Кукольный домик

Следствие ведёт Рязанцева

Елена Касаткина

В куклы играет старый колдун,

Его одолела скука.

Когда голова его пухнет от дум,

Он достает кукол.

Что колдуну до разбитых сердец,

Куклы лишь для того,

Чтоб позабыть, что придет конец

Такой же и для него.

Пой, моя кукла, пляши, играй,

Пока ты поешь — хороша.

Время придет, и в кукольный рай

Его улетит душа…

А. Брянская

Пролог

На землю свалилось несколько тонн снега. Если бы разом, то раздавило бы, но снег сыпал два дня, постепенно устилая все ослепительно белым покровом. Андрейка выглянул в окно и замер в восхищении. Обалдеть! Настоящая зимняя сказка! Во дворе копошилась ватага пацанов, сгребая, чем придется, снег в горку. Кто совком, кто ногой. Двое, став на колени, двигали рыхлую кашицу руками. Сёмка толкал сугроб шваброй, одновременно, как и положено заводиле, раздавал команды остальным.

Андрей соскочил с подоконника и рванул в прихожую. На ходу втискивая руки в рукава пальто, вылетел на площадку и стремглав помчался вниз. Пролетев три этажа, притормозил. Дверь одной из квартир на первом этаже была открыта настежь и из нее доносились гулкие звуки не то песнопений, не то причитаний. Странный гул не напугал и не удивил. Андрейка знал, что там.

Снежанка! Ему нравилась эта пухленькая розовощекая девочка с загадочным взглядом. Она была младше на год и всегда улыбалась при встрече, отчего у него перехватывало горло. Влюбился — сам определил это состояние Андрейка и стал корчить девочке при встрече рожицы. Зачем? Не знал. Само собой выходило.

Два дня назад пришла новость — Снежанка умерла. Упала в канализационный люк. Подробности несчастья передавались из уст в уста, переиначивались и обрастали неправдоподобными деталями. Основных версий было три. Девочка провалилась в открытый люк и сломала себе шею. Эту версию сообщила мама, добавив: «Вот! Видишь! Сколько раз я тебе говорила не наступать на крышку люка». Вторую версию поведал закадычный друг Сёмка: «Она сварилась в кипятке вместе с нечистотами». Третья исходила от местного алкаша сантехника: «Задохнулась парами говна, пля. Вот у нас случай был. Трубу прорвало. Открыли люк, один полез, нет и нет, кричали ему, свистели, тишина. Тогда второй полез, спустился и тоже пропал. Потом третий… И опять как в воду канул. Тут моя очередь, но я не дурак, нет уж, говорю, сами лезьте, кому охота… И чо оказалось? Задохнулись все троя… там от дерьма этого газ образовался, метан, вот они надышались и…». Недоговорив, сантехник хватал себя двумя руками за горло и театрально валился на землю.

Сделав несколько шагов в направлении раскрытой двери, Андрейка заглянул внутрь. В туннели полутемного коридора ярким квадратом светился проем комнаты. В центре на табуретках стоял гроб. В приподнятом изголовье отчетливо было видно то, что в нем лежало. Вернее кто. Это была она, Снежана! Кукольное лицо, на котором ярким пятном алел красный бантик губ, казалось фарфоровым. На голове девочки лежал венок из белых накрахмаленных ромашек. Вокруг гроба толпились некрасивые люди в серых одеяниях, они гудели и раскачивались из стороны в сторону. Все знали, что семья Южаниных состояла в секте. Название Андрейка не помнил. Зачем пустыми знаниями голову забивать, ему и школьной программы хватает.

— Ты чего там стоишь? — Тетя Ксана, мама Снежаны, с заплаканным лицом и спутанными выбивающимися из-под серого платка волосами, заметив Андрейку, вышла в коридор и потянула мальчика за рукав. — Зайди попрощаться. Снежаночка тебя любила.

Вид у женщины был такой, что Андрейка, не сопротивляясь, послушно поплелся в комнату и стал рядом с гробом. Ему нравилось смотреть на мертвую Снежану, она казалась не настоящей и совсем не пугала его. Пугали серые угрюмые люди, которые держали в руках горящие свечи и повторяли за начетчицей непонятные заклинания. Мать Снежаны протянула Андрейке горящую свечку и запричитала:

— Я могла дочь породить, я могу от всех бед пособить.

