в дверь, точнее, в ворота.

– Не совсем. Это длинная история. Потом расскажу, – ответил Киреев и отправился открывать.

Оказалось, прибыл еще один гость, представившийся бизнесменом Вадимом Гореловым. Пока он заходил в дом и знакомился с Дорошиным и его женой, Нина Невская куда-то исчезла, видимо, ушла в свою комнату отдохнуть после воспоминаний, тяжелых и светлых одновременно. Вышла она уже к обеду, который сегодня заключался в легком перекусе. К шести часам вечера ждали много гостей, ужин обещал быть плотным и разнообразным, так что днем решили ограничиться овощным салатом и маленькими бутербродами.

Вышедшую к столу Невскую представили Горелову, и она снова застыла в изумлении. Впрочем, и новоприбывший гость тоже остолбенел при виде нее.

– Вот так встреча! – воскликнул он после паузы. – Простите, я только не помню, как вас зовут.

– Нина, – ответила та.

– Точно. Нина. А вашего мужа – Владимир. Он тоже здесь? Вот уж не ожидал, что вас тут увижу.

– Володя умер, – сказала Нина спокойно. – Погиб. Вскоре после той нашей встречи. Почти четыре года назад.

– Простите, я не знал, – тут же покаялся Горелов.

– Погодите, я не понял. Вы что, знакомы? – вмешался в их разговор Киреев.

– Получается, что да. Это тот самый владелец гостиницы, который подарил нам портрет мальчика, похожего на Никиту. Из Рыбинска.

Дорошин снова присвистнул.

– Да уж. Совпадения ширятся. А нет ничего более системного, чем длинная цепь случайностей.

– Вадим, а какое отношение ты имеешь к Рыбинску? – снова удивился Киреев. – Столько лет тебя знаю, а про это слышу впервые.

– Да как же, Эдуард Николаевич? Я же рассказывал вам, что решил открыть частный отель. Вы просто забыли.

– Да, рассказывал, но у меня не отложилось в памяти, что именно в Рыбинске.

– Мама моя оттуда родом. Я ей там загородный дом построил. На реке Коровке, в пятнадцати километрах от города. Там до революции усадьба Токменевых была. Известный старинный род. Сгорела в двадцатые годы практически дотла. В общем, я землю выкупил, построил матушке дом. Это еще десять лет назад. А пять лет спустя она возьми да и скажи, что в городе еще одна разрушенная усадьба продается, причем жил в ней какой-то родственник Токменевых. Вот я и решил, что две усадьбы лучше одной. Территорию выкупил, барский дом восстановил, открыл там отель, а себе флигель обустроил. Когда по делам в Рыбинск приезжаю, там останавливаюсь.

– Нина нам только сегодня про твой отель рассказывала. И про портрет кисти Никанорова, который ты им подарил. Дело в том, что наша гостья Лена купила второй портрет из той же, похоже, серии. На нем изображена девочка, как две капли воды похожая на мальчишку с твоего подарка. Ну и на Ниночкиного сына тоже.

Горелову предъявили купленную Леной и Виктором картину, а также фотографию повзрослевшего Никиты.

– Вырос, – вынес свой вердикт тот. – Когда вы мне в прошлый раз фотографию сына показывали, он младше был. А теперь еще больше на мальчика с портрета похож. И на девочку тоже.

– Мы решили, что они могут быть родственниками, – с горячностью сообщил Киреев. – А еще явно имели отношение к бывшему владельцу этого дома – художнику Никанорову, написавшему оба портрета. Вот только один он подписал своим именем, а второй оставил без сигнатуры. Гадаем почему.

– Может, не успел. Может, забыл. Может, обстоятельства так сложились, – пожал плечами Горелов. – А может, эти портреты вообще написали разные художники. А то, что дети похожи, так это просто совпадение. Чего только в жизни не бывает…

– А вы откуда знакомы? – полюбопытствовала Нина.

Лена видела, что неожиданный приезд Горелова не дает молодой женщине покоя. Да и сама она признавала, что во всем происходящем есть какая-то странность.

– Вадим – один из владельцев частной галереи, с которой я сотрудничаю, – пояснил Киреев.

– Как? – поразилась Нина. – Но вы же говорили, что совсем не разбираетесь в искусстве, и именно поэтому отдали нам картину, цена которой, как сегодня выяснилось, может доходить до миллиона рублей.

– Но вы бы не взяли подарок, если бы знали его цену, – спокойно пояснил Горелов. – А мне казалось правильным, что вы увезете полотно, которое вас так зацепило. Мальчишка на картине действительно похож на вашего сына. А мне этот портрет не стоил ни копейки, я нашел его при разборе старого дома. Почитателем никаноровской живописи я не являюсь. Как по мне, так он – конъюнктурщик, а не живописец. Так что, признаюсь, я вас тогда обманул, но самую малость и из лучших побуждений.

– Да уж, – пробормотала Нина. – Просто день открытий сегодня. Но в одном вы правы: если бы я знала реальную стоимость этой картины, ни за что бы ее не взяла.

– Значит, я правильно сделал, что ввел вас в заблуждение. – Горелов рассмеялся. – Впрочем, за давностью лет все это не имеет никакого значения. Эдуард Николаевич, а я ведь по делу приехал. Можно вас отвлечь на минуточку?

– Разумеется, Вадим. Разумеется. Но только при условии, что вечером ты останешься на наш званый ужин в честь моего юбилея. Все будет по-простому, по-домашнему. Фрак или смокинг не нужен.

Горелов покосился на стоящую в задумчивости у окна Нину.

– С удовольствием приму ваше приглашение, – сказал он. – У меня как раз выдался свободный вечер. Во сколько намечен съезд гостей? Мы успеем поговорить?

– В шесть часов. Так что мы все успеем, – успокоил его Эдик. – Давай пройдем в мой кабинет.

Они встали из-за стола и уединились за плотно закрытой дверью. Татьяна принялась убирать со стола, Нина кинулась ей помогать. Вскоре в доме появились и приглашенные специалисты кейтеринговой фирмы, принявшиеся накрывать большой стол в саду. Погода была по-летнему теплой, дождя не обещали, так что сидеть на свежем воздухе казалось прекрасной затеей.

Лена, стоя у окна, наблюдала, как рабочие быстро и споро собирают большой шатер, способный защитить от внезапной непогоды. Тонкая белая ткань занавесок, прихваченных ярко-красными лентами, колыхалась на ветру. Расставлялись столы, скамейки, корзины с цветами, расстилались белоснежные, под стать занавескам, скатерти, звякала извлекаемая из больших плетеных корзин посуда.

Чуть поодаль устанавливались обогреватели для борьбы с вечерней прохладой, световые башни и небольшая сцена под звуковую аппаратуру. К празднованию своего пятидесятилетия Эдуард Киреев подошел с размахом. До сбора гостей оставалось еще три часа. Решив, что пока можно отдохнуть, Лена отправилась в свою комнату. Следом за ней шел муж, тащивший купленный ими портрет, снова завернутый в бумагу.

* * *

К концу званого вечера Лена сильно устала. Она вообще была достаточно замкнутым человеком, которому вполне хватало общения внутри семьи и рабочего коллектива. И с новыми людьми она сходилась не то чтобы тяжело, но без особого восторга. Все, что не связано с миром искусства, ее не интересовало. Если бы она могла, Лена бы вовсе не высовывала наружу голову из своего уютного панциря, ощущая себя иногда черепахой. Не старой, не уставшей от жизни, просто ценящей свой маленький уютный мирок.

На юбилее у Эдуарда Киреева собралось около тридцати гостей. Все они бродили по не очень большому двору, собираясь вокруг центрального стола только для провозглашения очередного тоста. В остальное время гости разбивались по группам, переходили от одного небольшого столика к другому. То там, то здесь раздавались взрывы смеха, с разных концов доносились обрывки чужих разговоров, сверкала вспышка камеры, которой без устал щелкал приглашенный фотограф, и от всей этой какофонии у Лены разболелась голова.

– Ужас, сколько народу, – пожаловалась подошедшая к ней Нина. – Хороший формат, но для него нужно гораздо большее пространство. Оттого, что столько людей топчется на маленьком пятачке, голова кружится. И еще постоянное ощущение, что я их уже где-то видела. Хотя, как и вы, большинство вижу впервые.

– Я уже совершенно запуталась, кто есть кто, – призналась Лена. – Я из всех гостей знакома только с вами и с Вадимом, да и то только потому, что вы раньше приехали.

– И даже Гришу с Павлой никогда не видели? – удивилась Нина.

Гришей звали единственного сына Киреевых, а красивое имя Павла принадлежало его жене.

– Нет, – покачала головой Лена. – Я и Таню видела только на нашей свадьбе, а потом еще один раз, когда они с Эдиком к нам в гости приезжали. С самим Эдиком я, конечно, чаще встречалась. Все-таки он – друг моего мужа, да еще и коллега. Но обычно наши встречи оказывались короткими. Заезжали к нему на работу, когда в Москве были, пару раз в кафе встретились.

– А ваш муж, похоже, настоящий друг моему крестному, – сказала Нина задумчиво. Лена проследила за ее взглядом. В конце двора, у кустов шиповника, Виктор с Киреевым о чем-то говорили, причем она голову дала бы на отсечение, что Эдик чем-то взволнован. – Это, знаете ли, сразу видно. Вы, кстати, замечали, что настоящая дружба возможна только между мужчинами? Женщины так дружить не умеют.

– Просто мой муж очень надежный человек. Он и в работе, и в дружбе, и в любви совершенно одинаков. Надежность – его основополагающее качество.

– Это хорошо, – Нина вздохнула. – Мой муж таким качеством не обладал. Он был такой легкий. Нет, вы не подумайте, я не жалуюсь. Я очень его любила. В том числе за эту необычайную легкость. Он ни в чем не видел проблемы. Был уверен, что жизнь дается для того, чтобы максимально испытывать удовольствие. Мог пойти за молоком, чтобы сварить Никите кашу, увидеть афишу нового фильма и зависнуть в кино. Представляете?

Лена не представляла. Обсуждать достоинства и недостатки человека, которого она никогда не видела, да еще и почти четыре года назад погибшего, ей не хотелось.

– А вы не знаете, это кто? – перевела она разговор, указывая глазами на сидящую в креслах-гамаках пару: высокого седого мужчину и холеную, очень красивую женщину лет сорока. – Они, кажется, представились как Леонид и Екатерина, но кто они, я так и не поняла.

– Это соседи, – охотно пояснила Нина. – Кисловские. Живут через два дома на этой же улице. Кажется, Леонид работает в какой-то крупной художественной галерее. Именно он посоветовал Эдику купить этот дом. Киреевы тогда искали варианты загородной недвижимости, чтобы поменять квартиру на особняк, но все предложения были довольно далеко от Москвы, а Татьяна не хотела совсем из города уезжать. Леонид же сказал, что их соседи выставили дом на продажу. Эдику и Тане так понравилось, что они фактически за один день покупку оформили.

– Дорого, наверное, тут дом купить. Не в городской черте дешевле.

– Я не очень в курсе, но Татьяна говорила, что им сильно повезло. Дом оказался в не очень хорошем состоянии. Со времен строительства не ремонтировался, так что им пришлось вложить в него довольно много денег. А вы же сами видите, что он не очень современный. Богатые люди, морально готовые на такую покупку, предпочитают что-то более комфортное, чем постройка тридцатых годов прошлого века. Так что получилось дешевле, чем может показаться. Кажется, продавцы были заинтересованы в быстрой продаже.

– Могу себе представить, сколько работы Эдику и Татьяне пришлось совершить. – Лена покачала головой. – Моему мужу достался большой деревянный дом от его дяди. Так он пять лет потратил на ремонт, чтобы в доме можно было жить с двумя детьми.

– И опять вы ошибаетесь. – Нина улыбнулась. – Эдик и Таня не стали ничего перестраивать. Им дом понравился именно своей старинностью, даже архаичностью. Укрепили перекрытия, перекрыли крышу, поменяли систему отопления, а все остальное – чистая косметика. Обои переклеить нетрудно.

К Кисловским подошли двое мужчин: один – молодой парень, лет двадцати, не больше, с длинными волосами, выкрашенными в синий цвет, другой – постарше, точно за сорок. Выглядели они не то чтобы неуместно, но все-таки довольно сильно выделялись среди других гостей. Все остальные были одеты нарядно, соответственно случаю, в то время как молодой парень был в шортах и свободной, не очень чистой белой майке, а мужчина постарше – и вовсе в рабочем комбинезоне и клетчатой рубахе, неуместной среди щеголяющих голыми плечами дам и их элегантных спутников.

– А это кто? – спросила Лена у Нины, но той уже не было рядом. Она куда-то отошла, зато мимо с деловым лицом проходила хозяйка дома.

– Таня, – окликнула Лена, – а кто эти двое мужчин?

– Миша и Костик, – откликнулась Татьяна. – Михаил возглавлял бригаду рабочих, которые у нас ремонт делали. А Костик его сын. Ужасный лоботряс. Работать и учиться не хочет. Вбил себе в голову, что мечтает о создании музыкальной группы. Больше ни о чем и слышать не желает. Недавно даже квартирник организовали. Есть тут у нас энтузиасты, которые творческие камерные вечера проводят в своем доме, вот они и пригласили этих доморощенных музыкантов. Но мы с Эдиком не ходили, конечно. Я, знаешь ли, не люблю самодеятельность. А Эдик всегда готов всех поддержать, так что Костик сегодня отвечает за музыкальное сопровождение вечера. Не суди строго.

Она засмеялась, махнула рукой, что спешит, и ушла исполнять свои хозяйские обязанности. Лена осталась одна. Голова болела все сильнее. Пожалуй, надо выпить таблетку. Она пошла в сторону дома, аккуратно обходя группки веселых гостей. Часть их, к счастью, уже расходилась. Так, Эдик, прервав свой разговор с Дорошиным, теперь стоял у калитки, прощаясь с гладким, дорого одетым толстяком с бородкой и его спутницей, в которой Лена с изумлением узнала довольно известную актрису. Только имени ее не вспомнила.

Н-да, круг знакомых у Киреева, конечно, высший класс, чемпионский разряд. Дамы в бриллиантах и в туалетах, стоящих как однокомнатная квартира в российской глубинке. Мужчины в костюмах, крой и ткань которых выдают содержание надежно спрятанной от любопытных глаз этикетки, и в туфлях ценой в две-три среднемесячные зарплаты. Не их, разумеется, а, к примеру, директора картинной галереи областного масштаба.

«Не бурчи, – одернула себя Лена. – Это ты оттого, что у тебя болит голова, потому что в обычном состоянии тебе нет дела до доходов других людей и своим уровнем жизни ты вполне довольна».

Во всех комнатах в доме горел свет, но было довольно тихо, поскольку основное действо все-таки происходило во дворе. Она поднялась по лестнице и прошла в спальню, отведенную им с Дорошиным, нашла в сумочке нужное лекарство. Бутылка воды, стоящая на тумбочке, оказалась пуста, и, вздохнув, Лена отправилась на кухню, чтобы раздобыть другую. Возвращаться к накрытым столам в сад, где гремела музыка, ей не хотелось.

Путь ее лежал мимо двух гостевых спален, одну из которых хозяева отвели Нине Невской. Вторая же пустовала, но сейчас в ней явно кто-то находился. Через щель в приоткрытой двери было видно, что в комнате темно, но оттуда явственно доносились приглушенные голоса. Мужской и женский. Точнее, говорить тихо старался только мужчина, в то время как женщина вовсе не собиралась делать из их разговора никакого секрета.

– Ты обещал позвонить и пропал.

– Я не пропал, я просто занят.

– Месяц? – В голосе женщины звенела ярость. – Ты был так занят целый месяц, что не мог выбрать времени для звонка?

– Гелена, с чего ты взяла, что я должен перед тобой отчитываться?

– А с того, что ты мой.

– Вовсе нет. Я всегда был и остаюсь ничей. По-моему, я с самого начала предупредил тебя об этой своей особенности. Для меня слишком важна независимость, чтобы я кому-то принадлежал.

– Даже мне?

– Особенно тебе.

– Ты – мерзавец! Ты решил меня бросить.

– Гелена, не кричи, а то твой муж услышит.

– Пусть слышит. Я больше не могу жить с ним, терпеть его прикосновения. Мне физически плохо оттого, что я вынуждена возвращаться к нему из твоей постели.

– Боже мой, сколько пафоса. – Мужчина, голос которого отчего-то был Елене знаком, громко фыркнул. – Гелена, я тебя умоляю, прекрати эту пошлую мелодраму. Мы встречались с тобой, когда у нас было время и настроение. И это все.

– Все? – В голосе женщины с необычным именем звучали близкие слезы. – И ты так спокойно мне об этом говоришь? Меня еще никто не бросал! Ты слышишь? И ты не посмеешь.

– Для того чтобы бросить, сначала надо поднять. Гелена, я тебе никогда ничего не обещал. Мы несколько раз приятно провели время. Все остальное – твои фантазии. Но жизнь не спектакль. Так что прекрати играть.

– Если ты меня бросишь, я покончу с собой.

– Не покончишь. Для этого ты слишком сильно себя любишь.

– Тогда я убью тебя.

Лена вдруг поняла, что подслушивает, стоя под дверью. От стыда кровь бросилась ей в голову, пульсирующая боль в висках стала совсем невыносимой, Лена сжала виски ладонями и со всех ног бросилась в кухню за водой. Надо все-таки принять наконец спасительную таблетку.

Сделав пару глотков, она подошла к окну и глубоко задышала, стараясь успокоиться. И что это она сегодня такая чувствительная? Никогда ей не было дела до чужих адюльтеров. Ей муж, слава богу, не изменяет, а остальные люди могут делать все что угодно. Она не ханжа и не моралист, никого не осуждает. И права у нее такого нет, да и желания тоже.

Стукнула входная дверь, и на крыльцо выскочила высокая, очень худая, но довольно красивая молодая женщина. На голые плечи, белеющие над вырезом вечернего платья, накинут расшитый каменьями шарф. Она сбежала по ступенькам – Елена успела заметить, что лицо у нее заплаканное, – бросилась к стоящему в группе дорого одетых мужчин человеку с простым, словно стертым лицом, потянула его за руку.

– Петр, мы уходим.

– С чего это вдруг такая спешка? – удивился тот.

– Потому что я так хочу. – Женщина повысила голос, и Лена узнала в ней ту самую Гелену, пятью минутами ранее выяснявшую отношения в одной из гостевых спален. – Я сказала: поехали домой.

Не дожидаясь ответа, она быстро пошла, практически побежала по каменным плитам дорожки по направлению к калитке.

Мужчина со стертым лицом вздохнул.

– Нельзя жениться на балеринах, – наставительно сказал он своим собеседникам. – А уж на примах тем более. Они помешаны на своих капризах. Но именно это и делает их такими привлекательными.

Он быстро распрощался и пошел за женой. Так-так-так, значит, Гелена – балерина. И у нее роман и неразделенная любовь с кем-то из гостей.

Послышались шаги, и в кухне появился Гриша Киреев. Так это он был таинственным собеседником, а значит, и любовником Гелены? Больше в дом никто не входил, в этом Лена, державшая в поле видимости вход, могла поклясться. В подтверждение ее подозрений на щеке у Гриши алело пятно, как будто он только что получил смачную пощечину.

Против воли Лена огорчилась. Павла Киреева показалась ей приятной молодой женщиной, да и Татьяна отзывалась о невестке с теплотой. И двое внуков… Киреевы расстроятся, если семья сына распадется.

– Скучаете? – спросил у Лены Гриша.

– Нет, голова заболела, решила временно уединиться, но уже возвращаюсь к остальным, – ответила она с как можно большим безразличием.

Не хватало еще, чтобы Гриша понял, что у его неприятного разговора с балериной есть свидетели.

– Я тоже все эти приемы терпеть не могу, – доверительно сказал Гриша. – Сбегаю при первой же возможности. Вот и сейчас уединился в библиотеке и там уснул. Вы уж меня не выдавайте.

– Не выдам, – пообещала Лена, понимая, что говорит он совсем не о библиотеке.

Она отставила стакан и вышла из кухни, а потом и из дома, столкнувшись на крыльце с Вадимом Гореловым, от неожиданности выронившим телефон.

– Черт! Простите.

– Это вы меня простите, – повинилась Лена. – Вечно несусь сломя голову. Дорошин меня за это все время ругает.

– Неправда, – Горелов полоснул ее неожиданно острым взглядом.

– Что именно неправда? – поежилась под этим взглядом Лена.

– Ваш муж не может вас ругать. Он вас любит. Это видно невооруженным глазом.

Лене вдруг стало смешно.

– Вы так про это говорите, словно в его любви есть что-то плохое.

Ее собеседник пожал плечами.

– Нет конечно. Не обращайте внимания. Я, наверное, просто завидую.

– Завидуете? Вы что, никогда не любили?

– Вы знаете, нет. Конечно, у меня случались отношения. Я даже был женат, но вот этого всепоглощающего чувства полного единения с другим человеком так и не испытал. Меня всегда пытались укротить, усмирить и посадить на цепь, а я, будучи по природе человеком независимым, сразу начинал сопротивляться и сбегал, обрывая цепь.

Кажется, что-то подобное Лена сегодня уже слышала. Что же это получается, в комнате с балериной Геленой был не Гриша, а Горелов? Или все-таки Гриша, а все, что говорит сейчас Горелов, просто совпадение?

Собеседник крякнул.

– Что-то я разоткровенничался не к месту. Вам говорили, Елена, что вы вызываете у людей невольное доверие? Хотя явно не пытаетесь никого привязать и никого удержать. Наверное, весь секрет именно в этом. Такие женщины, как вы, не используют путы и вериги в отношениях с противоположным полом. В этом и кроется ваша особенная притягательность.

Елена ничего не понимала. Притягательность? Горелов что же, с ней заигрывает? А как же балерина? Или все-таки с Геленой разговаривал не он?

– Мне нужно вернуться к мужу, – сообщила она.

– Да, конечно.

Вечеринка продолжалась еще часа два. Последние гости разошлись в начале двенадцатого, погасли прожекторы, стихла музыка, и в доме и во дворе наконец-то установилась тишина. Хотя головная боль у Лены давно прошла, но концу празднества она была все равно рада. Не для нее эти шумные званые вечера и обилие посторонних людей. Совсем не для нее.

В гостиной у камина собрались хозяева дома, они с Дорошиным, Нина Невская и почему-то Вадим Горелов, так и не уехавший домой.

– Эд, можно я у вас переночую? – спросил он у Киреева. – Если это не внапряг, конечно. Я выпил, так что за руль не сяду. Вызвать такси, конечно, можно, но завтра с утра у меня назначена важная встреча, и если я останусь здесь без машины, то придется либо вставать в несусветную рань, чтобы успеть ее забрать, либо целый день мотаться на такси, а я это, признаться, не люблю.

Значит, дома его никто не ждет? Ах да. Он же сказал, что БЫЛ женат, значит, сейчас свободен. Лена и сама не знала, почему фигура бизнесмена вызывает у нее такой пристальный интерес.

– Без проблем, Вадим, – тут же откликнулся Эдик. – Ты с кем предпочитаешь соседствовать: с Витей и Леной на втором этаже или с Ниночкой на первом?

– Я на первом этаже расположусь, если вы не против, – выбрал Горелов. – У вас завтра выходной, можете позволить себе отоспаться после приема гостей. А я с утреца встану, кофе себе сварю и свалю по-тихому. Встреча у меня.

– Кровать застелена, – кивнула Татьяна. – Я так и думала, что кто-нибудь из гостей захочет остаться. Вы располагайтесь, Вадим. И завтра с утра можете рассчитывать не только на кофе, но и на завтрак. Я рано встаю.

– Танюша, я, пожалуй, в галерее наверху сегодня переночую. – Эдик встал с кресла, в котором сидел, подошел к жене, поцеловал в щеку. – Я выпил, так что наверняка буду храпеть. Не хочу тебе мешать. Спокойной всем ночи. Пойду лягу.

Лена заметила, что Киреев действительно выглядит уставшим. Немудрено после шести часов среди людей, которые поют тебе дифирамбы.

– Мы тоже пойдем, – сказала она, вставая. – Надо дать хозяевам отдохнуть. Спокойной ночи.

Дорошин вслед за ней поднялся по лестнице на второй этаж, в отведенную им спальню. Вид у него был задумчивый.

– Ты чего? – спросила Лена, прекрасно разбиравшаяся в оттенках настроения своего мужа.

– Что-то не так, – ответил он. – Эд какой-то странный. Его явно что-то беспокоит.

– Да? А я не заметила.

– Ты просто знаешь его хуже меня. Он очень сильно встревожен. Я попытался узнать у него, в чем дело. Но он сказал, что обязательно все мне расскажет, но позже, потому что пока сам не во всем разобрался.

– Мне кажется, что он расстроен из-за того, что у его сына роман на стороне.

– У Гриши? – Дорошин удивился так сильно, что Лена тут же решила, что все придумала. – Чушь какая-то. Он очень порядочный мальчик и трепетно относится к Павле. У него перед глазами всю жизнь был пример отца, а Эдик никогда не изменял жене. Нет, тут дело в чем-то другом. Завтра с утра постараюсь выяснить, в чем дело. В конце концов, друзья для того и нужны, чтобы помогать разобраться с возникающими проблемами.

Однако назавтра Виктор Дорошин не смог ничего выяснить у своего друга, потому что ночью Эдуард Киреев был убит.

Глава третья

Лена всегда просыпалась рано. Привычка выработалась еще с юности, поскольку вырастивший Лену дед был убежден, что долгий сон по утрам – признак распущенности и лени. Сам он, сколько Лена помнила, всегда просыпался ровно в половине шестого. Внучке же позволялось поспать на час дольше, и она открывала глаза в шесть тридцать вне зависимости от того, во сколько легла накануне. Если спалось дольше, то это было признаком того, что она заболевала. Ну или забеременела.

Вот и сегодня она открыла глаза ровно в шесть тридцать, словно внутри сработал невидимый таймер. Наверное, так оно и было, по крайней мере, будильником она никогда не пользовалась. За окном стояла чудесная, совсем летняя погода. Ярко светило солнце, из открытого окна не доносилось даже дуновения ветерка, зато громко пели птицы и струился свежий аромат сирени и лип. Лена потянулась и блаженно зажмурилась. Чудо как хорошо.

Она скосила глаза на спящего рядом мужа. Под ее взглядом он шевельнулся, сонно спросил, не открывая глаз:

– Уже встаем?

Виктор Дорошин, в отличие от своей жены, любил поспать, вот только позволял это себе редко, практически никогда. Будучи человеком дела, он считал непозволительным расслабляться и утверждал, что отоспится на пенсии.

– Можем встать, можем остаться лежать, – лукаво сказала Лена.

Снизу доносились приглушенные голоса. Ну да. Так и должно быть. Вадим Горелов предупредил, что ему надо рано уезжать, а Татьяна, будучи тоже жаворонком, пообещала ему завтрак.

– Я предпочитаю остаться лежать, – сообщил муж, примерился и поцеловал Лену в белевшую в вырезе ночной рубашки шею.

Она засопела, потому что это было чувствительное место и поцелуи туда никогда не оставляли ее равнодушной. Губы Дорошина и его руки стали более настойчивыми, и Лена подалась к нему, предвкушая удовольствие. Несмотря на то что они были женаты уже семь лет, их занятия любовью ей ничуть не приелись. Конечно, у них обоих была работа, а у Дорошина еще и командировки, да и наличие в доме двух маленьких детей накладывало свои ограничения, но на желание мужа Лена откликалась всегда, и оно будило в ней такое же ровное, яркое, струящееся по венам ответное пламя.

Сейчас, в поездке, практически в мини-отпуске, когда дети впервые остались дома, под присмотром близких друзей, никто и ничто не могло им помешать. Лена обвила шею Дорошина руками, жарко ответила на его поцелуй и замерла, услышав нечеловеческий крик, раздавшийся с первого этажа дома.

Жадно и бесстыдно целующий ее Дорошин тоже остановился, приподнялся на вытянутых руках. Крик повторился, и он тут же кубарем слетел с кровати, натянул трусы, которые уже успел сбросить, а следом стал надевать штаны, прыгая на одной ноге и путаясь в штанинах. Лена вскочила тоже, схватила лежащий на кресле халат, судорожно запахнулась, затягивая завязки.

– Что случилось?

– Что-то плохое, – сквозь зубы ответил Дорошин и выскочил из комнаты.

Натянув тапочки, Лена бросилась за ним. На первом этаже никого не было. Ни в гостиной, ни в столовой. Двери в спальни, в которых ночевали Невская и Горелов, оказались открытыми нараспашку, а сами спальни пусты. Крик, точнее, тонкий вой, в котором нет ничего человеческого, доносился из второй части дома. Той самой, где располагалась бывшая мастерская художника Никанорова, а ныне художественная галерея.

Дорошин и Лена побежали туда. Их глазам открылась ужасающая картина. Посредине большой комнаты в неудобной, скрюченной позе лежало тело Эдуарда Киреева. То, что это именно тело, становилось понятно при первом же взгляде. Живые люди так лежать не могут. Кроме того, под головой Эдика успела натечь довольно большая лужа крови, уже свернувшейся. Эдик был одет в бархатный халат, тяжелый, богатый, со шнурами и вензелем на груди. Мягкая, толстая серая ткань впитала часть крови, и у плеча халат был покрыт отвратительными буро-красными пятнами.

В трех шагах от Киреева Вадим Горелов удерживал его жену. Татьяна продолжала выть на высокой, очень тонкой ноте, которая резала уши и еще, кажется, сердце. У дверей стояла, вжавшись в угол, Нина, не отрывая взгляда смотрела на Эдика и мелко дрожала.

– Что тут случилось? – коротко спросил Дорошин.

Не дожидаясь ответа, аккуратно, стараясь не наследить, подошел к телу, присел, нащупывая пульс, покачал головой и встал.

– Кто его нашел?

– Я, – тяжело дыша, ответила Татьяна, перестав выть. – Я понесла Эдику кофе. Я сварила кофе. Сначала две чашки – Вадиму и себе. Потом встала Ниночка, и я сварила еще две. Одну налила ей, а вторую понесла Эдику. Я удивлялась, что он так разоспался…

Разоспался? Лена бросила взгляд на часы. Шесть сорок две. Не так уж и много, особенно с учетом, что легли они вчера не раньше полуночи.

– У Эдика были проблемы со сном, – заметив ее взгляд, объяснила Татьяна. – Он просыпался около пяти утра, больше не мог заснуть и, будучи очень деятельным человеком, вставал, потому что терпеть не мог валяться в постели без дела. Считал это проявлением распущенности.

Лена снова вспомнила деда.

– Когда он вставал, то сразу же шел пить кофе. Он без чашки кофе не мог нормально функционировать. Даже зубы почистить становилось проблемой, не говоря уже обо всем остальном, – продолжила объяснять Татьяна. – Я потому и понесла ему кофе в галерею. Он бы путался в коридорах, не в состоянии понять, где проснулся.

– А что с ним случилось? – дрожащим голосом спросила Нина. – Кто-нибудь понимает? Ему стало плохо, он упал и разбил голову, да?

– Нет, – мрачно проговорил Горелов. – Тут не обо что так разбить голову при падении. Эдуарда ударили по голове. То есть убили.

– Ударили по голове? Убили? – В голосе Нины послышался ужас. – Но кто? Кто мог это сделать?

– Выяснится, – уверенно сказал Дорошин. – Тань, слышишь, я все сделаю для того, чтобы это преступление было раскрыто. А пока надо в полицию звонить.

– Что? – спросила Татьяна. – В полицию?

– Да. Надо сообщить в полицию, что здесь произошло убийство. И еще позвонить Грише. Ты слышишь меня?

– Слышу. – Голос Татьяны звучал ровно, даже безучастно. – Зачем звонить в полицию? Разве она вернет мне мужа? И как, скажи на милость, я могу сообщить своему единственному сыну, что его отца убили?

Она снова заплакала. На этот раз тихо, отчаянно, давясь слезами. Горелов обвел глазами собравшихся, и Лена правильно перевела его молчаливый призыв, подошла, обняла Татьяну, перехватив ее у Вадима. Он благодарно кивнул, шагнул к Дорошину.

– Помощь нужна? Что-то осмотреть, что-то сделать? На свою встречу, как я понимаю, я все равно не попадаю.

– Не попадаете, – кивнул Виктор. – Мы все свидетели. Мы ночевали под крышей дома, где произошло убийство, так что ко всем нам обязательно будут вопросы. А насчет того, чтобы все осмотреть… Давайте для начала проверим, заперты ли окна и двери в доме.

Да. Все выходы из дома Киреевых оказались надежно заперты. Из этого обстоятельства следовало, что либо у убийцы были ключи, либо он до сих пор находился в доме.

Все, что происходило дальше, Лена воспринимала как во сне, а точнее, словно через толщу воды. Ей казалось, что она лежит на морском дне, безучастно снизу разглядывая то, что происходит на поверхности. После звонка в полицию пришел участковый, а следом приехали оперативная группа и следователь, представившийся Владимиром Николаевичем Бекетовым.

Выглядел он ровесником Дорошина, то есть примерно за пятьдесят, высокий мужчина с оформившимся пузом, однако что-то в его глазах заставляло забыть и про возраст, и про лишний вес. Если бы Лена не была давно и счастливо замужем, то этот мужчина однозначно вызвал бы ее интерес.

Они долго по очереди давали показания, и он слушал, въедливо и дотошно задавая дополнительные вопросы. Тот факт, что Виктор Дорошин в прошлом полицейский, не произвел на него никакого впечатления. Впрочем, Лена его понимала: как будто бывший полицейский не может стать убийцей.

Щелкала вспышка фотоаппарата. С деловитым видом сновал туда-сюда эксперт. Весь дом наполнен людьми, и казалось, этому содому не будет конца. Краем сознания Лена отметила, что приехал взволнованный Гриша, с порога бросился к матери, увидел лежащего на полу отца, споткнулся об него глазами, заплакал по-детски, со всхлипами, словно и не был взрослым двадцатисемилетним мужчиной и отцом двоих детей. Лене стало его жалко. Совсем же еще мальчик.

Татьяне сделалось плохо, и ей пришлось вызвать скорую. Народу в доме стало еще больше, и посредине всей этой неразберихи Лена вдруг почувствовала, что отчаянно, до обморока хочет есть. Она даже постыдилась, что у нее такой нетонкий организм. Рядом труп, а у нее голодные рези в животе. Она прошла в кухню, преодолев чувство неловкости, залезла в чужой холодильник, наделала бутербродов, вскипятила чайник и заварила чай, сгрузила все это богатство на поднос, принесла в гостиную, куда все переместились в ожидании, пока труповозка увезет тело.

Оперативники расхватали бутерброды мгновенно, Лена еле-еле успела ухватить один, впилась в него зубами, успев поймать изумленный взгляд Нины. Той-то, в отличие от Елены Золотаревой, было точно не до еды. Нина выглядела измученной и бледной, и Лена вдруг поняла, что молодая женщина вспоминает другие обстоятельства, при которых она стала вдовой, и что, пожалуй, Нина Невская – единственный человек в комнате, до конца понимающий, что именно переживает сейчас Татьяна Киреева. Лена бы отдала все, что у нее есть, лишь бы только не очутиться на месте обеих женщин в подобной ситуации.

Как и всегда в моменты эмоциональных потрясений, муж почувствовал, о чем она думает, перехватил ее взгляд, улыбнулся одними уголками губ, давая понять, что с ним все будет хорошо. Утешил, как привык утешать всегда, когда она волновалась. Лена понимала, что ему сейчас тяжело. Эдик Киреев был не просто его коллегой, а настоящим другом, с которым они многое пережили за долгие двадцать лет знакомства.

Губы у Виктора сейчас были сжаты в тонкую прямую линию, на щеках ходили желваки, но лицо ничего не выражало. Полковник Дорошин хорошо владел собой и умел скрывать свои мысли и чувства.

– Либо у преступника был ключ, которым он, уходя, запер двери, либо убийца – кто-то из вас, уважаемые, – сообщил следователь Бекетов, когда труповозка наконец уехала и большая часть чужих людей покинула дом. В гостиной остались только сам Бекетов, один из его оперативников, мать и сын Киреевы, Елена с Виктором, Невская и Горелов. – Именно поэтому с иногородних я беру подписку о невыезде и убедительно попрошу не покидать Москву до моего особого разрешения. Впрочем, москвичей тоже касается. Все слышали?

– Я никуда не уеду, – подтвердил Горелов. – Более того, Татьяна, вы не против, если я пока поживу у вас? Преступник может вернуться, и мне бы не хотелось, чтобы вы остались без защиты.

– Так-то я здесь, – сухо сообщил Дорошин. – И, в отличие от вас, покинуть дом не могу. Хотя, Таня, если тебе так лучше, то мы с Леной переедем в гостиницу.

– Нет-нет, оставайтесь все! – воскликнула Татьяна. – Я не смогу здесь одна… Я буду очень признательна, если вы поживете в нашем доме какое-то время.

Лена напряглась. Ладно, у них с Виктором и Нины нет жилья в Москве, поэтому воспользоваться гостеприимством Татьяны – само собой разумеющееся дело. Но Горелову-то это зачем? Он вполне может вернуться домой, к своим делам, приезжая по вызову следователя, когда понадобится.

В дом вернулся еще один приехавший с Бекетовым оперативник, до этого уходивший опрашивать соседей.

– Все спали, никто ничего не видел, – доложил он следователю. – По словам свидетелей, вечеринка тут вчера закончилась примерно в половине двенадцатого. В районе полуночи свет в окнах погас, и до самого утра было темно и тихо. Есть только одна свидетельница, которой не спалось. Она живет через два дома по этой же улице. Вчера вместе с мужем была здесь в гостях.

– Катя Кисловская, – слабым голосом подтвердила Татьяна и живо спросила с внезапной надеждой в голосе: – Она что-нибудь видела?

– Да. Кисловская Екатерина Николаевна, сорок два года. Показала, что после вина, которое она вечером пила, ее мучила жажда, в районе двух часов ночи она вышла в кухню, чтобы налить воды, и увидела в окно человека, который прошел по улице и зашел в калитку Киреевых.

– Как это, увидела в окно? – не поняла Лена. – Окна у всех домов выходят в собственные дворы, огражденные забором. Если вы сейчас подойдете к окну, то никак не сможете увидеть улицу.

Бекетов посмотрел на нее с уважением и перевел вопросительный взгляд на оперативника. Тот ничуть не растерялся.

– Она увидела этого человека не в окно кухни, а в окно лестницы, ведущей со второго этажа. Оно расположено выше забора, поэтому из него видна улица.

– И она смогла описать этого человека?

– Этого не требуется. Она его узнала. Свидетельница утверждает, что это Григорий Киреев.

Что? Лена не верила собственным ушам. Гриша, уехавший вместе с женой из родительского дома еще до одиннадцати, потому что им нужно было отпустить сидевшую с детьми няню, вернулся сюда в два часа ночи?

– Сыночек! Что он говорит? – Голос у Татьяны был совсем измученный. По-хорошему, ей нужно лечь после сделанного врачами скорой успокоительного укола. – Ты возвращался? Зачем?

– Я забыл барсетку, а там все документы, – объяснил Киреев-младший. – Я спохватился еще по дороге, но не возвращаться же. Нужно было к детям, и Павла настаивала, чтобы я забрал все завтра. То есть сегодня. Но я не хотел оставаться без документов, тем более что пропуск на работу тоже был в барсетке, так что я отвез Павлу домой, помог уложить детей, которые никак не хотели успокаиваться, и поехал обратно.

– Во сколько это было?

– Я не смотрел на часы. Наверное, около двух, как и говорит Екатерина Николаевна. Мы уехали примерно без четверти одиннадцать, дома оказались в районе двенадцати. Пока отпустили няню, пока уложили детей, пока я приехал обратно… Ну да, около двух ночи это и было.

– И что было, когда вы приехали сюда?

– Ничего. – Гриша выглядел удивленным. – Все спали. По крайней мере, в доме было темно и тихо. Барсетка лежала на столике в прихожей. Я ее взял и ушел.

– А как вы попали в дом?

– У меня есть ключи. Это дом моих родителей, почему бы мне и не иметь от него ключей?

– И как так получилось, что они лежали не в барсетке, которую вы якобы забыли здесь?

– Так и получилось. – Гриша вовсе не выглядел нервозным. – Я не ношу ключи в барсетке. Они всегда лежат у меня в кармане. Там ключи от машины, от нашей квартиры и от родительского дома.

– Внушительная, должно быть, связка, – заметил Бекетов.

– Да, но мне так привычно. – Гриша сунул руку в карман, надо признать довольно сильно оттопыренный, и вытащил кожаный чехол, в котором находились перечисленные выше ключи. – Вот, смотрите сами.

– Вы не видели вашего отца, не заходили в галерею и не разговаривали с ним?

– Нет, я вообще не знал, что он ушел ночевать в галерею. Я был уверен, что родители наверху, в спальне, но старался не шуметь, чтобы не потревожить их гостей.

– Так, вас я тоже убедительно попрошу не покидать Москву, – сказал Бекетов сухо.

– Я и не собирался ее покидать. У меня отца убили. Неужели вы думаете, что я мог бы оставить маму одну в такой ситуации?

– Ладно. Разберемся, – все так же сухо сообщил следователь. – В завершение у меня вопрос ко всем присутствующим. Как вы считаете, кто и почему мог убить Эдуарда Киреева?

Лена с невольным вниманием всмотрелась в лица собравшихся в гостиной людей. У нее самой не имелось ни малейшего представления, кто и почему мог желать зла такому чудесному человеку, каким был Эдик. Однако его все-таки убили. И ее муж Виктор Дорошин был уверен, что незадолго до смерти обычно веселый и жизнелюбивый Эдик был чем-то встревожен. Однако сейчас муж молчал, сохраняя непроницаемое выражение лица.

– Я знаю!

Лена вздрогнула и во все глаза уставилась на воскликнувшую это Нину Невскую. Все остальные тоже перевели взгляд на молодую женщину, выглядевшую сейчас крайне взволнованной.

– Я знаю, – повторила она с горячностью. – Его убил портрет. Как и Володю, его убил потрет. Эти картины прокляты! Обе!

* * *

Нервный и суматошный выдался день. Впрочем, после случившегося ожидать другого было глупо. Как только полиция наконец уехала, все обитатели дома на улице Левитана расположились в гостиной. Татьяна лежала на одном из диванов, закрыв лицо руками, Нина пристроилась рядом с ней, периодически гладя ее по руке.

Вадим Горелов сидел в кресле, во втором расположился бледный, с дрожащими губами Гриша, Дорошин стоял у окна, глядя сквозь стекло на разыгравшийся на улице дождь. Лена облюбовала себе кресло-качалку у не работающего сейчас камина. Все молчали, погруженные в тяжелые мысли. Первым молчание нарушил Дорошин.

– Давайте соберем факты, – сказал он, поворачиваясь ко всем собравшимся. – Наверняка каждый из нас знает что-то, способное пролить свет на случившееся. Я не собираюсь подменять собой полицию, но кое-какой опыт у меня есть, и сейчас он явно нелишний. Начну с себя. За все годы, что я знаком с Эдиком, я всегда знал его как очень жизнерадостного человека. Он всегда балагурил. Но не в этот раз. С момента встречи мне казалось, что он чем-то встревожен. Вчера вечером он подтвердил, что это так.

У Лены перед глазами встала картинка того, как ее муж и Киреев о чем-то переговариваются, стоя у кустов шиповника. И лица у обоих… Серьезные лица…

Гриша встрепенулся.

– Что он вам сказал?

– Да в том-то и дело, что ничего, – вздохнул Дорошин. – Вокруг два десятка гостей. Разумеется, обстановка не располагала к серьезному разговору. Эдик только сказал мне, что у него сложилось четкое ощущение, что за его домом установлено наблюдение. Более того, в нем что-то ищут.

– Ищут? В нашем доме? – Гриша, похоже, растерялся. – Но что?

– Понятия не имею. И Эдик тоже не знал. Впрочем, с учетом, что он всю жизнь занимался предметами искусства и антиквариатом, скорее всего, искали что-то из этой сферы. Вряд ли Эд хранил дома бриллианты или другие ценности, да и к военным тайнам, которые чисто теоретически могли заинтересовать кого-то, не имел допуска. Таня, в последнее время твой муж покупал какие-то новые картины или что-то подобное?

Татьяна отняла руки от лица.

– Нет, – покачала головой она. – У нас не было свободных денег. Все, что имелось, мы вложили в покупку дома и ремонт, так что все остальное стало нам недоступно. Эдик успокаивал меня, что временно. Впрочем, меня все это вообще никогда не интересовало.

– И к нему не обращались за какой-то необычной экспертизой? Может быть, не очень легальной?

– Витя, ты же знаешь, что он никогда не переступал черту закона даже на полшажочка, – с укоризной сказала Татьяна. – Да он и не вел ни с кем дел, кроме галереи, в которой работал.

– Вадим, – Дорошин повернулся к бизнесмену, – насколько я понял, один из совладельцев галереи вы. Вы в курсе, чем занимался Эдуард в последнее время?

– Оценивал поступающие на продажу работы, в том числе и с точки зрения законности возможных сделок и чистоты провенанса, – ответил Горелов. – Ничего необычного и уж точно ничего незаконного.

– Зачем вы вчера приехали к Кирееву?

Горелов недоуменно поднял бровь.

– За тем же, что и вы. На день рождения.

– Неправда. Вы приехали по делу, а остались на вечер после того, как Эд вас пригласил. Вы появились в доме, не зная о вечеринке.

– О вечеринке я действительно не знал, но приехал специально для того, чтобы поздравить Эдуарда и вручить подарок.

– А разве он не отмечал день рождения на работе?

Горелов поморщился.

– Виктор, не пытайтесь меня подловить. В день рождения Эдуард принес в галерею торт, вино и какие-то пирожные, кажется, но меня там не было. Во-первых, я появляюсь в галерее не каждый день. Она не единственный бизнес, требующий моего внимания. А во-вторых, в то время я вообще был в Рыбинске, занимался делами отеля и маму проведывал. Вернулся позавчера к вечеру, вчера отправился сюда с подарком. Вы удовлетворены?

– Что именно вы подарили?

Когда Виктор Дорошин шел по следу, его не могли остановить такие мелочи, как нетактичные вопросы.

– «Историю русской живописи в XIX веке» Бенуа. Антикварное издание 1902 года. Вы можете проверить, она должна лежать в кабинете. Эдуард оставил ее на столе вместе с сертификатом, подтверждающим подлинность.

Виктор бросил короткий взгляд на жену. Она поняла, поднялась с кресла-качалки, прошла в кабинет, нашла на столе книгу и сертификат в рамочке, принесла в гостиную.

– Вот.

– Круто, – вздохнул Дорошин, пролистав книгу. – Весьма дорогостоящий подарок.

Лена тоже вздохнула, потому что такое издание Бенуа тянуло тысяч на сто пятьдесят – двести. Сами они с Дорошиным обошлись куда более дешевым подарком – набором кубинских сигар. Ну, да они и не бизнесмены.

– О чем вы говорили с Эдом, когда уединились с ним в кабинете?

– Ни о чем. Я поздравил его с днем рождения, вручил подарок. Он сказал, что очень рад моему приезду, потому что собирался со мной поговорить.

– О чем?

– Он не сказал. Перенес наш разговор на потом, потому что вчера, как он выразился, день был крайне суматошным. Но я, как и вы, заметил, что он встревожен. Решил, что со здоровьем что-то. Пообещал, что мы обязательно поговорим в любое удобное время и решим все проблемы.

– Таня, ты не знаешь, что его тревожило?

Татьяна отрицательно покачала головой:

– Нет. Я видела, что он места себе не находит, но он отшучивался, что это просто юбилейный мандраж. Мол, неприятно осознавать, что тебе пошел шестой десяток. Господи, он теперь навсегда останется пятидесятилетним…

Она снова заплакала.

– Гриша? – Дорошин вопросительно взглянул на молодого человека.

Тот встал со своего места, подошел к матери, опустился на колени у дивана, обнял ее за плечи.

– Нет, я тоже не знаю, в чем дело. Папа всю жизнь решал мои проблемы, а не грузил меня своими.

Голос его сорвался.

– Итак, подведем первые итоги, – сказал Дорошин задумчиво. – Надо признать, малоутешительные. Эд волновался и тревожился, хотя и скрывал это от своей семьи. Он хотел обсудить то, что происходит, со мной и с вами, Вадим, но не успел, потому что его убили. И можно предположить, что то, что его тревожило, как-то связано с этим домом. Точнее, с его бывшим хозяином.

– С чего вы это взяли? – удивился Горелов.

– Да он сам нам сказал. Как раз перед вашим появлением. Мы обсуждали купленную нами картину, оказавшуюся работой Никанорова, и Эдик обронил, что в последнее время все, что связано с Никаноровым, вызывает у него особый интерес. Тут вы позвонили в калитку, и он оборвал разговор, пообещав вернуться к нему позднее, потому что это длинная история.

– Я же говорю, что убийство связано с портретом! – с горячностью вмешалась в разговор Невская. – Назавтра после того, как мы привезли портрет мальчика кисти Никанорова домой, убили моего мужа. А назавтра после того, как в этот дом принесли портрет девочки его же авторства, убили Эдика. Разве вы не видите, что это взаимосвязано?

Лена с сомнением посмотрела на молодую женщину. Она точно знала, что «после» не обязательно означает «вследствие». Но Нина была так убеждена в причинно-следственной связи между дореволюционными портретами детей, похожих на ее сына, и двумя убийствами, что отговаривать ее представлялось делом тухлым.

– Как одна из версий, пусть и не самая рабочая, годится, – вынес вердикт Дорошин. – В конце концов, совпадение действительно налицо. Так что нужно попытаться разузнать все, что можно, об этих портретах. Как минимум – найти человека, который сдал купленную нами картину на продажу. Мне кажется, это вполне можно сделать. Этим я сам займусь. Лена, ты можешь взять на себя биографию Никанорова, особенно ту ее часть, которая связана с Рыбинском? Нужно попытаться понять, как картины из одной серии оказались в разных местах, причем одна из них без сигнатуры.

– Хорошо, – кивнула Лена.

– Второе направление работы – это гости, которые вчера были на вечеринке. Я думаю, что ими вплотную займется следствие. Но давайте постараемся вспомнить, что такое особенное могло произойти вчера вечером, из-за чего один из гостей вернулся, чтобы убить Эдика. Если он видел или слышал что-то опасное для убийцы, то кто-нибудь из нас тоже мог это видеть или слышать.

– И что? Он может убить снова? – всполошилась Татьяна, рывком села на диване. – То есть Грише тоже может грозить опасность?

– Мам, ну почему сразу мне… – попытался успокоить ее сын.

Получилось плохо.

Лена тут же вспомнила разговор балерины Гелены с ее таинственным возлюбленным, невольным свидетелем которого стала. Мог он стать причиной убийства? Молодая женщина же угрожала, что убьет оскорбившего ее чувства любовника. Вчера Лена решила, что им мог быть Гриша или Горелов, но почему бы и не Эдик? В конце концов, она не видела собеседника Гелены. Им вполне мог оказаться и хозяин дома, и рассерженная женщина вернулась, чтобы исполнить свое обещание и отомстить.

Признаться, что она подслушивала, или не признаваться? Имеет этот разговор отношение к убийству или не имеет? Лена терялась в догадках. Пока она размышляла, приехала жена Гриши Павла. Узнав о случившемся несчастье, она собрала детей и отправила их к родителям, а сама примчалась поддержать мужа и свекровь. В присутствии этой милой девушки рассказывать о вчерашнем разговоре, участником которого мог быть Гриша, Лена сочла жестоким. Павла не заслуживала того, чтобы узнать об измене мужа так.

– Одна из гостей была очень расстроена, – решилась она обойтись полумерой. – Она уходила вся в слезах. Кажется, ее зовут Геленой, а ее муж говорил, что не нужно жениться на балеринах. Может быть, это имеет отношение к делу?

При упоминании Гелены ни у Гриши, ни у Павлы не дрогнул ни один мускул. Впрочем, Вадим Горелов тоже остался совершенно невозмутимым.

– Ой, Геля – такая творческая натура, – махнула рукой Татьяна. – Точнее, она хочет, чтобы ее таковой считали. Эта напускная чувствительность, близкие слезы. Не думаю, что их нужно принимать всерьез. Ее муж Петя Волков – известный адвокат. Они с Эдиком вместе учились в художественной школе, то есть с детства знакомы. Гелена – его вторая жена, разумеется. Увела его из семьи, воспользовавшись тем, что у мужчин называют кризисом среднего возраста. А с первой Петиной женой, Ириной, я была довольно дружна. Милая женщина. Поддерживала Петю во всем, пока он карабкался наверх по карьерной лестнице, а потом в одночасье стала не нужна. Эдик ужасно на Петю из-за этого сердился. Они даже пару лет не общались, потому что, с точки зрения Эдика, Петин поступок был не чем иным, как предательством. Потом они помирились, конечно. Хотя Гелену Эдик терпеть не мог.

– Вряд ли она его за это убила, – вздохнул Дорошин.

– Татьяна Михайловна, голубушка, да как же так, я ж только узнала… – В комнату быстро вошла, практически вбежала маленькая женщина с густыми огненно-рыжими волосами. – Горе-то какое… Эдуард Николаевич… Такой человек был… такой человек…

– Надя, – слабым голосом сказала Татьяна и снова разрыдалась.

– А вы, простите, кто? – уточнил Дорошин у рыжеволосой незнакомки.

– Так как же? Я Надя. Два раза в неделю прихожу помогать по хозяйству. Убираюсь я тут. Ну, или стираю, если надо. И приготовить могу помочь.

– Это наша домработница, – сквозь слезы пояснила Татьяна. – Мы специально договорились, что она сегодня придет, после праздника в саду убрать.

– Да уж, там есть что убирать! – всплеснула руками Надя. – И мусора полно, и вещей позабытых. А они дорогие, не дай бог, пропадут. Вот, посмотрите, что я нашла.

Она протянула шарф, который держала в руках, и Лена не поверила собственным глазам. Это был расшитый каменьями шарф, в котором вчера покидала дом Гелена. Обронила в расстроенных чувствах по дороге?

– Где вы его нашли? – спросила она у домработницы.

– Так под окнами галереи, – охотно пояснила та.

Ведущая к калитке дорожка, по которой вчера Гелена и Петр покидали участок Киреевых, не проходила мимо расположенной в задней части дома галереи. Когда адвокат уводил свою жену, шарф был у нее на плечах, так что потерять она могла его только позже. Так что же это получается? Балерина все-таки возвращалась в дом? Когда? Сразу, потому что, как и Гриша, что-то забыла? К примеру, сумочку. Или позже, ночью, чтобы реализовать озвученную ею угрозу?

– Это шарф Гелены Волковой, – сообщила Лена. – Я видела. Причем он был на ней, когда Волковы покидали дом.

Татьяна вскрикнула.

– Ты точно в этом уверена? – уточнил у жены Дорошин. – Лена, ты же понимаешь, что это означает?

– Да, понимаю. И да, уверена, – спокойно ответила та. – Гелена возвращалась к дому, когда все разошлись. Скажите, кто-нибудь из вас с ней встречался?

– Так это, значит, я ее видел! – воскликнул Гриша и тут же пояснил собравшимся: – Когда я приехал за барсеткой и уже возвращался к машине, мне показалось, что в кустах у дороги кто-то есть. Какая-то тень туда шмыгнула. Я не придал этому особого значения. Мало ли кто возвращается домой по ночам? Поселок большой. Но сейчас я вспомнил, что почувствовал запах духов. Очень крепкий и такой… горький. Получается, что это была Гелена. И что ей могло быть нужно?

Балерине могло быть нужно снова встретиться с Гришей, и ради этой встречи они оба, возможно, и вернулись к дому. Во время этой встречи балерина и потеряла свой шарф. Вот только было это не на улице, а на самом участке, под окнами галереи. И что? Эдик стал невольным свидетелем их разговора? И за это кто-то из них его убил? Бред какой-то. Не мог же Гриша убить собственного отца. Или мог?

– Я позвоню Пете, пусть спросит свою жену, что все это значит. – Татьяна начала подниматься с дивана. Дорошин остановил ее движением руки.

– Не надо. Это работа следователя. Я просто передам ему все, что мы сегодня выясним. Про визит Гелены понятно. Что еще?

– Мне кажется, я слышала что-то, что может иметь отношение к делу, – запинаясь, сказала Нина. – Я выходила на улицу, чтобы позвонить Никите. Сыну. На участке очень громко играла музыка, и я решила пройтись, чтобы не перекрикивать шум. И когда возвращалась обратно, то у входа натолкнулась на Эдика. Он разговаривал с Асей Гречиной. Ну вы же все знаете Асю? Она очень известная актриса, сейчас почти во всех сериалах снимается. Недавно, к примеру, вышел «Детонатор», она там главную женскую роль играет.

Точно, актрису, которую Лена вчера узнала, звали Ася Гречина. Просто, в отличие от Нины, сериалы она не смотрела, поэтому и не сразу вспомнила звездное имя.

– И что? – подбодрила она Нину. – Что такого особенного было в их беседе?

– Ничего, – растерянно продолжила Нина. – Они обсуждали какой-то старинный сервиз. Ася хотела его купить, но сомневалась в подлинности. Просила Эдика посмотреть. А он объяснял, что не является специалистом по антикварной посуде и ей лучше обратиться к кому-нибудь другому. И советовал какого-то эксперта, которому обещал позвонить. Вот и все.

– Ну и что? – удивился Гриша. – Почему ты считаешь, что этот разговор может иметь отношение к смерти папы?

– Не знаю, – совсем смешалась Нина. – Виктор велел вспомнить, кто что слышал, вот и рассказала.

– И правильно сделала, – заявил Горелов. – Мы сами не знаем, что именно ищем, поэтому любая мелочь может иметь значение.

Любая мелочь… Лена задумчиво посмотрела на Татьяну.

– Таня, – мягко начала она, – если считать, что Эдик волновался из-за чего-то, имеющего отношение к этому дому, то может быть важным, почему вы купили его относительно недорого. Нина сказала мне, что бывшие хозяева очень спешили его продать, поэтому цена оказалась ниже той, которую вы изначально предполагали. Ты не знаешь почему?

– Нет. – Татьяна потерла лоб рукой, как будто у нее болела голова. Впрочем, может быть, именно так и было. – Когда Леня Кисловский сказал Эдику, что здесь продается дом, мы были уверены, что он окажется нам не по карману. Тут цены на всю недвижимость начинаются от пятисот миллионов. Но этот дом продавали за семьдесят. Это было чуть дороже, чем то, что мы смотрели за городом, но в городской черте, да еще в таком знаменитом месте. В общем, Эдик решил, что мы можем себе это позволить, если затянем пояса.

Лена не верила собственным ушам. Семьдесят миллионов… Да ей за всю жизнь не увидеть таких денег, даже если она продаст все, что у них с Дорошиным есть, включая собственную почку. И это еще не дорого? Ну да, если Татьяна говорит, что соседние дома «вытягивают» на половину миллиарда. Но неужели Эдик Киреев столько зарабатывал?

– Мы продали городскую квартиру, – продолжала Татьяна, – а еще Эдик согласился расстаться с тремя своими картинами, которые когда-то купил, а потом они неожиданно «выстрелили» и существенно поднялись в цене. И еще он продал работу Эрика Булатова. Тот ему ее лет двадцать назад подарил.

– Да, я помню, Эд очень гордился этим знакомством и тем, что сумел настолько расположить мастера к себе, что получил от него подарок. Говоришь, он его продал? – изумился Дорошин.

– Да. За пятьсот тысяч долларов, что позволило нам не только рассчитаться за дом, но и сделать ремонт, – вздохнула Татьяна. – Эдик очень хотел, чтобы здесь получилось родовое гнездо, которое потом перешло бы Грише и его детям. Мечтал собрать несколько поколений под одной крышей.

Татьяна снова заплакала.

Горелов что-то внимательно читал в телефоне.

– А ведь и правда, – сказал он наконец, – все, что здесь продается, стоит от пятисот миллионов до миллиарда. Самое дешевое предложение – деревянная халупа, которую нужно сносить вместе с фундаментом, – и то оценивается в сто семьдесят мультов, а вы купили вполне крепкий и функциональный дом всего за семьдесят? Что-то тут не так.

– Таня, у тебя остались контакты бывших хозяев? – спросил Дорошин.

– Я найду, – пообещала несчастная женщина. – С ними, конечно, общался Эдик, но контакты наверняка остались в бумагах. Ты хочешь с ними поговорить?

– Хочу!

Татьяна, пошатываясь, встала с дивана. Гриша и Павла кинулись ее поддерживать. Она отстранила их руки:

– Перестаньте, я сама. Поезжайте домой, у вас дети.

– Дети с мамой, мы сегодня останемся здесь, – ответила Павла. – И еще несколько дней точно побудем с вами.

– Хорошо, тогда размещайтесь наверху. Сейчас я найду Виктору телефон, и надо будет что-нибудь поесть. Какая же я хозяйка, если у меня гости голодные? Готовить я не в состоянии, вы уж простите, но с вечера осталось много еды. Я достану.

– Таня, я все достану и разогрею, – вскочила со своего места Нина. – Не волнуйся, пожалуйста.

– Я сейчас позвоню маме и присоединюсь, – пообещала Павла.

Достав телефон, она начала подниматься на второй этаж, видимо, в их с Гришей спальню. Лена решила, что третья хозяйка на чужой кухне будет уже лишней. Пожалуй, она может с большей пользой потратить время, если начнет собирать информацию о художнике Никанорове и его картинах.

Муж ее вышел на улицу. В окно Лена видела, что он ходит у кустов, где вчера разговаривал с Эдиком, и ведет телефонный разговор. Наверное, с Бекетовым, догадалась она. Выскользнув из комнаты, Лена поднялась наверх и толкнула дверь в отведенную им гостевую спальню. Там посредине комнаты стояла Павла Киреева и не отрываясь смотрела на стоящий на тумбочке портрет девочки с загадочными глазами. При звуке Лениных шагов она обернулась.

– Откуда это у вас? – спросила она.

– Купили в антикварном магазинчике за углом, – спокойно ответила Лена. – А ты что, знакома с этой работой?

– Ой, вы простите, что я без спроса зашла, – спохватилась молодая женщина. – Просто обычно это наша с Гришей спальня. Я не подумала, что в ней кто-то живет, поэтому заскочила с разбегу. А тут этот портрет… Конечно, он мне знаком. Дело в том, что эта картина принадлежала моему деду. И я понятия не имела, что тетя ее продала.

Глава четвертая

Лена сбегала за Дорошиным, и теперь они оба слушали рассказ Павлы Киреевой в надежде, что он прольет свет на тайну девочки с портрета.

– Мой дед очень дорожил этой картиной. Говорил, что он по ней сверяет свои поступки. Будто бы эта девочка на портрете – его внутренний камертон. Если он поступает правильно, то она улыбается, а если нет – хмурится. Так не бывает, конечно, но в детстве я в это верила и часто бегала в ту комнату, где висел портрет, чтобы посмотреть, одобряет меня девочка или нет.

– А при каких обстоятельствах ваш дед приобрел эту картину?

– Нет, что вы, он ее не покупал. Она ему досталась от его бабушки. Ее звали Ульяной, и родилась она еще в конце девятнадцатого века. У деда сохранилась ее фотография, сделанная незадолго до свадьбы. Уже после революции, конечно. Красивая была женщина. Дед уверял, что я очень на нее похожа. Какое-то сходство, судя по фотографии, есть, конечно, но не стопроцентное.

– А кто изображен на портрете, он знал?

– Да, конечно. Ему бабушка Ульяна все-все про нее рассказывала. Эту девочку звали Лизой, а мать Ульяны, Ольга Петровна, была ее няней.

– Няней? – переспросила Лена.

– Да. Лиза из дворянской семьи, где у всех детей тогда были няни. Ульяна рассказывала, что девочка и ее брат рано остались сиротами и опекунство над ними установил их дядя, он был адвокатом. Он и нанял Ольгу Петровну присматривать за девочкой. Она проводила с ней целые дни, в то время как Ульяна скучала дома без матери. Поэтому в детстве она Лизу ненавидела. Ревновала Ольгу Петровну к воспитаннице. А та девочку просто жалела. Мало того, что без родителей осталась, так еще и дядя с ней был жесток. Лиза боялась его до ужаса. Все время просила няню не оставлять ее с ним наедине. Потом случилась революция, дядю то ли арестовали, то ли расстреляли. Говорили, что он владел какими-то несметными сокровищами, которые спрятал от национализации, чтобы не отдавать. Потом Лиза переехала в Москву, а Ольга Петровна, разумеется, поехала с ней и Ульяну с собой прихватила.

– Откуда переехала?

– Так из Рыбинска. Они все в Рыбинске жили и только после революции в Москву перебрались. Лиза быстро вышла замуж, да и Ульяна тоже, за красного командира. Жизнь у нее была довольно трудная, помоталась она по военным гарнизонам в Средней Азии. В Туркменистане они долго жили. Потом муж Ульяны в Испании очутился, там его и убили. Она осталась одна с дочерью, матерью моего дедушки. Та как раз школу оканчивала, мечтала стать врачом, так что они приехали в Москву, к Ольге Петровне.

Лена слушала внимательно, хотя пока не понимала, каким образом эта история может иметь отношение к случившемуся убийству. Да и при чем тут портрет, тоже оставалось неясным.

– Ольга Петровна все эти годы жила в семье Лизы. Та как сыр в масле каталась. Ее муж имел доступ и к закрытым распределителям, и вообще ко всяким «плюшкам» от власти. Правда, приютить Ульяну с дочерью у себя он отказался, но выбил им какую-то комнату в коммуналке, которая давала право на прописку. Ну и деньгами помогал, не без этого. Точнее, Лиза помогала. У нее своих детей не было, поэтому мою прабабку она привечала. Она, кстати, тоже была Павла. Меня в ее честь назвали. Прабабушка институт окончила и сразу на фронт ушла, когда война началась. Все четыре года она в санитарном поезде прослужила. Раненых оперировала. А за одного из них потом замуж вышла, после войны уже. А в сорок шестом году мой дед родился.

Об истории своей семьи Павла Киреева рассказывала с явным удовольствием.

– А картина? – постаралась сократить ее рассказ Лена, но муж взглянул на нее с явным неудовольствием. Он повествование молодой женщины слушал так внимательно, как будто в нем содержалось что-то очень важное.

– А картину нарисовал муж Лизы. Он был художник. Они встретились, когда она еще была совсем девочкой. Он написал ее портрет и увез его с собой. На память. А потом, когда Лиза с Ольгой Петровной очутились в Москве, они встретились и между ними вспыхнуло чувство. Или они еще в Рыбинске встретились и вместе в Москву приехали… Я точно не помню. Там была еще какая-то трагедия, кто-то умер, Ульяна никогда не рассказывала подробностей. В общем, портрет висел у них в доме. Дед там в юности бывал, навещал Ольгу Петровну, пока она жива была. Она до девяноста лет дожила, представляете? Умерла в то лето, когда дед институт окончил. После этого он уже, конечно, к Лизе в дом не ездил. А вот Ульяна там бывала. И незадолго до своей смерти Лиза и подарила ей свой портрет. А она его уже деду отдала.

– Если учесть, что с большой долей вероятности портрет принадлежит кисти Алексея Никанорова, значит, изображенная на нем девочка Лиза стала его женой. И получается, что ее няня Ольга Петровна, приходящаяся вам, Павла, дальней родственницей, значительную часть прожила в этом самом доме. И именно сюда наведывался ваш дед. И именно здесь висел портрет, который мы имели счастье купить. Или вы об этом не знали?

Павла выглядела потрясенной.

– Не знала! – воскликнула она. – Дед, конечно, упоминал, что его прабабка жила где-то на Соколе, но не в подробностях. Он вообще больше про бабушку Ульяну рассказывал, потому что очень ее любил. Да и то нечасто рассказывал. Может, раз или два. Когда я про портрет спросила.

– А может быть, вы все знали? И ваше знакомство с Гришей было неслучайным? Может быть, вы стремились попасть именно в этот дом?

Дорошин сверлил Павлу острым взглядом, под которым она ежилась, до того ей было неуютно. И чего он пристал к девочке?

– Ты чего пристал? – спросила она мужа.

– Дело в том, что в книге Бенуа, которую ты мне принесла, я обнаружил вот этот листок бумаги. В том, что запись сделана рукой Эда, я уверен. Слишком хорошо знаю его почерк, читал экспертные заключения, которые он писал от руки до того, как в обиход вошли компьютеры.

Он достал из кармана и протянул ей небольшой лист бумаги для записей, на которой было написано только одно слово: «Павла» – и стоял большой вопросительный знак.

– Эдика тревожило что-то, связанное с домом и с его бывшими обитателями. И похоже, он подозревал, что с вашим, Павла, появлением в его семье не все чисто.

– Но это же глупость! – вскричала молодая женщина. – Бред. Мы с Гришей женаты уже два с половиной года, а познакомились и того раньше. Тогда его родители еще жили в городской квартире. Даже разговоры о том, что они хотят переехать в отдельный дом, начались при подготовке к нашей свадьбе, а уж купили они его всего полтора года назад. То, что это оказался именно дом Никаноровых, просто совпадение. А я, честное слово, не знала, что художник, фигурировавший в дедушкином рассказе, Никаноров. Он же давным-давно умер.

– Шестьдесят лет назад, – машинально уточнила Лена.

– Да, даты не бьются, – согласился Дорошин. – Но почему-то ваш свекор написал на листке ваше имя с вопросительным знаком. И еще, закончите ваш рассказ. Как же портрет Лизы оказался в арт-салоне, где мы его купили?

– Наверное, тетя Лара его туда сдала. У моего деда двое детей – моя мама и ее младшая сестра, Лариса. После смерти деда его квартира по завещанию досталась мне. Мы с Гришей сейчас в ней живем. Дед умер три года назад. Моей маме он оставил свою библиотеку, а тете Ларе – эту картину. Она ужасно сердилась, что квартира моя. Устроила безобразную сцену прямо на поминках. Я убежала из дома, шла по улице, плакала и встретила Гришу. Так мы с ним и познакомились. А тетя Лара разорвала любое общение и с мамой, и со мной, так обиделась. Мы все эти годы не поддерживали связь. А картину она, видимо, решила продать, вот и сдала в салон.

– Продешевила ваша тетя, – мрачно сказал Дорошин. – Продала ее за копейки. Оно и понятно. Сигнатуры нет. Никто не потрудился провести экспертизу, которая доказала бы авторство Никанорова.

– Я не претендую ни на картину, ни на деньги за нее. – Павла прижала руки к груди. – Это тетино наследство, и если она решила продать портрет, хотя не могла не знать, что деду он был очень дорог как память об Ульяне, то это ее право. Вы приобрели ее законным путем, так что теперь она ваша. Я просто удивилась, увидев ее, вот и все.

– Павлушка, ты где? – послышался с лестницы голос Гриши.

– Я пойду? – спросила молодая женщина Дорошина. – Вы больше меня ни в чем не подозреваете?

– Я подумаю, – ответил Дорошин. – Вы пока идите.

Павла выскочила в коридор, и Лена с мужем остались вдвоем.

– Ты правда думаешь, что эта милая девочка имеет отношение к смерти Эдика? – спросила она мужа.

– Понятия не имею, – честно признался тот. – По крайней мере, одной загадкой теперь меньше. Провенанс купленной нами работы установлен, хотя это совершенно ничего не дает. Портрет кисти Никанорова, на котором изображена жена Никанорова в детстве, вернулся в дом Никанорова. И назавтра в этом доме убили его нового владельца, который в последнее время был озабочен тем, что за домом следят и в нем что-то ищут. Ты считаешь, это совпадение?

– Не знаю, – честно призналась Лена. – Но больше узнать про людей, которые жили тут раньше, явно стоит. Я про Никанорова и его жену.

– Вряд ли в жизни скончавшегося шестьдесят лет назад художника Никанорова были тайны, за которые сегодня стоило бы убивать, – вздохнул Дорошин. – Скорее всего, причины этого убийства лежат в дне сегодняшнем, и они, к сожалению, банальны.

– Почему?

– Потому что зло всегда банально. – Дорошин вздохнул. – Но ты права: все версии нужно проверить до конца, так что работаем дальше.

– Ты позвонил Бекетову?

– Да. У него, оказывается, жена – актриса, она служит в одном театре с Асей Гречиной, так что о содержании ее беседы с Эдиком все вызнает. И еще он согласовал мне встречу с Хохловым.

– С Хохловым? Кто это?

– Бывший владелец этого дома, продавший его Киреевым за копейки.

– Ничего себе копейки! – воскликнула Лена.

– Ну, ты же слышала, какие цены на местную недвижимость. Так что да, за копейки. Минимум в пять раз дешевле рыночной стоимости.

– И где состоится эта встреча?

– В кафе у метро. Этот самый Хохлов наотрез отказался приезжать в поселок художников и заходить в свой бывший дом.

– Вот как.

– Ага. У него чуть истерика не началась, когда я предложил поговорить здесь. И еще, когда я сказал про гибель Эдика, он отреагировал странной фразой: «Оно все-таки дотянулось». Вот что он сказал.

– И что это означает? Что – «оно»?

– Понятия не имею, – пожал плечами Дорошин и поцеловал жену. – Но мы обязательно выясним. Встреча сегодня в семь вечера. И я почему-то убежден, что ты тоже захочешь на нее пойти.

Что ж, Виктор Дорошин хорошо знал свою жену. В семь часов вечера они вдвоем вошли в кафе, где была назначена встреча. За одним из столиков уже сидел следователь Бекетов, он помахал им рукой, привлекая внимание, хотя Дорошин увидел его сразу, как только переступил порог.

Иван Хохлов оказался немолодым и чуть суетливым мужчиной за шестьдесят. Лицо у него было какое-то испуганное. Зайдя в кафе, он начал нервно озираться и даже подпрыгнул, когда Бекетов окликнул его по имени.

– Иван Федорович…

Хохлов медленно и как-то обреченно подошел к их столику.

– Это вы мне звонили? Откуда вы меня знаете? Вы следили за мной?

– Я следователь, ведущий расследование убийства гражданина Киреева. Поэтому пробил по своим источникам и знаю, как вы выглядите.

– А звонил вам я, – сказал Дорошин. Я друг Эдуарда Киреева. Меня зовут Виктор. Иван Федорович, почему вы решили, что за вами следят? Вы кого-то боитесь?

– Так как же не бояться, если друга вашего убили? – нервно уточнил Хохлов. – Я вот совсем не удивлен. Знал, что так и будет. Оно предупреждало, что будет убивать.

Уже второй раз упоминалось какое-то загадочное «оно». Лена смотрела во все глаза.

– «Оно», простите, это кто?

– Так привидение, – деловито сообщил мужичок, и Лена чуть не упала со стула. – Ну или, если хотите, он. Дух.

– Чей дух?

– Знамо чей. Первого владельца, Никанорова. Художник такой был. Это он дом выстроил. В конце тридцатых годов еще.

– А к вам дом как попал? – полюбопытствовал Дорошин. – Вы этому Никанорову какой-то родственник?

– Не ему. Его младшей сестре, Натальей ее звали. У самого-то художника детей не было. Когда он помер, в доме его жена осталась, но в завещании четко было прописано, что она его ни продать, ни завещать не может, а после ее смерти и дом, и все, что в нем находится, переходит по наследству внуку его сестры Натальи Никаноровой, в замужестве Хохловой. Моему отцу то есть. Супруга-то художника в шестьдесят седьмом преставилась, хоть и моложе мужа была, а всего на четыре года его пережила. Вот мои родители тогда в дом и переехали. И я с ними. Из Рыбинска в Москву, значит.

– Сразу переехали?

– Ну да. Сразу. Как отец в права наследства вступил. До этого опасался. Никаноров-то птицей высокого полета был. Неприятности никому не нужны. Ну а уж как все документы оформили, так и перебрались. Я уже здесь во второй класс пошел.

– Правильно ли я понимаю, что вы жили в доме на улице Левитана с 1968 года до тех пор, пока полтора года назад не продали его?

– Совершенно точно.

– И все это время привидение грозилось вас убить?

– Нет. – Мужичок так отчаянно замотал головой, что Лена испугалась, что она у него сейчас оторвется. – Привидение никогда нас не беспокоило. Мы спокойно жили. Дом ветшал, конечно. Денег мы особо не имели. Мы-то люди простые. Отец мой всю жизнь на заводе проработал. Я баранку сорок лет крутил, вот только недавно на пенсию вышел. А вот как вышел, тут оно и появилось.

– Привидение…

– Ну да. Я его, конечно, сам не видел, врать не буду. Только жена. Но это не сразу. Сначала только стуки появились. Ночью спишь, а оно в той части дома, где мастерская, стучит: «Тук-тук. Тук-тук». Ритмично так. Потом уже жена как-то днем с работы вернулась, а оно в мастерской.

– Привидение. В мастерской. И как оно выглядело?

– Да как могло выглядеть привидение? Все в белом. Передвигается неслышно. Жену мою увидело, облаком мимо пролетело и исчезло.

Все это звучало как бред сумасшедшего. Ни в какие привидения Лена не верила. Не существовало их, привидений.

– И после этого вы решили продать квартиру? – уточнил Дорошин.

У него в голосе зазвучали нотки, которые обычно появляются, когда человек понимает, что напротив него неадекватный собеседник. Ну да, ее муж тоже совершенно точно не верит в привидения.

Хохлов замотал головой:

– Нет. Мы сначала священника вызвали, окропили дом святой водой. Но он на этом не успокоился.

– Кто? Священник?

– Да нет же! Дух. Он начал нам оставлять записки, чтобы мы уезжали, иначе он нас со свету сживет. Первая записка появилась в конце октября. Мол, покиньте дом, оставьте его духу прежнего хозяина, а то плохо будет. Мы сначала, конечно, не хотели уезжать. Куда нам ехать? Сын наш единственный в доставшейся от родителей жены квартире живет. Так это двушка старая. Нам в ней не разместиться. В общем, не послушались мы, и тогда он звонить начал.

– Звонить?

– Да, на мой мобильный. Звонок со скрытого номера, и там голос такой тихий, шелестящий, бестелесный. Потусторонний, в общем. И говорит спокойно так, без эмоций. Мол, оставьте дом. А то хуже будет. В общем, я напугался, если честно, а жена у меня и вовсе спать перестала. Посоветовались мы с сыном и решили дом продать. А что? Нам вдвоем такая махина не нужна. Ремонт не потянуть, а сын живет в маленькой квартирке с двумя детьми. Все друг у друга на головах. Решили, что дом и его квартиру продадим, а на вырученные деньги две квартиры в новостройках рядом купим. И сыну с детьми помощь, и нам присмотр на старости лет.

– Так что ж так дешево продали-то?

– Ну, мы сначала выставили дом по цене, которую нам риелтор назвал. Триста пятьдесят миллионов, как сейчас помню. Звонков неделю не было. Никто даже смотреть его не хотел. Оно и понятно, тут более современные жилища продаются, а у нас что – по нынешним временам сарай. А он все звонит и звонит. Дух, значит, замучил совсем. А тут как раз сосед пришел, Кисловский. Говорит: «Есть у меня покупатель на вашу домину, только у него денег семьдесят пять миллионов. Зато они у него в наличии, с банками связываться не надо. Хоть завтра купчую подписывай и деньги получай». Мы подумали-подумали, да и согласились. Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Может, мы бы и дороже продали, так пришлось бы ждать. А мы уж ждать совсем не могли.

– И что, после того, как вы продали дом, дух перестал вам звонить?

– Да, как только новость о сделке разошлась, так сразу и перестал. Мы ведь его условие выполнили. Дом освободили. Вот он на новых жильцов и перекинулся. Видимо, хотел, чтобы новые хозяева тоже оставили помещение в покое, чтобы дух в нем вольготно резвился. А когда они не послушались, Эдуарда-то и убил.

Больше ничего полезного они от Хохлова не добились. В ночь убийства находился он у себя дома, с женой и внуками, которых бабке с дедом подкинули уехавшие в Турцию дети. Старший внук отравился несвежим квасом, да так сильно, что ему ночью вызывали скорую. Встречать ее к подъезду Хохлов выходил сам. Ребенка пришлось везти в больницу, куда дед отправился вместе с ним, так что алиби на время убийства Киреева у него было безупречное.

Зато у следствия, а вместе с ним и у Виктора Дорошина после беседы с предыдущим владельцем дома появились вопросы к Леониду Кисловскому. Предложение продать дом по заведомо заниженной цене Хохлову озвучил именно он. И покупателя в лице Эдуарда Киреева привел тоже он. Так что не было ничего удивительного, если весь розыгрыш с привидениями, звонками и записками от него тоже провернул Кисловский, специально для того, чтобы запугать Хохловых и сбить цену. Вот только ему-то с этого какой был профит?

Как бы то ни было, к Кисловскому и его жене стоило присмотреться внимательнее.

* * *

До поздней ночи Лена выполняла данное ей поручение и изучала официальную биографию художника Алексея Никанорова. Ничего, что проливало бы свет на совершенное убийство и таинственные события, происходящие в построенном им доме, в этой биографии не нашлось.

Алексей Михайлович родился в 1881 году в Рыбинске. Отец его, будучи выходцем из крестьян, открыл свою мясную лавку, благодаря которой семья если и не процветала, то и не бедствовала. Младшая сестра художника Наталья родилась через пять лет после брата. Окончив церковно-приходскую школу, Никаноров поступил в Рыбинское уездное училище и работал в лавке отца. Рисовать он любил с детства и посвящал этому все свободное время. Однажды работы юного художника увидел адвокат Гавриил Леонтьев, который посоветовал ему учиться дальше.

Вначале строгий отец и слушать об этом не хотел, но потом внял уговорам и отпустил сына в Москву, где тот с 1903 по 1915 год обучался в Училище живописи, ваяния и зодчества. К моменту его окончания был он уже достаточно взрослым человеком, тридцати четырех лет от роду, но это не помешало мобилизовать его в армию, и два года Никаноров провел на фронте.

К строевой службе он был непригоден, поэтому служил на санитарном поезде, а после последовавшей за революцией демобилизации в 1918 году вернулся на побывку в Рыбинск, откуда уехал в Москву. Но не один, а с женой. Ею стала восемнадцатилетняя Елизавета Токменева, рано оставшаяся сиротой дочь знаменитого генерала Токменева, приходившаяся давнему благодетелю художника адвокату Леонтьеву племянницей.

Ни работы, ни квартиры у новоиспеченных супругов не было. Некоторое время художник перебивался случайными заработками, однако вскоре смог «оседлать волну» и начал писать картины, востребованные новой властью, после чего получил известность, а вслед за ней славу и богатство.

Одна из его картин завоевала гран-при Всемирной выставки в Париже. Случилось это в 1936 году, и уже через год Никаноровы переехали в свой дом в поселке Сокол, построенный по собственному проекту художника. Передняя его часть была двухэтажной квартирой, в которой принимали гостей, а также располагались на ночлег хозяева. Вторая – задняя – представляла собой просторную, в два этажа, мастерскую.

Именно здесь создавались многие полотна, хранящиеся сейчас в крупнейших российских картинных галереях. Время было неспокойное. Не раз и не два работа над портретами известных людей прерывалась из-за их ареста. Никаноров и сам жил как под дамокловым мечом, но репрессии обошли его стороной, быть может, потому, что, обладая потрясающей интуицией, он вовремя чуял опасность и заводил знакомство с нужными людьми, способными его защитить. Тем не менее художнику пришлось уничтожить около пятидесяти портретных этюдов, поскольку знакомство с их героями могло сослужить ему плохую службу. Да и среди соседей аресты шли практически без остановки.

Парадные картины Никанорова, благодаря которым его семья существовала, отличались сочной манерой письма, ярким лоском и всеми атрибутами, необходимыми социалистическому реализму. Для внутреннего удовлетворения в своей мастерской он писал совсем другие работы. Нежные, лиричные, от которых не хотелось отводить взгляд. Это были уже знакомая Елене Золотаревой «Сирень», а еще «Песня дрозда», «Летний дождь», цветочные натюрморты, на которых расцветали невиданной красоты розы, пионы, маки, ромашки и васильки.

Пробовал художник работать и с обнаженной натурой, в частности вскоре после постройки дома написал полотно «В бане», для которой пригласил нескольких натурщиц. Несмотря на сложную композицию и с блеском выписанные фигуры, за каждой из которых угадывался характер, получившемуся шедевру не нашлось места ни в одном музее и долгие годы картина хранилась в мастерской художника.

На протяжении всей жизни творческой фишкой Никанорова оставались портреты. Он создал их сотни, и многие из моделей, приезжавших позировать художнику в его дом на Соколе, вспоминали об особой атмосфере этого места, созданной благодаря его жене Елизавете Никитичне. После сеансов та обычно накрывала стол в саду для традиционного чаепития. Семья считалась очень хлебосольной и привечала гостей.

Елизавета Никитична занималась домом и садом. Все скатерти, салфетки и шторы в их доме были вышиты ею. Да и кулинаркой она была отменной. Вести хозяйство ей помогала живущая с ними в доме бывшая няня.

В годы Великой Отечественной войны Никаноров наотрез отказался покидать Москву, оставаясь в своем доме и продолжая работать. В мастерской пришлось установить дровяную печь, потому что водяное отопление не работало, так несколько лет и жили. В 1943 году Алексею Михайловичу присвоили звание «Народный художник СССР», а спустя два года после войны он возглавил Академию художеств.

Никаноровы много путешествовали, в том числе и за границей. Результатом этих турне стали путевые рисунки, сделанные в разных городах мира. Елизавета Никитична, имевшая дворянское происхождение, свободно говорила на французском, английском и немецком языках, и Никаноров вслед за женой тоже выучил их, стараясь не отставать от своей супруги, в которую был влюблен все годы их брака. Правда, за сорок пять лет их совместной жизни он не написал ни одного ее портрета.

Елизавета Никитична, будучи на девятнадцать лет моложе мужа, всю жизнь оставалась его музой, и, чтобы развлечь ее, он приглашал в дом знаменитых художников и поэтов, писателей и музыкантов, артистов и дипломатов. Близкие друзья его любили, потому что слыл он человеком добрым и незлобивым. Доносы не писал, в травле не участвовал. Многие, разумеется, Никанорову завидовали. В общем, равнодушных не было.

После смерти Сталина слава Никанорова пошла на убыль. Его сняли со всех постов, а его картины убрали со всех выставок и отправили в запасники. От впавшего в опалу художника отвернулись многие друзья и знакомые. Круг людей, бывающих в его доме на Соколе, резко сузился, а сам он словно стал меньше ростом и сильно похудел.

Несмотря на то что художник лишился практически всех своих доходов, образ жизни семьи мало изменился. Елизавета Никитична во время выходов в свет все так же щеголяла в дорогих нарядах, а ее коллекции ювелирных украшений по-прежнему завидовали дамы. По всему выходило, что у Никаноровых имелся какой-то еще источник благосостояния, а может, накопили за то время, когда художник находился на вершине славы.

Скончался Никаноров в 1963 году, и похоронили его на Новодевичьем кладбище. Спустя четыре года не стало и Елизаветы Никитичны. Современных биографов не интересовало, что стало с домом на Соколе и находившимися в нем картинами и украшениями. Однако эта информация у Елены Золотаревой была от Ивана Хохлова. Все досталось его отцу, приходившемуся Наталье Никаноровой внуком, и, видимо, растратилось на безбедную жизнь трех поколений. Все, кроме обветшавшего дома, купленного за бесценок Эдиком Киреевым, потому что в нем поселился призрак.

Или ценности, накопленные Никаноровыми, предусмотрительно спрятали где-то в доме? И теперь именно их искал неведомый злоумышленник, вынудивший прежних хозяев покинуть особняк и убивший его нового владельца? На этом месте своих размышлений Елена сделала соответствующую запись на листе бумаги, на котором вела конспект добытой в интернете информации.

Лена еще раз пробежала конспект глазами. Что-то в нем задевало ее внимание. Ах да. Девичья фамилия Елизаветы Никитичны. Токменева. Вадим Горелов говорил, что восстановил для своей матери загородное имение Токменевка. Совпадение? Или это было когда-то родовое гнездо Лизы?

Пожалуй, на этот вопрос не мог ответить никто, кроме самого Горелова.

– Вадим, – окликнула его Лена.

Бизнесмен сидел на кухне и вел неторопливую беседу с готовящей ужин Ниной.

– Да, Елена?

– Вы знаете, что в усадьбе Токменевка когда-то жила жена Никанорова? Разумеется, еще девочкой.

– Нет, – с удивлением ответил он.

– То есть вы случайно купили сразу два здания, принадлежавших, по сути, одной и той же семье?

– Нет. Не случайно. Я знал, что купил бывшую усадьбу генерала Токменева, а потом приобрел дом, который принадлежал брату его жены, адвокату Леонтьеву. Этот вопрос я выяснил в архиве, когда проверял чистоту сделки. Вот только о том, что жена Никанорова имела к этому отношение, я понятия не имел.

– И тот факт, что в доме находился портрет кисти Никанорова, тот самый, который вы потом подарили Нине и ее мужу, вашего удивления не вызвал?

– Нет, – снова покачал головой Горелов. – В купленном мною доме среди старого хлама я нашел портрет, установил его подлинность, повесил на стену и успокоился. Там, кстати, был еще один портрет. Немолодого мужчины, скорее всего, владельца дома. Только он был изрезан ножом так сильно, что восстановлению не подлежал. А портрет мальчика был цел. Я не очень увлекаюсь историей, а потому прошлое владельцев обоих домов меня совершенно не интересовало.

– Придется вам поверить, – кивнула Лена. – Вот только меня оно очень интересует.

– Я уже позвонил своей маме, попросил ее выяснить все, что возможно, – сухо заметил Горелов. – Дело в том, что моя мама – профессор истории, так что она в архивах чувствует себя как рыба в воде.

– Спасибо.

– Не за что. Я пообещал Нине установить причины сходства ее сына с изображенными на обоих портретах детьми. И просто выполняю свое обещание.

– Девочка на портрете – Лиза Токменева, в замужестве Никанорова. Это мы знаем от Павлы, которая оказалась дальней родственницей Ольги Петровны, Лизиной няни. А вот имя мальчика на второй картине нам по-прежнему неизвестно. Остается надеяться на вашу маму.

– Мама не подведет, – заверил Горелов.

Мама действительно не подвела. В отличие от своего сына, дамой она была любопытной, так что всю информацию о прежних владельцах старинных особняков, купленных ее сыном, собрала. Согласно архивам, у Лизы Токменевой был старший брат Петр. После смерти родителей его опекуном также стал адвокат Гавриил Леонтьев. В доме своего дяди Петр прожил до 1918 года, до момента ареста и последующей гибели приютившего их с сестрой родственника. Точнее, после революции Петр Токменев вступил в партию большевиков, и именно он и руководил обыском в доме Леонтьева, предшествовавшим аресту.

Другими словами, именно племянник и донес на дядю. Во время обыска в доме была также сестра Петра Елизавета Токменева, находящаяся на поздних сроках беременности. Из-за стресса у нее начались преждевременные роды.

– В 1918 году Лиза вышла замуж за художника Никанорова, – задумчиво сказала слушающая рассказ Лена. – То есть это был его ребенок? Но у Никаноровых не было детей. И именно поэтому все наследство досталось потомкам сестры художника. Может, этот ребенок умер? Павла говорила, что в Москву Лиза и Ольга Петровна переехали после какой-то трагедии.

– Мне больше интересно, что именно искали во время обыска в доме адвоката Леонтьева, – заметил Горелов.

– А мне – что случилось потом с Петром Токменевым, – вздохнула Нина. – Это же, получается, он на нашем портрете, да?

– Петр Токменев долгие годы жил в Рыбинске, работал в местном НКВД. Это моя мама тоже выяснила. Женился, у него родилась дочь. С переехавшей в Москву сестрой он отношения не поддерживал. А на вопрос почему, отвечал, что не хочет иметь с этой распутницей ничего общего. Он вообще был человеком довольно замкнутым. У него имелся только один близкий человек, Николай Полетаев, когда-то служивший управляющим в доме адвоката Леонтьева. Он был на двадцать лет старше Петра и, видимо, заменил мальчику-сироте отца, раз дядя на это оказался неспособен. Полетаев скончался в конце двадцатых, а Петр Токменев погиб в годы войны. Известно, что его дочь уехала из Рыбинска учиться в Ленинград, позже забрав туда же мать. На этом их след теряется.

– Похоже, это была прабабушка вашего мужа, Нина, – серьезно сказала Лена. – И именно этим объясняется удивительное сходство вашего сына с Петром Токменевым.

– Возможно. Володя плохо знал свое семейное древо. Его родители разошлись, развод был достаточно болезненным. Его вырастила мама, которая наотрез отказывалась говорить об отце и всем, что с ним связано. Наверное, идя по следу портрета, Володя это все выяснил бы. Это не великая тайна. Только он не успел задать никаких вопросов.

– Мы этого не знаем, – задумчиво проговорил Горелов. – А что, если ваш муж, Нина, как раз успел начать интересоваться своим происхождением и это так сильно кому-то не понравилось, что этот человек предпочел его убить?

– Но почему? – воскликнула Невская.

– Я не знаю. Мы можем опираться только на факты, которые нам уже известны. Петр Токменев, изображенный на первом портрете, так сильно ненавидел своего дядю, адвоката Леонтьева, что способствовал его аресту и руководил обыском в его доме. Во время обыска что-то искали. Это раз. Свою единственную сестру, которая в тот момент была на сносях, Петр тоже ненавидел, называл распутницей и никогда с ней не общался. Это два. Несмотря на то что в момент обыска в доме дяди Лиза родила ребенка, детей у нее не было. Это три. Лиза после рождения и предположительной смерти ее ребенка фактически бежала в Москву вместе со своей няней и художником Никаноровым, которого знала с детства. Это четыре. Семья жила на широкую ногу и ни в чем не нуждалась. Это пять. Ваш муж погиб после того, как нашел портрет, фактически доказывающий его родство с Петром Токменевым. Это шесть. Несколько лет назад в доме Никаноровых появился дух, простукивающий стены, и вынудил хозяев продать дом. Это семь. Эдуарда Киреева тревожило, что за ним кто-то следит, а в доме что-то ищут, и вскоре после этого его убили. Это восемь.

– И что? – в отчаянии спросила Нина. – Как все эти факты связаны между собой? Кто убил моего мужа и Эдика? И за что?

– Я не знаю, – пожал плечами Горелов. – Но обещаю, что обязательно выясню.

Содержание этого разговора Лена пересказала вернувшемуся с очередной встречи со следователем Бекетовым Дорошину. Тот выслушал очень внимательно, не перебивая и не задавая вопросов.

– Очевидно, что в доме действительно что-то ищут, – наконец подытожил он. – Что-то очень ценное, стоившее жизни уже двум людям. Преступник не знает, где находится то, что ему жизненно необходимо, иначе бы он уже давно это забрал. Более того, он убивает людей, которые могут каким-то образом претендовать на то, что он ищет. Как только Володя Невский приблизился к тому, чтобы узнать, что он – родственник Петра Токменева, его переехали машиной. Как только Эдик что-то заподозрил, его ударили по голове. Он что-то слышал или видел на своем юбилее. Что-то опасное для преступника.

Лена хотела спросить, есть ли у мужа подозреваемые, но не успела. Кто-то постучал, точнее, тихо поскребся в дверь спальни, в которой они разговаривали. Дорошин открыл дверь. На пороге стояла Нина. Вид у нее был сосредоточенный.

– Мне надо с вами поговорить, – заявила она. – С вами обоими.

– Проходите.

Дорошин пропустил молодую женщину в комнату и закрыл дверь.

– Виктор, вы уже в курсе всего, что мы сегодня узнали? – спросила она.

– Да, Лена мне только что рассказала.

– Хорошо. Виктор, я долго думала над всеми фактами и пришла к выводу, что в преступлении замешан Вадим.

– Горелов? – уточнил Дорошин.

– Да. Судите сами: он бесплатно отдал нам картину Никанорова, хотя знал ее истинную цену. Это ненормально. Он мог сделать это только в том случае, если уже знал, что убьет Володю, и просто отводил от себя подозрение. И сейчас он крутился вокруг этого дома и убил Эдика после того, как вы купили другую его картину и принесли ее в дом.

– Но тогда было логичнее убить нас с Леной, – мягко сказал Дорошин.

– Нет. Не логичнее. Он увидел картину и меня в одном месте и понял, что Эдик может что-то заподозрить. Ну поймите, Вадим – самый вероятный подозреваемый. Только он является связующим звеном между Рыбинском, этим домом, двумя портретами и двумя смертями.

– Да. Он является связующим звеном, – согласился Дорошин. – Вот только я не уверен, что единственным. Есть что-то еще. Вернее, кто-то еще. И знаете, что создает Горелову почти стопроцентное алиби?

– Что?

– То, что именно он передал нам рассказ своей матери о Петре Токменеве. Ему было выгоднее сохранить эту информацию в секрете.

Нина замотала головой.

– Рано или поздно вы бы все равно это узнали. Съездили бы в Рыбинский архив или попросили Бекетова выяснить. Он не мог скрывать это слишком долго, а рассказав, просто отвел от себя подозрения. Так же как и тогда, когда подарил нам портрет Петра.

– Возможно, вы и правы, – ответил Дорошин, подумав. – Я поразмыслю над этим на досуге. А пока, Нина, пообещайте мне, что будете предельно осторожны. Если вашего мужа убили из-за того, что он мог узнать, что является потомком Петра Токменева, то и вы находитесь под ударом.

– Я? Почему? – удивилась Нина.

– Потому что ваш сын – следующий потомок. И вы теперь об этом знаете.

Глава пятая

Следователь Бекетов ко всему, что рассказал ему Дорошин, отнесся с максимальной серьезностью. И версию, что корни убийства уходят в далекое рыбинское прошлое, одним махом опровергать не стал, за что Дорошин был ему благодарен. Он знал, как не любит следствие копаться в прошлом, предпочитая считать, что любое убийство объясняется недавними событиями.

– Мы и настоящее со счетов не списываем, прорабатываем все версии, – ответил на высказанный респект следователь. – Просто я сам знаю, как это бывает, когда мирно висящее на стене несколько десятков лет ружье неожиданно стреляет. Я в результате таких вот событий, истоки которых в шестидесятые годы прошлого века уходят, женился. Счастливо, между прочим. А начиналось все более чем прозаически. Старушку в центре Москвы на лавочке шилом в сердце убили. Тогда никто и подумать не мог, что она просто невольно вытащила на поверхность ста-а-арое преступление и убийца, много лет прятавшийся под чужой личиной, был вынужден снова пойти на преступление, скинув всю свою напускную благообразность[2]. Так что чего только в жизни не бывает…

– Вы выясните, кто из гостей вечеринки в прошлом мог иметь отношение к Рыбинску?

– Выясним, конечно. Пока же мы заканчиваем разбираться с делами, которые в последнее время вел Эдуард Николаевич. Ничего криминального в них не было.

– А с актрисой Гречиной ваша жена поговорила?

– Да, вчера в театре. С Эдуардом Киреевым дела были у ее мужа. Тот страстный коллекционер, но очень осторожен, так что регулярно прибегал к услугам опытного эксперта. О смерти Киреева Гречина уже знала, по-человечески ему и его семье сочувствовала, но близко к сердцу его смерть не приняла. Ее гораздо больше расстроил тот факт, что Киреев не сможет теперь свести ее с экспертом по старинному фарфору. Гречина обставляет новый загородный дом, ищет антикварную посуду. Ей предложили один такой сервиз, а она сомневается в его подлинности. Цена-то немалая. Вот и обратилась к Кирееву.

– Да, этот разговор слышала Нина Невская, – задумчиво согласился Дорошин. – Но вряд ли он мог стать поводом для убийства. Владимир Николаевич, Татьяна сегодня по моей просьбе позвала в гости Гелену Волкову, шарф забрать. И скажу я вам, что с балериной этой все совершенно непонятно, но из-за своего шарфа нервничает она очень сильно. Тут же пообещала, что часов в пять будет у нас. Вы приедете?

– Загляну, – благосклонно заметил Бекетов.

* * *

Так получилось, что к вечеру в доме Киреевых собралось достаточно много народу. К Татьяне, Грише, Павле, Нине, Дорошину, Лене и Горелову прибавились Бекетов, нервная, с красными пятнами на щеках Гелена, а также соседи Леонид и Екатерина Кисловские.

Татьяна растеряно смотрела на рассевшихся в гостиной людей, не совсем понимая, за что ей хвататься.

– Сиди, – шепнула ей Лена и, кивнув Нине, прошла в кухню.

Невская послушно пошла за ней.

– Давай быстренько сообразим что-нибудь на ужин, а то люди пришли, неудобно, – предложила Лена.

– Да, конечно, – тут же согласилась молодая женщина и распахнула холодильник. – Салаты остались, думаю, они еще не испортились. Пирожки тоже есть. С мясом, с яйцом и с брусникой. Разогревать?

– Конечно. Мясо размораживать долго, так что я сейчас сосиски сварю и картошки нажарю на двух сковородках. Справимся, я так думаю.

Через полчаса они вернулись в гостиную, чтобы пригласить всю ораву к столу. На плечах Гелены красовался оставленный ею под окном шарф, расшитый разноцветными камнями. Вид у нее был достаточно безмятежный, хотя балерина старательно не смотрела ни на одного мужчину в комнате. Лена подошла ближе к мужу и вопросительно посмотрела ему в лицо. Тот кивнул, и они отошли в сторонку, к окну, пользуясь неизбежной при переходе из комнаты в комнату суматохой. Остальные проходили в столовую, рассаживались за столом, с шумом отодвигали стулья, звенели приборы, голоса переговаривающихся сливались в единый гул.

– Хочешь знать, как балерина объяснила оставленный здесь шарф?

– Ага.

– Сказала, что вернулась с мужем домой и, раздеваясь, обнаружила, что потеряла подаренное им кольцо, очень дорогое. Так как она была убеждена, что ее Петр сильно расстроится, узнав о пропаже, то дождалась, пока он ляжет спать, взяла такси и вернулась сюда.

– Это же бред, – не выдержала Лена. – Она же не могла не понимать, что хозяева давно легли спать, а значит, для того, чтобы поискать свою пропажу, ей придется перебудить весь дом.

– Она говорит, что знала, что могла потерять кольцо только в саду, потому что в дом не заходила.

– Ложь, – снова не выдержала Лена. – Я своими глазами видела ее в доме. Точнее, я видела, как Гелена из него выходила, зато слышала ее просто прекрасно. И что, нашла она свое кольцо?

Дорошин усмехнулся.

– Да, она даже нам его продемонстрировала. Весьма дорогое колечко со здоровенным солитером. Говорит, что, пока искала его в траве, не заметила, как соскользнул шарф. Спохватилась опять только дома, но так как шарф особой ценности не представляет, то снова возвращаться уже не стала.

– И не поспоришь, – задумчиво бросила Лена. – Потому что никаких доказательств, что все было не так, у нас нет. Ладно, пойдем в столовую.

За столом Нина Невская рассказывала гостям историю Пети и Лизы Токменевых, изображенных на двух портретах кисти Алексея Никанорова. Слушали все внимательно, особенно Леонид Кисловский. Лена оказалась за столом рядом с Геленой Волковой и весь ужин то и дело морщилась от тяжелых, слишком сладких духов, которыми, казалось, была пропитана балерина. Господи, астму заработать можно.

Впрочем, поели все довольно быстро и вернулись в гостиную, решив пить чай там. За чай отвечала Павла, так что Лена просто отошла в сторонку и села в кресло-качалку у камина, подальше от Гелены и ее аромата. Кроме того, с этого места вся гостиная открывалась как на ладони. Удобный наблюдательный пункт, ничего не скажешь.

Впрочем, в гостиной ничего интересного не происходило. Гриша с Павлой не отходили от Татьяны и на Гелену ни малейшего внимания не обращали. Та, забрав свой шарф и отужинав, почему-то не торопилась уходить, а с удобством устроилась на диване, лениво участвуя в общей, ни к чему не обязывающей беседе. Говорили про воспитание в дворянских семьях. Тема эта каким-то образом всплыла в ходе рассказа про Токменевых, которые рано осиротели и оказались на попечении дядюшки, брата матери.

– Так-то этот адвокат Леонтьев – порядочный человек, – сказал Леонид Кисловский. – Не бросил сироток на произвол судьбы, взял к себе в дом, няню нанял, кормил, поил. Глядишь, и в люди бы вывел, если бы не революция. А Петя этот форменным негодяем оказался, совершенно неблагодарным. Чем ответил на все хорошее? Тем, что к красным переметнулся, на родного дядю донес, в обыске участвовал, да еще и фактически расстрелу поспособствовал. Вот и все воспитание.