— Уууу… — завыло серое сборище, и свечи вмиг погасли. Только одна, та, что горела в руке Андрейки, плавила серый воск, образуя вокруг фитилька прозрачную лужицу.

— Капни ей на грудь, — тетя Ксана подтолкнула его локоть, и часть жидкого воска вылилась на белое кружевное платьице девочки. — Она тебя любила.

К липко-сладкому запаху комнаты подмешалась гарь жженых свечей, и Андрейку затошнило. Он оглянулся на дверь, но в этот момент вплотную к нему подошла та самая женщина, что завывала на непонятном языке священные писания, и протянула небольшую медную тарелку, на которой лежали два серых металлических колечка.

— Надень ей, — не терпящим возражения голосом скомандовала тетка.

Андрейка взял одной рукой кольцо, другой холодную руку Снежаны и вдел ее пальчик в отверстие.

— Это… — тетка кивнула на оставшееся кольцо, — надень себе.

Андрейка открыл рот для возражения, но тетя Ксана, прижавшись к нему, прошептала прямо в ухо:

— Надень, она так тебя любила.

Кто-то сбоку протянул ему большое венгерское яблоко, и Андрей послушно надел кольцо. Не из-за яблока, просто очень хотелось, чтоб его отпустили.

— Теперь это твоя невеста, — прогундосила начетчица. — Поцелуй ее.

Андрейка испугано посмотрел на нарисованный красной помадой рот Снежаны. Он никогда еще не целовался. Но в тайне давно мечтал об этом. Мечтал, но в мечтах все было не так.

Красиво очерченные пухлые губки не отталкивали. Манили.

— Целуй, — раздалось сбоку. Мать Снежаны всхлипнула.

— Целуй, — в унисон звучало со всех сторон.

— Целуй, целуй, — как заклинание повторяло хмурое сборище.

Андрейка наклонился и прижался к холодным губам девочки.

Часть первая

Глава первая

День так себе. Осень. Похолодало, слава Богу. Если 20 градусов можно назвать похолоданием. А вот можно. Можно, когда почти три месяца стояла жара за сорок. Пережили, и этому надо радоваться, но что-то не радуется. И вообще состояние такое… даже и не придумаешь, как назвать. Растерянности, что ли?

Завтра наконец-то выходит Орешкин. После длительной реабилитации. Это тоже должно радовать. Ведь ей ужасно надоело начальствовать. Пусть Орешкин командует. Не ее это. Ее — собирать данные, анализировать, расследовать.

Хотя и это все ерунда. Не это томит душу, совсем не это.

Утром по дороге на работу она купила у нищенки букет ромашек. Странный поступок, не свойственный ей. Вообще-то милостыню она не подает. Не потому что жадничает. Просто знает, что за этим стоит мафия, что весь город поделен на участки, и за каждым нищим закреплена своя территория, покуситься на которую действительно нуждающийся в помощи человек не может. Такого пристроившегося тут же подхватят под белы рученьки и в лучшем случае изобьют, в худшем заберут в нищенское рабство.

Выйдя из метро, она направилась привычным путем, не оглядываясь по сторонам, но периферийное зрение зафиксировало что-то выбивающееся из ряда обычного. Вот она — профессиональная выучка, ты еще не на работе, а мозг уже там. В голове тут же щелкнуло — никакой нищенки раньше здесь не было, и это заставило оглянуться. Немолодая женщина в мешковатом платье опиралась на костыли, в одной руке она держала поникшие ромашки.

— Купите, — женщина протянула букетик и слегка покачнулась на костыле. — За двести рублей.

Вот. Это и было странным. Нищие ничего не продают, они только просят. Порой очень настырно. Эта же стояла с виноватым видом, готовая, казалось, уступить и за рубль несчастный букетик.

— Дорого? Возьмите, хоть за сто.

И не слова о том, что на хлеб не хватает или на операцию, или что-то в этом роде, чем обычно достают попрошайки.

Лена открыла сумочку, вынула кошелек и протянула 500 рублей.

— У меня нет сдачи, — женщина испуганно посмотрела на Рязанцеву.

— Не надо. Не надо сдачи. — Лена взяла букет и сунула в трясущуюся руку нищенки пятисотку.