– Леня, ты не понимаешь! – всплеснула руками его жена. – Этот случай как раз наглядно демонстрирует результат того равнодушия, которое на самом деле испытывали дворяне к детям. Ты сам-то вдумайся: двух несовершеннолетних детей, тринадцатилетнего подростка, находящегося в разгаре пубертата, и десятилетнюю девочку, совсем еще крошку, отселили в отдельный флигель. На выселки. Они же никому не были нужны, кроме няни, которая, ты уж извини, им совсем не ровня.

Лена заметила, как на этих словах вспыхнули малиновым цветом щеки Павлы. Ну да, речь шла об ее далекой прабабке. Но теперь, через сто с лишним лет, Павла сидела в бывшей гостиной Лизы Токменевой на равных, как жена хозяйского сына и будущая хозяйка этого дома. Как все-таки причудливо складываются разноцветные стекляшки в калейдоскопе судьбы.

– Катя, не говори глупостей, – отмахнулся Кисловский. – Во всех дворянских семьях взаимоотношения выстраивались таким образом, что ребенок любовь и внимание своих родителей должен был еще заслужить. Даже если бы эти мальчик и девочка не стали сиротами, их жизнь все равно проходила бы совершенно отдельно от родителей, личное пространство которых тогда не принято было нарушать. Детские комнаты находились в другом крыле дома, и время с детьми проводили няньки и учителя. Так что адвокат Леонтьев, отселив детей во флигель, не сделал ничего криминального. Общеизвестный факт, что в семье князей Голицыных детей и зимой, и летом каждое утро обливали холодной водой.

– Все равно. Бедные сиротки.

– А мне вот больше интересно, как в 1918 году Лиза Токменева умудрилась родить ребенка, – задумчиво проговорила Нина. – В силу воспитания в дворянских семьях она просто не могла забеременеть вне брака, но в то же время замуж за художника Никанорова вышла гораздо позже, уже после того, как они с Ольгой Петровной и Ульяной, то есть няней и ее дочкой, перебрались в Москву.

– Вы забываете, Нина, что революция 1917 года привела к резкому падению нравов, – мягко заметил Горелов. – В творившейся сумятице одинокая молодая девушка могла броситься за утешением к кому угодно. Думаю, что именно из-за этого ее родной брат Петр и считал Лизу распутницей и после отъезда сестры в Москву полностью прервал с ней всяческие отношения. А что касается того, насколько высоконравственным человеком являлся адвокат Леонтьев, так замечу, что Токменевы были весьма состоятельной семьей. Их загородная усадьба, которую я восстанавливал, даже придя в состояние разрухи, поражала воображение, а какой она была в годы расцвета, даже сложно себе представить. По сохранившимся в архивах свидетельствам очевидцев, в имении хранились значительные ценности, хотя бы столовое серебро. Оформив опеку над двумя сиротами, Леонтьев получил доступ к их нехилому наследству. Так что я бы поостерегся раньше времени судить о его удивительном человеколюбии.

– Правды мы все равно не узнаем, – вздохнула Нина. – А жаль, потому что…

Она хотела сказать, что ей интересно все, что касается предков ее единственного сына, но прикусила язык под острым взглядом, брошенным на нее Дорошиным, и побледнела. Она все время забывала, что неведомая опасность может угрожать Никите, потому что по большому счету в это не верила.

– Нина, хотите еще чаю? – пришел ей на выручку Горелов.

Невская неприязненно покосилась на него. Если опасность и существует, то она, несомненно, исходит от этого довольно красивого, холеного и слишком уверенного в себе человека, уже второй раз встретившегося на ее жизненном пути, думала она. Его облик плотно ассоциировался у нее с горем. Сначала с ее личным, вызванным внезапной потерей мужа и до конца так и не утихшим. А теперь с горем Татьяны, спустя почти четыре года переживающей такую же трагедию.

Острое чувство неприязни, которое вызывал у Нины бизнесмен, почему-то соседствовало с болезненным интересом, который она к нему испытывала. За всю свою жизнь Нина никогда не сталкивалась так близко с подобными людьми: состоявшимися в жизни, сделавшими себя самостоятельно, уверенно смотрящими в будущее, чуть высокомерными. Это высокомерие, надо признать, ни капли его не портило. Наоборот, придавало какой-то особенный шарм.

И зачем она вообще об этом думает? Нина вдруг рассердилась на себя за излишнее внимание к персоне Вадима Горелова. Этот человек мог иметь самое непосредственное отношение к смерти ее мужа, так что ничего, кроме ненависти и презрения, он вызывать не должен.

– Спасибо, не хочу, – ответила она и неприязненно отвернулась, поймав на себе при этом взгляд Гелены.

Колючим и холодным был этот взгляд.

Раздался звонок в домофон, и домработница Надя провела в гостиную еще одного гостя. Это был муж Гелены Петр Волков, взъерошенный и отчего-то сильно встревоженный.

– Ты опять здесь? – обратился он к жене. – Тебя отсюда теперь нужно на цепи выводить или дома запирать?

– Петя, ты чего? – опешила Татьяна. – Гелена приехала по моему приглашению.

– И давно ты приглашаешь мою жену в гости без меня?

Бывший одноклассник Эдуарда Киреева по художественной школе явно нарывался на скандал. Вести себя таким образом с вдовой только что погибшего друга было некрасиво.

– И почему ты не пригласила меня? В конце концов, другом Эда был я, а не моя жена. Или я чего-то не знаю?

– Дядя Петя… – Гриша Киреев явно был в некотором шоке от услышанного.

Татьяна молчала.

– Петр, прекрати. – В голосе Гелены послышался металл. – Ты ведешь себя неприлично.

– А ты? – тоже повысил голос Волков. – Как ты себя ведешь?

– Как хочу. Отныне и впредь я буду вести себя так, как считаю нужным.

– А с чего бы это? Что изменилось, что ты стала такая смелая? Неужели не боишься остаться без моих денег? Ты же вышла замуж за меня только ради них.

– Да! – закричала Гелена в голос. – Ради них. И с тех пор уже сто раз пожалела об этом. Деньги – ничто, когда нет любви. Да я бы за человеком, которого люблю, босиком ушла. Да только это невозможно.

Она вдруг бурно зарыдала, совсем не театрально, искренне.

– Надо полагать, что у твоего избранника с деньгами тоже все в порядке, иначе ты на него бы и не взглянула, – припечатал Волков. – «С милым в рай и в шалаше» сказано точно не про тебя. И почему невозможно? Потому что его позавчера убили?

– Петр! Петя! Прекратите этот балаган. – Голоса Горелова, Татьяны и Дорошина слились в один протестующий хор.

Волков замолчал и засопел. Обиженно, как мальчишка. Хотя в гостиной было совсем не жарко, от испытываемого им волнения он сильно вспотел, распространяя острую смесь аромата крепкого пота с каким-то явно дорогим мужским парфюмом. Горьким, древесным.

Горький древесный аромат… Приторно сладкий запах духов Гелены. Лена зажмурилась от вдруг явившегося ей откровения, но не успела ничего сказать, потому что ее опередил муж:

– Петр, вы были здесь в ту ночь, когда убили Эда?

Адвокат вздрогнул, повел свой крепкой бычьей шеей, кинул на Дорошина исподлобья затравленный взгляд. Глазки у него были тоже как у быка: маленькие, красные, залитые кровью.

– С чего вы взяли?

– Гриша, вернувшись в родительский дом за барсеткой, столкнулся с кем-то на дорожке, ведущей к калитке. И этот кто-то спрятался от него в кусты.

– И из чего вытекает, что это был я?

– Сюда возвращалась ваша жена. Это мы уже выяснили. Она якобы потеряла на вечеринке подаренное вами кольцо и вернулась за ним.

– Я просила о конфиденциальности! – взвизгнула Гелена.

Дорошин не обратил на нее ни малейшего внимания.

– Но в кустах не могла быть она. Это были вы, потому что, заметив ее уход, отправились за ней. Вы следили за своей женой, Петр.

– Я адвокат. – Волков хищно улыбнулся. Блеснули безупречные, явно искусственные белоснежные клыки. – Так что еще раз спрошу. С чего вы взяли?

– Да с того, что Гриша почувствовал запах парфюма. Это был довольно дорогой, ненавязчивый, горький аромат. Точно такой же, как у вас. Ваша жена пользуется слишком сладкими мускусными духами, от которых лично у меня уже разболелась голова. Это не могла быть она.

Бинго! Лена испытала мгновенную радость от того, что Дорошин такой умный, но и она не хуже, ведь одновременно с ним догадалась, что горький запах одеколона не принадлежал Гелене. Волков на глазах сдулся и даже как будто стал ниже ростом.

– Да. Я был здесь, – нехотя признал он. – Какое-то время назад я стал подозревать, что Гелена мне изменяет. Сначала думал, что с кем-то из балетных. Это было унизительно, но не страшно, она ни за что бы меня не бросила ради какого-то нищеброда. Но потом я выяснил, что она регулярно ездит в галерею, где работает… то есть работал Эд, и решил, что у нее роман именно с ним.

– Дядя Петя, да вы с ума сошли! Папа ни разу в жизни даже не глянул ни на кого, кроме мамы! – воскликнул Гриша.

Татьяна тоже смотрела на Волкова во все глаза и молчала. Боялась, что он может оказаться прав?

– Ты идиот! – воскликнула Гелена. – Все эти годы я жила с идиотом.

– Так, не отвлекаемся от сути, – остановил поток восклицаний Бекетов, до этого молчавший. – Господин Волков, итак, зачем вы вернулись в этот дом в ночь убийства?

– Господи, я же не мог знать, что случится убийство… – Голос адвоката дрожал. – Я вернулся домой и лег спать, понимая, что Гелена отчего-то очень расстроена. Я прислушивался к звукам из ее спальни. Думал, стоит ли пойти ее успокоить или лучше оставить одну. Она творческая натура, у нее бывают перепады настроения, я привык с ними считаться.

– Да ты ни с кем не считаешься, кроме себя, – презрительно вставила балерина.

– Ти-хо! – остановил вновь грозящую вспыхнуть перепалку Бекетов. – Продолжайте, Петр Петрович.

– По раздающимся звукам я вдруг осознал, что Гелена собирается ускользнуть из дома. Я тихонько оделся и отправился за ней. Решил проследить, куда она направится. Она вызвала такси, а я поехал на нашей машине. И очень быстро понял, что едет она на Сокол. Я сумел очутиться тут раньше ее. Оставил машину в стороне, пришел к дому пешком и чуть не столкнулся с Гришей, который подъехал к дому. Я успел спрятаться в кустах.

– Зачем?

– Я вдруг подумал, что Гелена изменяет мне не с Эдом, а с его сыном.

Лена вздрогнула, потому что тоже подозревала именно это. Гриша вздрогнул тоже, на лице его отпечаталось странное выражение, которое она не смогла считать. Удивление? Испуг? Облегчение? Гелена же застонала.

– И что было дальше? – Следователь демонстративно не замечал ни вздрагиваний, ни стонов.

– Я сидел в кустах и оттуда смотрел, как Гриша скрылся в доме. Он довольно быстро вышел обратно, сел в свою машину и уехал.

– Сколько минут Григорий Киреев провел в доме? – быстро спросил Бекетов.

Волков пожал плечами.

– Я не засекал время. Недолго. Минуты две, может, три.

– Я же говорил, что зашел в дом, взял в прихожей барсетку и тут же вышел, – не выдержал Гриша.

– А я, молодой человек, не с вами разговариваю. Петр Петрович, окна в доме горели?

– Что? Нет. В основной части дома окна были темными. Горел лишь свет в верхней части галереи. Там, где на втором этаже круговой коридор со спальнями.

Так, значит, в начале второго ночи Эдик не спал. Почему? Ждал убийцу? Но кого именно? Гришу? Гелену? Или еще кого-то?

– Дальше.

– Гриша сел в машину и уехал. Я напрягся, потому что он мог направиться Гелене навстречу, но тут подъехало ее такси, она расплатилась с водителем, толкнула калитку и прошла на участок.

– Калитка, получается, была не заперта? Или ваша жена открыла ее ключом?

– Нет, она была открыта. Видимо, Гриша, уходя, не захлопнул ее.

– Почему, молодой человек?

Киреев-младший покачал головой.

– Случайно. Она у нас с доводчиком, всегда закрывалась сама, но в последнее время стала заедать. Отец попросил Мишу починить, но тот все не мог выкроить время.

Мишу? Ах, да, это тот самый бригадир строителей, который пришел на юбилей вместе с сыном-музыкантом.

Петр Волков продолжал свой рассказ.

– Я вылез из кустов, тоже зашел на участок и увидел Гелену, которая ходила вокруг дома и заглядывала в окна на первом этаже. Они все были темными, видимо, она ничего не видела, потому что двинулась к освещенным окнам галереи. Там я ее догнал, схватил под руку и спросил, что она тут делает. Гелена испугалась, но тут же пришла в себя и сказала, что потеряла кольцо и вернулась за ним, чтобы оно не успело пропасть. Она показала мне кольцо, которое якобы успела найти. Я не очень поверил, потащил ее к выходу. Она упиралась, вот ее шарф и слетел. Я был страшно зол, усадил ее в машину и привез домой. Всю дорогу мы скандалили и разошлись по комнатам, так и не помирившись. А утром узнали, что Эд убит.

– От кого?

– От меня, – подал голос Гриша. – Когда мама позвонила, я сразу позвонил друзьям отца. Я понимал, что маме нужна поддержка.

– И что было дальше?

– Гелена, конечно, очень разволновалась, что полиция может подумать на нас, раз мы ночью оба возвращались в дом. Мы договорились никому об этом не рассказывать. О том, что она обронила шарф, Гелена даже не вспомнила, а когда Таня позвонила, что его нашли, мы решили скрыть, что я тоже приезжал на Сокол. Я понимал, что неизбежно попаду в список подозреваемых. Но никто из нас не заходил в дом. Ни я, ни Гелена. Только Гриша. Но и он провел там так мало времени, что точно не успел бы дойти до галереи и убить Эда.

– Дядя Петя, вы точно не в себе, – мрачно заключил Киреев-младший.

– Госпожа Волкова, так с кем вы хотели поговорить в доме? – спросил Бекетов. – Историю с кольцом можете оставить для умственно неполноценных. Я в нее не поверю. Зачем вы вернулись на самом деле? У вас была назначена встреча с господином Киреевым?

– Нет, конечно нет, – пробормотала Гелена. – Это все чушь какая-то. Эдуард терпеть меня не мог. Он считал, что я разбила Петину первую семью, а потому принимал меня в доме, только чтобы не ссориться с моим мужем. У нас не было никакого романа, поверьте мне.

– А с кем был? – не сдавался Бекетов. – Ради кого вы вернулись?

– Со мной, – спокойно сказал Горелов.

Гелена повернулась к нему, приоткрыла рот, в глазах у нее вдруг вспыхнула такая безумная надежда, что Лене на мгновение даже стало ее жалко. Так могут смотреть и надеяться только безответно влюбленные женщины. Бекетов коршуном развернулся к бизнесмену.

– Это вы назначили госпоже Волковой встречу ночью?

– Нет, я не назначал ей никакой встречи. Более того, за пару часов до этого я ясно дал ей понять, что наша история закончилась и никакого продолжения я не хочу. До того момента, как обнаружили ее шарф, я понятия не имел, что она возвращалась.

Волков смотрел на Горелова с ненавистью, Гелена – с болью, Нина Невская – с отвращением. Так, значит, все-таки Лена слышала разговор Гелены именно с Гореловым. Ну что ж, одной загадкой меньше.

– То есть в галерею госпожа Волкова приезжала не к Эдуарду Кирееву, а к вам?

– Да. Ко мне.

– Что вы делали ночью, когда она и ее супруг вернулись сюда и ругались под окном галереи?

– Спал, – безмятежно сообщил Горелов. – Я не слышал ничего из того, о чем только что поведали все любители ночных прогулок.

– А что еще видели или слышали вы? – Бекетов снова повернулся к Волковым.

– Ничего, – ответил Петр. – Я больше ничего не видел и не слышал.

– Гелена, вы что-нибудь заметили, когда заглядывали в окна? Особенно в галерее?

– Я искала комнату, в которой остановился Вадим, но было темно, шторы задернуты, и я так и не поняла, какая из спален его. А перебудить весь дом не входило в мои планы. Я просто хотела продолжить наш вечерний разговор, потому что он еще не закончен.

– Вполне закончен, – ввернул Горелов.

Гелена закусила губу.

– Я задал конкретный вопрос и хотел бы получить на него такой же конкретный ответ. – Голос Бекетова звучал ровно, практически монотонно. – Когда вы заглянули в окно галереи, а вы в него заглянули, потому что ваш шарф нашли ровно под ним, что вы там увидели?

– Эдика, – выдавила из себя Гелена. – Он спустился с лестницы, которая ведет на второй этаж, и пошел по галерее к входу.

– К входу в основную часть дома?

– Нет, к заднему входу. Из галереи же есть второй выход, он ведет на задний двор.

Бекетов и Дорошин подались вперед, синхронно, как рвущиеся по следу ищейки. Лена невольно залюбовалась ими обоими. Они были чем-то похожи. Одного возраста, высокие, немного грузные, седые, уверенные в себе мужчины, знающие цену жизни и полностью состоявшиеся в ней.

Ей вдруг захотелось познакомиться с женой Бекетова, чтобы поделиться внутренним ощущением, как классно быть женой такого мужчины. Правда, следователь говорил, что его жена актриса. Вдруг такая же, как Ася Гречина или Гелена Волкова? Ценящая только собственный комфорт и не понимающая, насколько ей повезло встретить настоящего мужчину. Хотя нет, не может быть. Такие мужчины, как Бекетов, не женятся на дорогих пустоголовых куклах.

– Гелена, вы видели еще кого-то? Если Киреев шел к запасному выходу, значит, он собирался открыть кому-то дверь? Вы не заметили кому? Подумайте. Это очень важно.

Гелена помолчала, испуганно переводя взгляд с разъяренного мужа на невозмутимого Вадима Горелова. Лене показалось, или тот слегка качнул головой.

– Нет, я не видела, – наконец сказала балерина. – В этот момент подскочил Петя и потащил меня к выходу. Но потом, после, когда Петя усадил меня в машину, которую оставил за углом, и сел за руль, я увидела, что с улицы Левитана повернул человек. Я его узнала.

Она снова замолчала, тяжело дыша. Лене показалось, что Бекетов зарычал.

– И кто это был? – спросил он, стараясь говорить ровно.

– Я не знаю, как его зовут. Молодой человек, совсем мальчик. Он был на юбилее Эдика. Ставил музыку.

– Костик, – не сказала, а выдохнула Татьяна. – Константин Галкин! Сын нашего прораба Миши, который отвечал за ремонт.

– Отлично, – мрачно подытожил Бекетов. – Теперь у нас появились вопросы еще и к Костику.

* * *

На следующий день молодого человека официально вызвали на допрос к следователю. О его результатах Бекетов вечером рассказал Дорошину. Виктор был уверен, что следователь навел о нем справки и получил рекомендации, разумеется, самые положительные. Иначе бы он не стал так слепо доверять человеку, находящемуся, на минуточку, под подпиской о невыезде.

Другими словами, к Виктору Дорошину и его жене Елене Золотаревой у следствия претензий не было, и отменить подписку не давали процессуальные процедуры, которые, разумеется, следовало соблюсти. Из-за невольной задержки в Москве Елена немного переживала, но лишь потому, что дома оставались дети: шестилетний сын и четырехлетняя дочка.

Правда, дети гостили у друзей семьи Феодосия и Сони Лаврецких, в доме которых тоже подрастали малыши. Детям было весело, по родителям они ничуть не скучали, а в качестве пригляда никто не сомневался. Феодосий и Соня все делали на высшем уровне. Профессионализм их няни не вызывал вопросов, сами они очень любили детей и проводили с ними все свободное время, а кроме того, имелась еще и мать Феодосия Ольга Савельевна, которая просто обожала малышню. Та платила ей тем же.

С других позиций затянувшиеся каникулы беспокоить и вовсе не могли. В галерее Елена оформила отпуск, в который не ходила с того момента, как вышла из декрета, так что дней у нее накопилось достаточно. Работающий сам на себя Дорошин никаких срочных заказов сейчас не имел, а поддержать Татьяну и дождаться похорон друга считал правильным.

Кроме того, Елена наслаждалась тем, что они с мужем могут впервые за долгое время быть вместе. Никто не спешил на работу, их не отвлекали дети, и они практически целый день могли вести неспешные беседы обо всем на свете, гулять по утопающим в зелени улочкам Сокола, рассматривать дома, придумывать биографии живущих за забором людей, а главное – обсуждать расследование. Снова общее для двоих.

Это было так захватывающе, так интересно. Лена даже самой себе боялась признаться, как сильно ей, оказывается, не хватало объединяющего их дела. Вот только жаль, что для того, чтобы снова испытать это волнующее чувство, возвращающее ее в начало их знакомства, должен был погибнуть Эдуард Киреев.

Лена видела, что ее муж остро переживает потерю друга. Дорошин молчун, да и характер у него слишком сильный, чтобы позволить горю вырваться наружу, и все же она знала, что скорбь Виктора глубока и искренна, и жалела мужа, и пыталась проявить ту поддержку, в которой он нуждался. Не показную, но тоже искреннюю и нежную. Ту, которой он и ждал.

Зато затянувшимся визитом явно тяготилась Нина Невская, что прослеживалось невооруженным глазом. С каждым днем молодая женщина нервничала все больше, и Лена никак не могла взять в толк, что же ее так сильно тревожит. Оставшийся в Санкт-Петербурге сын? Так, во-первых, он с бабушкой, матерью покойного мужа, а во-вторых, достаточно взрослый, чтобы не скучать из-за недельного отсутствия матери.

Или Нина чего-то боится? Тогда чего? Стать следующей жертвой непойманного преступника? Но почему? Или она что-то знает и молчит? А может, ее пугает портрет, обосновавшийся на прикроватной тумбочке в спальне второго этажа, выделенной Дорошиным? Не зря же Нина говорила, что считает его проклятым.

Впрочем, эта версия не выдерживала никакой критики. Нина производила впечатление разумного, твердо стоящего на ногах человека, преподающего такой сугубо материальный предмет, как физика, а потому не могла всерьез верить в мистику. Первая ее реакция была вызвана лишь эмоциональным потрясением от известия, что Эдик мертв. Не более того. И все-таки Нина тревожилась. И это становилось все заметнее.

От размышлений о странном поведении Нины Лену отвлек муж, закончивший разговаривать с Бекетовым.

– Ну, что рассказал Костик? – нетерпеливо спросила Лена.

Они были вдвоем в своей спальне, и все-таки Виктор приоткрыл дверь, чтобы убедиться, что за ней никого нет. Доверие Бекетова он ценил и нарушать конфиденциальность доверенных ему сведений не собирался. Лена не в счет.

– Как и все остальные. Ничего, – сообщил он, плотно закрыв дверь обратно. – Говорит, что до поздней ночи занимался демонтажом музыкального оборудования и импровизированной сцены, потому что наутро его музыкальная группа должна была выступать в каком-то парке и для этого оборудование необходимо. Привезти и установить все во дворе у Эдика ему помог отец, а вот разбирать все обратно пришлось самому, потому что Галкин-старший уже лег спать. У него давление поднялось.

– То есть я правильно понимаю, что Костика и его отца не было в числе приглашенных?

– Да. Сын был нанят диджеем, а отец просто помог ему привезти всю необходимую для этого технику.

– То-то я удивилась, что делает среди расфуфыренных гостей человек в рабочей одежде, – засмеялась Лена. – Я еще спросила у Татьяны, кто это, и она объяснила, но не уточнила, что это не гости.

– Музыкальная программа началась в девять вечера, вот незадолго до этого Константин и закончил монтаж оборудования. Эдик оплатил его услуги за два часа работы, поэтому после одиннадцати он потихоньку начал сворачиваться, особенно с учетом того, что большинство гостей уже разъехались, да и мешать соседям громкой музыкой неправильно. Живет он тут неподалеку, в одной из кирпичных многоэтажек, но машины у парня нет, так что пульт, колонки, усилитель, компьютер и прочие провода ему пришлось в несколько приемов отвозить на обычной садовой тачке. Пока ходил туда-сюда, и не заметил, что прошло два часа. В дом Костик не заходил, занимался своими делами в саду. Ни приезда Гриши, ни визита Гелены и ее мужа не заметил. Во-первых, сад находится с другой стороны дома, во-вторых, дорога до его квартиры и обратно занимает минут пятнадцать, не меньше. Это обстоятельство, кстати, косвенно подтверждает, что Волковы и Гриша говорят правду. Они действительно были на участке Киреевых недолго, уложились в то время, пока Костик отсутствовал.

– И больше он никого не видел?

– Ты имеешь в виду человека, которому Эд пошел открывать заднюю дверь, ведущую в галерею? Нет, парень вообще никого и ничего не видел. В том числе и света в галерее. Размонтировал все оборудование, упаковал и в три приема вывез. Домой окончательно вернулся в половине третьего и лег спать. Все.

– Очередной тупик, – задумчиво сказала Лена. В ту ночь, когда погиб Эдик, в доме ночевали еще пять человек, плюс в саду бродили как минимум четверо, и никто не видел и не слышал ничего, что могло бы пролить хоть малейший свет на случившееся.

– Так бывает. – Дорошин привлек ее к себе, обнял и нежно поцеловал в висок. – Люди просто живут свою жизнь, понятия не имея, что должны что-то заметить. Для начала, большинство банально нелюбопытно. Да и преступник, кем бы он ни был, явно старался не привлекать внимания.

– Меня удивляет, что он не побоялся пойти на преступление в присутствии большого числа народа, – продолжила Лена. – Вить, если бы это было давно задуманное и тщательно спланированное преступление, он бы ни за что так не рисковал. В любой момент каждый из нас мог проснуться, выйти в туалет, покурить, попить воды, подышать свежим воздухом. Эдик, в конце концов, мог закричать, и мы бы обязательно услышали, потому что галерея, конечно, отделена от дома зимним садом, но все же расположена не так далеко, чтобы вообще не слышать возможные крики. Или она отделана звукоизоляционными материалами?

– С галереей вообще что-то не то, – бросил в сердцах Дорошин и замолчал.

– Что значит «не то»? – не поняла Лена.

– То и значит. Я не могу тебе объяснить. Какое-то странное чувство, что что-то не так. А про замеченные тобой детали… Ты права, разумеется. Когда в доме куча народу, очень трудно рассчитывать, что никто ничего не заметит. А для того, чтобы не отказаться от своего плана, хотя по двору то и дело шныряют непрошеные визитеры, нужно иметь стальные нервы. Ты знаешь, наверное, ты права. Это убийство совершено спонтанно. На праздновании что-то произошло. То, что выбило нашего убийцу из колеи настолько, что он, особо не боясь последствий, вернулся в дом, чтобы ударить Эда по голове. Надо понять, что именно.

– Ты хочешь сказать, что за вечер он увидел или услышал что-то опасное?

– Да. То, что могло выдать его тайну.

– Но ничего вызывающего интерес в тот вечер не происходило! – воскликнула Лена. – Мы же с тобой были среди гостей. Шел такой общий треп обо всем и ни о чем, как всегда бывает на званых вечерах. Почти все приглашенные считали своим долгом осведомиться у Гриши и Павлы о детях. Все произносили здравицы в адрес юбиляра. Немного побеседовали об искусстве. Совсем не говорили о политике. Гелена выясняла отношения с Гореловым, а потом устроила безобразную сцену Петру. Я еще слышала обрывки разговоров про то, где отдыхать этим летом. Все.

– И все же что-то было, – задумчиво подытожил Дорошин, подходя к окну. – И если мы сможем узнать, что именно, то поймем, кто убийца.

В саду о чем-то ожесточенно спорили Нина и Горелов. Сквозь закрытые окна было не слышно, о чем именно они говорят, но, судя по жестам и артикуляции, эти двое ссорились. Это было довольно любопытно, поэтому Дорошин тихонько приоткрыл окно, впуская звуки с улицы.

– Это совершенно не ваше дело, – говорила в этот момент Горелову Нина. – Вадим, я очень вас прошу не выговаривать мне, как будто я неразумный ребенок.

– Но вы действительно ведете себя неразумно, Нина, – ответил бизнесмен. В его голосе звучало не раздражение, а какая-то бесконечная усталость. – И Виктор, и следователь уже неоднократно сообщили вам, что вы в качестве наследницы своего мужа и единственного представителя вашего несовершеннолетнего ребенка можете заинтересовать преступника. Вы должны быть аккуратнее, а вы направо и налево рассказываете чудесную историю приобретения вами портрета Петра Токменева, являющегося точной копией вашего сына. Зачем вы рассказали об этом Кисловским? С чего вы взяли, что им нужно это знать? Нина, это так глупо, что просто в голове не умещается.

– Значит, я глупая. – В голосе Невской слышался явный вызов. – Но вам-то что до этого? Какое это к вам имеет отношение?

– А вот какое.

На глазах у изумленного Дорошина Горелов сделал шаг к качелям, нагнулся и поцеловал Нину в губы. Она, видимо, изумилась не меньше, задергала ногами, пытаясь освободиться из его рук, вывернулась, вскочила с качелей и отбежала в сторону.

– Вы с ума сошли, что ли?

– Может, и сошел, – буркнул Горелов. – Нина, ну мы же с вами не дети. Может быть, пора перестать носить траур по умершему мужу? Почти четыре года прошло. Или я настолько вам противен?

– Дело не в этом! – воскликнула Невская. В голосе у нее звучали слезы. – Дело в том, что я не могу вам доверять. Вадим, вы обманули меня, нас с картиной. Вы соврали, что не разбираетесь в искусстве. Вы были здесь, когда Дорошины принесли в дом второй портрет кисти Никанорова. И после этого убили Эдика. Никто, кроме вас, не имеет отношения к этим двум портретам одновременно. И к Рыбинску тоже. Как я могу вас целовать? Что со мной потом будет, если выяснится, что вы имеете отношение к убийствам Эдика и моего мужа?

– Но я не имею к ним отношения!

– Вы так говорите. Но я не могу быть в этом уверена.

– Какие страсти, – фыркнула Елена. – Муж, а тебе не говорили, что подслушивать нехорошо?

– Нехорошо, – согласился Дорошин и закрыл окно, – но иногда полезно. А девочка-то права. Мы действительно слишком мало знаем об этом бизнесмене, да и то с его слов. К сожалению, выяснить его подноготную у Эдика уже не получится. Одно можно утверждать твердо. Горелова не было изначально в числе приглашенных. Он свалился Эдику на голову в день торжества по довольно надуманной причине, остался на вечер, а потом и на ночь. И про рыбинское прошлое Никанорова и его жены мы знаем только со слов Горелова, как и историю портрета Петра Токменева и его семьи. Другими словами, мы знаем то, что Вадим Горелов счел необходимым нам изложить.

– Будешь копать в этом направлении? – спросила Лена.

Своего мужа она знала очень хорошо.

– Покопаю, – кивнул Дорошин. – Лишним в любом случае не будет.

Он задернул тюль и отошел от окна.

– Попрошу у Татьяны разрешения поработать за компьютером Эда в его кабинете.

– А я предложу свою помощь в приготовлении обеда, – согласилась Лена.

Они спустились вниз. Дорошин, получив полный карт-бланш, скрылся в кабинете, Лена присоединилась к Татьяне, колдующей у плиты.

– А где все? – спросила она. – Как-то это неправильно, что мы свалили на тебя все домашние хлопоты. Тебе и так тяжело.

– Ты знаешь, мне так легче, – покачала головой Татьяна. – Невозможно же целый день лежать и гонять в голове тяжелые мысли. Я так вам благодарна, что вы остались и я не одна.

– Но давай я тебе хотя бы помогу.

– Давай, – согласилась Татьяна. Голос у нее был сухой, безжизненный, надтреснутый. – А то одна я долго провожусь. Павла уехала детей проведать, Гришка на работе, у Нади сегодня выходной. Я ее отпустила, потому что у нее мама болеет. Вадик в галерею пошел. Злющий как черт. Не знаешь почему?

– Знаю, с Ниной поссорился, – улыбнулась Лена.

– Помирятся. Ты знаешь, на мой взгляд, они очень подходят друг другу. Ниночка совсем зачахла после смерти мужа, а она же еще молодая, девочка совсем. Что такое тридцать четыре года? Ей давно пора уже оживать. А что касается Вадика… Он, конечно, человек непростой. Все люди, добившиеся чего-то в жизни самостоятельно, обладают непростым характером. Но настоящий.

– Любитель замужних женщин, – покачала головой Лена.

Ханжой она не была, но распущенности в людях не любила.

– Ты про Гелену? – понимающе уточнила Татьяна. – Леночка, тебе не понять, но Петина жена принадлежит к тому типу женщин, которые сами предлагают себя любому потенциально выгодному мужчине. Она увела Петю из крепкой семьи, потому что позарилась на его деньги и положение в обществе. Однако, как и любой другой женщине, ей хочется любви, страсти, понимаешь? А с деньгами и с положением в обществе они, как правило, мало совместимы. Петя не молод, тучен, далеко не красавец и вообще похож на одышливого мопса. А Вадик при своих капиталах еще и молод, красив, остроумен и невероятно харизматичен. Достаточный перечень качеств, чтобы вскружить Гелене голову.

– Если бы у них сложилось, Петр мог бы вернуться к этой Ирине, своей первой жене. Тебя бы, наверное, такой расклад устроил.

– Я бы предпочла, чтобы у Вадика срослось с Ниночкой. – Татьяна пусть и невесело, но все-таки рассмеялась. Их разговор отвлек ее от постоянных мыслей о непереносимом горе. – Петя пусть несет свой крест. Это его расплата за предательство. И Ирке он давно уже не нужен. Она прекрасно живет и без него. Защитила докторскую, преподает, ходит на концерты и ездит в путешествия. К тому же и не могло бы у Вадика с Геленой сложиться. Вадик не такой дурак, как Петя, на дешевые понты из балетной жизни не клюнет. Попользоваться тем, что само плывет в руки, – это по-мужски. Да и то, как видишь, недолго. А строить серьезные отношения – нет. И не просите.

Как бы цинично это ни звучало, но Лена понимала, что Татьяна права. Закончив этот разговор и перейдя к другим, ничего не значащим темам, они в четыре руки приготовили обед и начали накрывать на стол. Татьяна сказала, что вот-вот вернутся Гриша и Павла и можно будет садиться обедать. Часы показывали без десяти четыре, и Лена чувствовала, что проголодалась. Припозднились они сегодня с обедом.

Дорошин все еще работал в кабинете, Горелов не возвращался из галереи, а Нина из сада. Кажется, стукнула калитка. Или показалось? В доме работал кондиционер, поэтому из-за закрытых окон звуки доносились смазанно, как через вату. Окна в этом доме были сделаны качественно, на совесть.

– Ма-а-а-ам, это мы!!! – Гриша Киреев был голосистым парнем, поэтому его оповещение о том, что они с женой вернулись, прорывалось даже через плотно закрытые окна.

Через мгновение тройные стеклопакеты не удержали и еще один звук. Громкий надсадный вопль ужаса. Кричала Павла. Лена и Татьяна, не сговариваясь, бросились к окну. Во дворе возле качелей лежала Нина Невская. Вокруг ее головы расплывалась большая лужа крови.

Глава шестая

Лена летела с крыльца, не чувствуя под собой ног.

– Только бы она была жива. Господи, сделай так, чтобы она была жива! – твердила она в каком-то горячечном забытьи.

Она знала, точнее, чувствовала, что за ней спешит Татьяна, а также муж, выскочивший из кабинета на шум и понявший, что что-то случилось, без всяких дополнительных вопросов и разъяснений.

Нина лежала ничком, короткие волосы сейчас были вздыблены ежиком. От ужаса? Чуть в стороне, на каменной дорожке, ведущей от калитки, столбом застыли Гриша и Павла.

– Она умерла? – дрожащим голосом спросил молодой человек.

– Типун тебе на язык! – в сердцах кинула ему мать. – Лена, ну, что там?

Лена с размаху плюхнулась на траву, чувствуя, как острые травинки недавно скошенного газона впиваются в голые колени. Наплевать. Ничего не важно. Лишь бы эта молодая женщина была жива. Она протянула руку, пальцы нащупали биение пульса на длинной изящной шее. Пульс был тонкий, нитевидный, но все-таки ритмично прощупывался под пальцами. Спасибо, Господи.

– Жива, – не сказала, а скорее выдохнула она. – Вызывайте скорую.

– Сейчас. – Татьяна бросилась обратно к дому, но ее остановил Дорошин.

– Не надо, я уже позвонил.

Ну да. Виктор всегда и все делал быстро и своевременно.

– Что случилось? – С крыльца сбежал Горелов.

Лицо его было встревоженным и бледным. Лена мимоходом отметила, что появился он позже всех. Потому что не сразу сообразил, что произошло что-то ужасное, или ему просто нужно было время, чтобы, ударив Нину по голове, обежать дом, войти в галерею с черного входа и только потом выйти через центральный, как ни в чем не бывало?

– Нина, Ниночка.

Бизнесмен плюхнулся на колени рядом с Леной, поднял с травы безжизненную Нинину руку, тонкую, изящную с ослепительно-белой кожей, под которой просвечивали тоненькие синие венки. Губы у него тряслись. Действительно переживает, или этот ужас наигранный?

От подозрений Лену отвлек слабый голос Нины. Молодая женщина что-то еле слышно шептала.

– Похоронный агент, – услышала Лена, наклонившись почти к самым ее губам. – Я узнала…

– Что? Нина, повтори. Что ты хочешь сказать?

Но молодая женщина потеряла сознание.

Скорая приехала быстро, минут через десять.

– Открытая черепно-мозговая травма, – вынес свой вердикт пожилой мрачный врач.

Не тот, что приезжал после убийства Эдика. Вот и хорошо, и так люди, наверное, обсуждают, что в этом доме творится что-то неладное. Как не обсуждать дом, где людей убивают ударом по голове? Хотя Нина жива. Тьфу-тьфу.

– Доктор, она поправится? – В голосе Горелова звучала мольба.

Врач пожал плечами.

– Я не могу утверждать это с полной уверенностью, потому что не вижу, что происходит у нее внутри черепа. Может, там гематома, угрожающая жизненно важным центрам. Но пока ее состояние у меня тревог не вызывает. Нужно обследовать, так что точнее вам в больнице скажут.

– Я поеду с ней. – Вадим вскочил на ноги. – Сейчас только возьму документы и деньги. Они же понадобятся?

Врач усмехнулся.

– В любом деле с деньгами лучше, чем без них. И к сожалению, современная медицина не исключение. Обследуют вашу девушку бесплатно, да и лечить будут тоже. Но если хотите одноместную палату и отдельный пост сестринского ухода, то придется раскошелиться.

– Да, конечно. Хочу. Отдельную палату. И этот, пост. – Горелов помчался к крыльцу и скрылся в доме. – Только не уезжайте без меня.

– Надо, наверное, в полицию сообщить, – тихонько сказала Лена мужу.

– Я уже позвонил Бекетову, – так же тихо ответил он. – И сфотографировал тут все на телефон. Авось пригодится.

Ее муж все всегда делал быстро и своевременно. Впрочем, об этом она уже сегодня думала.

Хлопнула дверцами машина скорой помощи, увозя в своем металлическом чреве уложенную на носилки Нину и не отходящего от нее ни на шаг Горелова.

– Вадим, позвони, когда будет хоть какая-то ясность, – попросил его напоследок Дорошин.

Бизнесмен кивнул. Закрыв ворота за скорой, все побрели в дом, на кухню. Татьяна дрожащими руками наливал себе остро пахнущее бедой лекарство, отсчитывала капли, смешно шевеля губами. Раз, два, три… двадцать пять. Бурно рыдала, уткнувшись в плечо Грише, Павла. Татьяна отмерила нужное количество лекарства, разбавила водой, зачем-то посмотрела в рюмку, которую держала в руках, сунула под нос невестке:

– На, выпей.

Павла схватила рюмку, залпом опрокинула ее в рот, сморщилась от того, что ей было невкусно, протянула вторую руку, в которую Татьяна услужливо вставила стакан с водой, запила, задышала с открытым ртом.

– Фу, какая гадость.

– И никакая не гадость. Хорошее лекарство.

Татьяна снова отошла к холодильнику, чтобы повторить процедуру, уже для себя.

– Еще кому-нибудь корвалол нужен?

– Нет, спасибо, – покачала головой Лена.

– Мама, что тут у вас произошло? – подал голос Гриша.

– Да кабы мы знали, – ответила за хозяйку дома Лена, чтобы дать Татьяне возможность все-таки выпить капли. – Мы с твой мамой были здесь, в кухне, готовили обед. Нина оставалась в саду, на качелях. Мы не видели, что именно случилось. Виктор работал в кабинете, у него окна выходят в другую сторону. А Вадим вообще находился в галерее. Нина была одна.

– Так, может, она упала? – В голосе Гриши Киреева звучала надежда. – Просто упала с качелей и разбила себе голову?

Нет, не просто. Все в этой истории было совсем не просто.

– А вы вместе вернулись? – спросил Дорошин у Гриши.

– Что? Да. То есть нет. Я подхватил Павлу уже на въезде в поселок. Она на метро приехала.

– Вы никого постороннего не видели?

Парень немного подумал.

– Кого считать посторонними? Видели тетю Катю. Она по улице шла, а потом зашла в свою калитку. Я решил, что она от нас возвращается.

– Почему? Ты видел, как она вышла с вашего участка?

– Нет, – помедлив, сказал Гриша, – она была далеко от нашего дома. Я не знаю, почему так решил. Просто с этой стороны больше ничего нет. Если бы она в противоположную сторону шла, то я бы решил, что она из супермаркета возвращается или из пункта выдачи. А так неоткуда ей было идти, кроме как от нас.

Честно говоря, утверждение было довольно спорным. Екатерина Кисловская могла возвращаться откуда угодно, правда, в нынешних обстоятельствах такое совпадение все равно выглядело подозрительно. Могла она ударить Нину Невскую по голове или нет? И если могла, то зачем? В целом же преступник, кем бы он ни был, казался весьма дерзким человеком. Оба нападения он совершил, когда вокруг находились люди, и в обоих случаях смог уйти, оставшись незамеченным.

Поздний обед в этот день плавно перетек в ужин. Сначала все были в таком шоке, что не могли даже помышлять о еде, потом приехал Бекетов с оперативной группой. Сотрудники полиции осматривали забрызганную кровью траву у качелей, а Бекетов снова опрашивал всех обитателей дома, и по его лицу было непонятно, считает он свою работу пустой тратой времени или нет.

– Так вы говорите, Невская была в сознании, когда вы подбежали к ней? – спросил он у Лены.

– Да, – подтвердила та. – Оно было неясным, затуманенным. Но она смотрела мне прямо в лицо, когда говорила эти странные слова.

– Повторите еще раз дословно, что она сказала.

– Похоронный агент. Она сказала эти два слова. Похоронный агент. А потом еще добавила, что она узнала.

– Кого узнала? Его?

Лена помолчала, вспоминая.

– Она не уточнила кого. Она просто сказала «я узнала». Может быть, речь шла конкретно о каком-то человеке, а может быть, она имела в виду, что узнала о наличии подобной вакансии или еще о чем-нибудь.

– В последнее время речь шла о ком-то, кого можно было бы считать похоронным агентом?

– Нет, – покачала головой Татьяна. – Вы же сказали, что, пока идет следствие, мы не можем похоронить… похоронить Эдуарда Николаевича, поэтому мы пока ни с кем не связывались.

Она закрыла лицо руками.

– А когда у Невской погиб муж, она прибегала к услугам похоронных агентов?

– Я не знаю, – вздохнула Татьяна. Голос ее звучал глухо из-за сложенных на лице рук. – Мы с Эдиком тогда ездили в Питер на похороны, все-таки Ниночка – его крестница, но все было уже готово. Никаких похоронных агентов я не помню.

Вернулся из больницы Вадим Горелов. Лицо его было мрачно.

– Ну что? – кинулась к нему Татьяна. – Что они сказали, Вадик?

– Сотрясение и ушиб головного мозга. Состояние стабильно тяжелое, однако угрозы жизни нет. Нина пока без сознания, но врачи говорят, что это даже к лучшему. Я хотел оплатить отдельную палату, но они сказали, что в реанимации отдельных палат не бывает.

Голос его сорвался. Татьяна подошла и погладила его по руке.

– Вадик, я уверена, что все будет хорошо. Ниночка обязательно поправится.

– Я поеду в больницу, – решительно заявил бизнесмен. – Я приехал, чтобы собрать нужные мне вещи, а так я буду ждать в больнице. Я должен быть рядом, когда она придет в себя.

Интересно зачем? Такая мысль мелькнула в голове у Лены. Для того, чтобы завершить начатое и быть уверенным, что пришедшая в себя Невская никому ничего не расскажет?

С такой же подозрительностью Лена отнеслась и к заглянувшим вечером по-соседски Кисловским.

– Катя сказала, что видела, как к вам скорая заезжала, – гудел своим уютным басом Леонид. – Я и предложил зайти, узнать, все ли в порядке.

– Нет, Леня, у нас не все в порядке, – отрезала Татьяна. – Эдик убит, если ты забыл.

– Ну что ты, Танечка, – покаянно забормотал Кисловский. – Я дурацкое слово использовал, соглашусь. Мы просто расстроились, что тебе стало плохо. Вот, решили проведать. Катя пирог испекла.

Екатерина действительно держала в руках накрытую салфеткой тарелку, под которой оказалась яблочная шарлотка.

– Нет, мне не стало плохо, – все так же резко ответила Татьяна. – Хотя хорошо мне тоже не будет уже никогда. Но вы проходите, что в дверях стоять.

– Ой, спасибо, – защебетала Екатерина. – А то у нас такой дурдом. Мы же ремонт затеяли. Ну, ты знаешь. Целый день рабочие грохочут, пыль столбом, прораб их гоняет, а я бесконечно кипячу чайник. Просто бесконечно. Конечно, по договору они сами обеспечивают себя едой. Но вы даже представить себе не можете, что они едят. Доширак! Заливают кипятком и едят эту гадость, от запаха которой у меня тошнота подкатывает. Все-таки вы были так правы, что сначала сделали ремонт, а уже потом переехали. А нам приходится жить в ремонте, и у меня такое чувство, что он никогда не кончится, хотя Миша только посмеивается и утверждает, что они завершат работы точно в срок.

– Вам повезло, что вы сумели его заполучить, – строго сказала Татьяна. – Он действительно очень вдумчивый человек и отличный прораб. И главное, не ворует. Проверено на практике, так сказать.

Видимо, речь шла о человеке в рабочей одежде, отце Костика, который отвечал за ремонт купленного Киреевыми дома, а теперь «по наследству» перешел к Кисловским. Обсуждать ремонт Лене было неинтересно. Она отошла к камину, размышляя над тем, зачем они вообще пожаловали. Понять, удалось ли убить Нину? Нет, это совершенно ужасно, что приходится подозревать всех подряд.

– Так к кому все-таки скорая приезжала? – не оставила своего любопытства Кисловская.

– К нашей гостье Нине. Ее ударили по голове. Как и Эдика.

На лице гостьи отразилось любопытство, смешанное с ужасом.

– Да что вы говорите! И что же, ее тоже убили?

– К счастью, нет. Но травма довольно тяжелая, – любезно сообщил Дорошин. – А вы почему интересуетесь?

Лена в очередной раз порадовалась, что ход мыслей ее и мужа совпадает. Ему визит соседей тоже явно казался подозрительным. А как иначе, ведь именно Кисловским Нина с таким жаром рассказывала историю двух портретов. Вадим еще ругал ее за беспечность всего несколько часов назад. Нина ссорилась с ним, потому что считала, что он излишне ее опекает. А еще она сказала, что не доверяет ему до конца.

– Да как же, – опешила Кисловская. – Мы много лет знакомы, а теперь еще и соседями стали. Не чужие люди.

Не чужие люди. Оба преступления совершили не чужие люди, а кто-то свой. Чужих не было на юбилее Эдуарда Киреева. И еще. Нина приехала из другого города. И тем не менее ее тоже попытались убить. Значит, и для нее этот неизвестный человек уже успел стать хотя бы немного «своим». Похоронный агент… Если допустить, что Нина узнала в нападавшем человека, который почти четыре года назад помогал ей с похоронами мужа, то что он делает здесь, в поселке художников? Переехал жить из Санкт-Петербурга в столицу?

Лена вздохнула, потому что в уравнении, которое она пыталась решить, было слишком много неизвестных.

– А в какую больницу увезли Ниночку? – услышала она и снова напряглась.

Екатерина Кисловская вела чуть ли не допрос с пристрастием.

– В «Склиф», – ответил Горелов. – К счастью, там хорошие не только врачи, но и охранники.

– Охрана? Почему охрана? Господи, у меня даже голова заболела, – капризно сказала Кисловская. – Леня, пойдем домой. Мне надо прилечь. Я надеюсь, что рабочие на сегодня уже закончили. А если нет, то ты скажешь Михаилу, чтобы он их отправил по домам. Мне нужен покой.

– Хорошо, дорогая, – благодушно улыбнулся Кисловский и скорчил рожицу Дорошину и Горелову, словно беря их в сообщники. Мол, вы же знаете, как непросто бывает с женщинами. Но те его шутливую пантомиму не поддержали.

– Я поеду в больницу. – После ухода соседей Горелов тоже собрался удалиться.

– Вадик, оставь. Завтра с утра поедешь, – остановила его Татьяна. – Нина в реанимации. Ты звонишь туда каждый час. Знаешь, что в себя она пока не пришла.

– Она и не может. Они держат ее под препаратами, чтобы разгрузить мозг.

– Тем более. Завтра утром ты встанешь пораньше, позавтракаешь и поедешь. Что ты будешь делать там ночью? В палату интенсивной терапии тебя не пустят, будешь под дверью на полу сидеть?

– В крайнем случае посижу на полу, – сцепив зубы, сказал Горелов.

Видимо, он был из той породы людей, которые, раз приняв решение, затем идут до конца. Танк, а не человек. Собравшись, он действительно уехал, пообещав сообщить, если в состоянии Нины произойдут какие-то перемены. Оставшиеся, проведя довольно унылый вечер в гостиной, около одиннадцати часов вечера разошлись по своим спальням. Довольно быстро дом погрузился в темноту.

* * *

Несмотря на все тревоги и волнения сегодняшнего дня, Лена никак не могла уснуть. Лежа рядом с мерно храпящим мужем, она сквозь летнее ночное марево, которое и темнотой-то нельзя было назвать в полном смысле этого слова, вглядывалась в стоящий на тумбочке портрет Лизы Токменевой, ставшей первой владелицей этого дома.

Девочка с картины, казалось, следит за ней, вглядываясь прямо в душу. Может быть, она насмехалась над Леной, потому что знала тайну, которую та пыталась разгадать. Интересно, а каким человеком она была? Об этом могут знать родственники Павлы. Конечно, молодая женщина рассказала все, что знала, но, быть может, ее мама помнит больше. Хотя нет. Мать Павлы родилась, когда Елизаветы Никитичны Никаноровой уже не было в живых. И все равно спросить стоит.

Лена и сама не могла сказать, отчего в ней росла и крепла уверенность, что эта информация поможет пролить свет на то, что сегодня происходит в доме. Наверное, все дело было в ее интуиции, необычайно развитой, но в последнее время чаще всего спящей мирным сном. В жизни Елены Золотаревой не происходило ничего, что требовало бы работы интуиции. К счастью, наверное. Конечно, к счастью. Вот только сыщицкий азарт никуда не денешь. Если уж он однажды попал в кровь, то все. Жизнь без расследований кажется пресной и скучной.

Она взглянула на часы. Половина первого. Пора спать, но что ты будешь делать, если сна ни в одном глазу… Устроившись поудобнее и подсунув под спину вторую подушку, Лена снова предприняла попытку выстроить все известные ей факты в единую логическую цепочку. Факты упрямо выскальзывали и соединяться друг с другом наотрез отказывались.

Пятнадцать минут второго. Лена вдруг остро позавидовала мирно спящему рядом мужу, сон которого никогда не тревожили никакие глупости. Без четверти два. Она наконец почувствовала приближение сонной дремы, внутри которой начинали разбегаться и обрываться мысли. Эта дрема всегда предвещала настоящий сон, и состояние это Лена очень любила, физически ощущая, как балансирует на грани сна и реальности.

Она швырнула в кресло лишнюю подушку, повернулась на бок, закрыла глаза, погружаясь в блаженный сон, и вдруг резко села на кровати. Дрема, потревоженная тихим, но отчетливым стуком, тут же улепетнула прочь, словно и не было ее. Стук повторился. Он был такой осторожный, что Лена ни за что не услышала бы его сквозь сон. Тот, кто находился сейчас в одной из спален первого этажа, прямо под комнатой, отведенной ей и Виктору, старался никого не разбудить. Ему просто не повезло, что в столь поздний час один из обитателей дома еще не спал. Она. Елена Золотарева.