— Я отдам, завтра… здесь… — женщина говорила торопливо, опасаясь, что не успеет заверить в своей честности благодетельницу.

— Не надо. — Лене отчего-то стало стыдно. Как будто, отказываясь от сдачи, она тем самым унижала достоинство бедной женщины. И она быстро добавила: — Лучше цветочками. В другой раз.

— Я завтра принесу вам розы, — обрадовалась женщина. — Мне соседка отдает те, что у нее не купили накануне. Она на рынке торгует. Я у нее выпрашиваю, что осталось. Она, конечно, те, что похуже дает, но я попрошу для вас.

Стало совсем плохо. Не зная, как выкрутиться, Лена кивнула, пробормотала еле слышное «спасибо» и быстро ретировалась.

Начавшийся не совсем приятно день имел продолжение в виде повстречавшегося на пути судмедэксперта Волкова. Проскочить незаметно в кабинет не удалось.

— Какой шикарный букет, Рязанцева! — расшаркался Волков, сложившись и разложившись циркулем в реверансе. — Сергеев одарил или тайный поклонник?

— Не твое дело, — буркнула Рязанцева, хлопнув дверью у него перед носом.

Ставить дохленькие ромашки в вазу, особенно после реплики Волкова, было глупо, реанимировать цветы все равно не получится. Лена бросила букет на стол, села в кресло и достала телефон. «Сергеев подарил?» — кольнуло в сердце. «Ага, подарил… Дождешься от него. Что вообще происходит в их отношениях? Они живут вместе только месяц, а ощущение такое, будто сто лет?»

Лена взяла ромашку и стала ощипывать лепестки: «Любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет». Отлично! Положила облысевший цветок на стол, посмотрела на телефон. Неопределенность тяготила. Уж лучше бы обозначить как-то положение вещей. Открыла ватсап, направила камеру на цветок, сфотографировала, подписала: «Погадала на ромашке, вышло — к черту пошлет». В конце предложения поставила две скобочки, означающие шутку. Хотя какие шутки? Отправила.

Ответ пришел почти сразу: «Это не правда».

Утешил!

«Ромашки не врут». Отправила.

Две посиневшие галочки свидетельствовали, что сообщение прочитано, но статус «в сети» тут же сменился на «9:30». Не ответил.

Лена швырнула телефон в сумочку.

«Мужчины нас состаривают», — посетила неутешительная мысль.

Остальная часть времени прошла без настроения. В 16:30 в сумочке затрезвонило знакомым рингтоном. Лена схватила телефон, прижала к уху, сердце предательски заколотило.

— Ну что, ромашки еще остались? — голос веселый. Ему весело!

— Выбросила.

— Вот и правильно. С врунишками так и надо.

— С врунишками? Тогда берегись.

— Не наговаривайте, Елена Аркадьевна.

— Простая констатация.

— Чего ты серьезная сегодня? Что-то случилось?

— Да. Меня послали к черту.

— Ленка, ну хватит. У тебя привычка сердиться по пустякам.

— Вот именно — по пустякам. Ты дал точное определение.

— Ну все, завелась. А я между прочим хотел тебя кое-куда пригласить.

Лена улыбнулась. Может все и не так плохо. Вечно она из мухи слона…

— У нас сегодня игра.

— Какая игра? — улыбка трансформировалась в носогубные складки.

— Лен, ну какая у меня может быть игра? В футбол, конечно. Я же тебе говорил, что сколотил команду из сослуживцев. Сегодня состоится первенство между отделами. Ты приглашена.

Глупая. На что она рассчитывала? На Большой театр?

— Сможешь сама подъехать к шести на стадион или за тобой такси прислать?

Нормально! Сможешь сама…

— Смогу, смогу сама, конечно…

— Вот и хорошо, адрес я тебе скину.

Он даже не заметил сарказма в голосе. Конечно сама. Сама цветы, сама такси. Телефон пиликнул, и выскочило сообщение с адресом. Внизу приписка: «Буду очень ждать, не опаздывай, такси оплачу».

Последняя строчка была лишней, она подпортила и без того не самое радужное впечатление от разговора. И ни строчки о любви. Не пойду!

Словно прочитав ее мысли, телефон снова пиликнул и высветил: «Ты моя самая любимая болельщица!». В конце смайл-поцелуй. Пойду!

Лена посмотрела на часы. Надо поторопиться с отчетом для Орешкина.

Через час, когда отчет был готов, Лена захлопнула папку, собрала сумочку и вышла в коридор. Спускаясь по лестнице, она раздумывала, как лучше поступить — вызвать такси по телефону или тормознуть на дороге. Принять решение мешал доносящийся снизу шум. Смесь голосов прерывалась скрипом вертушки и шарканьем ног по полу.

— Иди проспись! — Дежурный Пустовойтин толкал в спину высокого худого мужчину, который прижимал к груди зеленую тетрадку в твердом переплете. Мужчина спотыкался, но скрещенные на груди руки не опускал.

— Пусти, Богом тебя прошу, — жалостливо умолял мужчина, который и без тычков еле держался на ногах.

— Не богохульствуй, алкаш! Вали отсюда, пока тебя на 15 суток за хулиганство не засадил.

Пустовойтин, который тоже был немаленького роста, схватил алкаша за футболку и дернул так, что тетрадка выскользнула из рук мужчины и шлепнулась на пол.

— Что тут происходит? — Лена прошла вертушку и остановилась рядом с дежурным.

— Да вот, Елена Аркадьевна, хмырь какой-то пытался проникнуть. Настырный, черт! Я его в дверь, он в окно.

— А что он хочет?

— Да пургу какую-то несет. Убила, говорит, сама убила и книжку свою мне в нос тычет.

— А что за книжка? — Лена повернулась к мужчине, который, подобрав с пола тетрадь, обтирал ее о футболку и громко при этом всхлипывал.

Жалость к всхлипывающему алкашу уже протягивала свои щупальца. А почему собственно она решила, что он алкаш. Лицо совсем и не запойного пьяницы. Ну да, не очень свежее, но ведь и не оплывшее. И цвет отнюдь не синюшный. Щетина двухдневная, мешков под глазами нет, волосы всклокочены, но не обросшие, стрижка еще хранила очертания модельной.

— Да кто его знает. На помойке нашел.

— Почему вы решили, что на помойке?

— Так он сам и талдычит про помойку!

— Не талдычил я про помойку, не верьте ему! — мужчина двинулся к Рязанцевой.

«Хватит с меня на сегодня благотворительности». Лена отвернулась и направилась к выходу.

— Постойте, не уходите, — заверещал мужчина и бросился за ней. — У меня горе. У меня ребенок погиб. Она его убила.

Что-то в голосе мужчины заставило Рязанцеву остановиться.

— Кто? — Лена повернулась и посмотрела в синие глаза алкаша. На длинных ресницах трогательно висели капельки слез.

— Жена моя. Регина.

«Бред! Зачем я его слушаю», — разум подталкивал к выходу.

— Вот… Здесь… Она сама написала…

Мужчина протянул тетрадь. «Руки не трясутся» — зафиксировал мозг. — «Нет, не алкаш».

Лена взяла тетрадь. На обложке красивым немного детским почерком было выведено «Дневник Мамойко Регины». Хвостик последней буквы переходил в сердечко.

Надо же! Кто-то еще ведет дневники. Прошлый век какой-то!

— Регина Мамойко ваша жена?

— Да. Я Мамойко Василий, а она соответственно…

— Мамойко?! Тьфу ты! А я думал он мне про помойку… — хохотнул Пустовойтин, но получив в ответ укоризненный взгляд Рязанцевой, примолк и поплелся к себе в дежурку.

Лена посмотрела на часы. Матч начнется через 20 минут.

— Хорошо, пройдемте ко мне в кабинет.

«Этот тупой прибор пищит каждые полчаса и сводит меня с ума. Не могу больше. Я хочу спать. Меня вымотали бессонные ночи. Сначала она болела и кричала ночами, а теперь этот писк, от которого она просыпается, и мне приходится вставать. Надо отключить этот дурацкий агрегат».

— Тут про какой-то прибор. Что это?

— Это такое одеяло, в нем установлены сенсорные датчики, которые реагируют, если ребенок перестает дышать.

— Да? Никогда о таком не слышала.

— Это новая разработка, нам посоветовал врач.

— Но зачем?