Прямо под ними располагалась спальня Вадима Горелова. Осознав этот факт, Лена немного расслабилась. Ну да. И нечего надумывать страшилок на ночь глядя. Это Вадим подумал, что ночевать на полу в больнице не самый лучший вариант, и решил выспаться в комфортных условиях. И понятно, почему он старается не произвести шума. Не хочет перебудить весь дом.

Она снова легла, досадуя, что вспугнутый сон теперь долго не вернется. Тихий стук раздался снова. Кажется, скрипнуло окно внизу. Нет. Она должна проверить. Лена откинула одеяло, намереваясь выбираться из кровати. Несмотря на всю свою решительность, безрассудной она не была, поэтому тихонечко позвала мужа:

– Вить, Витя…

– М-м-м… – Муж во сне повернулся на другой бок, на мгновение перестал храпеть и тут же выдал новую громкую руладу.

Если она его разбудит только для того, чтобы ввалиться в комнату Горелова, это будет довольно глупо. Пусть спит. Она сама сейчас спустится к Вадиму, узнает про Нину, вернется и наконец уснет с чувством выполненного долга. Да, так и надо сделать, иначе проклятое любопытство наградит ее бессонницей до самого утра.

Накинув халат, чтобы не появляться перед посторонним мужчиной в ночной рубашке, Лена вышла из спальни и прислушалась. В соседней комнате мирно спали Гриша и Павла. Напротив располагалась хозяйская спальня, там Татьяна. Убитая горем вдова на ночь принимала снотворное, так что разбудить ее Лена не боялась.

Она спустилась по лестнице на первый этаж и повернула к двум расположенным рядом спальням. В левой остановилась несчастная Нина, ночующая теперь в реанимационной палате. В правой жил Горелов. Лена подошла поближе и постучала. Тишина была ей ответом. Она постучала погромче, немного подождала и нажала ручку двери.

– Я не делаю ничего плохого, – шепотом успокаивала она сама себя. – Я только посмотрю.

Комната была совершенно пуста. Лена это поняла даже в темноте. Она нащупала пальцами выключатель на стене, нажала клавишу. Комнату тут же залил ровный свет, обнажая аккуратно застеленную двуспальную кровать, шкаф, стол со стулом у окна и распахнутое настежь окно. Вадима Горелова в комнате не было. Ничего не указывало на то, что он возвратился из больницы. И что тогда означали звуки, которые она слышала?

Лена подошла к окну и выглянула наружу. Убывающая луна походила на кусок молочного сыра, который кто-то подвесил в ясном, по-летнему светлом, без всяких звезд небе. В саду стояла тишина, лишь скрипнула, открываясь и закрываясь, калитка. То есть все-таки тут кто-то был? Лене вдруг стало неуютно стоять у открытого окна, словно кто-то недобрый мог заметить ее снаружи и причинить вред. Ударить по голове, к примеру.

Она зябко повела плечами, инстинктивно потянулась к оконной раме, чтобы закрыть окно, и замерла. На белом подоконнике чернел отчетливый отпечаток чьего-то ботинка. Судя по размеру, мужского.

* * *

Больше всего Лена расстраивалась из-за того, что пришлось разбудить Дорошина. Она всегда жалела будить мужа, потому что в каком-то смысле считала себя хранительницей его сна. Когда-то давно, в прошлой жизни, в которой они существовали еще отдельно друг от друга, Виктор плохо спал после тяжелого развода, и понадобилось довольно долгое время, чтобы его организм смог полностью расслабиться и засыпать без пересчета овец или приема снотворного.

Но к тому моменту у них появились дети – сначала сын, потом дочь, – и сон для обоих превратился в непозволительную роскошь. А потом болел и умирал дед, и Лена разрывалась между ним и детьми, а Виктор работал как проклятый, потому что его служба предполагала ночные дежурства. А потом он вышел в отставку, но тут же начались командировки и долгие перелеты, в том числе ночные.

В общем, когда он спокойно спал, Лена радовалась как ребенок и никогда его не будила, если того не требовали исключительные обстоятельства. Она и сейчас перед тем, как разбудить мужа, какое-то время прикидывала, надо считать отпечаток чужой ноги на подоконнике спальни Горелова таким вот исключительным обстоятельством или можно потерпеть до утра. Подошла поближе, потрогала сорванную с петель раму окна.

Окно сломано, запереть его невозможно, а значит, нет никакой гарантии, что тот, кто влезал в комнату, не вернется снова. Значит, надо будить мужа. С другой стороны, зачем неизвестному злоумышленнику возвращаться? Если ему нужен был сам Горелов, то он убедился, что бизнесмена в комнате нет. Если он что-то искал, то у него была возможность обыскать пустую спальню как следует до того, как уйти. Итак, что он искал? Горелова или какую-то вещь? А главное – зачем?

Дорошина все-таки Лена разбудила. К бодрствованию он перешел мгновенно, как бывает только у хорошо тренированных людей, за годы работы привыкших к тому, что их могут в любой момент выдернуть из сна и голова потребуется ясная, готовая принимать решения. Такое бывает у врачей, полицейских и спасателей и крайне редко встречается у обычных обывателей, привыкших проводить спокойные ночи в своей постели.

Натянув штаны, Виктор спустился вслед за женой на первый этаж, стараясь не шуметь, чтобы не встревожить других обитателей дома. Внимательно осмотрел спальню Горелова, не упуская ни одной детали. Повернулся к Лене, молча стоявшей в дверях, чтобы не мешать.

– А ты знаешь, Вадиму очень повезло, что эту ночь он решил провести в «Склифе».

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что незваный гость, кто бы он ни был, приходил по его душу.

– С чего ты взял?

– Он ничего не искал в комнате. Более того, похоже, просто ничего не трогал. Он залез в комнату, потому что полагал, что ее владелец тихо и мирно спит внутри. И, убедившись, что того нет, просто ушел тем же путем. В ярости сломав окно. Ему было очень важно застать Горелова. И не думаю, что цель этого визита – это мирное братание.

– Витя, как ты думаешь, кто это?

– Понятия не имею. – Дорошин растер руками лицо. Внезапное пробуждение ночью на шестом десятке даже при его тренировке не совсем уж легкое. – Подозреваю, что, как и в случае с Ниной, это какой-то человек из прошлого, которому очень бы не хотелось, чтобы Горелов его узнал.

– Но у Нины с Гореловым нет общего прошлого! – воскликнула Лена. – Они же едва знакомы.

– Почему же. Есть. У них в прошлом встреча в Рыбинске, в результате которой Невским подарена картина кисти Алексея Никанорова.

– Встреча, после которой мужа Невской убили, – задумчиво дополнила Лена. – И она же явно узнала кого-то. Того, кого назвала похоронным агентом. Но агент из Питера, а не из Рыбинска. А в Питере они с Вадимом не встречались. И еще на юбилейном вечере она жаловалась, что вокруг много людей и ей все время кажется, что она видела их раньше. Хотя этого не может быть.

– Понять бы еще, кого она имела в виду. Ты можешь вспомнить, в какой момент она это сказала? Что вы делали? На кого смотрели?

Лена послушно задумалась.

– Мы стояли у крыльца, – припомнила она наконец. – Говорили мы про Кисловских. Это я совершенно точно помню. В этот момент Нина пожаловалась, что плохо чувствует себя в толчее малознакомых людей, хотя ей кажется, что некоторых из них она уже где-то видела. Потом к нам подошла Татьяна, рассказала про соседей. Хотя нет, я путаю. Про Кисловских мне поведала Нина, а Татьяна только про Костика и его папу. Но к этому моменту Нина извинилась и отошла.

– А Костик с отцом что делали?

– Прошли к сцене. Они же оборудование носили. Но Нина этого не видела. Я хотела у нее спросить, кто это, оглянулась, а ее уже след простыл. И тогда я окликнула Татьяну. Точно. Так все и было.

– Тогда кто показался Нине знакомым? Не Кисловские же, если она хорошо их знала.

– Витя, в саду было тридцать человек. Если вычесть Киреевых, нас с тобой, Кисловских и Нину с Гореловым, а также Гелену и ее мужа, которых она имела возможность отлично рассмотреть, а также вышеупомянутого Костика с отцом, то остается еще восемнадцать, и это не считая официантов. Так что смутно знакомым ей мог показаться кто угодно.

– Остается только надеяться, что Нина быстро придет в себя и сама все объяснит, – вздохнул Дорошин. – Ладно, дождемся утра, а потом свяжемся с Гореловым. Может, он объяснит, у кого вызвал такой пристальный интерес, что к нему влезли в окно ночью, причем явно не с добрыми намерениями.

– А может, это муж Гелены! – воскликнула Лена. – Этот, как его… Петр Волков. Узнал, что у его жены роман с бизнесменом, и решил поговорить с ним по-мужски.

– Ты этого Петра видела? – усмехнулся Дорошин. – Ты правда считаешь, что он в состоянии скакать по окнам, чтобы отомстить за честь любимой женщины?

Нет, пожалуй, Лена так не считала.

* * *

Горелов приехал утром, пока хозяева дома еще спали, измученный бессонной ночью и снедающей его тревогой за Нину. Та по-прежнему была без сознания, и врачи заверили, что, сидя под дверью реанимации, Горелов ничем ей не поможет. Дорошин и Лена уже встали и пили на кухне кофе, а потому быстро ввели бизнесмена в курс дела.

– Понятия не имею, кто это был и что ему понадобилось, – признался тот.

– У вас сейчас в бизнесе нет никаких проблем, которые предусматривали бы ночные разборки?

– Совершенно, – заверил Горелов. – Я до противного законопослушен, и мой бизнес нельзя отнести к высоко конкурентным. Кроме того, моим потенциальным врагам-партнерам в голову бы не пришло искать меня в доме у Киреевых. У меня и свой дом в Москве имеется. И о том, что я на какое-то время завис здесь, я никого в известность не ставил.

– Хорошо, тогда вернемся к нашей первоначальной оценке событий, – согласился Дорошин. – Вадим, что вы такого видели, слышали или говорили, чтобы стать опасным для преступника?

– Да кабы я знал! – воскликнул Горелов. По нему было видно, что он злится. – Я приехал поздравить Эда с днем рождения и отдать подарок. Увидел Нину, вспомнил нашу первую встречу, узнал, что она потеряла мужа. Я принял приглашение Эдуарда остаться только потому, что эта женщина мне понравилась. Это единственная причина, по которой я в тот вечер оказался в вашей компании, а потом напросился ночевать.

– Это как раз понятно, – с легкой улыбкой заверил Дорошин. – Вы знали всех присутствующих?

– Разумеется, нет. Кто-то был мне знаком, потому что мы пересекались по делам галереи, кто-то нет. Мы не были близки с Эдуардом, кроме того, я на десять лет младше, поэтому не мог знать его одноклассников или друзей детства.

– А Костика и его отца вы до этого видели?

Горелов недоуменно уставился на Дорошина, потом лицо его прояснилось.

– Диджея этого недоделанного? Нет, его я видел в первый раз. А его отца не видел вовсе. Он-то тут при чем?

– Он помогал установить оборудование. Высокий мужик в клетчатой рубахе.

– Нет, не помню.

– А Костика? Он почти три часа за пультом просидел. Точно в первый? Подумайте, может быть, вы встречались раньше? В Рыбинске, к примеру.

Если Горелов снова удивился, то вида не показал. Он честно задумался, собирая лоб складками. Потом покачал головой.

– Точно. Не пересекались мы в Рыбинске. У меня хорошая зрительная память, так что можете мне верить.

– Хорошо, – кивнул Дорошин. – А кто-то еще не показался вам смутно знакомым?

– Честно сказать, я был озабочен присутствием Гелены. Я как-то упустил из виду, что она может оказаться на этом светском рауте. Я понимал, что она не преминет выяснять отношения, и думал над тем, как сделать так, чтобы это произошло не на глазах у Нины. На все остальное я обращал мало внимания. Обычная вечеринка мало знакомых мне людей.

Яснее не становилось.

– Вадим, я вынужден вас просить быть аккуратнее. Кто бы ни был этот ночной визитер, он явно приходил по вашу душу. Не хотелось бы, чтобы вы были следующим, кого мы найдем с проломленной головой.

– Хорошо, я буду осторожен, – серьезно сказал Горелов.

Пустая бравада ему была чужда, и Лене это нравилось. Ей вообще был симпатичен этот человек, интуитивно понятный и какой-то надежный, что ли. Дай бог, чтобы у них с Ниной все срослось. Точнее, для начала дай бог, чтобы с молодой женщиной все обошлось и она осталась жива и здорова.

Еще ранним утром Дорошин позвонил Бекетову, и следователь появился в доме минут через десять после Вадима. Выглядел он мрачнее тучи. Впрочем, Лена его понимала. Эта неуемная компания из поселка художников все больше превращалась в какую-то ходячую проблему. Еще убийство Эдика не раскрыто, а тут тебе и Нину по голове ударили, и в комнату Вадима ночью влезли.

Все вместе они обсудили, что совершенные преступления своими корнями все-таки уходят в Рыбинск. Вскоре после возвращения домой Владимира Невского несколько раз переехала машина. Вадим Горелов был владельцем того самого отеля, в котором висел портрет Пети Токменева. Художник Алексей Никаноров и его супруга Елизавета Никитична были родом из Рыбинска. Все это могло быть простым совпадением, но весь разыскной опыт, как Дорошина, так и Бекетова, твердил, что совпадением это не являлось.

Отхлебывая холодный морс, следователь рассказывал о результатах проверки, которую оперативная группа закончила как раз накануне. Как и обещал Владимир Николаевич Дорошину, оперативники проверили, кто из гостей мог иметь отношение к Рыбинску. Результаты проверки оказались столь ошеломляющими, что, выслушав их, все долго молчали.

Галерист Леонид Кисловский был коренным москвичом, а вот его жена Екатерина родилась и до двенадцати лет жила в Рыбинске, после чего ее родители подались в Москву на заработки. В Ярославской области у нее осталась бабушка, к которой юную Катю отправляли на все лето, и дом, оставшийся в наследство от старушки, мало того, что располагался в двух кварталах от усадьбы адвоката Леонтьева, в которой Вадим Горелов открыл свой отель, так еще и до сих пор принадлежал Кисловской.

Гелена Волкова в далеком прошлом тоже оказалась уроженкой Рыбинска, окончившей Ярославское хореографическое училище и только после этого перебравшейся в Москву благодаря участию председателя жюри одного из танцевальных конкурсов, где она заняла первое место. Именно в Рыбинске до сих пор жили родители балерины.

Ее муж, адвокат Петр Волков, по делам одного из своих корпоративных клиентов также последние несколько лет регулярно посещал этот город, и женушка периодически ездила с ним, проведать родителей.

Но и это еще не все. IT-компания, в которой работал Гриша Киреев, имела контракт с одним из рыбинских предприятий, так что молодой человек часто ездил туда в командировки. Да и у его жены Павлы, как все уже знали, также были рыбинские корни.

Ситуация становилась все запутаннее.

– А Галкины? – спросила Лена, которой почему-то не давали покоя Костик и его отец.

– Они как раз к этому городу никакого отношения не имеют, – откликнулся Бекетов. – Они питерские. В Москву переехали пару лет назад. Галкин-старший занимается ремонтами, как известно, а в столице заказов больше и средний чек повыше. Да и с женой он развелся, вот и уехал в другой город, чтобы начать жизнь с чистого листа. А через какое-то время сын к нему переехал. Тоже захотел в столице жить.

– Квартиру они, стало быть, снимают. Не самый дешевый вариант – жить в поселке художников, – заметил Горелов.

– Ну, каждый ищет, где ему лучше, – философски ответил Бекетов. – У Галкина все заказы тут. Не надо тратить на дорогу ни денег, ни времени. Да и двушку они снимают старенькую, в многоквартирном доме. Не так и дорого на самом деле.

– Значит, в Рыбинске они не жили… – задумчиво повторила Лена. – А жаль. Это многое бы объясняло.

– Нет, не жили.

– Не сходится, – пробормотала Лена. – Ничего не сходится.

Она решительно повернулась к Горелову:

– Вадим, нужно, чтобы вы съездили в Рыбинск.

Все присутствующие в изумлении уставились на нее.

– Зачем? – спросил несколько ошарашенный бизнесмен. – Я не могу уехать. Нина в больнице, и вообще у меня подписка о невыезде.

– Подписку вам Владимир Николаевич отменит, – безмятежно сообщила Лена. – Ну, или просто закроет глаза, что вы ее на пару дней нарушите. А когда Нина придет в себя, вы сразу же вернетесь. Ключ к произошедшему кроется именно там. Нужно понять, что именно так активно ищет неведомый нам преступник. А еще узнать, что делали в Рыбинске все фигуранты этого дела.

– А что, – подал голос Бекетов, – идея действительно богатая. Обычным процессуальным путем мы далеко не продвинемся, потому что особо оснований нет задавать вопросы об адвокате Волкове и его жене, а также о недвижимости госпожи Кисловской. Преступник сейчас явно в Москве, так что на исторической родине вам, господин Горелов, в данный момент безопаснее, чем здесь. Выделить вам охрану я не могу, но и рассчитывать, что вы сами о себе побеспокоитесь, мне как-то тревожно.

– А что мы скажем всем остальным? Под подпиской о невыезде не один я. – Было видно, что Горелов готов сдаться.

– Скажем, что у вас приболела мама и вам нужно срочно съездить на пару дней в Рыбинск по семейным обстоятельствам. Я с видимой неохотой дам вам на это разрешение. – Бекетов потер руки. – Заодно посмотрим, кто еще из участников событий вдруг резко засобирается туда же. Если такие будут, конечно.

– Понятно, что то, что ищет преступник, явно относится к антиквариату, – снова вступил в разговор Дорошин.

– Потому что Эд Киреев был экспертом именно по антиквариату? – уточнил Горелов.

– Нет, не только поэтому. Ищут в доме, когда-то принадлежавшем Никанорову, а он и его жена уехали из Рыбинска в 1918 году. Значит, то, что они могли оттуда увезти, принадлежало либо адвокату Леонтьеву, либо семье генерала Токменева. А это, как ни крути, уже антиквариат. Раз ваша мама, Вадим, историк и хорошо работает с архивами, нужно попросить ее изучить все, что так или иначе может иметь отношение к обеим ветвям этих семей.

– Мы хотим найти то, что пытался обнаружить при обыске в доме своего опекуна Петр Токменев? – догадался Горелов. – Ведь неспроста же он вообще затеял весь этот обыск, как вы думаете?

– Да, скорее всего, дело обстояло именно так, – согласилась Лена. – Вот только если бы при обыске что-то нашли, то не было бы никакого смысла возвращаться в дом Никаноровых. Нет, скорее всего, Петр не преуспел в своем начинании, а ценности, какими бы они ни были, увезла с собой в Москву и спрятала именно Елизавета.

– Но почему искать это все начали только сейчас, спустя шестьдесят лет после смерти Никанорова и его жены? – В голосе Горелова звучало сомнение.

– Потому что существовало что-то, что навело преступника на след. Опись ценностей, дневник, записки кого-то из участников тех событий. Их мог найти кто-то из их потомков и оказаться достаточно алчным и не отягощенным моралью человеком, чтобы захотеть завладеть ими, причем в одиночку. – Дорошин вздохнул.

– Это могут быть либо потомки Петра Токменева, а это Нина и ее сын Никита, либо потомки Алексея Никанорова, то есть хозяева, продавшие Киреевым этот дом, либо Павла, как какая-то там дальняя правнучка няни Лизы Токменевой-Никаноровой. Никаких других родственников у жены художника нет, – не сдавался Горелов. – Нина точно ни при чем, хозяева дома ни за что не продали бы его, если бы знали, что тут может быть спрятано сокровище. Так что остается только жена Гриши. Вот с ней и надо разбираться хорошенько.

– Но Павла познакомилась с Гришей задолго до того, как Киреевы купили этот дом, – не согласилась Лена. – То есть если исходить из вашей логики, то ее семья давно знала о том, что в доме художника Никанорова хранится старинный клад, искала к нему подходы, выкурила из него предыдущих хозяев, а после этого дом взяли и купили их сваты? Таких совпадений не бывает.

– Совпадения бывают еще и не такие, – покачал головой Горелов. – Кроме того, это мы с чужих слов знаем, что дом Эдуарду посоветовал его сосед Кисловский. А что, если он сделал это по просьбе Павлы или ее родных? Такую версию вы не рассматривали?

Пришлось признаться, что нет, не рассматривали. Наверху послышались звуки шагов и голоса. Киреевы проснулись и должны были вот-вот спуститься в кухню, где Дорошин, Лена, Горелов и Бекетов устроили свой «совет в Филях». Разговор, не предназначенный для чужих ушей, нужно уже свернуть.

– Действуем так, как договорились, – сказал Бекетов. – Вам, Вадим, позвонила ваша мама, поэтому вы вернулись из больницы и уезжаете в Рыбинск. Обратились ко мне за разрешением, я приехал, чтобы на месте оценить серьезность проблемы. Что делать в Рыбинске, в первом приближении понятно. Детали обсудим по телефону.

– Понял, – кивнул Горелов.

Лена прислушалась к шагам и голосам наверху. Судя по всему, времени у нее оставалось совсем немного.

– Вадим, – быстро сказала она Горелову, – очень важно, чтобы вы подняли в архиве все существующие данные еще по одному человеку. Меня очень интересует управляющий леонтьевской усадьбой. Человек, крайне близкий к Петру Токменеву. Настолько близкий, что тот считал управляющего своим наставником.

Глава седьмая

Вот уже третий день Вадим сидел в архиве вместе со своей мамой, доктором исторических наук Галиной Александровной Гореловой, испытывая по этому поводу дикий дискомфорт. Он с детства ненавидел запах архивной пыли. Маленький Вадик часто болел, и работавшая над диссертацией мама брала его с собой туда, где она собирала материал для своей кандидатской.

Сейчас, сидя в замкнутом пространстве со шкафами, на полках которых теснились документы, он вспоминал это детское ощущение безнадежной скуки, щедро приправленное именно пылью. Пылью веков. От нее щекотало ноздри и забивало грудную клетку так, что казалось, затхлый, пропитанный старьем воздух с трудом проходил внутрь.

За грудиной свербило и чесалось. Хотелось разодрать грудь, чтобы добраться туда, где чешется, прекратить это мучительное ощущение, но оставалось только надсадно кашлять, мечтая, чтобы испытание наконец кончилось. Кашель отвлекал маму, которая поднимала голову от горы бумаг, загромождающей стол, сдвигала на кончик носа очки, модные, невероятно стильные, подаренные сыном на последний день рождения, укоризненно смотрела на него поверх тонкой золотой оправы.

– Вадик, нужно иметь терпение. В архивной работе это главное.

Горелов никогда не отличался терпением, потому и в науку не пошел, хотя получил хорошее классическое образование. Он любил риск и быстрый результат, а потому пошел в бизнес, в котором неплохо преуспел. Но все, что требовало вдумчивости и неспешности, претило ему. В частности, владея картинной галереей, сам он так и не стал коллекционером, потому что у него не хватало терпения собирать по крупицам действительно стоящие экспонаты.

В отличие от Эдуарда Киреева. Вот уж кого можно было считать по-настоящему терпеливым. Эдик мог неделями идти по следу, собирая данные для полного провенанса того или иного произведения искусства. О его тщательности ходили легенды. Да и собственная коллекция у него отличная, на зависть многим, хотя и не баснословной стоимости. Самые дорогие экземпляры он продал, собирая деньги на дом на Соколе. Все остальное было добротным, качественным, но не стоящим целого состояния. За такую коллекцию не убивают.

Дойдя до этой точки в логической цепочке своих мыслей, Вадим вздохнул. Он прекрасно понимал, что убили Киреева из-за чего-то другого. Ни одна из принадлежащих ему картин и прочих ценностей не пропала. Все осталось висеть или стоять на своих местах. Тогда что же искал неведомый преступник?

Вывод лежал на поверхности. Раз искал, причем довольно долго, значит, нужное ему не находилось в открытом доступе. Другими словами, спрятано в доме, купленном всего за год до того. Из этой мысли вытекали еще две. Во-первых, это что-то принадлежало не Кирееву, а предыдущим владельцам, то есть Никаноровым. Во-вторых, спрятали его довольно надежно, потому что не нашли даже при ремонте совершенно пустого дома.

Значит, в доме художника Никанорова существовал хорошо оборудованный тайник. Но где? Точно не на чердаке, иначе его обнаружили бы рабочие, перекрывавшие крышу. И не в подвале, где меняли коммуникации. В стенах? В полу? Уложенный в доме паркет, к слову, снимать не стали, лишь привели в порядок, что стоило чуть ли не в три раза дороже замены его на какой-нибудь современный ламинат или доску.

И что именно лежало в этом тайнике? Ответ на этот вопрос в том числе сейчас и искала профессор Галина Горелова, в то время как ее сын маялся рядом. Больше всего на свете он хотел сейчас оказаться в Москве, в институте Склифосовского, рядом с Ниной Невской. Врачи по-прежнему держали ее в искусственной коме, считая, что мозг в состоянии покоя быстрее восстановится после полученной серьезной травмы.

Длительный медицинский сон замедляет ток крови, сужает сосуды, стабилизирует внутричерепное давление, снижает последствия отека и предотвращает некроз тканей, а также выводит жидкость из ткани мозга, устраняет венозный застой и нормализует ток спинномозговой жидкости. Все это Горелов вычитал в интернете, однако полученные знания никак не помогали снизить зашкаливающий уровень беспокойства за Нину.

За несколько дней эта женщина странным образом стала ему дорога. Однако помочь ей он сейчас ничем не мог. Единственный способ быть нужным заключался в том, чтобы оказать помощь в поисках негодяя, напавшего на Невскую. Для этого необходимо сидеть в архиве, до слезящихся глаз вглядываться в выцветшие строчки старых документов и газетных вырезок в попытке найти в них что-нибудь стоящее внимания.

Точнее, документы читала мама, поскольку Вадим не обладал нужным для этого уровнем квалификации. Ему она доверила только подшивки газет, и Вадим прилежно листал их одну за другой.

К примеру, в газете «Русское слово», вышедшей в августе 1908 года, рассказывалось о том, что буксирный пароход «Починок» столкнулся с пассажирским пригородного сообщения «Пчелка». Оба потерпели серьезную аварию. На «Пчелке» от аварии лопнула паропроводная труба. Хлынувшим паром насмерть обварило кочегара. Машинист спасся, выбросившись в окно. Пассажирами овладела паника. Среди них жертв нет.

В номере от февраля 1908 года говорилось о произведенных по распоряжению начальника ярославского охранного отделения обысках, в ходе которых в квартирах Михайловых и Григорьева обнаружена нелегальная литература. А в июне 1907 года газета повествовала о том, что около самого участка и главного полицейского поста на главной улице ограблен на двадцать пять тысяч рублей магазин золотых и серебряных вещей. Воры в ночь на 25-е просверлили стену, выбрали наиболее ценное и скрылись. Этим дерзким преступлением взволнован весь город. Поднята на ноги вся полиция.

Все это было интересно, но категорически не нужно. Горелов оторвал глаза от пыльной подшивки и снова прокашлялся. Знать бы еще, что именно он ищет.

– Вадик, не филонь, – строго сказала мама.

Сама она читала документы быстро, вдумчиво и внимательно, периодически запрашивая все новые домовые и метрические книги, записи о крещении, алфавиты жителей на год и обывательские книги, брачные обыски и документы, клировые ведомости и врачебные карты. Просматривала она их быстро, но тщательно, делая только ей одной понятные записи в лежащем перед ней толстом журнале, который она специально принесла из дома. От подобной работы Горелов бы уже давно сдох, а мама была свежа и бодра, как будто и не сидела часами, склонившись над старыми бумагами.

Он вздохнул и вернулся к подшивке. Если мама не сдается, то и он не может. Все в том же «Русском слове», в номере от мая 1909 года, он обнаружил короткую заметку о дуэли, состоявшейся между депутатом Рыбинского уездного земского собрания Петром Марковым и известным адвокатом Гавриилом Леонтьевым. Поводом для дуэли послужил конфликт из-за долгов последнего.

Как следовало из заметки, дела адвоката находились в весьма плачевном состоянии из-за того, что Гавриил Павлович был игроком. Скандал возник, когда Марков публично потребовал возврата долга, назвав Леонтьева бесчестным человеком. Последнему ничего не оставалось, кроме как «пойти на вы».

О дуэли так много говорили, что полиция оказалась тут как тут, реквизировала у дуэлянтов оружие, разогнала зевак и журналиста «Русского слова», подписывающегося инициалами К. С-въ, прогнала тоже. Правда, спустя несколько дней поединок все-таки состоялся, только уже в тайном месте, оба дуэлянта произвели по выстрелу, оба промахнулись, после чего выпили шампанского в знак примирения.

Адвокат Гавриил Леонтьев, как знал Горелов, приходился дядей жене художника Никанорова Елизавете, и именно его усадьбу Вадим купил и переоборудовал в отель. Он быстро сделал соответствующую запись на лежащем перед ним девственно чистом листе бумаги и на всякий случай сфотографировал заметку на телефон.

Номер от июня 1909 года содержал еще одну новость, имеющую отношение к делу. В нем выражались соболезнования адвокату Леонтьеву в связи со скоропостижной кончиной его сестры Варвары Павловны Токменевой. Еще спустя полгода все тот же К. С-въ написал о том, что все долги адвоката Леонтьева оказались чудесным образом погашены, прозрачно намекая, что сделать это удалось благодаря оформлению опекунства над племянниками, детьми сестры Варвары и скончавшегося тремя годами ранее ее мужа, генерала Никиты Токменева.

Все эти заметки Горелов сфотографировал тоже. Итак, Елизавета Никанорова, в девичестве Токменева, вместе со своим братом Петром была наследницей приличного состояния, на которое после смерти их матери, своей сестры, явно наложил лапу адвокат Леонтьев. Ничего удивительного, что Петр так сильно рассердился за это на своего дядю, что спустя несколько лет, воспользовавшись случившейся революцией, решил отомстить, а заодно вернуть то, что принадлежало ему по праву. Вот только что это было?

Деньги? Так после революции они мало что обесценились, так еще и владеть ими было небезопасно. Утаивание царских ассигнаций и иностранной валюты считалось контрреволюционной деятельностью, а в 1918 году запретили и владение иностранной валютой, и драгоценными металлами, то есть монетами. Ценности подлежали сдаче в Народный банк.

Бриллианты или еще какие-то украшения? Возможно. Очень возможно. Антиквариат? Тоже ничего удивительного. Вот только какого размера должен быть тайник, чтобы в нем спрятать несколько десятков картин? Хотя почему несколько десятков? Некоторые живописные полотна стоят столько, что и продажи одного хватит до конца дней. Кстати, не на деньги ли с продажи тщательно сохраняемого наследства художник Никаноров и его жена безбедно жили после того, как впали в официальную опалу?

Своими мыслями Горелов поделился с мамой. Та, выслушав его сомнения, непочтительно фыркнула.

– Сын мой, как у меня получилось вырастить тебя совершенно темным человеком, ума не приложу? Узнать, чем владели Токменевы, проще простого.

– И как же? – Горелов невольно залюбовался мамой, у которой горели глаза каждый раз, когда она садилась на своего любимого конька.

– С 1907 по 1917 год в России, а точнее, в Санкт-Петербурге издавался журнал «Старые годы». Это был ежемесячник для любителей искусства и старины, выпускаемый при Кружке любителей русских изящных изданий. К нему, к слову, имел отношение барон Врангель, но это нам сейчас ни к чему. Журнал печатал материалы по истории русского искусства, а также давал описания общественных и, что немаловажно, частных коллекций. Он информировал об аукционах и частных продажах произведений искусства как в России, так и за рубежом, знакомил с деятельностью музеев, поднимал вопросы сохранения памятников искусства и старины в России. В составе редакции работали Рерих, Грабарь, Лукомский…

– И что мы с этого имеем? – прервал ее Вадим. Мама могла перечислять известные имена до бесконечности.

– А то, что каждый год осенью, когда заканчивались летние отпуска, выходил строенный номер, посвященный одной тематике и объединявший все материалы по ней. Один из сборников назывался «Старые усадьбы. Очерки русского искусства и быта». А в делах редакции, что общеизвестно, сохранились подробные списки губерний России, славящихся своими старинными усадьбами. Ты же понимаешь, что я хочу сказать?

Мама смотрела на Горелова, хитро улыбаясь. Он озадаченно размышлял, что она имеет в виду, и вдруг понял.

– Ты подняла эти журналы? – воскликнул он. – Когда переехала в Токменевку.

– Разумеется. – Мать снова фыркнула. – Я же ученый, историк. Разумеется, когда ты купил и восстановил имение Токменевых, я потратила время, чтобы разузнать как можно больше о месте, в котором собираюсь жить. Генерал Никита Токменев не был бедным человеком, вот только его жена Варвара оказалась совершенно равнодушна к драгоценным каменьям. Она вела простой образ жизни, практически не выезжала из усадьбы, чуралась балов и приемов. Супруги увлекались искусством, правда, предпочитали не живопись, а антикварную посуду.

– Точно. Я же сам рассказывал Дорошину и его жене про серебряную посуду, которой славилось поместье. Ты мне про нее говорила.

– Именно. Хорошо хоть вспомнил, а то вечно пропускаешь мои рассказы мимо ушей. В Токменевке хранились дворянские сервизы, изготовленные известнейшими мастерами России и Франции. В журнале «Старые годы» перечислялись имена Сазикова, Овчинникова, Хлебникова, братьев Грачевых и даже Фаберже. То есть всех, кто делал столовые приборы для императорского двора.

Горелов слушал с неослабевающим вниманием.

– После революции усадьбу сожгли, – медленно сказал он.

– И разграбили. Это случилось в феврале 1918 года. Революционные крестьяне спалили главный усадебный дом, скотный двор, каретный сарай, уничтожили библиотеку имения. Я уверена, что все ценности Токменевки тогда же и пропали бесследно.

– Но арест Гавриила Леонтьева и тщательный обыск в его доме последовали значительно позже. Уже после Савинковского мятежа, который, как мы знаем, произошел в июле, и Рыбинск был его центром. Павла Киреева говорила, что Лиза Токменева с няней переехали в Москву осенью, а случилось это сразу после ареста дяди. Смотри, что получается. Адвокат Леонтьев был весь в долгах, которые смог погасить только после того, как наложил лапу на наследство своих племянников, над которыми оформил опекунство. Можно предположить, что все ценности он из Токменевки вывез. Иначе бы Петр не искал их в ходе обыска. Знал бы, что они пропали при разграблении имения. Только во время обыска он их не нашел, зато навсегда перестал общаться со своей сестрой Лизой, уехавшей в Москву и безбедно жившей там до самой смерти. Скорее всего, она, в отличие от брата, знала, где хранятся отцовские ценности. С ней адвокат Леонтьев поделился этой тайной. Знать бы еще почему.

– На этот вопрос отвечает метрическая книга, которую я нашла, – с достоинством ответила мама. – Есть запись от сентября 1918 года, которая гласит о том, что Елизавета Токменева родила ребенка мужеского полу, который прожил всего неделю. Правда, за это время она успела записать его как Никиту Леонтьева.

– Назвала в честь отца и записала на фамилию дяди? А брат при этом называл ее распутницей. Получается, что адвокат Леонтьев соблазнил свою племянницу? И от этой кровосмесительной связи родился ребенок, который вскоре умер?

– Похоже, что так, – согласилась мама.

– Адвокат скончался от пыток, ребенок умер, Лиза уехала в Москву и вышла замуж за художника Никанорова, написавшего ее портрет в детстве. Похоже, он знал ее постыдную тайну. А она из благодарности поделилась с ним другой тайной и отдала родительское сокровище, которое им удалось перевезти в Москву и надежно спрятать от чужих глаз. И то сокровище спрятано где-то в доме. Но, мама, как такое возможно? Если речь идет о сервизах и столовом серебре, то это не какой-то там бриллиант, который можно засунуть в щель в полу. Как так получилось, что за все эти годы его не нашли? Даже при ремонте, который делали Киреевы?

– Понятия не имею, – пожала плечами профессор Горелова. – Меня поиски сокровищ интересуют только с точки зрения истории. Вадик, я закончила. Вот тебе данные по всем фамилиям, которые ты мне обозначил.

– Это все?

– Если я больше ничего не нашла, значит, больше ничего нет, – с достоинством ответила мама.

* * *

В Москву Вадим Горелов уезжал, увозя толстую амбарную книгу с ее заметками, касающимися семейного прошлого Павлы Киреевой, Петра и Гелены Волковых, Екатерины Кисловской, их возможной связи с Токменевыми-Никаноровыми, а также с бывшим управляющим Леонтьевской усадьбы Николаем Полетаевым.

Читать эти записи один он не стал, решил сделать это вместе с Дорошиным и его женой. Во-первых, вся эта историческая муть и так три дня навевала на него смертельную скуку. Та ее часть, которая касалась добра, вывезенного из усадьбы Токменевых, походила на приключенческий роман, а вот в рисовании генеалогического древа Горелов был не силен. Вместе с друзьями разобраться проще.

Кроме того, Дорошин сказал ему по телефону, что назавтра врачи запланировали попытку вывести Нину Невскую из искусственной комы, и непреодолимая сила гнала Вадима в Москву, чтобы оказаться рядом с этой женщиной, быть первым, кого она увидит, открыв глаза. Зачем? Он и сам не знал.

Нина ни разу не поощрила его явный к ней интерес. Более того, всем своим видом молодая женщина неоднократно давала понять, что Горелов ей неприятен. Он понимал, что является живым напоминанием о том последнем отпуске, который она провела в его гостинице вместе с погибшим вскоре мужем.

Проклятый портрет Петра Токменева стоял между ними, и ничто в целом свете не могло отменить этого печального для Вадима обстоятельства. Он бы даже не удивился, если бы узнал, что Нина его подозревает и в убийствах мужа и Киреева, и в нападении на нее саму. В конце концов, она совершенно его не знает, а он, как на грех, все время оказывается в гуще событий.

За всеми перипетиями последних дней Горелов как-то совсем упустил из виду, что в комнату, где он ночевал в доме Киреевых, тоже наведывался неизвестный и цели этого визитера вряд ли добрые. Однако думать о том, кто это был и чего хотел, Вадиму было не то чтобы неинтересно, а просто некогда. Он и не думал. Мысль об этом досадном инциденте пришла ему в голову только тогда, когда он, отвезя маму в Токменевку, гнал машину по направлению к Москве. Пришла и обожгла, словно он с размаху голышом нырнул в заросли крапивы.

Если принять за исходное, что его тоже хотели убить, значит, они с Ниной видели или слышали одно и то же, опасное для преступника. Но видеть или слышать что-то вместе с Ниной Невской Вадим мог только три с половиной года назад, в Рыбинске, потому что в последние дни они все время были в окружении других обитателей киреевского дома, а значит, их информация не могла считаться эксклюзивной.

На юбилейной вечеринке они и вовсе не подходили друг к другу. Значит, что-то произошло именно тогда, когда Нина и ее муж приехали в Рыбинск, а Горелов, повинуясь какому-то безотчетному импульсу, подарил им портрет Петра Токменева. Кто тогда оказался свидетелем его несколько безрассудного поступка? Администратор гостиницы? Рабочий, снимавший портрет со стены? Секретарша, помогающая его упаковать? Кто еще?

Почему в бреду Нина повторяла слова «похоронный агент»? Не было в его гостинице никаких похоронных агентов, да и быть не могло. Что ж, если Нина придет в себя… когда Нина придет в себя, эта часть загадки быстро разъяснится.

С этой мыслью Вадим вдавил педаль газа в пол, и его машина полетела по трассе в направлении Москвы. На ряд вопросов должна ответить лежащая в его рюкзаке амбарная книга с мамиными записями, а остальные части разгадки находились в столице. И он твердо намеревался собрать их воедино.

* * *

Елена Золотарева снова и снова прокручивала в мозгу картинки юбилейного вечера, закончившегося убийством. Она была совершенно уверена, что именно тогда произошло что-то важное, являющееся ключом к разгадке. Нина Невская и Вадим Горелов видели или слышали что-то, отсылающее к личности преступника, убившего Эдика. Нет, они не знали, кто он, и тем не менее невольно могли его выдать. Или преступник думал, что могли.

Лена закрыла глаза и попыталась вспомнить, кто и как стоял, сидел и ходил в тот злополучный вечер. Сначала все собрались, чтобы произнести первый тост и открыть празднество. Эдик стоял в самом центре, Татьяна рядом с ним, а чуть в стороне, но все-таки довольно близко к юбиляру расположились Гриша и Павла, самые близкие члены семьи.

Нина, хоть и приходилась Кирееву крестницей, стояла чуть поодаль. Лена, не любившая сборища чужих людей, подошла тогда к ней поближе, поскольку они уже познакомились. Рядом с ней, разумеется, стоял Дорошин.

Вадим Горелов находился совсем в другой стороне, рядом с Кисловскими. Тоже логично, Леонид работает в какой-то крупной художественной галерее, а значит, Горелову хорошо знаком. Вадим говорил, что не был особенно близок с Киреевым, а потому остальных его гостей знал плохо, вот и придерживался того же принципа, что и сама Лена.

С той точки, где он находился, обзор у него был другой, не тот, что у Нины, значит, в этот момент они точно не могли одновременно стать свидетелями чего-то важного. Да и не происходило в тот момент ничего, что подходило бы под подобную категорию. Тосты, здравицы, звон бокалов.

Потом все расселись за отдельные столы, в соответствии с планом рассадки. Киреевы оказались за центральным столиком, к которому то и дело подходили остальные гости. Дорошин, Лена и Нина сидели за другим, относительно недалеко, но все-таки поодаль. Их соседкой оказалась средних лет дама, врач, давний друг семьи. Она еще очень интересно рассказывала, что в институте имени Пирогова совместно с Институтом биоорганической химии разработали новый подход к лечению аутоиммунных заболеваний и создали первый в мире препарат для лечения болезни Бехтерева. Дама принимала участие в клинических испытаниях.

Да, первый час, пока все гости в основном ели, прерываясь лишь на то, чтобы поднять очередной бокал за здоровье юбиляра, Нина сидела рядом с ними и слушала даму очень внимательно. Она еще сказала, что ее маме поставили диагноз «анкилозирующий спондилоартрит», поэтому ее, в отличие от Лены и Дорошина, поддерживающих беседу просто из вежливости, действительно это интересовало.

Все это время Вадим Горелов находился на другом конце поляны, сидя вместе с Кисловскими и еще одним соседом, живущим через два дома и неожиданно явившимся на торжество без внезапно заболевшей жены. Собственно говоря, именно поэтому за столом и оказалось свободное место для Горелова, оставшегося на вечер спонтанно.

Точно. В эти первые час-полтора ничего интересного произойти не могло. О них можно не думать. Потом, по мере насыщения, гости начали вставать со своих мест и разбредаться по саду, разбиваясь на группки по интересам. Сама Лена ушла в дальнюю часть сада, чтобы позвонить Соне, узнать про детей и услышать их родные голоса. Там она задержалась, любуясь красочным буйством цветущих яблонь и обнаружив на участке еще и нежную розовую сакуру.

Лена ходила звонить одна, Дорошин в это время, она видела, разговаривал с Кисловским. То есть тогда она еще не знала, кто этот мужчина, ведущий неспешную беседу с ее мужем. О том, кто такие Кисловские, ей рассказала Нина, но чуть позднее. В тот момент она просто отметила, что муж беседует с высоким седым мужчиной, и услышала ненароком, что речь идет о механизме возвращения украденных полотен. Ну да, Кисловский искусствовед, не преминул воспользоваться советом профессионала.

Где была Невская, когда она сама уходила звонить? Сидела на качелях и разговаривала по телефону. Наверное, тоже с сыном. Горелов рядом не находился. Он, Лена вспомнила, стоял у крыльца с бокалом в руке и наблюдал за мерно раскачивающейся Ниной. Правильно. Он сказал, что остался, потому что молодая женщина вызвала у него интерес.

Так, хорошо. Идем дальше. Лена чуть вздохнула, потому что реконструировать события по памяти совсем не легко. Она даже успела устать. Потом Нина подошла к Татьяне и о чем-то с ней поговорила, затем расположилась рядом с Павлой, и они завели какой-то неспешный разговор, во время которого Гришина жена вытащила телефон и показывала Невской какие-то фотографии. Ясно, речь шла о детях, и Горелов в разговоре не участвовал.

Потом он вообще куда-то исчез. Точнее, ясно куда: ушел в дом, где его настигла Гелена. Нина же подошла к ней, Лене, они немного поболтали о том, кто есть кто, потом Нина удалилась, чтобы снова позвонить, став свидетелем разговора Эдика с Асей Гречиной. В этот момент любопытство Лены по поводу отца и сына Галкиных удовлетворила проходившая мимо Татьяна. Дорошин в это время разговаривал с Эдиком, сообщившим о том, что в доме что-то ищут.

Опять ноль, пустышка. За весь вечер Нина и Вадим ни разу не оказались рядом, чтобы нечаянно стать свидетелями чего-то, проливающего свет на убийство. Какой из этого следует вывод? Только один. Это что-то или кого-то они вместе видели раньше. Но до того, как случайно встретиться несколько дней назад в доме Киреевых, они виделись только один раз, три с половиной года назад в славном городе Рыбинске. И поводом для этой встречи стал портрет Пети Токменева.

Лена снова вздохнула, потому что навалившаяся на нее усталость стала четкой, ярко выраженной. И как люди ведут следствие? Это же с ума можно сойти, реконструируя события минута за минутой. Надо будет высказать свой респект следователю Бекетову. Хотя ему и без одобрения Елены Золотаревой вполне хорошо живется.

Так. Если принять аргумент, что Нина и Вадим могли что-то видеть не сейчас, а в Рыбинске, то восстанавливать юбилейный вечер совершенно бессмысленно. Гораздо важнее, чтобы эти двое вспомнили, что происходило, когда они встретились и обсуждали картину кисти Никанорова. Вот только три с половиной года прошло. Если Лена с таким трудом воссоздает в памяти события, случившиеся несколько дней назад, то о делах давно минувших дней и подавно трудно вспомнить со всей отчетливостью.

Очередной вздох. Пожалуй, Елена Золотарева могла бы претендовать на то, чтобы стать чемпионом по вздохам. И что? Тупик? Нет, так быстро она не сдастся.

Раздался мелодичный звук установленного на воротах домофона, потом шаги Татьяны, стук входной двери, и в гостиной, где расположилась Лена, появился Горелов собственной персоной. Приехал, значит.

Про себя Лена улыбнулась, потому что была уверена, что, узнав о том, что Нину планируют выводить из медикаментозного сна, бизнесмен обязательно примчится, прервав свою поездку в Рыбинск, несмотря на всю важность его миссии. Интересно, нашли они с матерью что-нибудь в архивах или нет. По телефону он сказал, что все расскажет при личной встрече.

– Здравствуйте, Вадим. – Лена встала из кресла, в котором сидела, и шагнула ему навстречу.

– Добрый вечер, Елена. Ваш муж дома?

– Да, работает в кабинете Эдика. Татьяна любезно разрешила воспользоваться компьютером. Он решает появившиеся рабочие вопросы. Позвать или отдохнете с дороги?

Горелов с удивлением посмотрел на нее, словно сама мысль, что он может устать, преодолев на машине расстояние в триста километров, показалась ему странной. Ну да. Мужчины устроены совсем иначе, чем женщины.

– Пусть Виктор закончит свои дела, – помолчав, проговорил Горелов. – Я пока позвоню Бекетову, пусть приедет. Уединимся после ужина, и я вам все расскажу.

Действительно, отправляли Горелова в Рыбинск они вчетвером, значит, и выслушать сообщение о сделанных там находках нужно тем же составом. За пятнадцать-двадцать минут, оставшихся до ужина, не успеть поговорить толком. А вот попробовать выяснить у Вадима то, что ее интересует, вполне можно.

– Хорошо, а пока, Вадим, ответьте мне на один вопрос, даже если он и покажется вам странным. Вы можете вспомнить пошагово все, что произошло во время вашего знакомства с Невскими? Четыре года назад.

Вот теперь Лене удалось удивить его по-настоящему. Горелов уставился на нее в недоумении, в котором, пожалуй, было что-то даже гневное.

– Откуда?

– Что откуда? – не поняла Лена.

– Откуда вы знаете, что на нас с Ниной напали из-за встречи в Рыбинске?

Теперь пришел ее черед удивляться. В первую очередь его неожиданной агрессии.

– Я вовсе этого не знаю. Просто, обдумав все события юбилейного вечера, я пришла к выводу, что иначе быть не может.

По мере того как Лена объясняла Горелову логическую цепь своих мыслей, лицо его прояснялось.

– Простите за невежливость, – сказал он, когда Лена закончила. – Просто я только по дороге сюда пришел точно к такому же выводу и на мгновение решил, что вы можете быть причастны к случившемуся. Иначе откуда такая осведомленность?

– То есть вам тоже кажется, что вас и Нину пытались убить именно из-за Рыбинска?

– Да. Это единственное разумное объяснение. Я всю голову сломал, пытаясь понять, кто нас тогда видел. Я имею в виду вместе. Просто это было давно и так мимолетно. О том, что я подарил Невским картину, знали всего три человека. Дежурный администратор отеля, мой секретарь и рабочий, который снимал портрет со стены. Но кому из них нужно нас убивать, да еще спустя столько лет? Да и нет тут никого из них. Это же очевидно. Если предположить, что нас надо убрать, чтобы мы не опознали кого-то из этой троицы, то это глупо. Не знаю, как Нина, а я-то их точно сразу бы узнал.

– А гости?

– Какие гости?

– Постояльцы отеля, – поправилась Лена. – Когда вы вышли в лобби и разговаривали с Невскими, там находились какие-то люди?

– Наверное, – пожал плечами Горелов. – Это же отель. Несмотря на то что конец сентября трудно назвать разгаром сезона, у нас высокая заполняемость номеров. Отель новый, недалеко от центра и очень комфортный.

Последнее прозвучало с ноткой некоторого бахвальства.

– Вадим, а вы можете позвонить своим сотрудникам и попросить поднять данные почти четырехлетней давности? Нам нужен список гостей, останавливавшихся в вашем отеле в одно время с Невскими.

– Что же вы не попросили меня об этом, когда я уезжал в Рыбинск? – с упреком спросил Горелов и послушно вытащил из кармана телефон.

– Да потому что эта мысль пришла мне в голову только что, – покаянно ответила Лена.

– Сделают, но на это понадобится некоторое время, – сообщил Горелов, сделав нужный звонок. – Рабочий день закончился, управляющая отелем ушла домой. Сейчас она покормит семью ужином и вернется на работу, чтобы поднять данные в компьютере. Потерпите?

– Потерплю. – Лена засмеялась. – У меня нет другого выхода, да и о нашем собственном ужине я думаю с некоторой нежностью. На свежем воздухе у меня всегда разыгрывается аппетит. Мне даже стыдно оттого, что я не тонко чувствующая натура. Порядочным женщинам положено испытывать отвращение к еде в условиях стресса, а у меня все наоборот. От расстройства из-за Эдика, жалости к Татьяне и тревоги за всех остальных я все время хочу есть.

Татьяна позвала ужинать, все собрались в столовой, расселись за большим столом, приступили к еде.

– Как здоровье вашей мамы? – спросила Татьяна у Горелова.

– У мамы? Все в порядке. – Его голос снова звучал удивленно.

Дорошин укоризненно посмотрел на Вадима. Мол, что же ты, дружок, не помнишь легенду, под которой отправился в Рыбинск, несмотря на подписку о невыезде?

– Ах да, – спохватился тот. – Все обошлось, спасибо. Был гипертонический криз, давление сильно подскочило, врачи боялись инсульта, но, к счастью, все обошлось без последствий. Я три дня от нее не отходил.

По крайней мере, последнее утверждение было полной правдой. А все остальное – небольшим ее искажением. К сожалению, у Галины Александровны Гореловой действительно периодически повышалось давление и гипертонический криз один раз был, не к ночи будет помянут.

За ужином беседа крутилась вокруг обычных вещей. Павла рассказывала про детей, которых с утра ездила проведать. Гриша поведал о новом проекте, за который взялась его компания и к которому его планировали привлечь. Дорошин, светясь плохо скрываемым довольством, поделился тем, что при его скромном участии удалось отыскать похищенную картину российского художника-абстракциониста Михнова-Войтенко.

Полотно стоимостью в три миллиона рублей похитили в Санкт-Петербурге, и сотрудники МВД обратились к Виктору Дорошину за помощью, поскольку в стране никто не умел искать произведения искусства с той же эффективностью, как он. Наследница художника передала картину неизвестной даме якобы для участия в выставке, после чего мошенница перестала выходить на связь.

Роль Дорошина в ее задержании заключалась в том, что он с ходу назвал коллекционера, увлекающегося абстракционизмом и не гнушающегося приобретать работы с мутным провенансом, через которого следствию и удалось выйти на преступницу. Своим скромным вкладом полковник в отставке, разумеется, был доволен. Остальные слушали с интересом, даже грустная Татьяна.

Ужин закончился, Павла убирала со стола. Лена испытывала некоторую неловкость, что она не вызывается помогать, но ни за что на свете не отказалась бы от возможности услышать отчет Горелова о его поездке в Рыбинск, а потому просто составила тарелки к раковине в кухне, адресовала Павле извиняющуюся улыбку и присоединилась к мужу и Горелову в кабинете Эдуарда Киреева.

Бекетов пока не приехал, но сидеть в молчании было глупо.

– Давайте я пока расскажу о той части наших с мамой изысканий, которые касаются ценностей, что ищет злоумышленник, – предложил Вадим. – Эта часть, особенно в историческом плане, вряд ли так уж интересна следователю, которому нужно раскрыть убийство.

Он начал свой рассказ о генерале Токменеве, ценителе дорогостоящей посуды, коллекция которой была удостоена того, чтобы в начале двадцатого века появиться на страницах журнала «Старые годы».

– Сервизы? – удивленно воскликнула Лена. – Не живопись, не драгоценные камни, не золото?

– Столовое серебро, – уточнил Вадим Горелов. – Со слов моей матушки, но она в таких вещах не ошибается. Она заказала электронные копии нужного ей номера журнала в архиве Ленинской библиотеки, чтобы мы имели хотя бы примерное описание того, о чем идет речь. Но я не стал дожидаться. Приехал, чтобы завтра быть рядом с Ниной.

– Да, описание было бы нелишним, потому что с подобными вещами я никогда не сталкивался, – признал Дорошин. – Мой конек иконы и живопись. В столовом серебре я ничего не понимаю. И Эдик, как мне кажется, тоже не понимал.

Со столовым серебром и ничего не понимающим в нем Эдиком было связано что-то важное, но Лена не могла вспомнить, что именно.

– Вадим, а в усадьбе, которую вы купили, то есть в обеих усадьбах, вы не находили ничего подобного? – уточнила она.

Бизнесмен отрицательно покачал головой.

– Токменевку в 1918 году сожгли дотла. Купив ее, я сносил руины и выстраивал дом заново. Нет, в нем ничего не было. Совсем. Что касается комплекса в Рыбинске, то там здание сохранилось в первозданном виде, я его просто отреставрировал, но ничего ценного ни в особняке, ни во флигелях мы не нашли. Только портрет кисти Никанорова в подсобке в куче строительного мусора. И еще второй портрет, неизвестного мне мужчины, изрезанный ножом. Но об этом я уже рассказывал.

– Если Петр Токменев был одержим идеей вернуть свое наследство, украденное разорившимся дядюшкой, то почему не забрал из особняка свой же портрет? – задумчиво задала вопрос Лена.

– Это как раз понятно, – объяснил ей муж. – В его глазах портрет никакой ценностью не обладал. Его написал какой-то молодой, никому не известный художник по заказу ненавистного дяди. Зачем он был ему нужен? Прославился Никаноров гораздо позже. Да и вообще парень мог знать, что художник питает слабость к его сестре.

– Более того, Никаноров, скорее всего, был причастен к тому, что эта самая сестра спрятала их общее наследство, доступ к которому имела благодаря своим шашням с дядюшкой. Думаю, что Петр Токменев ненавидел мужа сестры так же сильно, как и ее саму. Вот и бросил написанную им картину в мусор. Хорошо еще, что не уничтожил.

Приехал Бекетов. Татьяна провела его в кабинет, где шушукалась троица доморощенных детективов, предложила чаю. Лена вызвалась помочь, потому что заставлять обслуживать себя было совсем уж некрасиво. Пока она накрывала и катила в кабинет чайный столик, Горелов ввел следователя в курс дела.

– Сервизы, – крякнул он. – Столовое серебро. Это вам не иголка в стоге сена. Если все сказанное не плод вашего богатого воображения, то найти все это под паркетом в одной из комнат совсем нетрудно. Обычный металлоискатель справится, если предметы действительно серебряные.

– Если бы это было так просто, охотник за токменевским наследством давно бы это сделал, – не согласился Дорошин. – Вспомните: дом довольно долго стоял пустым. Пока шел ремонт, Киреевы в нем не жили, а строительная бригада вряд ли оставалась тут на ночь. Обшарить все закоулки с металлоискателем можно не один раз, а несколько. Надо спросить у прораба, который вел ремонт, не замечал ли он чего-нибудь странного. Он, к счастью, работает сейчас у Кисловских, да и живет поблизости.

– Спрошу, – согласился Бекетов. – Завтра же оперативника отправлю к этому Галкину. А пока давайте-ка послушаем, удалось ли в архиве Рыбинска связать Токменевых-Леонтьевых с фигурантами нашего дела.

– Если коротко, то нет, не удалось, – сообщил Горелов, на которого устремились три пары внимательных глаз. – А если в подробностях, то слушайте.

Глава восьмая

Архивные документы, поднятые профессором Гореловой, подтверждали правдивость рассказа Павлы Киреевой. Действительно, прабабка ее деда Ольга Петровна Харитонова была нанята в дом адвоката Гавриила Леонтьева в качестве няни для его племянников, оставшихся круглыми сиротами.

У Ольги Петровны была дочь Ульяна, и благодаря метрическим книгам Галине Александровне легко удалось подтвердить всю родословную семьи, которая в итоге приводила к самой Павле и ее матери и тетке, продавшей картину с изображением Лизы Токменевой. Никаких дыр в рассказанной Павлой истории не нашлось.

После того как Ольга Петровна с Ульяной перебрались в Москву вслед за Лизой, в Рыбинске у них никого не осталось. Отец Ульяны погиб в Первую мировую войну, так же как и два брата Ольги Петровны, родители умерли. Так что Павла и ее мама со своей сестрой остались единственными представителями этой семьи. В Рыбинске они никогда не бывали и попасться там на глаза Невской и Горелову не могли. Ни у кого из этой троицы не было ни малейшего мотива избавляться от Нины и Вадима. Что ж, отрицательный результат – тоже результат.

Гриша Киреев в командировки в Рыбинск начал ездить только полтора года назад, до этого он ни разу не посещал этот город. Кроме того, Невская хорошо его знала, а Горелов тоже несколько раз видел, так что при случайной встрече легко бы узнал сразу.

Предки Екатерины Кисловской, родители которой покинули Рыбинск навсегда, когда ей исполнилось двенадцать лет, никакого отношения к роду Токменевых-Леонтьевых не имели. Несмотря на то что доставшийся Катерине в наследство от бабушки дом находился неподалеку от леонтьевской усадьбы, их генеалогические древа и жизненные пути никогда не пересекались. Если Кисловские и знали о существовании принадлежащего Елизавете Токменевой-Никаноровой клада, то точно не от семьи Екатерины.

Родители Гелены Волковой, до сих пор живущие в маленьком городе на Волге, ни к Токменевым, ни к Леонтьевым по происхождению никакого отношения не имели. Однако в домовой книге адвоката профессор Горелова нашла упоминание о проживании в усадьбе кухарки Матрены Терентьевой. До замужества Гелена носила фамилию Терентьева, и если это и было совпадением, то очень настораживающим.

– А Полетаев? – нетерпеливо спросила Лена.

Не давал ей покоя бывший управляющий усадьбой Гавриила Леонтьева. Горелов улыбнулся.

– Я не забыл про ваше напутствие, Елена. Моя мама подняла всю информацию и по нему тоже. Полетаев Николай Ильич родился в Рыбинске в 1876 году в семье приказчика рыбной лавки. Окончив гимназию, какое-то время работал в той же лавке, что и отец, затем был приглашен на открытую в 1899 году паровую мельницу купца Ефрема Калашникова, а в 1905 году перешел в усадьбу адвоката Леонтьева на должность управляющего.

Уже живя в доме Леонтьева, Полетаев женился на горничной Глафире Тимофеевой, и в этом браке у него родился сын Леонид. Сама же Глафира умерла в родах. Отец и сын Полетаевы занимали отдельный флигель, тот самый, в котором сейчас обустроил личные покои владелец отеля Вадим Горелов. После революции, ареста и смерти адвоката усадьбу национализировали и в ней расположили детский дом для беспризорников. Николай Полетаев какое-то время оставался в нем, работая дворником.

Он больше никогда не женился и других детей не имел. Умер в 1928 году в возрасте шестидесяти двух лет. Информации о судьбе его единственного сына Леонида в архиве не нашлось, что говорило только о том, что из Рыбинска он уехал до того, как женился, стал отцом или скончался. Куда именно он переехал, оставалось неизвестным. Конечно, ответ на этот вопрос могли дать другие российские архивы, вот только с какого города начинать поиски, оставалось неясным, а искать человека по всей стране все равно что иголку в стоге сена.

– Когда Полетаев скончался, Петру Токменеву было сорок два года, – задумчиво сказала Лена. – Он мог быть дружен с Леонидом, тот был младше его лет на пять-шесть, не такая уж большая разница, особенно в зрелом возрасте.

– Да, но это тоже ничего нам не дает, – возразил Горелов. – Петр погиб на фронте. Его жена и дочь после войны переехали в Ленинград.

– А почему именно туда? Почему не в Москву, где жила, и достаточно неплохо, их родственница Елизавета Никанорова? – снова задумалась Лена.

– Они могли и не знать о существовании подобного родства. Известно же, что Петр ненавидел свою сестру и с ней не общался.

– Возможно. И все же не дает ответа на вопрос, почему дочь Петра не отправилась на учебу в столицу. Москва гораздо ближе к Рыбинску, чем Ленинград. И все-таки она уехала именно туда. А что, если предположить, что именно в городе на Неве ранее обосновался Леонид Полетаев и именно к нему, как к близкому другу семьи, обратились мать и дочь Токменевы?

– Это не более чем домыслы, – резюмировал Дорошин. – Мы понятия не имеем, почему дочь Петра Токменева выбрала для учебы именно северную столицу и куда на самом деле переехал из Рыбинска Леонид Полетаев. В архивах Питера, конечно, поискать можно, но работа будет адова. Людей с таким именем и фамилией там тысячи.

– По крайней мере, мы точно знаем, что никто из привлекших наше внимание гостей Эдика в своей родословной Полетаевых не имеет. Также как и Токменевых-Леонтьевых, так что мы вытянули пустую карту. Мамино сидение в архивах и моя поездка в целом не дали нам никакой полезной информации. Не считая столового серебра, разумеется, – признал Горелов.

– Уже немало, – утешила его Лена.

У Горелова зазвонил телефон.

– Да, Мария, – ответил он, приняв звонок, и пояснил собравшимся: – Это управляющая отелем. Да, я понял, скинь список мне на электронную почту, я посмотрю. Прости, что пришлось вечером возвращаться на работу, но это действительно важно.

Лена поняла, что речь идет о списке гостей, которые жили в отеле Горелова в одно время с Ниной Невской и ее мужем. Затаив дыхание, она наблюдала, как Вадим, закончив разговор, проверяет в телефоне почту. Очень развитым у нее седьмым чувством она знала, что они сейчас услышат что-то весьма интересное. И не ошиблась.

В сентябре 2020 года, в одно время с Невскими, в бывшей усадьбе адвоката Леонтьева останавливался Петр Волков, по любопытному совпадению тоже адвокат, бывший одноклассник Эдуарда Киреева по художественной школе и муж балерины Гелены, в девичестве Терентьевой. Уже вторая потянутая ими ниточка приводила именно к нему.

Бекетов и Дорошин не сразу поняли, о чем идет речь. Пришлось быстро объяснить, что причину, по которой напали на Нину и влезли в комнату Вадима, стоит искать в 2020 году, и показать список гостей гостиницы. Следователь внимательно изучил его и стал предельно серьезен.

– Допустим, что Петр Волков каким-то образом узнал, что адвокат Леонтьев украл наследство своих племянников. Возможно, в семье его жены хранился какой-то свидетельствующий об этом документ, которому они не придавали особого значения, а вот Волков отнесся к нему максимально серьезно. Он поехал в Рыбинск, поселился в доме Леонтьева, в котором, к счастью, теперь находился отель, чтобы собирать информацию, – начал размышлять вслух он.

– Там было нечего собирать, – пожал плечами Горелов. – Когда я купил усадьбу, основной дом находился в весьма плачевном состоянии. Тот флигель, в котором жил управляющий, тоже, а второй флигель и вовсе был разрушен. Если бы там был спрятан клад, то его бы нашли во время ремонта. Ну, и не искали бы сейчас в доме, в котором мы с вами находимся. В том-то вся и фишка, что в усадьбе ничего не было.

– Но Волков-то не мог об этом знать. Он приехал в отель и неожиданно стал свидетелем ситуации с картиной. И когда увидел вас с Невской на юбилее Киреева, испугался, что вы вспомните о том, что он был в Рыбинске.

– И что? Был и был, – не понял Горелов. – Прошло без малого четыре года. Почему нас должно было насторожить его присутствие в отеле? Приехал человек в командировку. Он, как мы знаем, постоянно туда ездит.

– У него в Рыбинске родители жены.

– Ну и что? Может, он с ними не очень ладит, что неудивительно, учитывая их с Геленой разницу в возрасте. Предпочитает останавливаться в отеле.

– Чисто теоретически Волков, не найдя в Рыбинске следов того, что искал, мог продолжить изыскания и узнать о том, что племянница Леонтьева стала женой художника Никанорова. Он начал крутиться уже вокруг этого дома, пугать его владельцев, чтобы заставить их переехать, а потом узнал, что те продали дом его хорошему другу Эдуарду Кирееву, – подхватил нить рассуждений Дорошин.

Лена внимательно слушала мужа. Обычно он никогда не разменивался на глупости и банальности, умело очищая истину от налипшей на нее шелухи.

– Помните, Татьяна нам сказала, что после того, как Волков бросил свою первую жену, Эдик перестал с ним общаться? – воскликнула она. – Они помирились через какое-то время. А не тогда ли, когда Киреевы купили этот дом и Волков об этом узнал?

– Хорошо. Он начал вести поиски, пробираясь в дом, Эдик встревожился. Допустим, он застукал Волкова в галерее в ночь после юбилея и тот его убил. Все это с большой натяжкой, но можно объяснить. Зачем ему нападать на Нину и влезать в мою комнату, объяснить невозможно. Как и ответить на вопрос: зачем Волкову убивать Владимира Невского? Нет, ребята, что-то тут не клеится, – убежденно заявил Горелов.

– Попробую пойти процессуальным путем, вызвать Петра Волкова на официальную беседу в следственный комитет и задать ему эти вопросы, – ответил Бекетов.

На том участники импровизированного совещания и разошлись, вернувшись к остальным обитателям дома Киреевых, сидевшим в гостиной. Кроме Татьяны и Гриши с Павлой, там находилась изящная дама под пятьдесят, с короткой стрижкой на седеющих волосах и в стильном легком брючном костюме.

– Знакомьтесь, – на правах хозяйки представила ее Татьяна, – это моя приятельница Ирина. Волкова.

Волкова? Первая жена Петра, от которой его увела разлучница Гелена? Лена с интересом разглядывала сидящую перед ней незнакомку. Та смотрела на вошедших в комнату благожелательно, хотя и равнодушно. Интересно, и что ей тут понадобилось?

– Я приехала выразить Татьяне свои соболезнования, – ответила на незаданный вопрос Волкова. – Эдик был хорошим человеком, очень порядочным. Он и Татьяна очень меня поддержали в трудный для меня момент, поэтому я сочла своим долгом приехать сюда.

– А почему не сразу? С момента гибели Эдуарда Николаевича прошла уже неделя, – жестко спросил следователь.

Татьяна вздрогнула, и Лена в очередной раз подумала, что есть профессии, в которых приходится ограничивать врожденное чувство такта.

– Я была в отъезде. В отпуске, – все так же благожелательно откликнулась гостья. – Мне и юбилей пришлось пропустить по этой же причине. Путевку купила давно, и я не стала ее отменять, узнав о назначенной дате торжества.

– Если бы не отпуск, вы бы пришли на юбилей? Вас бы не смутило присутствие на нем своего бывшего мужа? – не останавливался Бекетов.

– Ничуть. Меня больше не волнует ничто, связанное с моим бывшим мужем. – Голос Волковой звучал ровно. – Мне кажется, что он на нашей встрече, если бы она, конечно, случилась, нервничал бы гораздо больше.

– И где вы отдыхали?

– На Мальдивах. – Женщина широко улыбнулась. – Сделала себе подарок на присвоение мне звания профессора. Заслужила голубой океан, белый песок и ласковое солнце. А почему вас это интересует?

– Потому что вы лжете, – так же широко улыбнулся следователь. – Возможно, вы действительно отдыхали на Мальдивах, но совершенно точно вернулись оттуда к назначенному по поводу юбилея празднеству. Более того, вы приехали сюда, на Сокол, в тот вечер.

Ирина изменилась в лице.

– С чего вы это взяли?

– С того, что вы есть на одной из фотографий, сделанных приглашенным на юбилей фотографом.

Фотографии. Точно же! Лена совсем про них забыла. Она вспомнила яркие вспышки камеры, бившие ей в глаза и усиливавшие навалившуюся на нее в тот вечер головную боль, и у нее снова заломило висок. Фотографии. На них видно, кто где стоял и кто с кем разговаривал, а значит, просмотрев все, можно увидеть какие-то детали, которые не всплыли в памяти сами по себе. Интересно, можно их получить или в интересах следствия Бекетов распорядился не отдавать фотографии заказчику.

Она собралась задать Бекетову этот вопрос, но тут до нее полностью дошел смысл сказанного им. Ирина Волкова запечатлена на фотографиях с того вечера? Но ее же не было на юбилее. В этом Лена могла поручиться, потому что, несмотря на терзавшую ее головную боль, обладала отличной зрительной памятью.

Между тем из Ирины Волковой, казалось, выпустили весь воздух. Она сейчас была похожа на спущенный воздушный шарик, бесформенной мягкой тряпочкой лежащий в кресле.

– Как я могла оказаться на фотографии? – слабым голосом спросила она у Бекетова. – Я не заходила на участок. Не хотела попадаться на глаза.

– Девушка-фотограф в какой-то момент вышла на улицу, чтобы забрать в машине дополнительную карту памяти, – любезно ответил Бекетов. – Часть гостей оказалась там одновременно с ней. Одна семья уезжала самой первой, а другие отправились их провожать и попросили фотографа сделать общую фотографию. На улице, не в саду. Вы, госпожа Волкова, отчетливо видны на заднем плане. В этом же костюме.

Ирина машинально разгладила на коленях тонкую льняную ткань.

– Итак, что вы тут делали? Напомню, в день убийства. Только правду, пожалуйста. Как мы все уже поняли, врать вы не особо умеете.

Волкова судорожно вздохнула.

– Можно попросить воды?

Татьяна не отреагировала на просьбу приятельницы, словно и не слышала ее. Взгляд ее был прикован к лицу Ирины, словно Киреева ждала от той какого-то откровения, способного пролить свет на разгадку убийства Эдика. Лена сходила на кухню, достала из холодильника бутылку газированной воды, принесла ее в гостиную вместе со стаканом, поставила на столик перед Ириной. Та дрожащими руками сорвала с бутылки колпачок, налила воду в стакан, расплескивая ее на полированную поверхность и свои обтянутые льном колени, сделала несколько жадных глотков.

– Я не собиралась идти на юбилей, – сказала она. – Не могла представить, как выдержу тот вечер в непосредственной близости от Петьки и его пассии. Планируя отпуск, я специально выбрала даты так, чтобы в день рождения Эдика оказаться не в Москве. Но широкомасштабное празднование назначили неделей позже. Я вернулась домой накануне, но просто никому об этом не сказала.

– И все-таки отправились сюда?

– Мне нужно было их увидеть. Петра и его жену. Мне рассказали, что у них в последнее время не ладятся отношения. Что Гелена завела любовника. Я хотела убедиться, что Петя страдает. Так же, как страдала я, когда он меня бросил. Я приехала сюда, чтобы незаметно понаблюдать через живую изгородь.

– И что именно вы видели?

Ирина снова жадно попила воды.

– Не так уж и много. Я отметила, что Петя много пьет. Он действительно выглядел постаревшим и измученным. Его красотка, как всегда, блистала, привлекая к себе всеобщее внимание, а потом ушла в дом, и ее не было какое-то время. Потом она выскочила на улицу вся в слезах, устроила истерику, требовала, чтобы они немедленно уехали домой. Я поспешила уйти. Боялась, что они, выйдя из калитки, меня заметят. Я была вполне удовлетворена увиденным.

– Больше ничего?

Ирина задумалась.

– Не знаю. Пока Гелена была в доме, а Петя оставался в саду без нее, он с кем-то говорил по телефону. Он для этого отошел практически к самой изгороди, с другой стороны которой стояла я, так что мне пришлось даже присесть. В голове мелькнула мысль, что он сейчас меня заметит, хотя кусты со стороны улицы густые, плотные, если не раздвигать ветки руками, то ничего не видно.

– Вы слышали его разговор?

Ирина густо покраснела.

– Я не специально подслушивала. Просто так получилось, что нас разделяло менее метра густой растительности. Я не знаю, с кем он разговаривал. Петя обращался к собеседнику «Олег Сергеевич» и просил в ходе экспертизы не занижать изначально озвученную покупателю цену.

– Экспертизы чего?

Волкова пожала плечами:

– Я не знаю. Речь шла о каком-то старинном сервизе.

* * *

Пазл потихоньку складывался. И вырисовывающаяся общая картина выглядела крайне плачевно для адвоката Петра Волкова. Мало того, что он был в Рыбинске в одно время с Невскими, так еще, получается, знал о старинном сервизе из наследства Лизы Токменевой, который спрятали в доме. Знал и в самое ближайшее время собирался его забрать. Ничем другим не объяснялся его телефонный разговор. Как можно представить на экспертизу то, чего у тебя нет?

Если предположить, что Волков вернулся, чтобы забрать сервиз в ночь после торжества, то он вполне мог наткнуться в мастерской на ночевавшего там Эдика и убить его.

– Глупости все это, – мрачно сказал Дорошин, когда следователь Бекетов, отпустивший Ирину Волкову восвояси, озвучил свои мысли. – Такое чувство, что мы пытаемся сложить пазл из частей, относящихся к разным картинкам. Они перемешаны, и мы не можем понять, что к чему относится.

– Да почему же глупости? – удивился Бекетов.

– Да потому, Владимир Николаевич, что Волкову не было никакой нужды четыре года назад убивать Владимира Невского. И сейчас нападать на Нину и Вадима у него тоже мотива нет.

– А если Владимир Невский привлек его внимание сходством с Петром Токменевым? Если он понял, что Невский его потомок, и поехал в Питер в поисках следов, ведущих к наследству? Встретился там с Петром, проговорился ему о существовании сокровища, тот его и убил, чтобы избавиться от конкурента. Так могло быть?

– Могло, – немного подумав, согласился Дорошин. – Нина говорила, что по возвращении из Рыбинска ее муж горел желанием узнать как можно больше о мальчике, изображенном на портрете. Он мог выйти на историю о спрятанных ценностях, а потому стал для других их искателей угрозой. Но на Нину он зачем напал?

– Она могла неосознанно что-то видеть или слышать. Тогда, в 2020-м, когда Волков встречался с ее мужем. Не исключено, что именно он заявился к ней под видом похоронного агента. И сейчас попытался от нее избавиться, чтобы она его не опознала.

– Нет, не сходится, – подумав, сообщил Дорошин. – Волковы пришли в самом начале вечера, Нина прекрасно их видела, и у нее было время, чтобы узнать или не узнать Петра. Более того, в конце вечеринки Гелена устроила некрасивую сцену, невольно привлекая внимание всех собравшихся. Не было ни малейшего шанса, что Нина их не заметила. Если она не опознала Волкова сразу, то дальше ему уже точно ничего не угрожало.

– И ко мне в комнату он зачем залезал? – поддержал Горелов. – Я его уж совершенно точно не мог выдать, потому что до этого вечера никогда в жизни не видел. Нет, Владимир Николаевич, вы как хотите, а Виктор прав. Это все части из разных конструкторов. Ничего стоящего мы из них не соберем.

– Посмотрим, – подытожил их невольный спор следователь. – Завтра вызову этого Волкова и допрошу его, многое станет ясным.

– Я не верю, – тихо сказала Татьяна и, глядя в обращенные к ней лица собравшихся, пояснила: – Я не верю, что Петя мог убить Эдика. Они с детства дружили, понимаете? Но дело даже не в этом. Дело в характере. Для того чтобы убить, нужно обладать недюжинной силой духа. А у Пети никогда не было никакой силы. Он слабый человек. С детства таким был. И к Гелене ушел от слабости. Это же очевидно.

– В экстренной ситуации и слабый человек способен нанести удар такой мощи, которую в нем и не подозревали, – мягко сказала Елена Золотарева. – Отчаяние слабого – очень страшная вещь, уж поверьте мне. Но в остальном я, пожалуй, соглашусь со своим мужем и с Татьяной. Я тоже не верю, что убийца Петр Волков.

– Почему? – с любопытством спросил у нее Бекетов. – На чем основаны ваши сомнения?

– Не знаю. Наверное, на интуиции, – спокойно ответила Лена. – Она у меня неплохо развита. Как оказалось.

– Я вот еще чего не могу понять, – задумчиво сказал Горелов. – Пусть Волков или какой-то другой убийца узнали о том, где именно находится сервиз или что они там еще ищут. Но зачем ему назначать кражу на ночь сразу после торжества, когда в доме полно гостей и шанс, что его услышат или увидят, стократно возрастает? Это столовое серебро годами хранилось где-то в доме. Можно подождать еще пару дней, пока мы все уедем, потом выбрать момент, когда хозяева уйдут на работу, пробраться в пустой дом и забрать все, что хочется. К чему такой необоснованный риск?

– Посмотрим, – повторил следователь. – Думаю, что уже завтра мы получим ответ если не на все, то на очень многие вопросы.

На том и разошлись по своим комнатам, проводив Бекетова. Ночь прошла спокойно, хотя Лена то и дело просыпалась от малейшего шороха. Все ей казалось, что в комнату Горелова снова лезет убийца и их с мужем долг его спасти. Дорошин, не подозревая о своем долге, спал рядом безмятежным сном младенца, словно происходящее ни в коей степени не лишало его спокойствия.

Лена знала, что муж сильно и искренне скорбит по своему погибшему другу, и радовалась, что на состоянии здоровья и нервной системе это горе никак не отражается. Вот и хорошо. Вот и славно.

* * *

Рано утром Горелов выпил кофе и отправился в больницу, к Нине.

– Вы позвоните, Вадим, когда станет известно, что и как, – попросила Лена. – Мне Нина очень симпатична. Хотелось бы, чтобы она быстрее поправилась.

– Позвоню, – пообещал он. – И вы позвоните тоже.

Лена прекрасно понимала, что он имеет в виду. Бекетов обещал сегодня прислать специалистов с металлодетектором. Если в доме Киреевых находится клад, спрятанный художником Никаноровым и его женой, пора его найти, чтобы опередить охотящегося за ним преступника.

В десять утра в доме появился одетый в военную форму специалист, приступивший к работе. За несколько часов он обследовал полы во всех комнатах на первом и втором этажах, а также мастерскую и даже подвал. Детектор сработал один раз, в гостиной, неподалеку от стены в углу, сразу за креслом. С разрешения Татьяны вскрыли паркет и обнаружили завалившуюся в щель у отошедшего плинтуса потемневшую серебряную чайную ложку. И все.

– Может, еще стены проверить? – с сомнением в голосе спросил Гриша.

Киреева-младшего настолько увлекла процедура кладоискательства, что он ради того, чтобы наблюдать за работой с металлодетектором, отпросился на сегодня с работы. Татьяна его за это отругала. Теперь, когда главного добытчика в их семье не стало, Гришина зарплата была крайне необходимым подспорьем для жизни его жены и детей, а потому потерять работу или доверие начальства молодой человек не мог.

– Не переживай за него, Таня, – мягко сказала Елена. – Гриша серьезный и ответственный, он вытянет и выдюжит, даже не сомневайся.

– Я не сомневаюсь, я за него переживаю, – с тяжелым вздохом ответила Татьяна. – Не подумай, он и раньше был вполне самостоятельным, деньги с отца не тянул. Живут они с Павлой по средствам. Так, как могут себе позволить. Но одно дело знать, что за твоей спиной есть отец, к которому всегда можно обратиться за помощью в трудную минуту, и другое – идти по жизни совсем одному. Гриша очень тяжело переживает уход отца. Я-то знаю. Просто он у нас такой сдержанный, никогда не поймешь, что скрывается за этой невозмутимостью. Но ему горько и больно. И страшно.

И вот сейчас именно Гриша предлагал обследовать еще и стены, предполагая, что клад может быть замурован в одной из них.

– Бесперспективно, – оценил предложение Дорошин. – Нигде в доме нет стен толщиной в несколько метров. Все перегородки вполне себе стандартные, а ищем мы ящики с посудой, не деньги и не драгоценности. Так что в стену их не вмонтируешь.

На мгновение он запнулся, словно в голову ему пришла какая-то мысль, такая неожиданная, что он даже головой мотнул.

– Что? – шепотом спросила Лена, хорошо знавшая своего мужа.

– Да нет, ничего. Глупость какая-то.

Елена Золотарева хотела сказать, что даже глупости сейчас лучше проговаривать вслух, но не успела, потому что у нее зазвонил телефон. Горелов.

– Да, Вадим.

– Нина пришла в себя. – Голос бизнесмена в трубке дрожал от избытка эмоций. – Они вывели ее из искусственной комы. Слышите, Елена? Она очнулась и даже ответила врачам на несколько вопросов. Она помнит, как ее зовут, понимает, что находится в Москве, и сразу спросила про сына. С ней все в порядке, Елена.

– Я очень рада, – искренне ответила она. – Вас к ней пустили? Вы смогли поговорить?

– Нет, это же реанимация. Туда пускают только родственников. – В голосе Горелова зазвучала досада. – Но врачи сказали, если будет положительная динамика, то еще через пару дней Нину переведут в палату. Разумеется, я оплачу самую комфортную, и вот там ее можно будет проведать.

– А следователь? К ней кто-нибудь приходил из полиции или следственного комитета?

– Нет, врачи сегодня никого к ней не пустят. По крайней мере, до вечера. Сейчас она снова спит. Но просто спит, Елена. Это такое счастье!

Пока она разговаривала, Дорошин выпустил на улицу специалиста с детектором, вернулся в дом в задумчивости, обнял жену, закончившую разговор.

– Как там Нина?

– Все хорошо. Пришла в себя. Правда, раньше вечера допросить ее не смогут.

– Ничего. Полдня туда, полдня сюда ничего не решают.

– Вить, – Лена вывернулась из мужниных объятий, закинула руки ему на шею и посмотрела в глаза, – вдруг никакого клада нет? Ведь могли же Никаноровы просто потратить все, что вывезли из Рыбинска. Они много лет жили на широкую ногу, даже после того, как Никаноров впал в опалу. Если какие-то сервизы были, они могли потихоньку все продать. Иначе почему мы ничего не нашли? Может быть, ничего нет и Эдик погиб просто так?

– Он в любом случае погиб просто так, – жестко ответил Дорошин. – Он не занимался кладоискательством, более того, он вообще не имел понятия, что именно у них с Татьяной ищут. Но что-то ценное в доме есть. Это несомненно. Преступник целеустремленно идет к своей цели. Я бы даже сказал, методично. Раз за разом убирая на своем пути все возникающие преграды. Он уверен, что токменевское наследство существует.

– Тогда где оно может быть спрятано?

– Да черт его знает, – пожал плечами Дорошин. – Может, в землю закопано. Участок-то большой. Но думаю, что наш гость за пару часов управится.

Через окно Лена увидела, как теперь человек с металлоискателем обследует землю в саду.

– А если нет?

– Значит, будем думать дальше.

Однако поиск в саду ничего не дал. Закончивший работу специалист доложил об этом руководству, попрощался со всеми и уехал. По Гришиному лицу Лена прочитала, что он разочарован. На мгновение мелькнула мысль, что это он может стоять за поиском сокровищ, и тут же ушла. Нет, она сама говорила Татьяне, что ее сын – отличный парень. Не мог он убить собственного отца, не мог.

К ужину вернулся Горелов, которого выгнали из-под дверей реанимации, велев приходить утром. Приехал и Бекетов, уставший и злой. Четверка опять уединилась в кабинете. Следователь рассказал, что Петр Волков держался спокойно. Будучи адвокатом, осведомился, в качестве кого вызван на допрос, когда услышал, что в качестве свидетеля, улыбнулся.

– Вот наглец, – не выдержал Горелов. – А почему вы ему не сказали, что он подозреваемый?

Дорошин вздохнул.

– Видите ли, Вадим, подозреваемым человек становится только в четырех случаях. Первый – это если в отношении него возбуждено уголовное дело. В случае с Волковым это не так. Второй – если он был задержан в соответствии со статьями 91 и 92 Уголовного кодекса. Однако, если я правильно понимаю, нашего фигуранта никто не задерживал. Да, Владимир Николаевич?

Бекетов отрицательно покачал головой.

– Значит, я прав. Третий вариант – если бы к Волкову была применена мера пресечения до предъявления обвинения в соответствии со статьей 100 УК. Но и это не наш случай. И четвертая возможность – это вручение уведомления о подозрении в совершении преступления.

– Так и надо было вручить это уведомление. Мы же его подозреваем. Точнее, вы.

– Все улики, которые у нас есть, косвенные, – сообщил Бекетов. – Да это и не улики вовсе. Наезды в Рыбинск, визит в гостиницу, девичья фамилия жены, телефонный разговор про сервиз. Наш подозреваемый, который официально вовсе не подозреваемый, опытный адвокат. Да он бы от меня мокрого места не оставил, попробуй я вручить ему уведомление о подозрении.

– И что? Как свидетель, он отказался от показаний, уверяя, что ничего не видел и не знает?

– Нет, спокойно и довольно откровенно ответил на все мои вопросы, хотя и не понимал, почему я интересуюсь его командировками в Рыбинск. У меня сложилось впечатление, что ему совершенно нечего скрывать. Или он талантливо играет, что, конечно, тоже не исключено.

– И что именно он рассказал? – не вытерпела Лена.

– В Рыбинске у него живет клиент, с которым он много лет сотрудничает. Поэтому командировки туда периодически случаются. Если он ездит туда один, без жены, то останавливается в отелях, потому что Терентьевы, родители его Гелены, от их брака не в восторге. Обычно выбирает отель на Введенской, потому что любит вид из окна на реку. В тот визит там не было мест. Мол, поэтому и остановился в «Усадьбе». О том, что гостиница принадлежит вам, господин Горелов, он вообще не знал, да и вас до юбилейного вечера никогда не видел.

– Я тоже его не видел, – буркнул Вадим. – И ничуть бы не расстроился, если бы не знал и дальше.

– Ни о каком наследстве Токменевых господин Волков, по его словам, никогда не слышал, как и о том, что какие-то предки его жены работали в доме адвоката Леонтьева. В этом месте нашей беседы он выглядел непритворно удивленным тем, что следователя, ведущего дело об убийстве Эдуарда Киреева, могут интересовать события, как он выразился, дремучей древности.

– И вы ему поверили? – спросил Горелов.

– Вера – понятие иррациональное, – покачал головой Бекетов. – А я по роду своей деятельности привык опираться на факты. А они таковы, что на момент покушения на Невскую Петр Волков находился в служебной командировке в Петрозаводске. И в последующую ночь, когда злоумышленник залезал в вашу, Вадим, комнату, тоже. Это подтверждает персонал гостиницы, в которой он останавливался. В Москву он прилетел на следующее утро, и регистрация на рейс в наличии. Кстати, я на всякий случай проверил, где находился Волков в день убийства Владимира Невского. Отдыхал на сказочном Бали, вместе со своей красавицей-женой. Так что алиби у него отсутствует только на ту ночь, когда убили Киреева. Точнее, его алиби подтверждает только жена, что можно не принимать во внимание. Но все остальные нападения он точно совершить не мог.

– А сервиз? Тот, разговор о котором слышала Ирина Волкова.

– Тут любопытно, – Бекетов усмехнулся, – и очень точно характеризует морально-деловые качества ее бывшего мужа. Один из постоянных клиентов Волкова решил приобрести антикварный сервиз для своего дома. Волков, как поверенный в делах, обеспечивал юридическую чистоту сделки. Ну и за спиной клиента сговорился с владельцем сервиза о том, что они завысят цену процентов на десять и эту сумму распилят между собой. Однако покупатель оказался недоверчивым и решил провести экспертизу. Вот ушлый Волков и пытался договориться с экспертом, чтобы тот не снижал заранее названную цену.

– Нашел место, – хмыкнул Горелов. – На юбилее. «Ни сна, ни отдыха измученной душе», как говорится. И во сколько оценивалась покупка, чтобы имело смысл пилить пополам десять процентов стоимости? Насколько антикварен этот самый сервиз?

– Я уточнил, – невозмутимо ответил Бекетов. – Не надо сомневаться в моем профессионализме. Более того, еще и поговорил с продавцом. Сервиз из мейсенского фарфора с росписью и золочением. Произведен в Германии в сороковых годах двадцатого века. Столовый, на двенадцать персон. С рисунком «Галантная сцена по мотивам Ватто». Состоит из семидесяти двух предметов. Ну, сами знаете… Тарелки глубокие, мелкие, закусочные, пирожковые, всякие блюда разных диаметров, селедочницы, супница, салатница, горчичница и прочие солонки и емкости для хрена. Все в отличном состоянии. Продавец хотел получить за него два с половиной миллиона рублей, изначально выставив на продажу за два миллиона шестьсот шестьдесят тысяч.

– Оставил место для торга, – понимающе добавил внимательно слушающий Дорошин.

– Именно так. Однако господин Волков предложил назвать покупателю сумму в два миллиона девятьсот тысяч, чтобы после торга скинуть ее на стольник. Из получившейся цены в два восемьсот он был готов отдать продавцу два миллиона пятьсот пятьдесят тысяч, а двести пятьдесят оставить себе.

– Понятно. Мелочь по карманам тырит, – отметил Горелов.

– Не такая уж и мелочь. Жена-балерина недешево обходится в хозяйстве. Даже адвокату.

Информация о сервизе Лену заинтересовала. Было в ней что-то важное, однако сосредоточиться на промелькнувшей у нее мысли она не успела.

– Это явно не тот сервиз, который мы ищем, – ворвался в ее размышления голос мужа. – Мейсенский фарфор сороковых годов двадцатого века никак не мог входить в наследство Токменевых, скончавшихся много раньше. Но цена впечатляет, конечно. Если этот сервиз готовы купить почти за три миллиона, то сколько же стоит столовое серебро и посуда девятнадцатого века?

Ну да. Сервиз не тот, а значит, не имеет отношения к убийству Эдика. Лена вздохнула.

– А Михаил Галкин? Вы обещали поговорить с прорабом, который вел ремонт в этом доме, – напомнила она следователю. – За те десять месяцев, на протяжении которых он бывал здесь ежедневно, ничего подозрительного не происходило? Или вы из-за допроса Волкова не успели добраться и до Галкина тоже?

Бекетов посмотрел на нее с укоризной.

– Разумеется успел. Но этот прораб ничего не видел и не слышал. За то время, что шел ремонт, ничего странного он не заметил. Пару раз заглядывали разные соседи, в том числе Кисловские. По их словам, хотели посмотреть на строительные решения. Галкин их на объект пускал, даже хозяев в известность не ставил. Мол, что плохого, если люди посмотрят на используемые при ремонте материалы, да еще и в пустом доме? В случае Кисловских, к слову, это закончилось тем, что они наняли ту же бригаду на работу. Так что ремонтникам от таких визитов действительно сплошная выгода. Никто никаких поисков в доме не вел. По крайней мере, во время пребывания там бригады.

– Но на ночь же они там не оставались? – уточнил Дорошин.

– Нет. Работы велись с девяти утра до семи-восьми часов вечера, после чего рабочие расходились по домам. Они все местные, не мигранты. Просто работяги, приехавшие из других городов и снимающие на паях четырехкомнатную квартиру на окраине. Кроме Галкина, который живет поблизости. Ему новые объекты именно в поселке художников выгоднее всего. Не надо тратить время на дорогу. Именно поэтому он оставался здесь, в доме, позже других, доделывая какие-то мелочи, требующие не мастерства, а въедливости. Но с восьми вечера и до утра дом оставался пустым.

– И забраться в него мог кто угодно.

– Никто в него не забирался, – уныло сказала Лена. – Иначе не было бы необходимости искать в нем что-то сейчас. А именно эти поиски и встревожили Эдика. Мы опять уперлись в стену. Нет ни одного подозреваемого, ни улик, ни доказательств.

– Не совсем так, – не согласился муж. – По крайней мере, мы смогли точно установить, что именно ищут. Из-за чего весь этот сыр-бор. А все остальное обязательно распутается. В любом следствии всегда есть период накопления тумана, но рано или поздно он рассеивается. Правда, Владимир Николаевич?

– Точно, – подтвердил Бекетов. – Мы знаем, что именно ищет преступник и что это что-то должно быть здесь, в доме. А значит, рано или поздно он обязательно повторит свою попытку. И наша задача ее ускорить.

– А как? – спросила Лена.

Муж ласково улыбнулся ей.

– Что-то ты стала недогадливой, моя дорогая сыщица. Ловлей на живца, разумеется. Нам надо распустить слух, что мы узнали о том, что в доме спрятан клад, и вот-вот его найдем.

Глава девятая

Сначала была полная чернота, такая густая и вязкая, что от нее не было спасения. Вот просто ни малейшего шанса. При этом спасаться совершенно не хотелось. В этой губительной, Нина это знала, черноте не существовало ни боли, ни тревоги, ни тоски. Она манила к себе, как пропасть.

Нина однажды испытала это чувство неукротимого желания сделать шаг, всего один маленький шажок с обрыва, на котором они стояли вместе с Володей. Они тогда впервые поехали отдыхать одни, без Никиты, оставив пятилетнего сына Володиной маме, и выбрали Дагестан. В то время еще не обжитой туристами, необорудованный и оттого особенно привлекательный.

Первую неделю они уходили с пляжа только поесть и переночевать, вот как соскучились по морю. Но потом пляжный отдых потихоньку приелся, как приедается все хорошее и очень любимое, и Володя предложил скататься до Сулакского каньона.

Располагался он не так уж и далеко от Махачкалы, всего-то часа полтора езды от того места, где они сняли комнату на побережье. Никогда до этого Нина про этот каньон и слыхом не слыхивала. Володя утверждал, что он один из глубочайших в мире, по крайней мере, точно глубже Великого каньона в Колорадо.

Смотровая площадка, на которую они тогда пришли, чтобы с высоты посмотреть на речку Сулак, была совершенно ничем не огорожена. Она представляла собой огромный, висящий над пропастью камень, внизу тонкой ленточкой вилась река. Вода в ней сверху казалась изумрудной, и все-таки от того, что под ногами не менее шестидесяти метров, Нине тогда казалось, что сразу под камнем, на котором она стояла, разливалась та самая смертельная чернота, в губительности которой крылось что-то привлекательное.

Один неверный шаг или коварный порыв ветра – и все могло кончиться. Думать об этом было жутко и сладостно одновременно. И Нина маленькими шажками дошла до самого края камня и застыла, борясь с искушением шагнуть в черную пустоту. Володя тогда, видимо, что-то почувствовал, потому что резко отдернул ее от обрыва, и они поехали обратно, не задерживаясь более.

Вот и сейчас чернота, поглотившая Нину, казалась сродни той, сулакской, только она совершенно не хотела отпускать, мягко покачивая Нину, и та, словно на волнах, опускалась вниз и взмывала вверх, впервые за три с половиной года, прошедшие со дня смерти мужа, чувствуя себя совершенно безмятежно.

Потом появился цвет. В голове и в глазах, хоть они и были закрыты, все время мелькали радужные круги, какие возникают при попадании бензина в лужу. Они сходились и расходились, кружились, вызывая головокружение и тошноту, и Нина пыталась кричать, чтобы их отогнать и снова оказаться в спасительной черноте.

Из горла вырывался только жалобный стон, ничего больше, но она об этом не знала. Круги становились все больше и ярче, соединяясь и сливаясь в одно большое разноцветное пятно. В этом пятне отчетливо выделялись семь цветов, последовательно сменявших друг друга. Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый.

– Каждый охотник желает знать, – послушно забормотала она, не осознавая, что губы у нее шевелятся, но не издают ни звука.

– Что, Ниночка? Что ты сказала? – Ей послышалось или эти слова действительно предназначались ей?

Она никак не могла понять, кто с ней говорит. Кто обращается по имени. Мама? Сын? Свекровь? Новый знакомый, Вадим Горелов, такой опасный и привлекательный одновременно? Или покойный муж? И что это значит, что она тоже умерла?

Радужное пятно вдруг в одночасье превратилось в белое. В этом не было ничего удивительного, ведь всем известно, что белый свет при прохождении через призму превращается в радугу из семи цветных полос, которую Ньютон назван спектром. Каждый школьник, добравшийся на пути освоения наук к физике, знает, что это явление называется дисперсией. Нина говорила своим ученикам десятки раз, что оно объясняется зависимостью показателя преломления и скорости света в веществе от частоты или длины световой волны.

Белизна слепила, и Нина вдруг осознала, что смотрит в потолок. Белый-белый. Она чуть скосила глаза, увидела склонившееся над ней мужское лицо, совершенно незнакомое. Лицо смотрело с интересом, к которому примешивалась легкая тревога. На мужчине хлопковая рубашка цвета морской волны с треугольным вырезом, в котором курчавились темные волосы, и медицинская шапочка такого же цвета. Так. Это же врач.

– Очнулась, – с удовлетворением отметил тот. – Что с давлением?

Нина снова покосилась по сторонам, отметив неимоверное количество медицинских приборов, которым она не знала названия. На большом мониторе мигали какие-то цифры, но наклонившийся над ней человек смотрел не на него, а ей в лицо. От монитора к ней, Нине, тянулись какие-то трубки. Значит, она в больнице.

– Растет. Уже восемьдесят на шестьдесят. Пульс шестьдесят пять.

Отвечающий голос был женским, и Нина мимолетно осознала, что это, видимо, медсестра. И как она сюда попала? Ответ на этот вопрос всплыл в глубинах сознания. На Нину навалились запахи и картинки цветущего весеннего сада. Да, она во дворе дома Киреевых, сидела на качелях, а потом раздался звук крадущихся шагов, да-да, гравий скрипел под ногами, а потом звук стих, потому что идущий по дорожке человек ступил на траву.

Она повернулась, чтобы посмотреть, кто это, но не успела ничего понять. Человек уже близко, совсем рядом, он поднял руку и обрушил Нине на голову удар, а потом наступила та самая чернота, в которой она так хорошо обустроилась. Интересно, и сколько времени она была без сознания?

– Пошевелите пальцами рук, – требовательно велел мужской голос.

Нина послушно несколько раз сжала и разжала кулаки.

– Отлично. Вы умница. А теперь ног.

Она с подозрением уставилась в лицо наклонившемуся над ней врачу. Он что, издевается?

– Я не издеваюсь. – Он правильно оценил ее взгляд. – Мне необходимо дать оценку неврологическому ответу после вашего пробуждения. Оценить ваше состояние. Понимаете?

Нина тут же устыдилась, что мешает человеку работать, и зашевелила пальцами на ногах, вспоминая состояние своего педикюра, к которому сейчас было приковано все внимание собравшихся в помещении людей.

– Хорошо. Спасибо. Вы помните, как вас зовут?

Разумеется, помнит.

– Нина, – просипела она, потому что язык по-прежнему слушался плохо, а еще отчего-то сильно саднило горло. Губы были сухими, запекшимися, и очень захотелось пить. – Меня зовут Нина Невская.

– Умница! – Врач просиял так, словно она сообщила ему код доступа к банковской ячейке с миллионом долларов. – Давление? Пульс?

Этот вопрос уже предназначался явно не ей.

– Девяносто на семьдесят. Пульс семьдесят пять.

– Что ж, поздравляю. Из медикаментозного сна вы вышли без особых приключений. Голова как, болит?

Нина прислушалась к своим ощущениям. Голова действительно болела, но не сильно, скорее, тупо. Ну да, чего удивляться, если ее ударили по голове… Кажется, это называется черепно-мозговая травма. Интересно, открытая или закрытая?

Она задала свой вопрос вслух.

– Вас ударили по затылку, но вы в этот момент, похоже, повернулись, что ослабило силу удара. Так что вам, считай, повезло. Открытая проникающая черепно-мозговая травма у вас, точнее, ушибленная рана затылочной области, дырчатый перелом чешуи затылочной кости, к счастью, без повреждения мозговых оболочек. По сути, трещина. Сотрясение и ушиб мозга, конечно, присутствуют, так что некоторое время вам придется потерпеть неприятные симптомы, но угрозы для жизни нет.

Нина поняла не все, но главное вычленила. Она не умирает. Уже хорошо. Как бы она оставила маму и Никиту одних? И свекровь. Та без нее, Нины, точно не справится, пропадет. После того, как не стало Володи, именно Нина за нее отвечает.

– Мама, – сказала она жалобно. – Никита. Это мой сын.

– Из ваших близких приходит только мужчина. Сидит под дверью, никак не может принять, что мы не можем его пустить. Это же реанимация все-таки.

Мужчина? В жизни Нины Невского не было никого, кто мог бы сидеть под дверью реанимации. Это слово звучало для Нины пугающе. Она и сейчас испугалась, вздрогнула. Врач оценил ее реакцию в меру собственного разумения.

– Не волнуйтесь. Мы понаблюдаем за вами до утра, и если все будет хорошо, то переведем в палату. Там сможете повидаться со всеми, с кем пожелаете. А пока поспите немного. Вам нужно отдохнуть.

Действительно, даже от столь короткого взаимодействия с окружающей действительностью Нина сильно устала. Благодарно улыбнувшись врачу, она закрыла глаза и провалилась в сон, успев отметить, насколько разительно он отличается от предыдущей черноты.

В сладкой полудреме она провела весь остаток дня и затем прекрасно выспалась ночью, проснувшись утром следующего дня достаточно бодрой и полной сил. Головная боль ослабла, хотя и не прошла полностью, но Нину она не пугала. Молодая женщина с нетерпением ждала обещанного перевода в палату.

В промежутках между сном она вчера успела узнать от медсестры, что сначала была без сознания, а потом провела четыре дня в медикаментозной коме, а потому представляла, как сильно волнуются родные. К счастью, медсестра сжалилась и дала ей позвонить свекрови. Та зарыдала в трубку, сказав, что находится на постоянной связи с Татьяной Киреевой. Более того, сейчас вместе с Никитой свекровь ехала на вокзал, чтобы после перевода в палату ухаживать за невесткой.

Почему-то перспектива увидеть их обоих так обрадовала Нину, что она немного поплакала, хотя тут же испугалась, поскольку в Москве Никите могла грозить опасность. Из-за сходства с мальчиком на портрете, Петром Токменевым.

– Мария Николаевна, это плохая идея, – сказала она слабым голосом.

Пугать свекровь не входило в ее планы. Той и так в жизни досталось.

– Даже слушать ничего не хочу, – отрезала свекровь. – Танечка сказала, что я вполне могу остановиться в их доме. Места хватит.

Кабы все дело было только в месте… Ночной поезд из Питера давно пришел, и сейчас ее родные уже должны были добраться до Сокола. Хорошо хоть за маму можно не волноваться. Та находилась в санатории на Алтае и за эти дни дочерью и внуком не поинтересовалась ни разу, так что о нападении на Нину, реанимации и коме ничего не знала. Впервые маминым невнимательности и эгоцентризму Нина порадовалась.

В ожидании медицинского осмотра и вердикта врачей она выпила в качестве завтрака две порции какого-то молочного коктейля. Он имел отчетливый вкус клубники и Нине понравился.

– Что это? – спросила она у медсестры.