— Понимаете, у нас до этого уже умерло два ребенка… в младенчестве и все из-за СВДС.

— Это какое-то заболевание?

— Нет… да… я не знаю. И никто не знает.

Лена открыла Интернет и набрала незнакомую аббревиатуру.

«Синдром внезапной детской смерти — внезапная смерть от остановки дыхания ребенка до года, без предшествующих признаков». Она даже не слышала о таком. Впрочем, откуда, у нее ведь нет детей. И никогда не будет.

Ее охватил озноб. Внизу живота заныло.

— И что случилось с третьим ребенком?

— Врач на этот раз предложил нам подстраховаться и купить специальное одеяло с датчиками, это какая-то экспериментальная научная разработка.

— И вы купили?

— Да.

— Но, как я поняла из ваших слов, третий ребенок тоже умер.

— Да

— И тоже от СВДС?

— Я так думал, но…

— Подождите, давайте по порядку. Вы приобрели одеяло и им воспользовались, но ребенок все равно умер?

— Да.

— То есть прибор оказался не эффективным?

— Нет, он был эффективным, даже чересчур, пищал все время… это тяжело было вынести, я специально взял отпуск без содержания на три месяца, чтоб помогать жене… но отпуск кончился, я вышел на работу, и она вся извелась… и мы решили отключить одеяло, а потом…

— Потом случился СВДС?

— Да, все так и подумали, что снова СВДС…

— Что значит подумали? Разве вскрытия не было?

— Нет… Да… Я точно не знаю. Так сказал врач.

Лена посмотрела на часы. Матч уже начался.

— Вскрытие должно было быть. Обязательно. Не могло не быть. Раз диагноз поставили. Конечно третья смерть от одного и того же заболевания вызывает подозрение, но возможно этому есть объяснение. Возможно генетическая предрасположенность или еще что-то в этом роде. Я не специалист в медицине, но по нашей части оснований для обвинения вашей жены в смерти детей я не вижу. Извините, мне пора идти.

— А как же это? — Мамойко ткнул в дневник.

— Но там нет никаких признаний. То, о чем пишет ваша жена, говорит лишь, что у нее нервный срыв, что она устала, такое случается с женщинами в это период… Наверное.

— Там дальше, вы не дочитали, — Мамойко встал, обошел стол, наклонился и перелистнул страницу. — Вот. Тут. Это написано на следующий день после смерти Сонечки.

Лена мельком глянула в листок, куда тыкал Мамойко. Пробежала глазами: «Все, что я хотела, это чтобы она заткнулась. И это произошло».

От него отвратительно несло перегаром и потом. В пазухах подмышек обозначились темные круги. Рязанцева сто раз уже пожалела, что пригласила этого человека в кабинет и потратила на него уйму времени. А теперь не выпроводишь.

— Хорошо, вот вам листок, пишите заявление, я проверю.

На стадион она прибыла, когда игра уже подходила к концу. Стадионом это можно было назвать с большой натяжкой. Небольшое поле с истертой до песка травой и полуразвалившимся ограждением, пара лавочек для болельщиков и домик с облупившейся штукатуркой, который служит раздевалкой, вот и вся «инфраструктура». Сидеть не хотелось, и Лена остановилась на входе, прислонившись к железной стойке. По полю гоняло человек десять, кто в чем, поверх собственной формы на каждом было что-то вроде фартука с номером. Как правильно назвать этот элемент обмундирования Лена не знала, но ярко-оранжевый цвет команды Сергеева ей понравился больше, чем ядовито-лимонный соперников.

К концу второй сорокаминутки футболисты изрядно подустали. Пот ручьем стекал по их лицам, а движения были вялыми и измученными. Самым бодреньким выглядел Вадим. Завидев Рязанцеву, он запружинил ногами, бросился наперерез сопернику, виртуозно отобрал у того болтающийся между ногами мяч и что есть мочи понесся к воротам. Желание блеснуть профессионализмом сыграло дурную шутку. Размахнувшись, Вадим с силой двинул по мячу, но перестарался, отскочив от носка бутсы, мяч взмыл вверх и, пролетев над воротами, ударился в ограждение. Команда соперников радостно заулюлюкала, а Вадим, схватившись рукой за бедро, сморщился от боли.