– Смесь для энтерального питания, – пояснила та. – Пока вы были без сознания, вас парентерально кормили, инфузионно вводя питательные растворы. В палате будут нормальную пищу давать. Супчики, кашки. А пока вот такая смесь для вас. В ней и калории, и витамины. Вкусно и полезно. Хотя и дорого.

– Дорого? – не поняла Нина.

– Ну да. Полноценный суточный рацион минимум в две тысячи обходится. Не каждый может себе позволить. Хорошо, что у вас такие внимательные друзья.

– Друзья? А, наверное, имеется в виду Татьяна Киреева.

– Этот ваш мужчина, который под дверью дневал и ночевал, как узнал, что вы в себя пришли, так от радости чуть с ума не сошел. Мы ему объяснили, что никак к вам не пустим, но он так хотел быть полезным, что мы его за этими смесями питательными отправили. И ему в радость, и вам польза.

Вот уже во второй раз речь заходила о каком-то загадочном мужчине, но Нина никак не могла взять в толк, кто бы это мог быть.

– К вам пришли, – услышала она голос медсестры и вдруг напряглась.

Ей же говорили, что в реанимацию не пускают посетителей. Впрочем, тревога улеглась так же стремительно, как и возникла, потому что к кровати Нины подошел следователь Бекетов.

– Здравствуйте, Нина. Узнали?

Она хотела кивнуть, но вовремя вспомнила, что ей запретили шевелить головой. Даже намек на движение тут же вызвал всплеск головной боли и легкую тошноту, признак сотрясения мозга.

– Да, конечно. Доброе утро, Владимир Николаевич.

– Нина, по факту нападения на вас возбуждено уголовное дело. Вас нужно опросить как потерпевшую, но из-за вашего состояния не сделали этого раньше, а сейчас врачи разрешили с вами недолго поговорить. Вы помните, что случилось?

– Да, конечно.

Нина рассказала о скрипучих, едва слышных шагах по гравию, о том, как она повернулась к нападавшему, и этот поворот в самый последний момент перед ударом, похоже, спас ей жизнь.

– Вы его успели заметить? Быть может, узнали.

– Нет, я заметила только фигуру в черном, – тихо сказала она, потому что от их короткого разговора и яркого, как вспышка, воспоминания успела сильно устать.

– В черном?

– Да. Черные джинсы, черная толстовка с капюшоном. Черные очки и черные перчатки. Такие нитяные. С пупырышками на ладонях. Хозяйственные. Знаете?

Следователь кивнул, что знает.

– То есть никаких особых примет вы не заметили? Вы точно уверены, что никогда не видели этого человека раньше?

Нина немного подумала.

– Я не знаю, – ответила она. – Я могла его видеть, но не узнать. Такое же тоже случается.

– Нина, когда вас нашли, вы перед тем, как потерять сознание, произнесли два слова. Их расслышала Елена Золотарева, которая прибежала на место преступления на крик Павлы Киреевой. Вы сказали «похоронный агент» и потом добавили «я узнала». Кого вы узнали, Нина? Кого назвали похоронным агентом?

Она снова задумалась. Бекетов по лицу молодой женщины видел, какую тяжелую работу ей сейчас приходится проделывать. Эту часть своей профессии он ненавидел. Ну разве дело – мучить несчастного человека с черепно-мозговой травмой, да еще сразу после того, как он вышел из комы? С другой стороны, для поиска преступника показания Нины крайне важны, и время тут имеет значение. Не может он больше ждать, пока ей станет лучше. Не может, и все тут.

– Я не знаю, – наконец неуверенным голосом произнесла Нина. – Я видела нападавшего всего мгновение, но почему-то у меня возникла ассоциация с похоронным агентом, который приходил к нам в дом, когда погиб Володя.

– Вы его знаете? Можете назвать фамилию, имя, отчество или хотя бы фирму, в которой он работал?

– Нет. Разумеется, он тогда представился, но я не помню. Столько лет прошло… Когда Володю нашли, – она сделала паузу, словно захлебнувшись горькими воспоминаниями, и за возврат в это болезненное для нее прошлое Бекетов свою работу ненавидел тоже, – когда мне позвонили из полиции, что он погиб, я сразу собралась и поехала в морг. На опознание. Я еще помню, что не смогла себя заставить позвонить свекрови, чтобы она приехала посидеть с Никитой, потому что верила, что это все какая-то ошибка. Что в морге не Володя. Сын уже заснул, и я решила, что он уже достаточно большой, десять лет, чтобы не испугаться, если нечаянно проснется. Но он не проснулся.

Бекетов не прерывал поток слов, хоть в нем и не содержалось ничего полезного для следствия.

– В общем, после опознания я вернулась домой, совершенно опустошенная, раздавленная свалившимся на нас несчастьем. Никита спал, я села на кухне, налила себе стакан виски, все думала, как я сообщу Марии Николаевне, что ее сына больше нет. И тут в дверь позвонили. Вы знаете, у меня мелькнула совершенно нелепая, безумная надежда, что это вернулся Володя. Я кинулась открывать, несмотря на то что часом ранее своими глазами видела его лежащим на цинковом столе в мертвецкой. Но за дверью стоял совершенно незнакомый мужчина. Тоже одетый во все черное. Сказал, что он похоронный агент, который займется всеми необходимыми формальностями.

– Откуда он взял ваш адрес?

– Я тоже его об этом спросила. Он ответил, что в больнице дали. Я не удивилась, потому что знаю, что врачи часто сливают информацию об умерших похоронным конторам, с которыми сотрудничают. За деньги, разумеется.

Да, про такую практику Бекетов, к сожалению, тоже знал. Глупо обвинять стервятника, что он питается падалью, если такова его природа.

– И что, вы действительно заказали этому человеку организацию похорон?

– Нет. Нам же не разрешили сразу похоронить Володю, пока шло следствие. Нам отдали тело только на десятый день, после всех необходимых экспертиз. К тому моменту этот человек уже растворился, исчез в туманной дали. Видимо, не хотел столько времени ждать, а может быть, не желал связываться с криминалом. Я была ему благодарна, потому что в ту, первую, самую ужасную ночь он был со мной и мы все разговаривали, разговаривали, разговаривали. Под утро он ушел, и больше я его не видела. Я даже не знаю, почему вспомнила его в момент нападения. Может быть, потому что он тогда тоже был во всем черном?

То ли от потраченных усилий, то ли от горьких воспоминаний, но Нина совсем выбилась из сил. У нее даже испарина выступила под обхватывающей лоб повязкой. Бекетов попрощался и ушел, оставив ее одну, и она тут же уснула, а когда проснулась, ей сообщили, что ее переводят в палату.

Точнее, перевозят. Транспортировали ее на той же кровати, на которой она лежала в реанимации. Палата оказалась одноместной, просторной, светлой. Нина разглядела холодильник, телевизор, кондиционер и вход в отдельный туалет. Правда, ненужный, поскольку вставать ей категорически запретили.

– Ничего себе условия! – воскликнула она. – Как в санатории.

– Ваш друг оплатил вам VIP-палату, – сообщила ей медсестра, уже другая, не реанимационная, а работающая здесь, в отделении. – И отдельный сестринский пост, так что до утра за вами буду наблюдать я. Вот кнопка вызова, если понадоблюсь, хотя я буду заходить каждые десять минут.

Нина по-прежнему ничего не понимала. Нет у нее друзей, способных потратить на ее лечение целое состояние. Впрочем, разгадку долго ждать не пришлось. Дверь открылась, и в палате появился Вадим Горелов собственной персоной. В руке он держал огромный букет роз. При виде бледной, но живой Нины лицо его исказилось от волнения.

– Господи, какое счастье, что вам лучше. Первые дни я… мы чуть с ума не сошли. Врачи сначала не давали никаких прогнозов, а потом эта кома…

Он выглядел таким взволнованным, что в голову Нины волей-неволей поползли нехорошие подозрения. С чего бы это ему так за нее переживать? А не Горелов ли тот самый человек, ударивший ее по голове и проломивший череп? Врач сказал, что он дежурил под дверями реанимации, да так, что его даже ночью не могли отправить восвояси. Не означает ли это, что Горелов хотел быть первым, кто окажется рядом после того, как она придет в себя? Для чего? Чтобы узнать, что она помнит? Или для того, чтобы закончить начатое…

Видимо, на лице ее отразились следы этих мыслей, потому что визитер аж отпрянул с видимым огорчением.

– Нина, вы что, меня боитесь?

– Опасаюсь, – хрипло подтвердила она.

– Это ничего, – с несколько фальшивым энтузиазмом отозвался он. – В вашем положении это совершенно естественно. Нина, вы видели, кто на вас напал? Кто такой «похоронный агент»?

Немного поколебавшись, Нина повторила ему свой рассказ следователю Бекетову. В конце концов, в ее воспоминаниях нет ничего опасного, поскольку напавшего на нее человека она действительно не узнала.

– Как моя семья? Вы их видели?

– Я встретил их на вокзале. – Нинино лицо отражало все испытываемое ею недоумение, поэтому Горелов поспешил объяснить: – Поезд пришел рано утром, Татьяна волновалась, что ваша свекровь может растеряться в сутолоке, и я сам вызвался за ними съездить.

Нина хмыкнула. Коренная петербурженка Мария Николаевна Невская никак не могла растеряться на вокзале, пусть даже и столичном. И приложением службы такси пользоваться умела. Но все равно его желание позаботиться о ее родных было ей приятно.

– Спасибо, Вадим, – искренне сказала она.

– Я их высадил, чтобы они умылись с дороги и позавтракали, а сам поспешил в больницу. Но после обеда я обязательно привезу их сюда, чтобы вы смогли их увидеть.

– Спасибо, – снова повторила Нина. – И за палату тоже. И за питательную смесь. Она очень вкусная. Вы извините, что я немного испугалась. Я вовсе не считаю, что вы на меня напали.

– Я на вас не нападал, – серьезно ответил Горелов. – И на вашего мужа тоже. И вообще ни на кого. Я не имею к этой истории никакого отношения, Нина.

– Я вам верю, – прошептала она.

Вадим Горелов неуклюже поместил цветы в вазу, которая, оказывается, стояла на подоконнике, набрал в туалете воды, пристроил получившуюся композицию на тумбочку, опустился на колени перед кроватью, аккуратно взял тоненькую Нинину руку в свои большие ладони и нежно ее поцеловал.

* * *

Мария Николаевна Невская расположила к себе Лену с первого взгляда. В прошлом она, как и ее невестка Нина, работала учителем, правда, преподавала не физику, а русский язык и литературу, а выйдя на пенсию, возглавила ТСЖ в своем доме, погрузившись в мир труб, проводов, вывоза мусора и борьбы с тараканами. Впрочем, благодаря ее мудрому «правлению» тараканы повывелись в первые же пару месяцев, а дом процветал и жильцы благоденствовали.

– Мне новое дело помогло справиться с горем после гибели Володи, – рассказывала она Лене и Дорошину, пока Татьяна кормила их с Никитой завтраком.

Никита Невский тоже оказался чудесным мальчиком. Открытым, коммуникабельным и вежливым. Лена была бы рада, если бы ее дети к четырнадцати годам выросли такими же.

За Нину и сын, и свекровь, разумеется, переживали. Особенно мальчик. Лена это понимала. Потеряв неполные четыре года назад отца, он совсем не готов лишиться еще и матери. Хотя как, черт побери, к этому можно оказаться готовым?

К счастью, Нину как раз сегодня переводили из реанимации в палату, благодаря усилиям Вадима – отдельную, так что сын и свекровь с нетерпением ждали, когда смогут ее увидеть. Вадим, встретив на вокзале, высадил их у дома и умчался в клинику. Ждать не захотел. Удерживать его не стали.

Никиту, после того как он быстро съел свой завтрак, отправили в сад, чтобы ввести Марию Николаевну в курс дела. Она хотела узнать обо всем, что произошло с Эдиком и с Ниной, а Лену с Дорошиным, в свою очередь, интересовало, что женщина знала о событиях четырехлетней давности. В частности, о портрете Петра Токменева.

Разумеется, привезенную из Рыбинска картину, на которой был изображен мальчик, как две капли воды похожий на Никиту, Марии Николаевне показали сразу по приезде. Она оставалась с Никитой, пока сын с невесткой ездили в свое маленькое путешествие, и привезла его домой, приготовив ужин для встречи.

Сходство любимого внука с мальчиком на картине она отметила, но без особого изумления.

– Вы знали, кто изображен на портрете? – спросила Лена.

– Нет, – покачала головой Мария Николаевна. – Но было очевидно, что либо это какой-то предок моего сына и внука по отцовской линии, либо просто случайное сходство. Во втором случае выяснять бесполезно, а в первом… – Она помолчала. – А в первом слишком неприятно. Видите ли, мы с моим мужем расстались очень давно. Володе и трех лет не исполнилось, когда выяснилось, что у его отца есть вторая семья. Мне было непросто.

– Одной вырастить сына?

– И это тоже. Мой бывший муж ни разу не дал мне ни рубля. А я не просила. Слишком гордая была. Но мне это еще и морально совсем непросто, потому что я очень его любила и случившееся восприняла как предательство. В общем, все связи между нами оборвались еще тогда. Потом Володя вырос и в какой-то момент попытался разыскать отца. Это случилось, когда он учился в девятом, кажется, классе. Я не стала возражать, хотя все во мне вопило против такого поворота событий.

– Вы боялись, что они станут общаться и сын привяжется к человеку, которого вы считали виновником всех своих бед?

Невская покачала головой:

– Нет, что вы. Я стерпела бы, начни они общаться. У любого человека должен быть отец. Я всегда так считала. Но дело в том, что я слишком хорошо знала Сергея, своего бывшего мужа. Я была уверена, что общаться он не станет, а это причинит Володе боль. Так и вышло. Он грубо оборвал все попытки к общению, заявив, что у него нет сына. И Володя, отплакав свое, раздумал сближаться с отцом.

– Что-то изменилось после того, как он привез из Рыбинска картину? – вступил в разговор Дорошин. – Нина говорила, что ее муж стал просто одержим идеей разгадать тайну мальчика на портрете. Он не попытался снова встретиться со своим отцом? Может быть, позвонил ему.

– Это невозможно, – снова покачала головой Мария Николаевна. – Мой бывший муж скончался тремя годами ранее. Скоротечный рак. Его новая семья даже не сочла необходимым поставить нас об этом в известность. О том, чтобы Володя сходил на похороны, даже речи не шло. Я узнала смерти Сергея совершенно случайно, через пятые руки, почти через год. Нет, Володя не мог ничего спросить у своего отца.

– Мария Николаевна, а фамилия Токменевы вам о чем-нибудь говорит? – не сдавалась Лена.

– Да, – чуть удивленно ответила Мария Николаевна. – Это девичья фамилия моей свекрови. Матери моего бывшего мужа. Ее звали Варвара Петровна. Когда мы познакомились, она носила фамилию по мужу, профессору Владимиру Мстиславовичу Невскому, но в девичестве она была Токменевой. Она сама мне рассказывала.

Ах, как просто открывался ларчик. Владимир Невский приходился изображенному на портрете Петру Токменеву правнуком, вот только не мог этого знать из-за сложных отношений внутри семьи. Но разумеется, узнал бы, если бы успел провести свое расследование, а не погиб под колесами автомобиля. Узнал, докопался до информации о существующем наследстве, кинулся бы его искать. Да, как только портрет попал Владимиру в руки, тот стал конкурентом другому человеку, ведущему поиски старинной посуды. Вот только кто этот человек?

По лицу мужа Лена видела, что и тот думает о том же самом.

– Расскажите, пожалуйста, все, что вы знаете о Варваре Петровне, – попросил Дорошин.

– Она, признаться, не очень меня жаловала, – улыбнулась Невская. – Так что знаю я немного. Сергей говорил, что его мать переехала в Ленинград уже после войны. Ее отец, его дед, погиб на фронте, и когда Варвара Петровна поступила в медицинский институт, ее мать поехала вместе с ней. Так они обе в Ленинграде и остались. Варвара Петровна быстро вышла замуж за своего преподавателя, профессора медицины Невского. Он был старше ее на двадцать лет – светило науки, знаменитый хирург, к которому в очередь стояли пациенты со всего Ленинграда. Его первая семья умерла в блокаду. Почти сразу после свадьбы у них родилась дочь Катя, а Сережа появился на свет только в шестьдесят третьем году. Он был поздним ребенком, а оттого очень балованным. Ни в чем не знал отказа. В общем-то это и разрушило нашу семью.

– Вы не обращались к Варваре Петровне за поддержкой?

– Когда родился Володя, она была уже пожилым человеком. Шестьдесят два года. Знаете, так странно, мне сейчас всего на четыре года меньше, а я себя пожилой не считаю, а вот она воспринималась уже почти как старушка. Наверное, это оттого, что она много лет прожила с человеком старше себя. Когда Сергей от нас ушел, она безоговорочно встала на его сторону. Сказала, что это я виновата, что он не чувствовал дома любви и поддержки и нашел их в другом месте. Она потом довольно быстро умерла, так что после нашего развода я ее никогда больше не видела.

– Мария Николаевна, пока вы еще общались, фамилию Полетаевы ваша свекровь не упоминала? – заметно волнуясь, спросила Лена.

Невская задумалась. Она серьезно и ответственно относилась к их беседе, Лена это видела и была за это благодарна. Что ж, может быть, сидящей перед ней женщине и не повезло со свекровью, но вот ее собственной невестке Нине посчастливилось точно.

– Я не очень помню, но кажется, когда Варвара Петровна приехала в Ленинград учиться, они с матерью какое-то время жили у неких Полетаевых.

Лена чуть в ладоши не захлопала. Она все правильно вычислила, когда Вадим рассказывал им о результатах своих архивных изысканий. Дочь погибшего Петра Токменева выбрала для учебы Ленинград не просто так. Именно в этом городе жил Леонид Полетаев, близкий друг ее отца и сын управляющего усадьбой Леонтьева.

Муж посмотрел на нее с невольным уважением. Он-то называл ее предположения домыслами.

– Но вы не знаете, что с ними сталось?

Мария Николаевна снова покачала головой:

– Нет. Варвара Петровна очень ценила ту академическую среду, в которой вращалась благодаря своему мужу. Владимир Мстиславович ввел ее в круг профессоров, академиков, творческой питерской интеллигенции. Вот о своих связях с этими людьми она могла говорить часами. Она всегда считала себя выше простых людей, если вы понимаете, о чем я.

Лена понимала. В жилах Варвары Петровны Токменевой текла дворянская кровь, даже если она, как дочь сотрудника НКВД, и была вынуждена всю жизнь это скрывать. Она не могла считать ровней сына бывшего управляющего и его семью, пусть именно эти люди и приютили ее в Ленинграде. Добившись высокого положения в обществе, на Полетаевых она наверняка смотрела свысока. Чем не повод для неприязни?

К сожалению, этот рассказ ни на шаг не приближал их к личности преступника, ведущего поиск токменевских сокровищ и напавшего на Эдика и Нину. Варвара Петровна разорвала общение с Полетаевыми в пятидесятых годах прошлого века, и спустя семьдесят с лишним лет их потомки могли носить какую угодно фамилию. Эта ниточка, ведущая к разгадке преступления, обрывалась прямо в руках.

Позвонил из больницы Горелов, прервав их беседу. Он сидел в палате Нины, которая, насколько это возможно, чувствовала себя хорошо и просила куриного бульона.

– Я сварю ей бульон, – вскочила с места Мария Николаевна. – Только надо купить курицу. Желательно домашнюю. Тут можно такое найти?

– Можно, – улыбнулась Татьяна. – Недалеко от нас Ленинградский рынок. Там торгуют братья-близнецы, у которых продается прекрасная курица и цыплята. Хоть на бульон, хоть для жарки. Варить бульон, правда, надо долго, зато пахнуть на весь дом будет прямо как в детстве – маминым куриным супом. И бульон получится прозрачным и с жирными желтыми кругами. Эдик такой очень любил. И еще я там же, на Ленинградском рынке, брала петуха для кокована. Это такое блюдо французской кухни, петух в вине. Нигде больше его не купить, только там. Вот только Эдика нет, и мне не для кого готовить кокован.

Голос ее поехал, и Татьяна горько заплакала от нахлынувших воспоминаний.

– Значит, я сейчас схожу с Никиткой на рынок, куплю двух кур, и мы сварим бульон, – бодро заявила Мария Николаевна, подошла к Татьяне и обняла ее крепко-крепко. – Часть я отвезу Ниночке, часть мы оставим на завтрашний обед и с утра наделаем домашней лапши. Я по ней большая мастерица. И отправим куриного супа с лапшой твоим внукам, Танечка. Детки должны есть суп на настоящем бульоне. Это же удача, что у тебя рядом с домом такой прекрасный рынок. И поверь мне, внуки стоят того, чтобы ради них жить и им готовить.

Голос ее звучал твердо. Ну да. Мария Николаевна, похоронив единственного сына, точно знала, о чем говорила. Татьяна тоже это поняла и вытерла слезы.

– Простите меня, – покаянно сказала она. – Я не должна расклеиваться.

– Ничего страшного. Все мы иногда бываем не в форме, – великодушно заметила Невская и громко позвала внука: – Никита, Никита, собирайся, мы сейчас с тобой пойдем на рынок.

– Потрясающая женщина, – шепнул Дорошин жене.

Лена согласно кивнула.

* * *

Ужин в этот день состоялся поздно. Часы показывали половину девятого, когда Татьяна, Гриша и Павла Киреевы, Дорошин с Леной, Вадим Горелов и Мария Невская с внуком собрались за большим столом в столовой. Мария Николаевна купила днем на рынке не только курицу для бульона, который успела сварить перед тем, как отправиться к Нине в больницу, но и того самого петуха под кокован, о котором с ностальгией вспоминала Татьяна.

Той пришлось вставать к плите, чтобы приготовить свое фирменное блюдо. Правильно оно называлось «кок-о-ван», что дословно и переводилось как «петух в вине». Сначала Татьяна достала из кладовки корзинку мелкого лука, который назывался жемчужным. Лена такой видела только в банках, причем уже маринованный, у Татьяны же хранился обычный, свежий, в яркой оранжевой шелухе, словно с картинки.

– Где ты такой берешь? – удивилась Лена.

– У фермеров покупаю, – объяснила Татьяна. – У них много хороших продуктов. Такой лук во многие блюда идет. Ты же знаешь, я люблю готовить… Любила. – Она снова вытерла глаза, стараясь скрыть от Елены непрошеные слезы. – Вот, смотри. Нужно у каждой луковки отрезать донышко и прорезать ножом крестик. Потом залить лук двумя стаканами воды, довести до кипения и варить ровно одну минуту.

Лена смотрела на лежащие на столе два десятка луковиц, выглядевших словно маленькие солнышки.

– Давай помогу, – предложила она. – Чистить надо?

– Нет-нет, только после того, как он остынет. Занимайся, а я пока петуха разделаю.

На лежащую на столе птицу Лена, признаться, смотрела с некоторой опаской. Она никогда не ела петуха. Не представляла даже, что из него можно что-то готовить. Точнее, мама ее подруги добавляла петуха в холодец, но Лена никогда не пробовала, что из этого получается. Она послушно занялась луком, в глубине души слегка огорчаясь из-за собственного несовершенства.

Сама она еду готовила самую простую, зато добротную. Дед, а теперь муж любили картошку, пожаренную на сале, макароны с тушенкой, котлеты, причем обязательно большие, с ладонь, наваристый борщ, такой, чтобы ложка стояла. Вычурные блюда она готовить не то чтобы не умела, просто было лень стоять у плиты, тратя время, которого и так всегда не хватало.

Сейчас, впервые за долгое время, Елена Золотарева оказалась совершенно свободна и никуда не торопилась, так почему бы и не освоить рецепт экзотического блюда? Она сварила лук как велела Татьяна, дала ему остыть, а потом почистила, параллельно наблюдая за тем, как хозяйка дома делит петуха на порционные кусочки, а затем посыпает солью и черным перцем, мелко режет и обжаривает до хруста бекон.

– А мне теперь что делать?

Татьяна достала из холодильника упаковку с белыми грибами, предусмотрительно размороженную.

– На, порежь крупными кусками и обжарь вместе с луком в том масле, которое осталось после бекона.

Лена послушно принялась за дело.

– У кокована очень интересная история, – рассказывала между тем Татьяна. Она вообще говорила много и оживленно, словно старалась заглушить боль потери. Лена ей не мешала, понимала, что женщине так легче. – Есть легенда, которая гласит, что когда Гай Юлий Цезарь в пятьдесят втором году до нашей эры пришел завоевывать галлов, то глава местного племени выслал ему в подарок галльского петуха. Это была насмешка такая, ведь петух символизировал у древних галлов борьбу, гордость и доблесть. Цезарь, в свою очередь, не преминул поддеть этого вождя, пригласив его к ужину, основным блюдом на котором был подаренный ему петух в вине.

– Цезарю, как известно, это не помогло, – пожала плечами Лена. – Галльские племена уже следующим летом разбили его в пух и прах, нанеся сокрушительное поражение римским легионам.

За разговором они обжарили кусочки петуха, переложили в жаровню, соединили с луком и грибами, добавили тертую морковку, мелко порезанный обычный репчатый лук и сельдерей, лавровый лист, тимьян и давленый чеснок, залили сваренным Марией Николаевной бульоном и красным вином и убрали в холодильник.

– По-хорошему, нужно бы так на ночь оставить, – озабоченно сказала Татьяна, – но ужинать нам нужно сегодня, так что придется нарушить технологию, чтобы не оставлять гостей голодными.

Через час петуха торжественно водрузили в духовку, где ему предстояло провести на менее двух с половиной часов. Времени на все это священнодейство ушло немало, вот и припозднились с ужином. Только расселись за стол, как раздался звонок в дверь. Это оказались Кисловские.

Лена слышала, как добродушно пробасил в прихожей Леонид:

– Добрый вечер, соседи.

Ему вторил высокий, чуть визгливый голос Екатерины:

– Здравствуй, Танечка.

– Леня, Катя, проходите.

Лена вопросительно взглянула на мужа. Тот чуть кивнул. Этот едва заметный жест не остался без внимания Горелова, улыбнувшегося краем рта. Что ж, их общий план пора приводить в действие, так почему бы и не начать с внезапно нагрянувших Кисловских?

Лена вдруг подумала, что соседа Киреевых зовут Леонидом, так же как и сына управляющего Полетаева. Интересно, совпадение это или нет. В конце концов, во многих семьях называют детей в честь предков. Это вполне распространенная практика.

Гости прошли в столовую, уселись за столом, поохали по поводу кокована и кулинарных способностей хозяйки.

– Как Ниночка? – поинтересовалась Екатерина. – Я так переживаю, вы себе не представляете!

– Почему же? Вполне представляем, – едко ответил Горелов.

Кисловская ему не нравилась, и он даже не считал своим долгом это скрывать.

– Пришла в себя, – поспешила на выручку Мария Николаевна. – Переведена в палату. Мы с Никитой сегодня проведали ее. Она даже улыбается. Только бледненькая. Но бульон хорошо поела.

– А вы, простите, кто? – поинтересовалась Кисловская.

– Ой, я же вас не познакомила. Это свекровь Ниночки, Мария Николаевна. И ее внук Никита. Приехали, когда Ниночка пришла в себя, чтобы быть рядом.

– Это тот самый мальчик, который похож на какой-то древний портрет? – поинтересовалась Екатерина и, видя тут же ставшие напряженными лица собравшихся, напомнила: – Нина рассказывала, что у нее есть портрет, крайне похожий на картину, купленную в нашем антикварном магазинчике. Я имею в виду, в нашем районе.

Никто из присутствовавших не был склонен поддерживать тему, которая могла быть опасна для Никиты Невского. Лена вдруг испугалась, что мальчик вообще приехал в этот дом. Может быть, не надо рассказывать Кисловским про клад, пока Никита здесь? Как говорится, «не буди лихо, пока оно тихо».

Ее муж, впрочем, подобных опасений не разделял.

– Да. С этих двух картин все и началось, – сказал Дорошин самым задушевным голосом, на который только был способен. – Мы, знаете ли, тут все искусствоведы. Как и Леонид. Из профессионального любопытства углубились в историю вопроса и выяснили прелюбопытнейшую вещь. Оказывается, здесь, в доме, спрятан клад.

– Клад? – вздрогнул Кисловский.

– Да. Первый владелец этого дома, художник Никаноров, кстати, и написавший эти два портрета, был женат на Елизавете Токменевой, унаследовавшей от родителей раритетную антикварную посуду. И художник с женой спрятали все эти ценности где-то в доме. Кто-то пытался их найти, а Эдик его спугнул. Вот за это его и убили.

Лена вдруг снова подумала, что в этой версии есть что-то неправильное. Не мог преступник в поисках клада вернуться в дом, в котором помимо хозяев ночевали еще четыре гостя. Нет, Эдика все же убили из-за чего-то другого, пусть и связанного с этими проклятыми сервизами.

– И что? Вы теперь намерены найти этот клад? – неприятно осклабился Кисловский. – Думаете, вам повезет больше, чем убийце?

– Посуда не иголка в стоге сена. Ее хранение требует наличия свободного места. Так что я практически уверен, что мы ее найдем, – пожал плечами Дорошин. – Более того, не хотелось бы бежать впереди паровоза, но по секрету скажу, что мы уже поняли, где именно искать. Только вы никому не говорите.

По лицам гостей было непонятно, о чем они думают, но выражение этих лиц стало достаточно странным. Екатерина как-то натужно засмеялась, а Леонид перевел разговор на другую тему, и больше ни к кладу, ни к случившимся в этом доме трагическим событиям они не возвращались.

Пока проводили гостей, убрали со стола и перемыли посуду, часы пробили полночь. Никита, отчаянно зевая, удалился в выделенные им с Марией Николаевной комнаты, располагавшиеся над мастерской. Дорошин, проводивший их туда, с улыбкой рассказал Лене, какой восторг вызвала у мальчика круговая эмпора, по которой нужно было пройти, чтобы добраться в эти спальни.

– И при чем здесь Гарри Поттер? – спросил он, стаскивая штаны.

– Там тоже были такие висящие над первым этажом узкие галереи, – засмеялась Лена. – Сходство не точное, но что-то есть. А мальчишка-то наблюдательный.

Муж пропустил ее объяснение мимо ушей. Он вообще был какой-то рассеянный, но Лене ужасно хотелось спать, а потому она оставила расспросы на утро. Улегшись в постель, она блаженно закрыла глаза, предвкушая сладкий сон. Она тоже любила фильмы про Гарри Поттера, и сейчас ей снился сказочный замок со всеми продуманными до мелочей деталями и волшебной атмосферой.

Внутри своего сна Елена Золотарева находилась посредине спальни гриффиндорцев, где кровати стояли по кругу, чтобы все могли получить равное количество света и тепла, а также видеть друг друга. Потом она очутилась в кабинете Дамблдора, с интересом разглядывая содержимое сотни волшебных пузырьков, а потом…

– Просыпайся, просыпайся!

Муж совершенно бесцеремонно тряс ее за плечи. Лена вырвалась из сна, рывком села на кровати, обхватила руки мужа.

– Что случилось?

– Пожар! Вставай, одевайся, выходи на улицу. Отойди на безопасное расстояние. Но оставайся в саду. Слышишь, Лена? Ни в коем случае не выходи за ворота.

Пожар? Дом Киреевых горит?

На рефлексию не было времени. Лена вскочила с кровати, бросилась к креслу, схватила лежащие на нем джинсы и футболку и судорожно начала одеваться. Внезапная тревога полоснула ее, как будто Лену огрели плетью.

– Мария Николаевна, Никита!

– Все в порядке. За них отвечает Горелов.

Лена разом успокоилась. На Вадима можно положиться. Она была уверена, что семью Нины он точно не бросит.

Дорошин, убедившись, что она действует, выскочил из комнаты. Слышался звук хлопающих дверей и бегущих ног, а также приглушенные крики. Сделав три глубоких вдоха, Лена заставила себя сосредоточиться и действовать разумно. Помимо джинсов и футболки она натянула куртку и тщательно зашнуровала кроссовки, прихватила куртку мужа, рюкзак, в котором лежали деньги и документы, сложила туда телефоны и зарядки. Повинуясь какому-то внутреннему импульсу, сунула под мышку стоящий на тумбочке портрет Лизы Токменевой. Все. Самое важное она не забыла.

Выйдя из комнаты, она быстро спустилась по лестнице, к счастью, не пылающей. Первый этаж уже затянуло дымом, но входная дверь сквозь него была видна хорошо. Лена беспокоилась за Дорошина, но твердо сказала себе не поддаваться панике, а делать то, что он сказал.

Рывком открыв входную дверь, она выскочила на крыльцо, отбежала в сторону и остановилась у качелей, повернувшись к дому лицом. Теперь она отчетливо видела, что горит та комната, в которой остановилась Нина. Пламя вырывалось в окно, и в нем было что-то завораживающе жуткое.

Нина была в больнице. Никто не ночевал в этой комнате, а значит, загореться она могла только в результате поджога. Дом Киреевых подожгли, и случилось это сразу после того, как они рассказали о том, что знают про клад, неожиданно заглянувшим «на огонек» Кисловским.

На огонек… Фразеологизм, означавший, что кто-то пришел в гости без приглашения, в данном случае приобретал весьма зловещее значение.

Глава десятая

Пожар оказался небольшим, и его удалось быстро потушить. Дорошин и Гриша справились еще до приезда пожарных, так как в доме у запасливого Эдика имелись огнетушители. Выгорела только спальня Нины, но, так как ее не было дома, никто не пострадал.

Когда к дому на улице Левитана подкатила пожарная машина, все его обитатели уже сгрудились во дворе. Мария Николаевна обхватила руками дрожащего Никиту, а Вадим Горелов стоял рядом с ними, всем своим видом показывая, что никому не даст в обиду пожилую женщину и подростка.

Перепачканный сажей Гриша обнимал мать, с другого бока к нему жалась перепуганная Павла. Татьяна, не отрывая взгляда, смотрела на свой дом, с такой любовью обжитой и теперь словно поникший из-за свалившихся на него бед. Лена взяла ее под руку. А что еще она могла сделать?

Дорошин осматривал место происшествия изнутри и к приезду пожарных уже установил причину возгорания. В разбитое окно кто-то бросил бутылку с коктейлем Молотова. Просто и незамысловато. На шум начали сходиться соседи. По крайней мере, Кисловские были уже здесь. Екатерина стояла, зябко кутая плечи в замысловатую вязаную шаль.

– Какой ужас, какой ужас, какой ужас, – монотонно, на одной ноте повторяла она. А потом резко повернулась к Татьяне: – Вы не можете оставаться в этом доме. Это небезопасно.

– И где же мне, по-твоему, жить? – усмехнулась Киреева.

– Я с удовольствием приму тебя у себя.

– Со всей оравой? Да и ремонт у вас идет.

– Орава может вполне сама о себе позаботиться, – довольно резко ответила Кисловская. – А тебя я приглашаю. Если тебя пугает ремонт, то могу тебя успокоить. Неделю точно будет тихо. Бригада попросила краткосрочный отпуск, я не стала отказывать.

– Отпуск? – Татьяна хоть и слабо, но все-таки удивилась.

– Ну, не отпуск. Их позвали на какой-то срочный объект. Работы немного, а деньги хорошие. Я согласилась их отпустить на неделю. Зачем ссориться?

Подробности соседского ремонта Татьяну сейчас интересовали меньше всего.

– Мы обсудим, – серьезно сказал Дорошин. Лена с удивлением посмотрела на него. – Вы пока идите домой, пожалуйста.

Убедившись, что тушить больше нечего, уехали пожарные, сообщив, что утром в дом наведается пожарный дознаватель. Все обитатели собрались в столовой, невредимой, но изрядно пропахшей дымом. Пожалуй, Екатерина Кисловская права. Жить здесь какое-то время нельзя. Да и пожар в любой момент может повториться.

– Я согласна с Кисловской, – начала Лена. – Здесь не надо оставаться. Гриша и Павла могут уехать домой. Вадим тоже. Мы с Витей в состоянии снять гостиницу. Надо только подумать, куда переселить Татьяну и Марию Николаевну с Никитой.

– Мы тоже в состоянии снять гостиницу, – с достоинством сообщила пожилая женщина.

– Не надо ничего снимать, – с некоторой досадой вмешался в разговор Горелов. – Пока не выпишут Нину, да и после тоже Мария Николаевна и Никита могут пожить у меня. Вы с Виктором тоже. И Татьяна. У меня большой дом. Места всем хватит. Да и охрану к Никите приставить будет нелишним. Не нравятся мне все эти разговоры про его сходство с портретом.

Значит, бизнесмен тоже думал о том, что мальчику, как потомку Петра Токменева, может грозить опасность.

– Я никуда не поеду, – твердо заявила Татьяна Киреева.

– Мама! Это же опасно, – выдохнул Гриша.

– Таня, ты понимаешь, что дом подожгли именно для того, чтобы выкурить нас всех отсюда? Если он останется пустым, то его наконец-то можно будет обыскать без помех и найти этот проклятый клад. – Дорошин вздохнул.

Лена снова почувствовала, как у нее чешется и колет за грудиной. Как будто мурашки бегают. Преступник делает все, чтобы они покинули дом. Да, она была права, когда говорила, что он бы не стал искать в то время, когда здесь полно народу. Он не из-за этого убил Эдика. Она открыла рот, чтобы это сказать, но не успела.

– Вот именно. Ты очень правильно сказал, Витя, – продолжила Татьяна. В голосе ее зазвучали металлические нотки, до этого ни разу не проявлявшиеся. Для Лены Татьяна Киреева была просто образцом покладистости, вежливости и тихой нежности. – Меня пытаются выкурить из дома. Но это мой дом. Дом, который выбрал и купил Эдик и в который мы вложили не только все имевшиеся у нас свободные деньги, но и часть своей души. Здесь погиб мой муж. И я никуда отсюда не уйду только потому, что какой-то гниде очень этого хочется. Гриша, Павла, уезжайте к детям. Вы действительно должны быть в безопасности. Вам еще поднимать моих внуков. Все уезжайте. А я останусь.

– Ну, нет уж. Одну тебя мы здесь не оставим, – решительно заявила Лена и обняла Татьяну. – Если ты приняла твердое решение быть здесь, то и мы с Витей останемся тоже.

Горелов постоял, раздумывая.

– Делаем так, – наконец сказал он. – Гриша и Павла уезжают домой, не дожидаясь утра. Виктор и Елена остаются здесь, с Татьяной. Ее правда нельзя бросать одну. Я отвезу Марию Николаевну и Никиту в свой дом, сделаю все необходимые распоряжения и вернусь к вам. Продержитесь до моего возвращения, а потом мы сделаем то, что давно должны были сделать.

– Что именно? – спросила Татьяна.

Металл в ее голосе пропал, как и не было. Теперь он звучал слабо и испуганно. Как и должен звучать голос женщины, пережившей пожар в своем доме вскоре после смерти любимого мужа.

– Обыщем все снизу доверху. Если нужно, разберем на молекулы. Если тут что-то спрятано, мы это найдем.

– Нам даже металлоискатель не помог, – напомнил Дорошин.

– Да и … с ним. – Горелов употребил нецензурное слово, не смущаясь наличия рядом женщин и детей. Видимо, допекла его вся эта ситуация. До самых печенок достала.

– Но так мы его не выманим, – не сдавался Дорошин. – Мы хотя бы должны попытаться сделать вид, что в доме никого не осталось. И тогда мы поймаем его на живца.

– Поймаем, – согласился Горелов. – И вид сделаем. Обязательно. Просто чуть позже. Пусть этот ушлепок не думает, что может навязать нам свои правила игры. Мы обыщем дом, найдем то, что спрятано, но никому об этом не скажем. Татьяна доложит соседям, что решила пожить у детей. Мы будем шумно, максимально привлекая внимание, собирать вещи и трогательно прощаться. Женщин тоже отвезем ко мне, а сами втихаря вернемся и устроим засаду. Такой вариант событий тебя устраивает?

Он впервые обратился к Дорошину на ты, и Лену это почему-то чрезвычайно обрадовало. Отличный мужик этот Вадим.

– Давай попробуем, – усмехнулся муж. – Вот только надо бы Бекетова в известность поставить.

– Боишься взбучки? – Горелов усмехнулся.

– Нет. Отчего-то убежден, что он тоже захочет присоединиться к организованной нами засаде.

Этот план был принят за основной. Детали решили проработать позже, а пока Гриша и Павла собрали свои вещи, расцеловали мать, попрощались и уехали. Вслед за ними усадил в свою машину Марию Николаевну и Никиту Горелов и тоже отбыл, только след простыл. Оставшийся за старшего Дорошин отправил жену и Татьяну спать, сам же обосновался на первом этаже сторожить их покой и безопасность. Исключить вероятность того, что преступник повторит свои игры с огнем, было нельзя.

* * *

Остаток ночи прошел спокойно, если это слово вообще могло быть применимо к происходящему. Утром все, разумеется, встали невыспавшимися. Разбудил их пожарный дознаватель, которому Татьяна на правах хозяйки и Дорошин как бывший следователь давали показания, пока Лена на скорую руку готовила завтрак.

Осмотрев место происшествия и записав показания, дознаватель отбыл, и оставшаяся в доме троица уселась за стол в полном молчании. Говорить не хотелось. В районе полудня приехал Горелов, тоже невыспавшийся и с красными глазами, но в хорошем настроении. С утра он успел съездить в больницу к Нине, которая семимильными шагами шла на поправку. Ей уже разрешили ненадолго садиться в кровати, и Горелов радовался этому как ребенок.

– Как Мария Николаевна и Никита? – спросила Татьяна.

– Отлично, – просиял бизнесмен. – Я выделил им две спальни. Когда я уезжал, они еще спали, но моя домработница накормит их завтраком, а одна из служебных машин оставлена в их распоряжении, чтобы они могли съездить к Нине, ну и куда им еще понадобится. Водитель – парень крепкий, так что будет выполнять функции еще и телохранителя. Мой телефон у них есть, так что за них я спокоен.

– Спасибо вам, Вадим, – сказала Лена. – Признаться, я тоже за них спокойна. Благодаря вам Никита в безопасности. А это сейчас самое главное.

– Тогда перейдем к не главному, но тоже не второстепенному, – весело сказал Горелов, отодвигая чашку из-под кофе. – Я снова раздобыл металлодетектор. К поиску кладов готовы?

– Можно подумать, их тут несколько, – улыбнулся Дорошин.

– Да лучше бы вообще ни одного! – в сердцах выпалила Татьяна. – Все наши беды от этого кладоискательства.

– Найдем то, что спрятано, закончатся беды, – наставительно сообщил Горелов. – Виктор, командуй, с чего начнем?

– С чердака, – подумав, ответил Дорошин. – Сначала обыскиваем его, потом мансардный этаж. Далее идем сверху вниз. Полы осматривать бессмысленно. Металлоискатель в первый раз ничего не показал, а среди посуды, как мы знаем, есть металлические столовые приборы. Смотрим на необычную толщину стен, ищем возможные полости и пустоты. Спрятанные коробки должны быть довольно большими, так что в щели, к счастью, можно не заглядывать. Таня, ты с нами идешь?

– Нет, – решительно отказалась Татьяна. – У меня глаза на это все не смотрят. Я лучше обед приготовлю.

Лена, разумеется, присоединилась к поискам. Ей даже предложения такого никто не делал, само собой было понятно, что Елена Золотарева окажется в самой гуще событий. В то, что они что-то найдут, она не верила. Сомнение ее опиралось на логику. Если бы наследство Токменевых спрятали недостаточно тщательно, его обнаружили бы давным-давно. Семья внучатого племянника художника провела в этом доме несколько десятков лет, а потом здесь делали основательный ремонт. Нет, тайник нашли бы. Сомнений нет.

Вслух она о том, что считает затеянное мероприятие безуспешным, не говорила. Не хотела демотивировать мужчин. Однако время показало, что она была права. К пяти часам вечера троица осмотрела весь дом, кроме крыла мастерской, с чердака и до подвала. Металлодетектор срабатывал несколько раз, но, кроме забытой ремонтниками отвертки, закатившихся под кровать монет и задвинутой под шкаф металлической миски, они ничего не нашли.

– Приезжала моя двоюродная сестра из Новосибирска, с собакой. Мы ей миску дали для воды, – пояснила Татьяна последнюю находку. – Ребята, бросьте, вы уже устали. Надо поесть.

Скрепя сердце Горелов и Дорошин вынужденно согласились на перерыв.

– Ну ничего. Отрицательный результат – тоже результат, – с лихорадочным воодушевлением говорил бизнесмен за обедом. – Теперь мы точно знаем, что в основной части дома ничего нет. Осталось осмотреть мастерскую и переход в нее. Вы как, готовы?

– Мы готовы, – вздохнув, сказала Лена. – Но только потому, что любое начатое дело нужно доводить до конца. Ребята, а что, если художник зарыл имущество своей жены в саду? Согласитесь, что он вполне мог так поступить.

– Значит, закончим с мастерской и перейдем в сад, – упрямствовал Горелов. – Хотя там с металлодетектором уже тоже проходили и ничего не нашли. Кроме того, не забывайте, что Никаноровы потихоньку распродавали ценности из наследства Елизаветы. Неужто каждый раз, когда приходилось что-то продать, они проводили земляные работы? На глазах у всех соседей? Нет, коробки стоят где-то в доме. И мы должны понять где.

– Давай сделаем так, – миролюбиво сказал Дорошин, в планы которого совершенно не входило ссориться. – Я возьму металлоискатель и все-таки еще раз пройдусь по двору. Можешь не сомневаться, что я сделаю это со всей тщательностью. А вы с Леной осмотрите оба этажа мастерской и переход к ней. Если найдете что-то подозрительное, крикните меня, я приду и прибором проверю.

Да, поступить так правильнее всего, чтобы не тратить зря время и силы. Конечно, Лена предпочла бы продолжать поиски вместе с мужем, но ходить за ним по пятам, пока он обследует землю, пытаясь уловить в наушниках писк, свидетельствующий о находке, скучно. Да, пожалуй, она пойдет с Гореловым в мастерскую, наверняка хранящую хоть какие-то тайны. В том, что у художника Никанорова их было немало, Елена Золотарева не сомневалась.

Отогнав угрызения совести из-за того, что Татьяна осталась мыть за всеми посуду, она вслед за Гореловым отправилась в ту часть дома, где располагалась бывшая мастерская, ныне выставочный зал, и спальни над ним. Переход был стеклянным, с французскими окнами от пола до потолка, за которыми открывался дивный вид на сад. Спрятать здесь точно ничего нельзя.

Горелов пробормотал что-то про упрямство Дорошина, забравшего прибор, которым бы не помешало пройтись по плиткам керамического пола, но Лена пропустила это брюзжание мимо ушей. Она знала со слов Татьяны, что плитку после покупки дома меняли полностью, снимая все слои вплоть до деревянных лаг. Да и работал тут уже специалист и ничего подозрительного не нашел.

В собственно мастерской, а также спальнях наверху они с Вадимом провели часа два, не меньше. Бизнесмен даже шкафы от стен отодвигал и их задние стенки простукивал, у кроватей искал двойное дно, но поиски были тщетны. Старый дом если и хранил какие-то тайны, то вовсе не собирался отдавать их любопытным чужакам.

– Так не должно быть! – Горелов со злостью шандарахнул кулаком в стену. – Эдик погиб, дом горел, Нина в больнице и уже почти четыре года по мужу убивается. А этот гад будет пробовать еще и еще, если мы ничего не найдем.

– Может, ничего и нет, – робко предположила Лена.

– Да какая разница? Он-то об этом не знает, а значит, будет возвращаться снова и снова, пока тоже в этом не убедится. Сколько еще людей при этом должны погибнуть или их покалечат? И кто это будет? Татьяна? Гриша? Их дети? Никита? Мы должны найти.

– Эй, я закончил! – послышался снизу голос Дорошина. – В саду ничего нет.

– Уверен? – Горелов вышел из маленькой спальни на втором этаже и остановился у деревянной балюстрады, ограничивающей нависающую над нижним ярусом эмпору.

– Абсолютно. Даю стопроцентную гарантию.

Лена тоже вышла из второй маленькой спальни, стала у той же балюстрады, в десятке шагов от Горелова, ласково улыбнулась мужу. Если бы Вадим знал его лучше, то был бы в курсе, что Виктор Дорошин все делает максимально хорошо и ответственно.

Муж смотрел на них с Гореловым снизу вверх, и Лена явственно видела, как у него меняется лицо.

– Что-то случилось? – спросила она.

– Сам пока не знаю, – медленно ответил Дорошин. – Оба оставайтесь там, где стоите. Пожалуйста.

Он сказал это таким тоном, что и Лена, и Горелов застыли как статуи. Она с интересом наблюдала за тем, как на первом этаже муж заметался по комнате, потом схватил зачем-то стоящую в углу швабру и чуть ли не бегом помчался на второй этаж. Подскочив к Горелову, Дорошин пристроил рядом с ним швабру и снова скомандовал:

– Пошли со мной вниз. Лена, а ты не двигайся.

И что он такое увидел? Она терялась в догадках, но послушно замерла. Она потерпит, раз это нужно для дела. Дорошин и Горелов спустились на первый этаж и теперь оба застыли на том месте, где до этого остановился Виктор.

– Смотри, – показал он Вадиму. – Видишь?

Тот задрал голову, послушно оглядывая изгибающуюся по периметру комнаты эмпору, огораживающую ее балюстраду, застывшую в виде античного изваяния Лену и прислоненную к перилам швабру. Лицо его поначалу не отражало ничего, кроме внимательного недоумения, и вдруг изменилось, как до этого лицо Дорошина.

– Вижу, черт побери. Теперь вижу. Витя, ты – гений!

– Что там такое? – ревниво спросила Лена. Да она сейчас просто умрет от любопытства.

– Вадим, она заслуживает того, чтобы сделать наше открытие самостоятельно. Будь добр, смени мою жену на ее посту. А ты, Лена, уступи свое место Вадиму и иди ко мне.

Бизнесмен улыбнулся и послушно снова поднялся на второй этаж. Ничего не понимающая Лена уступила ему свое место, едва касаясь ступенек, легко сбежала к мужу, встала рядом с ним, задрала голову вверх.

– И что я должна увидеть?

Муж не отвечал, и она начала сама внимательно рассматривать открывающуюся ее глазам картину. Эмпора второго этажа с той стороны, где не было комнат, была достаточно широкой для того, чтобы на ней могли с удобством расположить небольшие диваны и уютные кресла со столиками между ними. С другой стороны она, наоборот, была совсем узкой, так, чтобы беспрепятственно расходились два человека. Это было и понятно, поскольку на ней располагались спаленки.

Вадим Горелов стоял на выходе из одной из них, а швабра – на выходе из второй. И эти выходы располагались не симметрично. От Горелова до окна во двор было примерно на метр дальше, чем от швабры до окна на другую сторону. Так могло быть только в том случае, если бы левая комната была больше правой. Но изнутри, и это знали все, кто там побывал, комнаты выглядели совершенно одинаковыми.

– Там потайное помещение, – выдохнула Лена. – Витя, ты ведь это хочешь сказать?

– Понял, какая у меня умная жена? – крикнул Дорошин Горелову. – Сама догадалась. Умница.

– Да я давно это понял. Практически сразу, как с вами познакомился, – в тон ему ответил Вадим и спустился вниз, встав рядом и снова задрав голову. – Надо же, отсюда тоже видно, что двери не посередине, но не так явно, как когда у них кто-то стоит. Тайник совсем небольшой, примерно пять-шесть квадратов, не больше.

– Я в первый день, когда Эдик с гордостью знакомил нас со своим домом, обратил внимание, что с этой комнатой что-то не так. Асимметрия не бросалась в глаза, но подсознательно я ее заметил.

– Точно, ты еще тогда выглядел озадаченным, а я не могла взять в толк отчего. И как в ту комнату попасть?

– Понятия не имею, – развеселился Дорошин. – Одно из двух. Либо есть какой-то приводной механизм, который открывает секретную дверь. Либо, что более вероятно, вход в потайную комнату замурован прежними хозяевами.

– Зачем? – не поняла Лена.

– Этого мы уже не узнаем. Возможно, Никаноровы не хотели, чтобы о существовании тайника, а следовательно, и клада кто-нибудь знал. Возможно, долгое время он им не требовался. Дом строился в те времена, когда Никаноров был в фаворе. У него и так хватало средств на строительство и безбедную жизнь, а времена были лихие. С обыском и постановлением об аресте могли нагрянуть в любую минуту. Когда настали годы опалы, художник и его жена, возможно, прибегали к своей кубышке. К примеру, вскрыли тайник, достали несколько предметов на продажу и замуровали снова. Или, наоборот, не трогали свое наследие, не хотели разбазаривать. Никто не знает ответа, кроме них двоих, а их уже не спросишь. Если, конечно, не верить в медиумов.

– В медиумов я не верю, – сказала Елена Золотарева, – но твою догадку о тайнике нужно бы проверить. Зовем Татьяну? Мы же не можем без ее разрешения крушить стены.

– И звоним Бекетову. Без его разрешения крушить стены, конечно, закон позволяет, но мне бы хотелось, чтобы все было правильно. Вадим, ты как, не против?

Горелов молчал. Лицо у него напряглось.

– Ты чего, Вадим? – спросила его Лена. – Тебя смущает необходимость звонить следователю?

– Кажется, я понимаю, – вздохнул Дорошин. – То, что находится за этой стеной, вообще-то на данном этапе принадлежит Никите Невскому. И Вадима смущает, что юридически клад найдем мы, а значит, можем на него претендовать. Я прав, Вадик?

– Это наследство Токменевых. – Горелов выпятил вперед нижнюю челюсть, довольно массивную, что являлось признаком крайнего упрямства. – От родителей оно досталось Петру и Елизавете. У Елизаветы Токменевой не осталось детей, а значит, и наследников. Она и завещания не оставила. Ее супруг претендовать на наследство не мог, потому что скончался раньше ее. Так что бывшие владельцы дома, которым он был завещан Никаноровым, не имеют ко всему этому никакого отношения. А по линии Петра Токменева – единственный живой наследник – это Никита.

– Не совсем так, – мягко парировала Лена. – Ты же помнишь рассказ Марии Николаевны. У ее супруга еще была старшая сестра, и у нее тоже наверняка есть наследники.

– Хорошо, – покладисто согласился Горелов. – Но Никита все равно в деле. А мы тут вообще ни при чем.

– Мы действительно ни при чем, – засмеялся Дорошин. – Вадим, тебе любой юрист скажет, что никто из нас не может претендовать на то, что мы найдем, потому что в полном смысле слова кладом это не является.

– Как это? – не понял бизнесмен.

И Лена, признаться, не поняла тоже.

– В Гражданском кодексе Российской Федерации точно описаны признаки, по которым находка является кладом, – начал объяснять Дорошин. – Официальное определение клада гласит, что это «зарытые в земле или сокрытые иным способом деньги или ценные предметы, собственник которых не может быть установлен либо в силу закона утратил на них право». По закону найденный клад делится между лицом, обнаружившим клад, и собственником земельного участка или строения, где клад был зарыт или спрятан. Раздел происходит в равных долях, если соглашением не будет установлено иное. Но есть детали. Если собственник не давал согласия на поиски, то весь клад принадлежит ему, а не вам.

– Я и говорю, что надо позвать Татьяну, – перебила его Лена.

Муж сделал ей знак, чтобы не мешала. Она прикусила язык.

– Итак, кладом находка является в тех случаях, когда она состоит из вещей, имеющих определенную ценность. Это могут быть деньги, ювелирные изделия, произведения искусства. Неважно, лишь бы действительно ценное.

– Антикварные сервизы из коллекции Токменевых стоят целое состояние, – мрачно добавил Горелов. – Наш случай точно.

– Второе обязательное условие – клад обязательно должен быть сокрыт, то есть не находиться на виду. И это условие, как мы понимаем, тоже выполнено. А вот третье условие как раз не выполнено. Клад отличается от находки тем, что у него отсутствует и не может быть законным путем установлен собственник или он утратил на них право. Как ты правильно заметил, в нашем случае доказать, что спрятанные предметы являются наследством Токменевых, нетрудно. Так же, как и установить родословную Никиты, прабабушка которого в девичестве носила эту фамилию. Конечно, тот, кто нашел клад, не обязан предпринимать никаких усилий по розыску его собственника, закон не обязывает это делать. Если бы мы не раскопали историю наследства, то юридически пятьдесят процентов найденного принадлежало бы нам, а вторая половина – Татьяне, как хозяйке дома. Но никто из нас, включая Татьяну, не станет делать вид, что не знает о том, откуда взялись эти сервизы.

– То есть юридически ты не видишь препятствий для того, чтобы Никита получил все, что ему причитается? Пусть даже поделив это со своей теткой и ее семьей?

– Не знаю, – честно признался Дорошин. – Если клад имеет историческую или культурную ценность, то нашедшие обязаны передать его государству, после чего им положена только половина его стоимости. Но опять же, с точки зрения закона эта находка не является кладом. Так что бодаться с государством можно. Для этого просто нужен хороший адвокат. Я бы сказал, что шанс отсудить все весьма высок.

– Для начала надо понять, что входит в это «все», – заметила Лена. – Так что звоните Бекетову, а я позову Татьяну. Будем ломать стену.

* * *

Бекетов приехал через час. Это время все остальные коротали за чашкой чая. Татьяна предлагала поужинать, но никто не чувствовал голода. Дорошиным, Гореловым и Еленой двигал сыщицкий азарт. Каким-то внутренним чутьем все они знали, что за стеной, которую предстояло сломать, находится настоящее сокровище, поиски которого привели к гибели двух человек. Третья потерпевшая – Нина – находилась в больнице, и спасло ее только чудо.

– Насорим мы тебе, – сказал Дорошин Татьяне. – Ни у кого из нас нет опыта ломания стен. Ты уж нас извини.

– Да ломайте вы что хотите, – махнула рукой хозяйка дома. – Чего уж теперь… Хотя, если хотите, я могу Мише позвонить. Нашему прорабу. У него руки золотые. Он все сделает, чтобы вы не пачкались.

– Нет, – покачал головой Дорошин. – Не нужно пока посвящать в эту историю посторонних людей. Кроме того, этот ваш Миша со своей бригадой сейчас работает у Кисловских, а те оч-чень сильно заинтересованы всем, что тут у тебя происходит. Нет, Танюша. Мы сами справимся. А Мишу своего привлечешь позже к восстановлению стены.

– Я его работу оплачу, разумеется, – встрял в разговор Горелов.

– Ну да. Кабы все проблемы можно было залатать деньгами… – горько сказала Татьяна, но не заплакала.

Инструменты, необходимые для проведения работ, Дорошин нашел в подвале. Проем двери, ведущей в потайную комнату, оказался заложен кирпичом, не гипсокартоном. Впрочем, в те годы, когда Никаноров или его подручные обустраивали тайник, никакого гипсокартона еще в природе не было.

Кладка была тонкой и по цвету отличалась от основной стены. Видимо, Лена оказалась права и тайник хотя бы раз, но вскрывали, а потом заложили обратно. Обломки кирпича с грохотом летели на пол, в воздухе висела пелена пыли, и Лена с запоздалым огорчением думала, что по-хорошему нужно было завесить висящие внизу картины полиэтиленом.

Коллекция Эдика содержала настоящие произведения искусства, и такое с ними обхождение, пожалуй, можно считать варварством, вот только времени на грамотные манипуляции не нашлось. Татьяну же, казалось, пыль совсем не смущала. Она стояла чуть в стороне, с безучастным видом наблюдая за действиями мужчин. Ну да, что бы ни оказалось за ломаемой сейчас перегородкой, мужа ей это не вернет.

Наконец проем в стене стал достаточно большим, чтобы пролезть внутрь. Дорошин на правах первооткрывателя секрета потайной комнаты нырнул в него первым, подал руку жене, помогая пролезть. Следующим был Горелов.

Следователь повернулся к Татьяне:

– Пойдете?

– Да, спасибо.

Он подал ей руку, помогая пробраться через обломки, с той стороны Татьяну заботливо подхватил Горелов. Бекетов тоже шагнул внутрь, покрутил головой и длинно присвистнул. Открывшаяся им комната действительно была небольшой. Узкий пенал, шириной в полтора метра и длиной в три, не больше. Да, прав был полковник Дорошин, на глаз определивший ее площадь в пять квадратных метров.

Вдоль стен обустроены деревянные стеллажи, не грубо сколоченные, а сделанные на совесть и даже ошкуренные. На них аккуратно стояли деревянные заколоченные ящики и кованые сундуки. Дорошин подошел и откинул крышку одного из них. В специальных углублениях, обитых сафьяном, лежал столовый сервиз. Лена подошла поближе, с некоторым трепетом вытащила одну из серебряных чашек, перевернула в поисках клейма.

– Фирма Игнатия Сазикова, – сказала она дрогнувшим голосом. – Сделано после 1855 года.

– Откуда знаете? – живо спросил Горелов.

Искусствовед Елена Золотарева пожала плечами.

– По клейму. Я не очень большой специалист в антикварной посуде, у меня совсем другая специализация. – Она прервалась, потому что в голове мелькнуло что-то важное, но остальные внимательно смотрели на нее, и она продолжила свое объяснение: – Но я видела сервиз этой же фабрики, хранящийся в музее Фаберже, и внимательно слушала экскурсовода. У ювелирного дома Игнатия Сазикова в разные периоды времени были разные клейма. Вот это, с двуглавым орлом и фамилией «Сазиковъ» в рамке, было характерно для фабрики, изготавливающей столовое серебро только для Санкт-Петербурга и с 1856 по 1868 год. Именно тогда этот комплект и сделан. Насколько я понимаю, это парадный сервиз.

– Давай-ка посмотрим.

Дорошин подошел, начал аккуратно вынимать лежащие в сундуке предметы, расставлять их на небольшом свободном квадрате пола. Комплект составляли самовар, братины с чарками, сотейники, тарелки, сухарницы, солонки, ножи, вилки и ложки. Все это из чистого серебра и с клеймами, подтверждающими, что предметы изготовлены на фабрике Игнатия Сазикова в Санкт-Петербурге.

– Насколько я помню, основателями фирмы, согласно архивным документам, являлись Федор Ермолаевич и его сын Павел Федорович. Они были из крестьян, родом из Павловского Посада. В 1796 году прибыли в Москву и записались в купечество, – доставала информацию из недр своей памяти Елена Золотарева. – Где-то с начала девятнадцатого века начали изготавливать серебряные изделия. В основном те были церковного назначения, и уже позже к ним добавились светские товары. В 1836 году мастерская Сазиковых получила статус фабрики, а годом позже Игнатий, сын Павла Федоровича, получил высочайшее дозволение именоваться Придворным фабрикантом серебряных изделий. С этого времени на клейма и добавили изображение двуглавого орла.

– Интересно, – признала Татьяна, с трепетом взяв в руки серебряную братину. – Получается, они в Москве работали. Тогда почему ты говоришь, что эти клейма только для Санкт-Петербурга?

– Потому что в 1845 году спрос на посуду от Сазиковых был столь велик, что фирма открыла в Санкт-Петербурге свою вторую фабрику и два магазина на Невском проспекте. Там продавались предметы для людей с разным достатком. Но встречались и изделия высочайшего художественного уровня, к которым, к слову, совершенно точно относится этот сервиз. Он явно выполнен для императорского или великокняжеского дворца, не меньше.

– И как он оказался у Токменевых?

– Купили, наверное. Для коллекции, – внес свою лепту в разговор Горелов.

– Да, многие предметы изготавливались для показа на всероссийских и международных выставках и потом уходили в частные коллекции, – согласилась Лена. – Кстати, мировое признание к фирме пришло на всемирной «Великой выставке промышленных работ всех народов», которая работала в Лондоне. На ней фирма «Сазиков» сумела показать богатство и многообразие языка «русского стиля», одним из основоположников которого являлась. Но этот набор, судя по клейму, все-таки сделан позже.

– И сколько он может стоить? – поинтересовался Горелов.

В первую очередь он был бизнесменом и уже только во вторую – почитателем прекрасного.

– Не знаю, – призналась Лена. – Я же говорю, что не являюсь экспертом по столовому серебру. Эдик помог бы нам больше.

– Эдик тоже не работал с посудой. – Вспомнив о муже, Татьяна грустно улыбнулась.

Лена снова ощутила какой-то непонятный холодок в районе позвоночника, который всегда был у нее предвестником какого-то откровения. Но и в этот раз оно ушло, спугнутое деятельным Дорошиным.

Муж залез в телефон и затыкал пальцами в экран.

– Вот, – сказал он с удовлетворением. – Ложка столовая, фирмы «Сазиков», 1865 год, продается на одном из антикварных интернет-аукционов. Начальная стоимость 10 тысяч рублей. И там же половник, серебро восемьдесят четвертой пробы, 1833 год. Начальная цена лота шестьдесят тысяч рублей. Считайте сами.

Следователь Бекетов с некоторым ужасом оглядел расставленное у его ног сокровище.

– А в остальных ящиках что?

– Давайте посмотрим.

Дорошин достал из горы инструментов гвоздодер и стащил с полки один из заколоченных ящиков. Мгновение – и глазам собравшихся открылось его содержимое, каждый предмет которого был аккуратно завернут в газету. По потайной комнате поплыл острый запах уксуса.

– Что это? – рефлекторно зажала нос Татьяна и закашлялась.

Дорошин вытащил из кармана тонкие перчатки, которые, Лена знала, всегда возил с собой. Достал один из свертков, развернул. Внутри оказалась тончайшей работы серебряная солонка.

– Фаберже, – крякнул Дорошин, перевернув ее. Татьяна охнула. – А завернута она в сентябрьский номер газеты «Призыв» 1917 года, которая пропитана уксусом для лучшей сохранности серебра. Тот, кто упаковывал эти предметы, знал их цену и надеялся максимально сохранить до лучших времен.

– Раз газета от 1917 года, значит, упаковывал это все еще адвокат Леонтьев, – предположила Лена.

Дорошин снова полез в интернет.

– Да, ты права, – поделился он. – Первый номер газеты был выпущен в июне 1917 года Рыбинским советом рабочих и солдатских депутатов. То есть это произошло после Февральской, но до Октябрьской революции. Вначале она была откровенно меньшевистско-эсеровской, хотя иногда и допускала на своих страницах перепечатки из «Правды». Они агитировали за коалиционное правительство, за Учредительное собрание, за наступление на фронте войны, за спокойствие во время июльских событий в Петрограде. Даже после октябрьского переворота редакционная коллегия состояла из меньшевиков. В феврале 1918 года ее переименовали в «Рыбинские известия» и возглавил ее Бухарин, но нам интересно не это, а то обстоятельство, что адвокат Леонтьев за месяц до Великой Октябрьской революции уже знал, куда ветер дует, и предпочел спрятать фактически украденное им наследство своих племянников от греха подальше.

Они начали вскрывать другие ящики и разворачивать хранящиеся там ценности. Их взору открывались сотни предметов, входящих в дворянские сервизы от известнейших мастеров России и Франции. Перед глазами мелькали клейма Сазикова, Овчинникова, Хлебникова, братьев Грачевых и Фаберже.

Ножи и вилки с фарфоровыми ручками, роспись на которых не повторялась, столовые ножики с перламутровыми рукоятками, золоченые вещицы – все они завернуты в газеты или тряпки, пропитанные уксусом. Часть тарелок была проложена бархатными прокладками, явно «родными». Столовые приборы разложены с особым пиететом, по одной ложечке в сафьяновых углублениях.

Крупные изделия лежали в отдельных ящиках. Так кладоискатели обнаружили еще один пузатый серебряный самовар, с краником, крышечкой, конфоркой. Все его детали были завернуты отдельно и сияли первозданным блеском, ни на йоту не потемнев за годы хранения. Хоть сейчас накрывай на стол. Среди предметов было много тех, которыми никогда не пользовались. Позолота внутри чашек сверкала ровным зеркалом.

Горелов вытащил еще одну братину. Монументальную, серебряную.

– Это для чего? – спросил он.

– Традиционный славянский сосуд для подачи алкогольных напитков, – пояснила Лена. – Видишь, специальная резная перекладина? На нее ставили чарки.

– Боже мой, какая прелесть! – Татьяна достала из очередного ящика стеклянную пудреницу с серебряной крышкой и хранящейся внутри легкой и пушистой пуховкой. Через стекло на ней виднелись даже остатки пудры, видимо, принадлежащей Варваре Павловне Токменевой, рано скончавшейся от тоски по мужу матери Елизаветы Никаноровой. – А вот еще, смотрите, щетки для одежды. Все с серебряными ручками.

Все собравшиеся в комнате прекрасно понимали, что любой из найденных предметов был уникален, но вместе они представляли собой фактически исторический срез конца Российской империи.

Гавриил Леонтьев, понимая, к чему идет история, спрятал фамильное серебро в надежде пережить смутные времена и думая, что привычная жизнь вернется на круги своя. Кончится революционная кутерьма – он достанет серебро, протрет его мягкой тряпочкой и сможет пользоваться. Или продать.

Основная часть предметов была изготовлена из старинного серебра восемьдесят четвертой пробы, которую еще называли царской. Сегодня изделия с такой пробой можно встретить только у антикваров. К концу пятого часа разбора ящиков, который продолжался, несмотря на то что на дворе уже стояла глубокая ночь, сыщики обнаружили и золото, и даже платину. Из нее были изготовлены две заколки для волос.

– Господи, страшно представить, сколько это стоит… – вздохнула Татьяна.

– Сколько бы ни стоило, но все это Никиты, – упрямо сказал Горелов. – Ну, и других его родственников по отцу. Никто из нас не может на это претендовать, потому что это не клад. Как мы уже установили.

– Да не собираюсь я ни на что претендовать, – успокоила его Татьяна.

– Государство явно соберется, – мрачно бросила Лена. – Несомненно, что все это – объекты культурного наследия, и на то, чтобы выкупить все это добро у законных собственников, никаких денег у государства не хватит. Проще будет доказать, что им ничего не положено.

– Кстати, возможно, это даже выгодно, – медленно проговорил Горелов.

Лена непонимающе посмотрела на него:

– Почему?

– Если государство будет настаивать, что это именно клад, а наследники Токменевых не имеют на него права, то двадцать пять процентов достанется Татьяне, как владелице дома, и двадцать пять – нам троим в равных долях, как нашедшим клад. Мы все, разумеется, отдадим всё Нине, потому что так будет справедливо. И она с сыном получит половину. Если же признавать право наследования, то у отца Владимира Невского была еще старшая сестра, а еще, уйдя от Марии Николаевны, он снова женился, и в том браке тоже наверняка были дети. Так что в этом случае доля каждого наследника будет значительно меньше пятидесяти процентов.

Да уж, понятно, почему Горелов столь успешен в бизнесе. Подметки на ходу рвет.

– Нина поступит по закону, – мягко сказала Лена. – Если государство признает это кладом, то я сомневаюсь, что она согласится принять от нас хоть что-то. Не так воспитана. А если признают все это наследственной массой Токменевых, то, разумеется, она со всеми поделится. Я недолго ее знаю, но в этом уверена.

– В любом случае тут столько, что хватит на безбедную жизнь нескольких поколений, – согласился Дорошин. – За каждую вещь из этой коллекции возьмется любой аукционный дом. Эти предметы не каталогизированы, не описаны и нигде не числятся на хранении. Это в чистом виде частная коллекция, так что, еще раз повторюсь, хороший адвокат в два счета докажет, что это не клад. И если государство захочет получить это богатство, ему придется изыскивать средства для выкупа. Иначе Нина и ее родственники имеют полное право выставить его на аукцион.

– Получается, адвокат Леонтьев, тщательно упаковавший все эти предметы, где-то хранил все эти ящики и не назвал это место при аресте и обыске, – задумчиво резюмировала Лена. Исторический аспект находки интересовал ее гораздо больше финансового. – При этом Лиза знала, где спрятано сокровище, а Петр нет. Иначе бы он не искал его с таким остервенением, что фактически убил родного дядю.

– Да. Адвокат Леонтьев совратил племянницу и тайно жил с ней. Она даже родила от него ребенка, к несчастью, скончавшегося. После того как она потеряла малыша, а Леонтьева арестовали, она при помощи влюбленного в нее художника Никанорова бежала из Рыбинска в компании своей няни Ольги Петровны и ее дочери Ульяны. Вряд ли они захватили сокровища с собой. В революционной Москве им было совершенно негде их спрятать. Никаноровы вернулись за ним позже, когда закончили строительство этого дома и оборудовали в нем тайную комнату.

Лена старалась рассуждать логически и делала это вслух. Так ей лучше думалось. Все остальные внимательно слушали.

– При таком раскладе о том, что клад существует, Ольга Петровна и ее дочь знать не могли. Из Рыбинска они бежали налегке. Значит, единственным человеком, который был в курсе, помимо Петра Токменева, был управляющий усадьбой Леонтьева Николай Полетаев, без которого явно не обошлась упаковка предметов, а также его сын Леонид. Вот только где именно Леонтьев его упрятал, адвокат не сказал даже им.

– Почему ты в этом уверена? – спросила Татьяна.

– Потому что иначе их потомки сейчас его бы не искали.

– А почему после смерти мужа Елизавета Никитична никому ничего не сказала? – продолжала удивляться Татьяна. – Дом достался племяннику ее мужа, но нигде в завещании не упомянута тайная комната и ее содержимое.

– Этого мы уже не узнаем, – вздохнул Дорошин. – Но можно предположить, что Елизавета просто пожалела отдавать ценности, принадлежавшие ее родителям, представителям дворянского рода, фактически чужим людям, которые не имели на него никакого права. Ни по происхождению и крови, ни по каким-то заслугам перед ней и ее мужем. Своих детей у нее не было. В завещании Никанорова прямо говорилось, что после смерти его любимой жены дом переходит к племяннику со всем его содержимым, но дом Елизавета согласилась отдать мужниной родне, а родительское наследство – нет. Поэтому и умолчала о нем.

– Три часа ночи, – сообщил следователь Бекетов и широко зевнул. – Давайте расходиться, пожалуй. Вот только с этим всем чего делать?

– Завтра вызовем толкового юриста. Скорее всего, господин Волков подойдет, раз уж мы доказали, что он ни при чем. Выясним, как застолбить права Никиты и других потомков Токменевых. Вы, Владимир Николаевич, присутствуете тут вполне официально, так что запускайте весь процесс с законной точки зрения.

Горелов дернулся.

– Все равно нужно это отсюда увезти и хорошенечко спрятать от загребущих рук злоумышленника. А заодно тщательно переписать, провести экспертизу, составить каталог. Какой-нибудь музей справится с этим гораздо лучше. Да и безопаснее, – успокоил его Дорошин. – Со всеми юридическими тонкостями потом разберемся, тем более что ты прав. Нине и ее сыну даже выгоднее, если государство признает нашу находку кладом. А до завтра мы с тобой останемся тут ночевать. Спать будем по очереди. На случай незваного гостя.

– Если я завтра вызову сюда грузовики, которые станут носить эти ящики на глазах у всей округи, то мы точно не поймаем его на живца, – мрачно сообщил Бекетов.

– Зато у него пропадет всяческая необходимость наносить визиты в этот дом. Он же будет в курсе, что тут больше ничего нет. И на этом кошмар кончится. Так что нет худа без добра, – парировал Дорошин. – А поймать мы его обязательно поймаем. Не на живца. Вычислим. Рано или поздно, но это произойдет. И за смерть Эдика он ответит. И за все остальное тоже.

Глава одиннадцатая

Найденные в тайной комнате сокровища увезли на экспертизу. Более двух тысяч предметов под расписку были официально переданы в ту художественную галерею, в которой работал Эдуард Киреев, а совладельцем был Вадим Горелов. Петр Волков в качестве адвоката уже приступил к сбору официальных доказательств того, что найденные ценности по праву принадлежат потомкам Петра Токменева.

Такую задачу перед адвокатом поставила Нина Невская. Как и предсказывала Елена, молодая женщина была полна решимости поступить по справедливости.

– Мой Никита не единственный потомок Петра Токменева, – твердо заявила Нина. – У Варвары Никитичны Невской была еще старшая дочь Ирина. И ее дети, как сын, так и дочь, до сих пор живы, хотя и в весьма преклонных летах. Что касается отца моего мужа, Сергея Владимировича Невского, то после того, как он бросил Марию Николаевну с маленьким Володей на руках, он снова женился, и у него после его смерти остались жена и две дочери. Так что ныне живущих наследников сокровища Токменевых шесть человек, включая Никиту. И я намерена сделать все, чтобы все они получили то, что им причитается.

Вадим попытался поговорить с Марией Николаевной, чтобы та надавила на невестку, заставив ее изменить решение. Половина стоимости найденных ценностей была гораздо больше, чем одна шестая часть. Но неожиданно пожилая женщина встала на сторону Нины.

– Вадик, я очень вам благодарна за все, что вы для нас делаете, но Ниночка совершенно права. Деньги, полученные незаконным путем, никогда и никому не приносили счастья. Мой бывший муж поступил бесчестно по отношению ко мне и нашему сыну, но это не повод отбирать у его родни то, что им принадлежит по праву. Это наследство не Нины и не мое. Оно принадлежало роду Токменевых и должно остаться в семье. Кроме того, если государство все-таки признает найденное кладом, то Ниночка ни за что не согласится принять у вас, Танечки и Виктора с Еленой такой щедрый дар. Это вы узнали о том, что ценности существуют, вы догадались, где они спрятаны, вы извлекли их на свет божий. При таком раскладе Никите и нам с Ниной вообще ничего не положено.

Горелов понял, что Нина и ее свекровь не отступят, а потому признал свое поражение. Исходя из реалий, а точнее, из представления Нины Невской о честности и порядочности, получалось, что одна шестая часть лучше, чем ничего. Остальные же с ним согласились.

– Я вовсе не считаю, что нашел клад, – пожал плечами Дорошин. – Моя задача была его вычислить, а то, что он принадлежит Токменевым, настолько очевидно, что как-то даже не непорядочно, а просто глупо пытаться доказывать иное.

– Я вовсе не претендую на это дурацкое серебро, – горестно добавила Татьяна Киреева. – Из-за него убили Эдика, я бы все равно не смогла считать его своим. Это все равно, как заработать на смерти мужа. Пусть Никите все достанется. Тем более что из-за этих проклятых цацек он остался без отца.

Известие о том, что в бывшем доме художника Никанорова нашли что-то ценное, быстро разлетелось по поселку Сокол. Вечером следующего дня, когда сокровища увезли для тщательной охраны, в дом к Татьяне прибежал взъерошенный Леонид Кисловский.

– Таня, я считал, что мы друзья! – фальцетом вскричал он, забыв даже поздороваться.

– Друзья, – немного опешив, согласилась Татьяна. – А что случилось?

– Как ты могла отдать найденный в твоем доме клад на экспертизу в другое место? Ты же знаешь, что я, так же как и твой муж, специализируюсь на произведениях искусства и старины. Мне кажется, ты могла хотя бы посоветоваться со мной.

– Не очень понимаю, о чем тут советоваться, – отрезала Татьяна. – Во-первых, я вижу некоторую справедливость в том, что экспертизу проведет галерея, в которой работал Эдик. Кроме того, совладельцем этой галереи является Вадим, который, собственно говоря, и нашел ящики с антиквариатом. Так что ему, как говорится, и карты в руки.

– Таня! То, что нашли в твоем доме, – это научный прорыв. Настоящее открытие, на котором можно сделать себе имя. Эдику, царствие ему небесное, эти лавры уже не нужны. А мне бы очень пригодились. Мертвым – покой, а живому – забота, как говорится.

Татьяна изменилась в лице.

– Вы вообще в своем уме, уважаемый? – Дорошин встал с кресла, шагнул к Кисловскому и взял его за грудки. – Вы на смерти Эдика собирались себе имя сделать? Или оказаться поближе к ценностям, до которых иначе не смогли дотянуться? Не мытьем, так катаньем?

Кисловский стряхнул руки Дорошина, отошел, точнее, отбежал на другой конец комнаты, подальше от пышущего гневом Виктора.

– Я-то в своем уме. В отличие от вас. Не вижу ничего ужасного в том, чтобы отстоять свое деловое реноме. Да за право провести подобную экспертизу все научные лаборатории бились бы в кровь. А вы ее за здорово живешь отдали Горелову. И ладно бы вы сделали это для того, чтобы Эд получил свой процент или продвижение по службе. Так нет же! Просто по глупости. И да, меня бесит, что в такой ситуации Татьяна не подумала обо мне. Я искренне считал их с Эдом своими друзьями. Я им этот дом нашел. По дешевке, между прочим. И что получил в благодарность? Обвинение в том, что я планирую что-то украсть? Вы меня еще в убийстве обвините.

– Соберу доказательства – обвиню. – Дорошин говорил спокойно, только желваки на щеках ходили, что было проявлением крайней степени ярости.

– Это ты! Это ты виновата! – развернулся к хозяйке дома Леонид. – Это твои гости позволяют себе так меня оскорблять. Ты! Ты! Тебе должно быть стыдно!

Кисловский поднял над головой сжатые в кулаки руки, потряс ими, выглядело это даже немного комично, как в плохом кино, развернулся на каблуках и ушел, хлопнув дверью.

– Не обращайте внимания, – устало прокомментировала Татьяна. – Леня неплохой мужик, но в нем всегда был некий дух соревновательности. Он терпеть не может конкуренции. Всегда, когда мы собирались вместе, он ревниво выспрашивал про галерею, в которой работал Эдик, а также про его заказы. Мой муж был экспертом по живописи, а Леня – как раз по сервизам и столовому серебру. Но мой муж предпочитал работать с Олегом Софроновым. Говорил, что как специалист тот на голову выше Кисловского. Вот я и поддержала предложение Вадима обратиться к Софронову. В галерею Вадима.

Эдик не эксперт по антикварной посуде. Лене эта информация показалась очень важной. Когда-то она уже цеплялась краем мысли за подобное высказывание, но тогда идею кто-то спугнул, и она ушла. Что ж, теперь нужно попытаться додумать ее до конца.

– Конечно, нет никакой разницы, кто проведет экспертизу, – вмешался в эти размышления голос Татьяны. – Если не считать амбиций Лени, конечно. Но он, я уверена, переживет. Главное, что мы все можем жить спокойно. Тайна дома раскрыта, ценное содержимое увезено и находится под надежной охраной. Влезать в дом и нападать на его обитателей совершенно незачем. По крайней мере, пока наследники не поделят коллекцию и не увезут ее по своим домам. Так что и с той точки зрения мне совершенно ничего из нее не нужно. Ни одного предмета.

– Да, хочется верить, что опасность миновала, – согласилась Лена с некоторой досадой.

Мысль, которую она хотела додумать, снова ушла. Да что ж ты будешь делать…

Вернулся Горелов, ездивший в больницу к Нине. Он каждый день навещал ее именно утром, оставив вторую половину дня для Марии Николаевны и Никиты. Молодая женщина уверенно шла на поправку. Она уже подолгу сидела в постели, а сегодня ей впервые разрешили встать с кровати и дойти до подоконника и обратно. Опираясь на руку Вадима, конечно.

Рассказывая об успехах Невской, бизнесмен светился от радости. Лена видела, что он действительно серьезно влюблен, и надеялась, что Нина позволит себе ответное чувство. С момента гибели ее мужа прошло уже почти четыре года, и молодая женщина заслуживала счастья как никто другой. Они с Гореловым будут прекрасной парой. Гармоничной и любящей. Вот только согласится ли Нина переехать в Москву, оставив родной Санкт-Петербург и покинув свекровь? Готова ли она к таким разительным переменам?

Живя в глубокой провинции, Елена Золотарева, разумеется, знала о непримиримых противоречиях и даже скрытой конкуренции между двумя российскими столицами. По-купечески сытая Москва относилась к дворянскому Питеру с легким снисхождением и в то же время с плохо скрываемой завистью. Так всегда завидуют тому неуловимому врожденному благородству и чувству собственного достоинства, которое разлито по жилам и проявляется вне зависимости от обстоятельств легким наклоном головы и особой тонкостью черт.

Москва и Питер. Два мира. Два образа жизни. И тем, кто родился и вырос в одном из них, очень трудно почувствовать себя своим в другом. Лена знала, что питерцы плохо приживаются в Москве и редко туда уезжают. Если только в силу особых обстоятельств.

Ее хваленая интуиция опять попыталась что-то сказать, заставив холодок пробежать вдоль позвоночника. И почему ей все время кажется, что она упускает что-то важное? И как это важное вычленить среди потока собственных мыслей, которых так много, что голова пухнет? Что может быть такого в мыслях про будущее семейное счастье Вадима Горелова и Нины Невской? Ну, кроме самого счастья, разумеется.

Будучи погружена в свои размышления, Лена даже не заметила, что объект ее мыслей куда-то снова исчез.

– А где Вадим? – спросила она, вынырнув из сумбурного компота, который варился внутри ее головы.

– Пошел к Кисловским, – вздохнула Татьяна.

– Зачем?

– Я рассказала ему про визит Леонида и истерику, которую тот устроил. Вадик почему-то отнесся к этому очень серьезно и сказал, что им надо переговорить.

– Ты почему его не остановил? – набросилась Лена на мужа. – Ты что, не понимаешь, что это может быть опасно?

Дорошин с изумлением уставился на нее:

– Опасно? Почему? Что опасного в том, что они обсудят конкуренцию двух галерей по поводу антикварных сервизов? Вадим сказал, что ему не нужен репутационный шум, который может сдуру поднять Кисловский. Он намерен только сообщить, что будет вынужден обратиться к владельцу той второй галереи, и это вряд ли пойдет Кисловскому на пользу.

– Ты так уверен, что убийца не Леонид?

– Нет, не уверен, – признался Дорошин. – И именно поэтому Вадиму в его доме вряд ли что-то угрожает. Наследство Токменевых найдено. Игра проиграна. Эдик погиб. И привлекать к себе внимание его убийце совершенно не с руки. Будь то Кисловский или кто-нибудь другой. Лена, расслабься. Все закончилось. По крайней мере, активная фаза.

Елена Золотарева не была с этим согласна. Нет, не была. В ней росло, ширилось и крепло предчувствие новой беды. А еще убеждение, что где-то глубоко внутри она знает, почему эту беду ждет.

– Что-то не так, Вить, – жалобно проговорила она.

Муж подошел к ней, обнял, притянул голову к своему плечу.

– Что именно не так, Сияющий глаз ночи?

Иногда муж звал ее именно так. В ту пору, когда зарождалось их общее чувство, выросшее, как потом оба признались, из резкого неприятия друг друга, неприязни даже, он как-то сказал, что ее имя на древнегреческом языке звучит как Селена, богиня Луны, сестра Гелиоса, бога Солнца. На картинах ее рисовали именно как сияющий глаз ночи. И это было их тайное для нее прозвище, о котором знали только они двое. Виктор Дорошин и Елена Золотарева.

Елена уткнулась носом в родную подмышку, вдохнула запах одеколона, которым всегда пользовался муж. Всегда-всегда этот запах ее успокаивал. Он не знал, но иногда, когда Дорошин уезжал в очередную командировку, Лена, засыпая, обнимала его подушку, хранившую мужнин запах. А еще втихаря надевала его рубашку, воображая, будто она засыпает в любимых объятиях.

– Все не так, – сказала она уже менее жалобно, потому что Виктор Дорошин умел защитить ее от любых невзгод. Лена в это истово верила. – Витя, а мы не могли где-то ошибиться?

– Могли, – серьезно ответил муж. – Любой человек в любой момент времени может совершить ошибку. Главное – вовремя ее сначала признать, а потом исправить.

– Главное, чтобы не было поздно, – с той же серьезностью ответила Лена, подняла голову и посмотрела ему в глаза. – Иногда бывает поздно что-то исправлять, Витя.

– Да. Эдика уже не вернуть. – Он понял, о чем она говорит, и оглянулся – не слышит ли Татьяна.

Нет, в комнате они совсем одни. Хозяйка дома гремела на кухне кастрюлями, видимо, накрывая стол к обеду. Лене снова стало стыдно, что они перевесили на Татьяну все домашние дела. Несмотря на горе, она возится с гостями уже две недели, хотя никто не ожидал, что их визит настолько затянется.

– Уже скоро, – услышала Лена голос мужа и даже не удивилась, что он опять каким-то седьмым чувством понял, о чем она думает. – Скоро похороны. Бекетов сказал, что все формальности завершены и завтра отдадут тело. Вадим уже начал всем заниматься.

– Вадим?

– Да. Он сказал, что галерея возьмет на себя все расходы и организаторские хлопоты. Татьяне это не под силу. Да и Гриша еще слишком молод, чтобы быть готовым к организации похорон отца.

– Можно подумать, к этому можно как-то подготовиться, – горько усмехнулась Лена.

– Похороним Эдика и поедем домой. Обнимем детей, увидим друзей, приступим к работе. Эдика не вернуть, но вся остальная жизнь постепенно войдет в привычную колею. Я тебе обещаю.

– Обещай, что ты не оставишь меня одну, как Эдик оставил Таню, – снова жалобно попросила она. – Это же ужасно – думать, как она тут будет, когда мы уедем. В этих повседневных заботах о нас есть какой-то смысл. По крайней мере, они отвлекают Татьяну от тревожных мыслей. Иначе бы было совсем невыносимо.

– Обедать! – послышался из кухни звонкий голос Киреевой.

В последние дни она если не привыкла к своему неизбывному горю, то, по крайней мере, как-то обустроилась внутри его. Взгляд у нее не был таким потухшим, а голос глухим, надтреснутым. Дорошин и Лена прошли в кухню, где их ждал стол, накрытый на четыре персоны, однако Горелова по-прежнему не было.

– Вадим же еще не вернулся?

– Нет, но скоро будет. Он сказал, чтобы мы садились, его не ждали.

– Ты ему звонила?

Почему-то сегодня Елене было особое дело до всего, что связано с бизнесменом Гореловым.

– Нет, не хотела вклиниваться в не самый простой разговор, а потому написала сообщение, – спокойно ответила Киреева, не видевшая в этом интересе ничего странного. – Он мне ответил. Вся та ситуация с Кисловскими мне крайне неприятна. Хорошо, что Вадик решил ее разрулить.

Они уселись за стол и приступили к обеду. Сегодня Татьяна сварила борщ, а на второе запекла в духовке мясной рулет с грибами. Она прекрасно готовила, и Лена в который уже раз дала себе честное слово, что обязательно разживется рецептами и секретами кулинарного мастерства. Когда перешли к чаю, заваренному со свежими листиками смородины, совсем недавно распустившимися на кусте в саду и еще не набравшими полную силу, а оттого особенно нежными и ароматными, Лена вдруг осознала, что Горелова по-прежнему нет.

– Вадим уже часа полтора как ушел, – сказала она встревоженно. – О чем можно говорить столько времени?

– Может, остался на обед, – предположила Татьяна.

– Не может, – отрезала Лена. – Разговор у него не самый приятный, да и Кисловские не те люди, у которых можно легко остаться за обедом. Мне кажется, что мы должны сходить и узнать, не случилось ли чего.

– Лена, – с укором сказал Дорошин, – возьми себя в руки. Твоя тревожность начинает переходить все границы. Вадим – взрослый человек, и мы не его родители, чтобы контролировать каждый его шаг.

– Тогда просто пойдем погуляем. Чай потом выпьем.

Дорошин взглянул на жену, и, видимо, что-то в ее лице подсказало ему, что спорить не надо.

– Танюша, мы пройдемся, – мягко проговорил он, отодвигая стул и вставая из-за стола.

– Конечно. Я пока посуду помою, – кивнула Киреева. – И если встретите Вадика, то скажите ему, что все совсем остынет, а греть ему придется самому.

– Скажем, – покладисто согласился Дорошин.

Они вышли из дома, а потом со двора. Дорога казалась кружевной из-за пробивающихся сквозь ажур свежей листвы солнечных лучей. Все так же пахло липами, первой травой и вообще весной. А еще, Лена это отчетливо ощущала, в воздухе разлился запах тревоги.

– Я так понимаю, гулять мы будем в сторону дома Кисловских? – насмешливо спросил Дорошин, чей нос не улавливал никаких непонятных ароматов.

– Да, – с вызовом ответила Лена и вздернула подбородок.

Она не любила, когда муж над ней смеялся. Дорошин в ответ взял ее под руку.

– Что ж, пошли.

Они степенно прошли триста метров, отделяющие их от запертой калитки.

– Ну что, звонить? – уточнил Дорошин и потянул палец к кнопке. – В крайнем случае скажем, что я решил извиниться перед господином Кисловским за то, что чуть не набил ему морду. Ну или выпадет случай все-таки это сделать.

– Все шутишь, – неодобрительно сказала Лена. – Подожди, у тебя же есть номер Вадима, давай для начала ему позвоним. Лицезреть этого Леонида и его супругу у меня как-то нет желания.

– А из дома позвонить нельзя было? – все так же насмешливо уточнил Дорошин.

– Неудобно перед Татьяной, – призналась Лена. – Она же сказала, что не стала отвлекать Вадима от разговора, послала сообщение. И тут я начала бы трезвонить.

– Связи не вижу. Тем более что можно было позвонить, спрятавшись от всевидящего ока Татьяны в какой-нибудь укромный уголок. Ладно-ладно, уже набираю.

Он достал телефон, деловито потыкал в кнопки, поднес трубку к уху. Где-то за глухим забором, отделяющим участок Кисловских от улицы, запиликала мелодия, которую невозможно было не узнать. Эннио Морриконе, «Крестный отец». Именно такая мелодия стояла на телефоне Вадима Горелова. За то время, что они вынужденно жили под одной крышей, Лена слышала ее десятки раз.

– Не берет, – сообщил Дорошин и спрятал телефон в карман.

Мелодия за забором тут же стихла.

– Набери еще раз, – попросила Лена.

«Крестный отец» послышался снова.

– Вадим там, – сказала Лена. – Это его телефон звонит. Почему он не берет трубку?

– Потому что все еще разговаривает с Кисловским. И не хочет отвлекаться.

– Через два часа? Видя, что это звонишь ты?

– Меня зовут не Нина Невская. – Дорошин пытался шутить, но Лена видела, что теперь он тоже встревожен. – Ладно, встречи с хозяевами все-таки не избежать.

Он решительно нажал на кнопку звонка у калитки. Тишина была ему ответом, лишь продолжал надрываться телефон Горелова. Вызов Дорошин так и не сбросил.

– Не открывают. Может, они куда-то уехали? Вместе. А телефон Вадим просто забыл.

– Он не мог забыть телефон. Такие люди никогда его не забывают. Витя, что-то случилось. С Вадимом. Что-то очень плохое.

Муж немного подумал, словно принимая решение.

– Ладно, – сказал он наконец. – Я залезу и посмотрю, а ты позвони пока Бекетову и сообщи ему, что если меня арестуют за незаконное проникновение на частную территорию, то ему придется меня спасать.

Телефона Бекетова у Лены, разумеется, не было. Вся связь с ним велась через Дорошина, который подтянулся на руках и ловко перекинул свое тренированное тело через забор, нимало не смущаясь направленной на него камеры видеонаблюдения.

В конце улицы показалось такси. Оно подъехало к самым воротам, и из машины вылезли Кисловские.

– Вы чего тут? – недовольным голосом спросила Екатерина у Лены.

Та застыла, не зная, как объяснить тот факт, что ее муж сейчас орудовал на участке, хозяев которого, оказывается, не было дома. В этот самый момент калитка в воротах распахнулась, и на пороге появился мрачный Дорошин собственной персоной. Он обвел глазами замерших в недоумении при виде такой картины Кисловских и перевел взгляд на жену.

– Бекетову звонить все-таки придется, – мрачно сообщил он. – А ты вызывай скорую. Я нашел Вадима. Его ударили ножом в живот, и он истекает кровью.

* * *

Вот уже несколько часов, как Елена Золотарева находилась в состоянии, похожем на шок. Ей казалось, что она сидит на дне гигантского бассейна, наблюдая за остальными словно сквозь толщу воды. В этой воде двигались какие-то ноги. Одни – в кроссовках или в босоножках, другие – в форменных «милицейских» ботинках. По босоножкам Лена вяло определила, что мимо прошла женщина.

Одни кроссовки, которые приближались чаще других, были ей знакомы, потому что принадлежали ее мужу Виктору Дорошину. В первый раз он подошел и сунул ей в руки стакан воды, во второй – стопку с остро пахнущей жидкостью, лекарством, которым он разжился то ли у Екатерины Кисловской, то ли у врачей приехавшей скорой помощи.

В третий раз муж подошел, чтобы сообщить, что Вадима увезли.

– Он жив? – спросила Лена каким-то чужим, лишенным интонаций, а оттого безразличным голосом.

– Жив. Крови много потерял, без сознания, состояние тяжелое, но врачи заверили, что шанс есть. Лена, я пока не могу отвести тебя домой. Я нужен Бекетову. Ты потерпи немножко, я постараюсь быстро.

– Нужен Бекетову, – послушно повторила Лена, размышляя над тем, что кроссовки мужу, пожалуй, надо купить новые. Эти выглядели уже не очень.

Когда они вернутся домой… Если они вернутся домой, то она обязательно закажет Виктору новые кроссовки. Она всегда это делает сама, потому что ему совершенно все равно, в чем ходить. Наверное, стоит купить ему такие кроссовки, как у Вадима. Лена то и дело обращала внимание на обувь бизнесмена, потому что она была стильная, ладная и видно, что дорогая.

Когда она, оттолкнув Кисловских, вбежала на территорию их участка, то первым, что она увидела в успевшей подрасти траве, оказались именно кроссовки из черной кожи питона, с мягким язычком и долговечной прорезиненной подошвой. Они были изготовлены фирмой «Адидас» в коллаборации с известным дизайнером Риком Оуэнсом и стоили довольно дорого. Не целое состояние, но ее муж ни за что не согласится выложить такую сумму за обычные кроссовки. То, что они необычные, доказать ему все равно не удастся.

И вот сейчас Вадима Горелова уложили на каталку в машине скорой помощи именно в этих кроссовках. Действительно, самые обычные кроссовки, не защищающие от нападения человека с ножом. Может, Дорошин и прав, что на такие не стоит тратить деньги.

– Лена, я могу тебя оставить ненадолго? Мне нужно поговорить с Бекетовым, и я сразу приду и отведу тебя домой.

– Да, конечно. Со мной все нормально, – ответила она, попытавшись сконцентрироваться на смысле того, что говорит муж. – А кроссовки мы тебе все-таки купим. Ничего не надо откладывать на потом.

Муж ошалело посмотрел на нее:

– Точно все нормально?

– Точно, – заверила его Лена.

В сказанном она была совершенно не уверена. Ничего не кончилось. Они все ошиблись. И Татьяна, и Горелов, и даже никогда не ошибающийся Дорошин. С обнаружением тайной комнаты и спрятанного в ней наследства Токменевых ничего не кончилось. Потому что Эдика убили не из-за этого наследства. А точнее, не из-за места его нахождения. Но из-за чего? Пока они этого не поймут, опасность будет угрожать по-прежнему. И истекающий кровью Вадим, которому всадили нож в живот, тому подтверждение.

Нож в живот. Связанная с этим ужасным словосочетанием мысль была неожиданной. Ударить человека ножом в живот можно только стоя перед ним. Лицом к лицу. А это значит, что Вадим видел нападавшего и сможет его опознать, когда придет в себя. Если придет в себя.

В этой точке своих рассуждений Лена почувствовала, как глаза у нее наполнились слезами. Мокрый ручеек побежал по щекам и закапал на белый трикотаж футболки. Кап-кап-кап.

– Лена, он жив, слышишь? – Ноги в кроссовках, принадлежащие ее мужу, топтались рядом, видимо, все-таки опасаясь оставить ее одну даже ненадолго. – Надо надеяться, что все будет хорошо. Никогда не хорони никого раньше времени.

– Не хороню, – мотнула головой Лена. – Завтра отдадут тело Эдика. Его надо будет похоронить, а всем занимался Вадим. Ты сам сказал, что он всем занимается. А теперь он сам борется за свою жизнь, и мы не знаем, придется ли нам хоронить еще и его.

Надо же, как странно. Еще две недели назад она знать не знала о существовании на свете Вадима Горелова, а сейчас говорила «нам», как будто он был близким человеком.

– Лена! – В голосе мужа звучала уже настоящая тревога.

И впрямь, что это она так непозволительно раскисла? Он не может, не должен беспокоиться еще и о ней. Ее муж – настоящий мужчина, у него есть дело, на котором необходимо сосредоточиться, и она не будет ему мешать.

– Иди, Витя, – сказала Лена уже своим обычным, нормальным голосом. – Со мной все будет в порядке. Минутная слабость. Прости.

Видимо, она и вправду выглядела и говорила совсем иначе, потому что муж отошел к стоящему поодаль в окружении оперативников следователю Бекетову, лишь раз бросив на нее взгляд, чтобы убедиться, что все хорошо.

Ну да. С ней все хорошо. Особенно «по сравнению с Бубликовым», как смешно шутили в хорошем старом фильме «Служебный роман». Хорошее старое кино Лена обожала.

Несмотря на то что толща окружающей ее воды куда-то исчезла и теперь Лена вполне четко видела людей вокруг и слышала их голоса, в голове у нее все еще плескался некоторый кисель. Мутный и вязкий. Так, надо сосредоточиться и думать о чем-нибудь полезном! Таком, что может пригодиться следствию. Она же несколько раз в мыслях возвращалась к чему-то важному, вот и надо вспомнить, что именно это было.

Сосредоточиться не получилось, потому что к ней подошла Екатерина Кисловская. Лицо женщины было бледным.

– Какой ужас! – сказала она и прижала к вискам тонкие длинные пальцы. – Кто бы мог подумать, что наш с Леней дом станет местом преступления? Я не знаю, как теперь здесь жить. Ведь этот негодяй может в любой момент вернуться. И вообще, я не понимаю, как они оказались здесь. Я имею в виду Горелова и вашего мужа.

– Вадим пошел к вам поговорить с Леонидом. Вы с ним не встретились? – спросила Лена.

– Нет, нас же не было дома, – с легким возмущением ответила Кисловская. – Мы же вернулись на ваших глазах.

– Да, но я не знаю, когда вы покинули дом, – резонно заметила Лена. – Вас могло не быть два часа или пятнадцать минут.

– Мы уехали больше двух часов назад. Леня вернулся от Киреевой весь взвинченный. Он очень огорчился. И из-за того, что Татьяна отдала серебряную посуду на экспертизу не ему, и из-за того, что ему показалось, что ваш муж считает его причастным к преступлениям.

– А он, разумеется, непричастен? – Лена усмехнулась.

– Разумеется, нет. Мой муж – честнейший человек. Он не может быть… убийцей.

Голос ее дрогнул.

– Почему вашему мужу так важно получить все эти сервизы и столовое серебро себе? – спросила Лена. – Он знал о наследстве Токменевых? Слышал об этом раньше?

– Что? Нет. Никогда. Это действительно просто совпадение, что Леня услышал о том, что дом по соседству выставлен на продажу. Он знал, что Киреевы ищут загородную недвижимость, и просто решил помочь. По-дружески. В этом не было никакого дурного замысла. А экспертиза… Елена, я слышала, вы искусствовед.

– Да, специализируюсь на русской живописи и иконографии, – кивнула Лена. – Возглавляю областную картинную галерею.

– Тогда вы должны понимать, что такое зуд ученого. Азарт, с которым невозможно справиться, когда он охватывает тебя. Целая коллекция изделий домов Сазикова, Овчинникова, Хлебникова, Грачевых и даже Фаберже. Это же чудо само по себе! Не говоря уже о том, как после проведения подобной работы возрастает рыночная ценность эксперта. Мы дружили с Киреевыми, но Татьяна сочла возможным отдать эти бесценные экземпляры в руки Софронова. Главного Лёниного конкурента. Разумеется, он взбесился.

Экспертиза. Имя эксперта. Специализация. Эдик Киреев никогда не специализировался на антикварной посуде, в отличие от Леонида Кисловского. Однако, несмотря на приятельские отношения, деловым качествам последнего Эдик не доверял, предпочитая некоего Олега Софронова.

Точно. Вот оно! Та мысль, что уже длительное время не давала Елене Золотаревой покоя. На юбилейном праздничном вечере Эдик разговаривал с актрисой Асей Гречиной, попросившей его дать экспертную оценку сервизу, который она намеревалась купить для своего загородного дома. Но Эдик не специализировался на посуде.

Скорее всего, он порекомендовал Гречиной обратиться именно к Софронову. Их беседу слышал адвокат Петр Волков, который от лица мужа Гречиной и вел переговоры с продавцом, намереваясь нагреть руки на сделке. Он так испугался, что после экспертизы его нечистоплотность вскроется, что отошел в сторонку, чтобы позвонить эксперту и попросить его не сбивать цену.

Свидетельницей телефонного разговора Петра с Софроновым стала первая жена Волкова Ирина. Нет, дело не в этом. Лена вздохнула, понимая, что мысль опять уходит куда-то в сторону. Стоп-стоп. Отмотаем на шаг назад и попробуем снова… Итак, разговор Эдика с Гречиной о сервизе услышал Волков. А что, если не только он один? Кто-то еще из гостей, стоя неподалеку, мог услышать обрывки беседы про антикварный сервиз, который Гречина была готова купить после экспертизы.