— Разрыв боковой связки, — добрый доктор Айболит (ничего другого при виде треугольной бородки, усиков в разлет и точащей куличом шапочки в голову Рязанцевой не пришло) вздохнул и протянул рецепт. — Полный покой.

— Так уже ничего не болит, — Вадим встал с кушетки и сделал пару шагов. — Ерунда. Первый раз, что ли?

— Не болит, потому что укол подействовал. А то, что не первый, как раз и говорит о том, что в прошлый раз рекомендации врача вы проигнорировали. Проигнорируете опять, окажетесь в операционной.

— Да ладно! — отмахнулся Вадим.

— Я все же надеюсь на ваше благоразумие, — последние слова доктор адресовал Рязанцевой и щуплому блондину из команды Сергеева, который вызвался подвезти их до травмпункта.

Лена в сомнении пожала плечами.

— Привяжем к кровати, — подмигнул Сергееву щуплый парень.

— Ага, а по кладбищам таскаться ты за меня будешь?

— Ну не все так плохо, на кладбище вам еще рановато, а вот жесткий постельный режим необходим, — настаивал Айболит.

— Работа у меня такая — по кладбищам рыскать, — недовольно пробурчал Сергеев, отчего глаза доктора округлились.

— Выход один — отвезти его домой к родителям. Я удержать его не в силах. — Лена повернулась к блондину. — Можно еще раз воспользоваться вашей добротой, а то я только собираюсь на права сдать, а тащить 80 килограмм на себе на другой конец города…

— Не вопрос. Вы только адрес скажите, — охотно откликнулся парень.

— Эй, вы чего там за моей спиной сговариваетесь? Я к родителям не поеду, маман меня замучит своими примочками и припарками, она же повернута на ЗОЖе и народной медицине. Ленка, не бросай меня, а то залечат меня предки до смерти.

— Не залечат. Не могу я с тобой рядом сидеть, сам знаешь, а тебе уход нужен. Мать тебя и накормит и напоит. В общем, решено, едешь к родителям.

— А ты?

— А я к своим… из солидарности, мать как раз вчера жаловалась, что я совсем про них забыла.

Город растворился в ночных сумерках. Тихая музыка магнитолы усыпляла. Какая хорошая мелодия! Интересно, что это? Она не успела спросить, мелодия прервалась телефонным гудком. Водитель незаметно нажал на рычаг под рулем.

— Да.

— Макс, ну ты где есть? Мы уже спать ложимся.

— Извини, непредвиденные обстоятельства.

— Где? На футболе? — голос женщины звучал нараспев, чувствовался легкий южный акцент.

— И на футболе бывают непредвиденные обстоятельства. Я потом тебе расскажу. Вы ложитесь, я… — Макс замялся, — буду минут через тридцать.

— Угу, — раздалось на том конце, и в этот момент Лене жутко захотелось кашлянуть. Понимая, что тем самым поставит водителя в неловкое положение перед этой женщиной, которая возможно приходилась ему женой, да наверняка женой, она постаралась унять надвигающийся приступ и сглотнула, но кашель вырвался наружу со злорадным остервенением. Еще минуту назад никаких предпосылок для приступа не было, а теперь тело содрогалось от громких хрипов и чахоточного присвистывания. Макс быстро опустил рычажок, и в салоне снова заиграла музыка.

Кашель тоже вмиг прекратился.

— В подстаканнике бутылка воды. Попейте, все пройдет, — невозмутимость водителя не успокоила, Лена была готова провалиться сквозь землю.

— Простите, это была плохая идея отвезти меня домой.

— Глупости, я бы чувствовал себя последним подлецом, если бы оставил вас одну. Добираться через весь город в столь поздний час молодой девушке одной чревато.

— Теперь у вас будут из-за меня неприятности. Сама не знаю, что на меня нашло. Извините.

— Пустяки. Главное, что больного доставили по назначению и вас… скоро доставим. Моя совесть чиста. А с неприятностями я разберусь. На то я и психиатр, чтоб с ними разбираться.

— Так вы психиатр?

— Да, и по совместительству психолог-криминалист.

— Здо'рово! Вы, наверное, помогаете составлять психологический портрет преступника?

— И это тоже. Но в основном, конечно, моя сфера — это судебно-психиатрическая экспертиза.

— У вас увлекательная профессия.