Волков прекрасно понимал, что речь идет о мейсенском сервизе «Галантная сцена по мотивам Ватто». Он знал об этом, потому что сам нашел для Гречиной этот сервиз. Но тот, второй человек вполне мог этого не понять. Он долгое время охотился за наследством Токменевых, зная, что где-то в доме Киреевых в тайном хранилище находятся именно бесценные сервизы. Он постоянно проникает в дом, обыскивая его, и старается сделать это незаметно, но тем не менее выдает свое присутствие.

Встревоженный Эдик пытается разобраться, что происходит в его доме, и его действия не остаются незамеченными для преступника. Он понимает, что в любой момент тайна может выплыть наружу. И вот на дне рождения слышит обрывки беседы про дорогой старинный сервиз. Естественно, он приходит к ошибочному выводу, что Киреев теперь знает о спрятанном в доме сокровище и тоже ищет его. И что ему остается? Правильно. Только одно.

Эдика убили не потому, что убийца случайно наткнулся на него, когда влез в дом. Он специально пришел, чтобы убить конкурента. Как тремя с половиной годами ранее избавился от Владимира Невского. Конечно! Эта версия объясняет, почему преступник залез в дом, в котором ночевала куча чужих людей. Он не собирался ничего искать. Он пришел убить Эдика и сделал это.

Лена почувствовала, что вспотела от напряжения. По спине вдоль позвоночника у нее стекали струйки пота. Пояс джинсов стал уже влажным, липким, неприятно холодил поясницу. Видимо, лицо у нее было совсем перекошенное, потому что Кисловская, застывшая рядом, смотрела на Елену Золотареву в немом испуге. Лена решила, что ей сейчас нет никакого дела до Кисловской.

Господи, мотивом для убийства стал случайно подслушанный и неправильно интерпретированный разговор про сервиз. Но из этого следует только одно: преступник был на вечеринке, среди гостей. А значит, он есть на фотографиях. При этом они точно знают, что негодяй имеет отношение к Рыбинску и Нина и Вадим могли встречать его там.

Конечно, Горелов уже видел фотографии и никого на них не опознал. Но возможно, у Нины получится лучше. Она уже достаточно пришла в себя, чтобы можно было попросить ее посмотреть фото. Надо только подключить к делу Бекетова.

– Мне нужно идти, – сквозь зубы бросила Лена Кисловской, которая продолжала что-то бубнить о пути ее мужа «в искусстве». – Владимир Николаевич! Я поняла. Послушайте меня, Владимир Николаевич.

Бекетов и Дорошин обернулись на ее истошный вопль, и Лена со всех ног кинулась к ним, чтобы поделиться своим озарением. Они выслушали ее внимательно, хотя и довольно мрачно.

– А ведь она права, – сказал следователь Виктору, когда Лена закончила свой эмоциональный, но, несмотря на это, последовательный и четкий рассказ. – Убийца целенаправленно пришел в дом ночью, заранее спланировав преступление. Ваша жена твердила нам с самого начала, что это очень странно, что он полез в полный народа дом. А у него просто выхода не было. Скорее всего, когда праздник закончился, он проник во двор и подслушивал под окнами гостиной. То, что Киреев отправился ночевать в мастерскую, было для него неожиданным подарком. Но боюсь, что в противном случае его жертвой стала бы и Татьяна.

Лену передернуло от подобного предположения.

– Он был среди гостей, – убежденно повторила она. – А значит, есть на фотографиях. Владимир Николаевич, нужно сегодня же показать их Нине Невской. Только вы как хотите, а я поеду в больницу вместе с вами. Мы поедем, – поправилась она, покосившись на мужа. – Заодно узнаем, как там Вадим.

– Хорошо, – сдался следователь. – Я сейчас закончу тут со всеми процессуальными тонкостями, связанными с осмотром места происшествия, и поедем в больницу. Собирайтесь и ждите меня. И да, попросите у Киреевой диск с фотографиями. Мне не хочется ехать в управление за копиями и впустую терять время.

Известие о нападении на Горелова расстроило Татьяну так сильно, что ей снова стало плохо. Пришлось вызывать скорую. Оставить женщину в таком состоянии одну в пустом доме, особенно после всего, что случилось, Дорошин и Лена не могли, поэтому пришлось ждать, пока на Соколе появятся вызванные по телефону Гриша и Павла. Про фотографии Татьяна слабым голосом сказала, что диск с ними лежит в спальне, в верхнем ящике прикроватной тумбочки, и Павла принесла его.

* * *

В больницу Бекетов, Дорошин и Лена приехали уже в начале восьмого вечера, столкнувшись в коридоре с Марией Николаевной и Никитой Невскими, которые покидали палату Нины после ежевечернего посещения. О том, что случилось с Гореловым, они еще не знали, поскольку уехали из дома бизнесмена до того, как о нападении стало известно.

Мария Николаевна была искренне опечалена этим известием.

– Как жаль! – воскликнула она. – Вадим такой прекрасный человек. Тонко чувствующий, добрый, умеющий любить. Такие мужчины большая редкость. Особенно сейчас. Я так радовалась за Ниночку, что ей наконец повезло. Хочется верить, что Вадим выкарабкается. Не может быть, чтобы Ниночка потеряла и его. Не должно. Это несправедливо.

Дорошин уже узнал, что операция, которую сделали Горелову, закончилась благополучно. К счастью, нож не задел жизненно важных органов, и теперь бизнесмен боролся лишь с последствиями перитонита и сильной кровопотери. Организм у молодого, здорового, спортивного человека был сильным, так что следовало надеяться, что все обойдется.

Пока же Горелов был в реанимации, и об этом требовалось сообщить Нине. Лена и ее спутники немного поспорили, когда это лучше сделать. Она считала, что в самом начале, потому что эта информация слишком важна, чтобы о ней умалчивать. Дорошин и Бекетов же сходились во мнении, что смотреть фотографии Нина должна в спокойном расположении духа. После сотрясения мозга и черепно-мозговой травмы ей и так трудно сфокусироваться на поставленной задаче. А если она еще и расстроится?

Лена скрепя сердце согласилась с этим разумным доводом, хотя в глубине души по-прежнему не соглашалась. Однако никакие ухищрения не понадобились. Когда они открыли дверь палаты, Невская повернула голову, уставилась на них лихорадочно горящими глазами и пылко произнесла:

– С Вадимом что-то случилось? Я знаю. Я это чувствую. На него тоже напали? Он… жив?

Последнее слово далось ей с трудом. Лена бросилась к ее кровати, присела на край, сжала слабенькую руку молодой женщины.

– Жив-жив. Нина, Ниночка, все в порядке! На него напали, но он жив. Он здесь, в этой же больнице. Все будет хорошо.

Под неодобрительные взгляды мужа и следователя Лена принялась рассказывать о происшествии, о том, к каким выводам она пришла, и о фотографиях, которые нужно посмотреть максимально внимательно.

– Нина, вы могли не обратить внимания на этого человека во время вечеринки. Но он должен быть на снимках. Постарайтесь его узнать, хорошо? И вспомнить, когда и при каких обстоятельствах вы видели его раньше. В Рыбинске.

Нина слушала молча, только плакала, не вытирая слез. Они стекали по ее лицу на подушку, которая к концу Лениного рассказа стала совершенно мокрой.

– Я готова, – тихо сказала Нина, когда гостья замолчала. Она вытащила ладошку из Лениной руки и с силой вытерла лицо. – Давайте фотографии.

Глава двенадцатая

Бекетов специально предупредил Нину, чтобы фотографии она смотрела очень внимательно, но при этом как бы слегка отстраненно.

– Это как? – не поняла молодая женщина.

Лицо у нее было бледным и заплаканным, но сосредоточенным. Видно, что она искренне хочет помочь следствию и даже тревога за Вадима Горелова не отвлекает ее от поставленной задачи.

– Я вам сейчас попробую объяснить, – мягко вступил в разговор Дорошин. – Понимаете, Нина, этим человеком на фото может быть кто угодно. Конечно, особенный соблазн состоит в том, чтобы искать малознакомое лицо, то есть тех гостей, с которыми вы не разговаривали, не сидели рядом и фактически не пересекались. Это такая ловушка сознания. К примеру, вы наверняка уверены, что тем, кого мы ищем, не может быть Леонид Кисловский. Еще бы! Вы видели его много раз и, встречайся вы раньше, наверняка бы узнали.

– Ну да, – согласилась Нина, не понимая, к чему он клонит.

– В этом-то и заключается ловушка. Человека, который смертельно боится, что вы можете его опознать, так боится, что решил вас убить, вы видели один раз в жизни. С учетом Рыбинска, может быть, два. Не больше. При этом в отеле, когда Вадим подарил вам картину, вы, скорее всего, вообще не обратили на него внимания. Люди редко запоминают случайного гостя, сидевшего в лобби, или, скажем, горничную. Когда он явился вам в качестве похоронного агента, вы были вне себя от горя. На юбилее у Эдика этот человек выглядел совершенно по-другому. На это работало все: и торжественная обстановка, и ваше настроение, и его одежда.

– Вы хотите сказать, что это Кисловский? – все еще не понимала Нина.

– Нет, – терпеливо пояснил Дорошин. – Я хочу сказать, что это может быть Кисловский. Или любой другой человек, которого вы увидите на фотографиях. Просто попробуйте представить каждого в другой обстановке. В ту страшную для вас ночь в вашей квартире, одетого во все черное. Или в отеле, когда вы увидели картину и когда принимали ее в дар от Горелова. Воссоздайте у себя в памяти атмосферу того времени и погрузите в нее каждого. Теперь понимаете?

– Теперь, кажется, понимаю, – медленно сказала Нина и вскинула на Дорошина свои невероятные глазищи. – Вы сказали, что никто не обращает внимания на горничную. Значит ли это, что женщин мне тоже пропускать не надо?

Лена посмотрела на Невскую с уважением. Молодец, девочка, быстро соображает.

– Теоретически да, – подумав, согласился Дорошин. – Методом исключения мы фактически доказали, что за наследством Токменевых охотится кто-то из потомков Николая Полетаева, управляющего усадьбой Леонтьева. Точнее, кто-то из потомков его сына Леонида. Но мы не знаем, мужчина это или женщина. Нанести роковой удар Эдику, напасть на вас или пырнуть ножом Вадима мог человек любого пола. Хотя с большой долей вероятности сделал это все-таки мужчина, сбрасывать со счетов другую возможность я бы не стал. Так что да. Представляйте всех.

Разумеется, подобная работа требовала времени. На диске хранилось сто пятьдесят фотографий, сделанных исполнительным фотографом, приглашенным на юбилейное торжество. Далеко не все они оказались удачными, но у фотографа специально забрали все исходные материалы, надеясь найти в них что-то полезное.

На то, чтобы внимательно рассмотреть каждую фотографию, Нина тратила несколько минут. Она то и дело закрывала глаза и даже губами шевелила, видимо, возвращая себя в события, случившиеся почти четыре года назад. Минут через сорок все поняли, что она устала. Лоб молодой женщины покрылся мелкими бисеринками, словно запотел, как морозное стекло, на которое кто-то подышал. При этом она отсмотрела фотографий двадцать, может быть, двадцать пять, не больше.

Несмотря на то что дело двигалось со скрипом, Лена была уверена, что Невской нужно дать отдохнуть.

– Давайте продолжим завтра, – обратилась она к следователю. – Нина утомлена.

– Вы думаете, что это скажется на уровне моего внимания? – огорчилась молодая женщина. – Я стараюсь, правда.

– Нет, я переживаю, что это скажется на вашем самочувствии, – улыбнулась Лена. – При сотрясении мозга вредно так долго напрягать глаза. И когнитивные функции тоже.

– Да, давайте прервемся, – согласился Бекетов. – Возвращайтесь на Сокол, к Киреевой. И постарайтесь никуда не выходить из дома. Я направил туда двух человек, чтобы подежурили на всякий случай, но не заставляйте их бегать за вами по всему поселку.

– Спасибо за заботу, хотя это лишнее. – Дорошин вздохнул. – Мы с Леной и Татьяна не ездили в Рыбинск, а потому не представляем для убийцы никакой опасности. О том, что в доме больше нет сокровищ, он тоже наверняка осведомлен. Слух об этом разошелся широко, я уверен.

– И все-таки береженого бог бережет. Нина, мы приедем завтра с утра и продолжим нашу работу. Хорошо?

– Договорились, – прошептала Нина и с облегчением откинулась на подушки. Все-таки она очень сильно устала. – К утру же уже будет понятно, как Вадим? Вы ведь узнаете и расскажете мне?

– Обязательно, – заверил следователь.

– Пока же я с уверенностью могу сказать, что это не Кисловские, – поделилась Нина. – Я попыталась представить их обоих в холле гостиницы, залитом солнечным светом. В тот день было очень солнечно. И еще ночью, когда мы сидели в кухне моей питерской квартиры с этим похоронным агентом. Кстати, он сто процентов был мужчиной. И это точно не Кисловский.

– Еще кого-нибудь вы можете исключить?

– Его супругу Екатерину, Петра Волкова и обеих его жен: Ирину и Гелену. Еще Асю Гречину и ее мужа. И еще вот эту пару. Их я точно никогда раньше не видела.

Она ткнула пальцем в фотографию еще двоих гостей. Кажется, известного московского стоматолога и его спутницу.

– А есть ли на просмотренных фотографиях кто-то, насчет кого вы сомневаетесь?

Нина еще немного подумала. Лена ее понимала. Скажешь лишнее – и навлечешь на незнакомого человека подозрение в совершении двух убийств и пары нападений.

– Вот этого человека я почему-то легко могу представить в черной толстовке с капюшоном. Такой, как был похоронный агент, а потом человек, напавший на меня, – наконец сказала она. – И еще в кепке.

– Какой кепке? – уточнил Бекетов.

– Такой ярко-красной. В бейсболке. Когда мы были в Рыбинске, в отеле, во время знакомства с Вадимом, там был человек в ярко-красной бейсболке, и я тогда подумала, что это очень странно.

– Почему? – не поняла Лена. – Что такого особенного было в этой кепке?

– Нет, бейсболка была самая обычная. Просто стояла вторая половина сентября, листья уже вовсю опадали, а весь наряд этого мужчины был такой… скорее, пляжный. Шорты, гавайская рубаха и кепка. Вот я и запомнила.

– И вот этого человека на фотографии вы смогли представить в таком наряде?

– Да. Именно смогла представить. Но я вовсе не уверена, что это действительно он.

– Вы знаете, кто это? – спросила Лена у Бекетова.

Тот не успел ответить.

– Я знаю. – Дорошин успел удовлетворить ее любопытство первым. – Я разговаривал с этим господином, и он мне представился. Это Василий Мамонтов, одноклассник Эдика, в прошлом капитан дальнего плавания, ныне пенсионер, работающий в отделе продаж одной крупной строительной компании. Весь разговор пытался мне продать квартиру в новостройке, расположенной у черта на куличках, в Новой Москве. То ли в Щербинке, то ли в Троицке… А я с той же любезностью неуклонно отвергал его предложения.

– То есть он вернулся в Москву недавно? – тут же уцепилась за немаловажную деталь Лена. – Значит, вполне мог проводить поиски следов, ведущих к сервизам Токменевых в Рыбинске и Питере.

– Уточню, – тут же пообещал Бекетов. – Ладно, Нина, спасибо вам, мы пойдем. Отдыхайте.

Молодая женщина выглядела задумчивой.

– Вы велели говорить все, что мне придет в голову во время просмотра фотографий.

– Конечно. Вы еще что-то заметили?

– Да, но этого не может быть.

– И все же?

– Понимаете, из всех фотографий, которые я просмотрела, я смогла представить в предполагаемых обстоятельствах только Мамонтова и еще Костика.

– Костика?

– Да, мальчика-диджея, который ставил музыку. Он бы очень органично смотрелся в черной толстовке, к слову, он в ней и был, и в холле отеля тоже был похожий молодой парень.

– Нина, – Лена мягко улыбнулась, – Костику восемнадцать лет. Четыре года назад он был еще подростком.

– Поэтому я и говорю, что это невозможно. – Нина снова вздохнула. – Костик точно не мог являться ко мне под видом похоронного агента. Вы можете оставить мне ноутбук? Я сейчас посплю, а завтра проснусь и к вашему приходу отсмотрю остальные фотографии, если не все, то большинство. Может быть, я еще кого-нибудь узнаю.

* * *

Однако наступивший день не принес им ничего нового. К полудню Нина Невская досмотрела все кадры, которые были на диске, и с уверенностью никого на них не узнала. К потенциальным подозреваемым, которых ее воображение могло представить в рыбинской гостинице и на ее собственной кухне, кроме Василия Мамонтова и Костика добавились бизнесмен Константин Пелешенко, тот самый, которого Петр Волков заклинал не жениться на балеринах, а также Марина и Сергей Матвеевы, давние друзья Киреевых и соседи по прошлой квартире.

Именно они провожали другую семейную пару, которая уехала с праздника раньше прочих, и фотографировались за калиткой, благодаря чему в кадр попала Ирина Волкова. Нина сказала, что внешность Марины, которую она видела впервые, отчего-то показалась ей знакомой, да и Сергея она, кажется, видела раньше. При этом Марина Матвеева в юности занималась баскетболом, а потому была высокого роста, да к тому же носила короткую, практически мужскую стрижку. Так что в список подозреваемых Бекетов внес ее с полным на то основанием.

Теперь оперативникам предстояло проверить алиби всех подозреваемых, а также выяснить, бывали ли они в Рыбинске и в Санкт-Петербурге в интересующие следствие даты. Работа эта была кропотливая, а потому быстрых результатов никто не ждал.

Вадим Горелов все еще не пришел в себя, его состояние врачи оценивали как стабильно тяжелое, однако прогноз давали все-таки благоприятный. Нина, услышав это, снова заплакала, а у Лены словно камень с души свалился, да и Дорошин, она видела, был искренне рад. За те две недели, что они провели в Поселке художников, с бизнесменом он сблизился и даже сдружился.

В отсутствие Горелова на плечи Дорошина легла организация похорон Эдика. К счастью, секретарша Вадима оказалась понимающей, а потому согласилась дать все контакты и даже заверила, что галерея по-прежнему сохранит за собой все расходы. Помощь девушки, которую звали Алиной, оказалась неоценима, но все равно забот было много, и практически весь день Лена провела вдвоем с Татьяной.

Точнее, в доме еще находился прораб Михаил, вдвоем с напарником колдующий над восстановлением разрушенной стены тайной комнаты. Принеся им по просьбе Татьяны чай с печеньем, Лена услышала недовольное бурчание. Мол, как же так, есть же люди, не берегущие чужой труд. Столько сил на ремонт потратили, а теперь приходится все восстанавливать.

– Точно. Это же вы здесь ремонт делали, когда Киреевы купили дом, – вспомнила Лена.

– Ну а кто ж еще? Татьяна Михайловна меня потому и позвала, что я тут каждый сантиметр своими руками прошел. Кому и чинить, как не мне? Но было бы лучше, если бы вы меня позвали, когда это все ломали. Проще бы было. И последствий меньше. И грязи.

В тот момент, когда они все тут ломали, никакой Михаил им был не нужен.

– А скажите, вы, когда ремонт делали, даже не догадывались, что здесь есть еще одна комната? – полюбопытствовала Лена. – Я все пытаюсь понять, как же так могло получиться, что люди здесь десятилетиями жили, вы сами говорите, каждый сантиметр руками прошли, но ничего не заподозрили.

– Нет, – покачал головой прораб. – Сделано-то хитро. На совесть. Стена глухая. Окон на ней нет. В современных квартирах так гардеробные отделяют. Если бы не дверь, то и не предположишь, что там еще помещение есть. А тут дверь заделана на совесть. Не хотел старый хрыч, чтобы его богатство нашли. Ох как не хотел.

– Вы про художника Никанорова сейчас говорите? – уточнила Лена. – Вы разве его знали?

– Да господь с вами! – Прораб Галкин (Лена вспомнила фамилию) даже рассмеялся от подобного предположения. – Я в этих художниках вообще ничего не понимаю. Да он же уж помер шестьдесят лет как. Я столько и на свете не живу. Опоздал родиться.

– И откуда вы тогда так уверены, что он не хотел, чтобы нашли его богатство?

– Так если бы хотел, тайники бы не устраивал, – разумно заметил собеседник. – Ладно, спасибо за чай. Вы поставьте его вон там, на столик. Мы позже выпьем, работать надо.

– Кисловские, наверное, ждут не дождутся, пока вы к ним вернетесь. Хуже нет, когда работа встает. По своему ремонту знаю. Но у вас вроде еще какой-то объект появился? Хорошо, что нашлось время Татьяне помочь.

– Так как не помочь? Татьяна Михайловна нам не чужая. Тем более такая беда с Эдуардом Николаевичем. Хороший был мужик, умный. И простой. Трудового народа не чурался, всегда был готов за жизнь поговорить. Хотя где он, а где я… Как говорится, рабочий комбинезон с бархатным халатом вряд ли найдут, о чем поговорить. А Эдуард Николаевич находил.

Пожалуй, вести беседы о преодолении классовых различий Лена сейчас была не готова.

– Не буду вам мешать, – сказала она, пристраивая поднос с чаем на небольшой столик, стоящий с противоположной стороны эмпоры. – Если вам еще что-нибудь понадобится, обращайтесь.

К семи часам вечера вся работа была закончена. На место пролома в стене Михаил и его напарник установили межкомнатную дверь, приведя в порядок откосы, подклеив обои из хранящихся в подвале остатков и убрав мусор. Татьяна расплатилась, и рабочие ушли. В доме воцарилась тишина.

Дорошин все еще не вернулся, и Лена с Татьяной коротали вечер обсуждая историю найденных сервизов и их владельцев. Эксперт Олег Софронов прислал составленный им перечень ценностей, переданных для оценки. В нем оказалось две тысячи тридцать два предмета.

– Так много! – удивилась Татьяна. – Мне казалось, что там было с десяток сервизов, да еще какие-то бытовые милые вещицы, но никак не две тысячи.

– У искусствоведов так принято, – с охотой принялась пояснять Лена. Она использовала любую возможность, чтобы оседлать своего любимого конька. – Каждая деталь описывается отдельно. То есть если простой человек напишет в список слово «самовар», то у эксперта в описании появятся отдельные пункты: самовар, крышка, конфорка, краник. Солонка с крышкой и маленькой ложечкой – это три предмета, а не один. Щетка с футляром для хранения – два. И так далее. Смысл понятен.

– Олег сказал, что предварительно оценивает всю коллекцию в триста пятьдесят – четыреста миллионов рублей, – вздохнула Татьяна. – Хотя это очень условная цифра, потому что исторически эта коллекция не имеет цены. Полная экспертиза займет порядка двух месяцев. А потом предстоит пройти процедуру признания права на это сокровище – и вперед, можно выставлять его на аукционы. Олег говорит, что разными лотами будет выгоднее. Кто-то гоняется за Сазиковым, кто-то – за Фаберже, а кто-то – за домом Хлебникова.

– Это Нина решит, – мягко напомнила Лена. – Вместе с остальными наследниками.

– Их шестеро. Получается по шестьдесят-семьдесят миллионов на каждого. Кажется, много, а на самом деле не такая уж это и большая сумма. Сопоставимая с ценой, за которую мы купили этот дом. Леночка, я все думаю: какой же смысл в том, что Эдик погиб из-за этих денег? Всего лишь из-за денег.

– Эдик погиб из-за человеческой жадности и подлости, – убежденно ответила Лена. – А эти качества цены не имеют. Знаешь, история так устроена, что одна подлость, одно преступление обязательно тянут за собой другие. Это как передающееся из поколения в поколение проклятие. Рок. Зло не растворяется в пространстве, если его не пресечь на корню. Оно длится, и длится, и длится, отравляя все вокруг себя. Первым в цепи подлых поступков было то, что адвокат Леонтьев фактически обокрал своих племянников, оставшихся круглыми сиротами. Присвоил все добро их родителей. Конечно, перечень, который прислал Софронов, неполный, но уже сейчас видно, что он гораздо меньше, чем тот, что перечислялся в номере журнала «Старые годы», посвященном Токменевке и ее коллекциям антиквариата. Так что многое адвокат успел продать, чтобы поправить свои дела.

– Гнусный был человек. Совратил племянницу, фактически ребенка. То есть он мало того, что вор, так еще и педофил, – согласилась Татьяна.

– Вторую подлость, отплатив дяде сторицей, совершил Петр Токменев, когда донес на него, чтобы при обыске найти отцовское наследство, а когда у него это не получилось, попытался силой выбить из Леонтьева признание, где оно спрятано. А уже потом отличилась Лиза, владевшая секретом дяди, но не пожелавшая поделиться с братом. Она долгие годы прятала коробки с кладом где-то в Рыбинске, а потом вместе с мужем перевезла в этот дом и замуровала, даже после смерти не открыв правды о существовании тайника.

– А вот интересно… – оживилась вдруг Татьяна. – Если Петр Токменев был готов пытать дядю, чтобы узнать, где клад, почему же он тогда не попытался под пытками узнать то же самое у Лизаветы и ее мужа Никанорова? Он же не пытался их преследовать. Просто порвал отношения с сестрой, и все.

Лена помолчала, собираясь с мыслями.

– Да именно потому, что Петр Токменев любил свою сестру, – наконец сказала она. – Это самое простое объяснение. Леонтьев совершил по отношению к ним с Лизой немало подлостей, и его Петр ненавидел всей душой. А Лиза была его младшей сестренкой. Он не мог держать на нее зла. Просто вычеркнул из памяти все, что было связано с отчим домом, сестрой и наследством.

– А единственную дочь назвал Варварой. В часть матери. – Татьяна снова горестно вздохнула и пояснила: – Я имею в виду прабабушку Никиты.

– Да, я поняла. – Лена улыбнулась, но тут же тоже вздохнула. – Эх, знать бы нам еще, как назвал своего ребенка Леонид Полетаев, и вообще кто это был – мальчик или девочка.

– И что нам даст это знание? – не согласилась Татьяна. – Ребенок Полетаева появился на свет в тридцатых годах двадцатого века. Кем бы он ни был, мальчиком или девочкой, на фотографиях, которые смотрела Нина, его точно нет.

Если бы в комнате раздался гром и сверкнула молния, это бы не произвело на Елену Золотареву такого впечатления, как слова хозяйки дома. Она застыла, лихорадочно собирая в кучку разбежавшиеся в разные стороны мысли.

Стена в отеле Рыбинска, с которой сняли портрет Петра Токменева перед тем, как вручить его Невским. Москва, в которую жители Санкт-Петербурга переезжают только по очень уважительной причине. Сходство двух портретов, о котором Нина проболталась Кисловским. Неожиданный интерес Леонида и Екатерины ко всему, что происходит у Киреевых, и неоконченный ремонт в их собственном доме. Бархатный халат Эдика. Его разговор с Асей Гречиной. Тачка диджея Костика, который никак не мог быть похоронным агентом. Господи, как же все просто!

– Таня, ты гений! – торжественно произнесла Лена, подбежала и расцеловала Кирееву в обе щеки. – Ты только что вычислила убийцу своего мужа. Надо звонить Дорошину. Пусть находит Бекетова и они оба едут сюда.

Татьяна смотрела на нее с болью и непониманием.

– Я не понимаю, – сказала она дрожащим голосом. – Как я его вычислила? Кого?

– Того, кого Нина искала на фотографиях. – В голосе Елены Золотаревой звучало ликование. – Но, видишь ли, вся штука не в том, чтобы узнать того, кто на них был, а в том, кого на них не было.

* * *

Дорошин, когда Лена ему позвонила, уже подъезжал к дому на Соколе, так что появился спустя минут пятнадцать, не больше. К огорчению жены, Бекетова с ним не оказалось.

– Он в больницу поехал, – объяснил отсутствие следователя Дорошин, – там Вадим в себя пришел. Так что скоро мы узнаем если не все, то хотя бы – кто на него напал.

– А мы и так знаем, – сообщила Лена радостно. – И кто напал, и почему. И как вообще все произошло.

– Вот как? – Виктор радостно смотрел на жену, потому что даже спустя семь лет нравилась она ему необычайно. Очень умная женщина – его жена. А еще красивая. – Ну, давай, рассказывай.

– Понимаешь, Витя, – пустилась в рассуждения Елена Золотарева, – мы исходили из того, что на юбилее Эдика кто-то из гостей услышал его разговор с Асей Гречиной и решил, что Эдик узнал о существовании антикварных сервизов и в ближайшее время вскроет найденный тайник. Поэтому он его убил.

– Не только гостей, – поправил жену Дорошин. – Еще там были официанты.

– Да, и они тоже частично попали на фото, – согласилась Лена. – Но мы же обсуждали, что если бы Нина и Вадим целый вечер провели в компании с человеком, с которым раньше пересекались в Рыбинске, и не узнали его сразу, то смысла от них избавляться у убийцы нет. Зачем идти на безумный риск, связанный еще с двумя преступлениями, если люди, которые могут тебя выдать, провели с тобой бок о бок как минимум четыре часа, но при этом не заподозрили ничего плохого?

– Не очень понимаю, к чему ты клонишь, – признался Дорошин.

– Витя, на вечеринке был еще один человек. Он появился на очень короткий срок, поэтому не успел попасть на фотографии. Мы все его видели, поэтому в своей голове отметили, что Нина и Вадим его не опознали. Но фишка в том, что по стечению обстоятельств их обоих в тот момент не было во дворе. Горелов, как мы знаем, в это время выяснял отношения со своей любовницей Геленой, а Нина отошла позвонить свекрови и сыну. Если бы они столкнулись с этим человеком нос к носу, то все сразу бы выяснилось, но они не столкнулись. И кстати, он их тоже не видел, а потому сразу не напрягся, что его могут опознать. В тот момент, когда убийца ночью вернулся в дом, чтобы расправиться с Эдиком, он понятия не имел, что здесь ночуют сразу два человека из его рыбинского прошлого.

Дорошин смотрел на нее озадаченно, но с интересом.

– Я пока не спрашиваю, кто это. Постараюсь сам догадаться. Мне просто интересен ход твоих мыслей. И когда же этот человек об этом узнал? И от кого, если в доме он пробыл совсем недолго?

– На следующий день после убийства Эдика. От Кисловских. Помнишь, соседи пришли выразить соболезнования Татьяне – и в какой-то момент Нина начала с воодушевлением рассказывать о двух портретах кисти Никанорова, на которых оказались изображены брат и сестра Токменевы? Для Кисловских это просто некий интересный исторический факт, светская сплетня, с помощью которой можно было хотя бы ненадолго отвлечься от мыслей о гибели друга и соседа. А вот человек, которому они поведали все то, что услышали в доме Киреевых, сделал из их рассказа вполне правильные выводы. Думаю, что это он под каким-то предлогом отправил их с визитом к Татьяне. Мол, надо бы поддержать убитую горем вдову. Ему было важно понять, что происходит в доме после убийства. А когда Кисловские вернулись, то он с помощью наводящих вопросов выведал необходимую ему информацию. Та часть, которая касалась портретов, встревожила его. Он сразу понял, что рассказчицей была Нина, жена убитого им Владимира. Да и фамилию Горелов Кисловские наверняка произнесли. На следующий же день он пришел, чтобы избавиться от Нины. Подстерег ее одну в саду и ударил по голове.

– Чудо, что она осталась жива. Но преступнику и тут повезло, потому что Нина не успела его рассмотреть. В памяти запечатлелось только сходство с похоронным агентом, под личиной которого он являлся к ней после смерти Володи. Тоже для того, чтобы выведать, что ей известно, – вздохнула Татьяна.

– Потом ночью он снова вернулся. Пробрался в комнату Горелова, чтобы и его ликвидировать, но Вадим ночевал в больнице, так что в тот раз у негодяя ничего не вышло. А вот вчера они с Вадимом, похоже, столкнулись у Кисловских во дворе лицом к лицу. Разумеется, Вадим узнал преступника. Вот только среагировать не успел. Тот оказался быстрее и ударил Горелова ножом. Счастье, что операция прошла успешно и Вадим уже пришел в себя.

– И кто же этот неуловимый и быстрый мерзавец, который был на юбилее, но не попал на фотографии и на глаза Невской и Горелову? – все еще не понимал Дорошин. – Но зато так хорошо знал Кисловских, что мог отправлять их за интересующей информацией и получать отчеты?

– А ты подумай хорошенько, – мягко сказала Лена.

Дорошин посмотрел на жену, на заплаканную Татьяну, снова на жену – и вдруг застыл, пораженный внезапной догадкой.

– Ну конечно, – воскликнул он и хлопнул себя по лбу, – как же я сразу сам-то не догадался! Старею. Ну конечно, это прораб. Этот, как его… Михаил Галкин. В вечер юбилея он помог сыну привезти музыкальную аппаратуру. И был здесь совсем недолго.

– Да, а увозил ее Костик по окончании вечера уже сам. Ему пришлось несколько раз гонять туда-сюда с огородной тачкой, потому что у его отца внезапно поднялось давление, он лег спать в своей комнате и до утра его никто не видел. На самом деле его отец в этот момент хладнокровно готовился убить Эдика. Думаю, что сидел где-то в кустах, прекрасно слыша через открытые окна наши разговоры. В том числе и тот, где Эдик сказал, что ляжет спать в галерее. Убийце это было только на руку, – согласилась Лена.

– Он терпеливо дождался, пока дом погрузится в тишину, пока его сын увезет всю аппаратуру, пересидел неожиданные визиты сначала Гриши, а потом Гелены с мужем и только после этого пробрался в дом через запасной выход, который вел прямо в галерею. – Дорошин потер затылок.

– Эдик либо не спал, либо спустился со второго этажа на шум. В любом случае он был в халате. В своем бархатном халате со шнурами и вензелем на груди. Я именно по этому халату догадалась, кто убийца.

Дорошин смотрел непонимающе.

– Я сегодня относила Михаилу и его напарнику чай, когда они восстанавливали сломанную стену в тайную комнату. И он мимоходом сказал, что Эдик не гнушался разговаривать с простыми людьми. Мол, не делал разницы между тем, кто в бархатном халате, и тем, кто в рабочем комбинезоне. Но дело в том, что он мог видеть на Эдике халат только в ночь убийства. Когда бригада Галкина делала в доме ремонт, хозяева здесь не ночевали, а принимать работу и рассчитываться со строителями Эдик вряд ли приезжал в халате.

– Умница, – нежно сказал Дорошин, глядя на жену с восхищением. – Какая же ты у меня умница!

У него зазвонил телефон. Высветившийся на экране номер ни о чем ему не говорил, но, разумеется, Виктор взял трубку. Он всегда так поступал. Работа обязывала. И нынешняя, и предыдущая.

– Слушаю, Дорошин!

– Здравствуйте, Виктор Николаевич, – услышал он приятный женский голос. – Мы с вами незнакомы, но меня отправила к вам помощница моего сына. Я позвонила ему, чтобы передать информацию, которую узнала по его просьбе, а у него оказался выключен телефон. Тогда я позвонила Алине. Она сказала, что мой сын в командировке, но я могу рассказать все вам. И дала ваш телефон. Меня зовут Галина Александровна Горелова.

Так, значит, это мама Вадима. И она не знает, что ее сына ударили ножом и он только-только пришел в себя в реанимации после сложной операции. Она не знает, что Вадим чуть не умер. Дорошин решил, что ни за что на свете не расскажет ей об этом первым. К счастью, Горелов уже в сознании, так что после разговора с Бекетовым наберется немного сил и сам позвонит матери. А Дорошин не станет для этой женщины источником тревоги и горя. Нет уж. Дудки.

– Здравствуйте, Галина Александровна, – сказал он. – Я внимательно вас слушаю. О чем Вадим просил вас узнать?

– Он просил задействовать мои научные связи в городском архиве Санкт-Петербурга и найти данные по семье некоего Леонида Николаевича Полетаева, родившегося в 1907 году. Так вот, мои коллеги собрали всю необходимую информацию. Она вам нужна?

– Да-да, конечно. Это очень интересно! – воскликнул Дорошин и включил громкую связь, чтобы Лена и Татьяна слышали Горелову тоже.

Та начала рассказывать, причем сказывался профессорский опыт: речь ее лилась связно и образно, так что слушатели прямо представляли то, о чем она говорит.

Сын управляющего усадьбой адвоката Гавриила Павловича Леонтьева, как уже все знали, переехал в Санкт-Петербург после смерти своего отца в 1928 году. Леонид Николаевич устроился водителем трамвая и проработал им вплоть до выхода на пенсию в 1967 году. За исключением того времени, которое он провел на фронте.

Леонид Полетаев прошел всю войну, дважды был ранен и один раз контужен, за проявленные доблесть и героизм награжден медалями и даже орденом Красной звезды. Был женат всего один раз, на гражданке Полетаевой Ольге Никифоровне, и в этом браке в 1936 году на свет появилась дочь Марина.

В войну девочку эвакуировали из Ленинграда, а потому она выжила, вернувшись к отцу после Победы. Ольга Никифоровна же, оставшись в блокадном городе, скончалась в 1942 году, и возвратившийся с фронта Леонид Николаевич больше так и не женился. Растил дочь сам. Марина Полетаева выучилась на медсестру, всю жизнь проработала в Александровской больнице, выйдя оттуда на пенсию в 1991 году. После замужества взяла фамилию мужа – Попова – и в 1956 году тоже родила дочь. Девочку назвали Ксенией.

На данный момент Ксения Михайловна в свои шестьдесят восемь лет была жива и здорова, по-прежнему проживала в Петербурге и даже продолжала работать в том же почтовом отделении, куда пришла сразу после школы. Единственного сына Мишу с четырех лет воспитывала одна. И мальчик, и она сама носили фамилию ее рано скончавшегося от лейкемии мужа – Галкины.

– Точно. Все сходится! – не сдержавшись, завопила Лена, когда профессор Горелова дошла до того места своего рассказа. – Что и требовалось доказать. Михаил Галкин – потомок Полетаевых. Поэтому он смог как-то узнать о наследстве, которое украл у своих племянников адвокат Леонтьев.

– Судя по восторженной реакции ваших друзей, мой рассказ вам пригодился? – осведомилась Горелова.

– Это моя жена, – уточнил Дорошин. – И она так радуется, потому что правильно вычислила… э-э-э… убийцу.

Он чуть не сказал «человека, который напал на вашего сына», но вовремя поймал себя за язык. Да, еще несколько стеклышек в калейдоскопе, повернувшись, встали на свое место. Ай да Лена! Раскрыла два убийства и два случая причинения тяжкого вреда здоровью, практически не выходя из дома.

– Спасибо вам, Галина Александровна, – искренне поблагодарил пожилую женщину Дорошин. – Я скажу Вадиму, какая у него мировая мама. Вы действительно очень нам всем помогли.

– Вот и славно. – Даже не видя Горелову, по голосу можно было услышать, что она улыбается. – Признаться, я тревожилась, что мой сын влез в какое-то мутное расследование, причем увлечен им так искренне, как будто оно касается его лично.

На самом деле так оно и было. Нина Невская за последние две недели успела стать для бизнесмена Горелова очень личным делом. Да и к Эдуарду Кирееву бизнесмен относился тепло.

– Не тревожьтесь, – попросил Дорошин. – Преступление раскрыто, преступника скоро задержат, так что все будет хорошо.

– Вот и славно, – снова повторила Горелова и распрощалась.

Не успел Дорошин обсудить с Леной и Татьяной полученную информацию, как его телефон зазвонил снова. На этот раз это был Бекетов.

– Простите за поздний звонок, – сказал он. – Я переговорил с Гореловым. Тот узнал человека, который на него напал, так что опергруппа уже выехала на задержание. Вы не поверите, но это…

– …Михаил Галкин, – перебил следователя Дорошин.

Тот оторопел.

– Откуда вы знаете? Вадим позвонил?

– Нет, моя жена – прирожденный сыщик.

И он рассказал следователю все, что они втроем уже знали.

– Да-а-а, – протянул Владимир Николаевич. – Неинтересно с вами, ребята. Ничем-то вас не удивишь.

– Вовсе нет, – засмеялся Дорошин. – К примеру, нам неизвестно, откуда Вадим знал этого Галкина. Понятно, что из Рыбинска, но все-таки…

– Тот работал в его отеле. Видимо, в поисках спрятанного клада приехал в усадьбу Леонтьева, где все началось, оформился разнорабочим. Исправлял неполадки с сантехникой, ходил по вызовам в номера. Именно он был тем человеком, который снимал со стены портрет Пети Токменева, подаренный Гореловым Невским.

– Понял, что перед ним реальный наследник Петра Токменева, и отправился по его следам в Питер?

– Ну, это он нам сам расскажет, – заверил Бекетов. – Думаю, что к утру мы получим ответы на все вопросы.

* * *

Действительно, в доме Киреевых уставший после ночного допроса, но вполне довольный следователь появился к завтраку.

– Решил, что вы тут изнываете от любопытства, а так как ваша помощь следствию была воистину неоценима, то я решил все вам рассказать.

Леонид Полетаев, чье детство прошло в усадьбе адвоката Леонтьева, был простым и, главное, хорошим человеком. К Петру Токменеву он относился как к брату. Оба мальчика росли без матери, но Петя, в отличие от Лени, был круглым сиротой. О жесткосердности и подлости хозяина усадьбы, фактически обокравшего своих племянников, Леня знал от отца. Как и о том, что Гавриил Леонтьев с десяти лет насиловал свою племянницу Лизу.

Петя мечтал отомстить, но что мог сделать маленький мальчик – сирота? Время воплотить мечту наступило после революции. Петя стал охотно сотрудничать с новой властью, пошел служить в ВЧК. В это же время выяснилось, что Лиза ждет от Леонтьева ребенка, и это стало для Петра Токменева последней каплей. Дальше случилось все то, о чем участники расследования уже знали.

Гавриила Леонтьева арестовали, а затем убили, но в ходе обыска в его доме ничего ценного не нашли. Лиза с перепугу родила раньше срока, ее ребенок прожил всего несколько дней и умер, а сама она уехала в Москву вместе со своей няней и художником Никаноровым, давно в нее влюбленным. Судьба сокровища ей была явно известна, но открыть тайну брату Лиза отказалась.

Как ни хотел Петр найти отцовское наследство, но на сестру поднять руку не посмел и доносить не стал. Разумеется, добрый и простодушный Леонид полностью его в этом поддержал. По его разумению, никакие деньги этого не стоили.

– Да ты таких денег даже в руках никогда не держал, – махнул рукой Петя и бросил на стол перед Леонидом полную опись входящих в свое потерянное наследство ценностей.

В тот день он сильно напился и о бумаге этой забыл. Да и не имела она больше никакого значения. Чего толку перечитывать, только душу себе рвать… Леонид же список со стола подобрал и сберег. Документ же. Когда спустя много лет к нему в Ленинград переехала Петина вдова с дочкой Варенькой, Леонид попробовал было рассказать им про ту давнюю историю, да только женщины, старая и молодая, даже слушать его не стали.

Варвара поступила в институт, а потом выскочила замуж за профессора Невского, мигом превратившись в важную даму. Мать ее осталась в доме Полетаевых, вести хозяйство и помогать воспитывать дочку Марину, но вскоре умерла.

– Бабка моя, Марина Леонидовна, царствие ей небесное, курву эту, Варьку, очень любила. Тянулась к ней. Сами знаете, как бывает. К десятилетней сироте приехала восемнадцатилетняя барышня. Студентка. Пусть и из провинции, а все равно. Бабка на нее снизу вверх смотрела. Даже тоже хотела в медицинский поступить. Да куда там, со свиным рылом в калашный ряд, – рассказывал следователю арестованный Галкин. – Варвара-то из дворян, пусть и бывших. Она на бабку всю жизнь как на прислугу смотрела. После смерти своей матери даже ни разу к Полетаевым не заявилась. Забыла, как бабка с отцом их приютили, когда они в Ленинград приехали. Ни копейки не дала, ни рваной кофточки не подарила. Профессорша. Когда бабка в институт поступала, смирила гордость, пошла к Варваре, чтобы профессор Невский слово за нее замолвил. Так Варвара ее с лестницы спустила. Велела больше никогда не приходить. Ну, бабка и не пришла. В институт провалилась, на медсестру выучилась. Ею всю жизнь и проработала.

– О наследстве Токменевых вы откуда узнали?

– Так от бабки и узнал. Она в детстве любила эту историю вместо сказочки рассказывать. Я, признаться, слушал вполуха, а потом и вовсе забыл. А потом мать, когда ее коммуналку расселяли, бумагу эту нашла. Список добра, значит. Мне показала, тут-то я и смекнул, что, если это сокровище до сих пор не нашли, значит, оно где-то себе и лежит по-тихому. В таком случае почему бы его и не забрать? Как компенсацию за все пережитые унижения.

– А унижали Токменевы, разумеется, вас.

– Не меня, а бабку и ее отца. Ну и что? – взъярился Галкин. – Сначала я стал думать, где вообще это наследство могло быть. Петр его не нашел, сестре оставил. А сестра, как бабка рассказывала, из Рыбинска налегке уезжала. Никаких ящиков при ней не было. Значит, вся эта посуда антикварная до сих пор могла в Рыбинске храниться. Я с работы уволился, переехал туда, устроился в отель, который в доме Леонтьевых открылся. В музеи местные пошел да в библиотеку. Подшивки газет читать. Если бы клад при ремонте нашли, шум бы поднялся. Но нет, тишина. Усадьба разрушена была сильно. Горелов, новый владелец, ее практически из руин восстанавливал и тоже ничего не нашел. Значит, нет там ничего, а весь клад Лиза эта в Москву перевезла. Я уже решил уволиться и тоже в Москву ехать, но тут…

– …но тут в Рыбинск приехали Невские. И по злой иронии судьбы остановились в отеле, который был открыт в доме, где когда-то жил Петя Токменев, предок Владимира.

– Да. У бабки-то фотографии хранились. Я всю эту белую кость в лицо знал. А Владимир этот – чисто Петр. Просто одно лицо.

– Про картину вы знали?

– Да. Там же Петю тоже легко узнать. Я ее по-тихому даже вынимал из рамы и обследовал. Думал, вдруг в ней тайник какой. Место указано, где клад зарыт. Но нет, ничего там не было. Я ее обратно и повесил. Сама картина мне без надобности. И вот приехали эти Невские и во всеуслышанье обсуждают, как их сынишка похож на мальчика на портрете. А этот Владимир и заявляет, что вернется в Питер и будет расследование проводить. Кто этот мальчик да с чего такое сходство. Ну, я и решил, что это так оставлять нельзя.

– Вы вернулись в Питер вслед за Невскими.

– Да. Я не хотел, чтобы этот Володя каким-то образом узнал про клад. Варвара-то в курсе была, хотя никакого внимания на рассказ моего прадеда не обратила. Но вдруг тоже своим детям-внукам рассказала? Начни Невский разбираться, все могло всплыть.

– И вы его убили.

– Да. Подстерег и сбил машиной в укромном месте, когда он с работы возвращался. Потом наведался к его жене под видом похоронного агента. Убедился, что она ничего не знает. На некоторое время я прекратил поиски, чтобы не привлекать внимания. Выждал год с небольшим и снова стал копать. Переехал в Москву, выяснил, что Лиза вышла замуж за художника Никанорова, нашел дом, где они жили, собрал информацию о нынешних владельцах. Я понял, что клад точно в доме. И я стал думать, как туда попасть.

– Это вы пугали Хохловых, чтобы заставить их съехать из дома с привидениями. Вам нужно было, чтобы помещение опустело и вы могли его обыскать.

– Да. Но эти чудаки быстренько его продали. Мне это оказалось даже на руку, я тут же нанялся к новым владельцам в качестве прораба. Сбылась моя мечта. Пустой дом был полностью в моем распоряжении. Я обыскивал его ночами. Планомерно, методично, но так ничего и не нашел. Я все полы вскрыл, чердачные перекрытия разобрал, сад весь обошел с металлоискателем – и ничего.

Слушающий этот рассказ Дорошин невольно рассмеялся. В своих поисках они, сами того не ведая, полностью повторили путь преступника. Только наблюдательности у них оказалось больше. Точнее, у него. Полковника в отставке Дорошина.

К тому моменту, как ремонт подошел к концу, Галкин совсем пал духом. Он был убежден, что никакого клада в доме нет, а его поиски зашли в тупик. Михаил снова и снова возвращался в дом, пытаясь вырвать хранимую им тайну. Его визиты не остались незамеченными новым хозяином, продолжать поиски становилось опасным. Галкин был готов признать поражение и крушение своих планов, но тут Эдуард Киреев решил отметить свой пятидесятилетний юбилей.

Помогая своему сыну с музыкальным оборудованием, Михаил случайно услышал разговор Киреева с какой-то разодетой фифой. Речь шла об антикварном сервизе, который фифа намеревалась приобрести. Сердце Галкина остановилось и тут же забилось снова. Он был уверен, что речь идет о сервизе из наследства Токменевых, а значит, клад существовал, и единственной преградой между ним и алчущим прорабом становился Эдуард Киреев.

Убийство последнего ни на шаг не приблизило Галкина к разгадке. Вдобавок появилась новая напасть. В доме гостили жена Владимира Невского Нина и владелец рыбинского отеля Горелов. Михаил разминулся с ними в праздничный вечер просто чудом, но они оба, встретив его, могли начать задавать ненужные вопросы. Как оказался в поселке художников человек, работавший похоронным агентом в Питере и рабочим в Рыбинске? Что он делал в доме Киреевых? И не мог ли иметь отношение к убийству. И Невскую, и Горелова нужно заставить замолчать навсегда…

* * *

На следующий день Дорошин и Елена пришли в больницу, чтобы проведать Вадима Горелова. У его постели сидела Нина, которой уже разрешили встать и даже дойти до другого отделения. Оба влюбленных (а это было видно невооруженным глазом) уверенно шли на поправку. Виктор и его жена рассказали им во всех деталях о раскрытом преступлении.

– К счастью, два последних убийства у этого Галкина сорвались, – сказал Горелов и поцеловал Нину. – Ни за что не согласился бы помереть, так и не завоевав сердце этой прекрасной дамы. А так до свадьбы доживет.

– А что, уже планируется свадьба? – засмеялась Елена Золотарева. – Быстро вы.

– А что тянуть? Правда, я пока в силу объективных причин не могу встать на одно колено, чтобы сделать предложение по всем правилам, но я обязательно исправлюсь. А пока вот.

Он достал из-под подушки маленькую коробочку и открыл ее. На бархатной подложке лежало красивое кольцо с большущим бриллиантом.

– Узнаю Алину, – рассмеялся Дорошин. – Твоя помощница, Вадим, выполняет даже самые экстравагантные поручения.

– А то, – подмигнул ему Горелов. – Я умею выбирать сотрудников. И жену тоже. Вон сколько лет искал – и наконец нашел. Нина, ты выйдешь за меня замуж?

Невская покраснела и так сильно смутилась, что у нее даже слезы на глазах выступили.

– Давай мы позже об этом поговорим.

– А почему бы и не сейчас? – настаивал Горелов. – Витю с Леной в свидетели позовем, пока они здесь. Вы ведь приедете к нам на свадьбу, ребята?

– Обязательно приедем, – серьезно сказала Лена. – У нас для вас уже и подарок есть. В семейную коллекцию живописи. Портрет Лизы Токменевой кисти художника Никанорова. В пару к портрету Петра. Пусть брат и сестра спустя сто с лишним лет все-таки воссоединятся.

Дорошин с любовью смотрел на свою жену. Только она могла так легко расстаться с картиной, стоимость которой составляла полмиллиона рублей. И только потому, что так правильно.

– Тогда придется соглашаться, – рассмеявшись, сказала Нина, нагнулась и поцеловала Вадима в губы. Крепко-крепко, тот аж задохнулся. – Но не из-за картины. Из-за того, что я не могу пропустить шанс получить самых лучших в мире свидетелей. И самых умных. Вон какое преступление раскрыли! И еще из-за того, что я тебя люблю…

И они с Гореловым снова слились в поцелуе. Дорошин и Лена переглянулись, вышли из палаты, тихо закрыли за собой дверь и, не обращая внимания на то, что вокруг них кипела больничная жизнь, тоже поцеловались. Крепко-крепко.

Конец

Примечания

1

Читайте об этом в романе Людмилы Мартовой «Вишня во льду».

2

Читайте об этом в книге Л. Мартовой «Последний штрих к портрету».

Content

Людмила Мартова
Уравнение с тремя неизвестными

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Примечания