— Мне нравится. А у вас разве нет?

— Ну… У меня тоже, но…

«Вы приехали», — отрапортовал навигатор. Машина свернула во двор и остановилась.

— Здесь? — Макс выключил зажигание и развернулся к Рязанцевой. — Я провожу вас до подъезда.

— Да нет, что вы. Я сама дойду. Ничего со мной не случится.

— Я отвечаю за вас перед Вадимом, он мне строго наказал доставить вас до «самых ворот», — он улыбнулся. В этой улыбке было столько тепла и участия, что захотелось обнять и поцеловать пусть чужого, но такого светлого человека.

— Вот еще, — Лена тряхнула рыжей головой. Почему-то совсем не хотелось уходить. Хотелось ехать дальше, слушать ненавязчивую мелодию и беседовать о психологии.

— Это наверное очень нагло с моей стороны, учитывая сколько вы всего итак сделали сегодня, но мне хочется еще кое о чем вас попросить.

— Да, пожалуйста! Просите!

— Можно… если вдруг понадобится… Ну если вдруг так случится… и мне по работе потребуется ваша помощь… Я про психологический портрет… То можно мне к вам будет обратиться, — она говорила сбивчиво и невнятно, захлебывалась звуками и выглядела смешно. Понимая это, разозлилась, покраснела, отвернулась и толкнула дверь. — Извините. Я зря. Не надо… ничего. — Выпрыгнув из машины, громко хлопнула дверью.

— Черт! — выругалась себе под нос и побежала.

Он смотрел ей в след и улыбался. Странная какая-то!

На момент, когда она поднялась на 9 этаж, двор уже опустел. Только одинокий, заступивший в ночную смену фонарь равнодушно глядел на то место, где тремя минутами ранее стояла машина, в которой тихая музыка, полумрак и тепло человеческого участия всколыхнули непонятные чувства.

Что это было?

Лена отвернулась от окна.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло. — Евгения Анатольевна поставила на стол тарелку с белыми от сахарной пудры пончиками. — Садись, чаю попей, или может борща?.. Я вчера сварила.

— Нет, ничего не хочу. В душ только.

— Успеешь в душ, дай хоть посмотреть на тебя, поговорить. Имеем мы право с отцом узнать, как твои дела? И поешь, пожалуйста, а то у тебя, вон щеки ввалились. Ты со своей работой небось и поесть забываешь.

— Не забываю, мам, просто не люблю я готовить, ты же знаешь, жалко мне на это время тратить. Не могу я, как ты часами на кухне стоять. Меня ни одно даже самое вкусное блюдо не заставит. Вот уйду на пенсию, может тогда…

— До пенсии еще дожить надо, а чтобы жить — нормально питаться, — Аркадий Викторович пододвинул дочери стул. — Садись, давай. Мать, разогрей борща, и я за компанию съем тарелочку.

— Ну что вы со мной как с маленькой? — Лена отошла от окна и недовольно плюхнулась на предложенный отцом стул. — Я уже выросла давно.

— Запомни, пока живы родители, ты остаешься ребенком. — Мать достала из холодильника кастрюлю, подняла крышку. С ободка белой эмали свисал бордово-желтый навар.

— Я только пончики. — Лена схватила пухлый кругляш и впилась в него зубами так, что сахарная пудра поднялась облаком, измазав нос и щеки.

— Ребенок ты еще, хоть и мнишь себя взрослой, — улыбнулся отец.

— Пончики — не показатель, — прошамкала набитым ртом Лена. Аппетит стал возвращаться. Со всеми этими делами: футболом, больницей, туда-сюда она совсем забыла поесть.

— Пончики может и нет, а вот нос и щеки в сахарной пудре… На, — мать протянула салфетку, — ты пудру стряхивай, а то в нос попадет…

— … и задохнешься, — улыбнулся отец.

Лена посмотрела на пончик, постучала им о край тарелки и вернула на место.

— Мам, а ты боялась, что я задохнусь во сне?

— Да Бог с тобой, чего это ты? Отец шутит.

— Я не про сейчас, а когда маленькой была.

— С чего вдруг ты должна была задохнуться?

— Ну как же… А вдруг бы случился СВДС.

— Эт что еще за зверь? — отец вопросительно посмотрел на Лену.

— Синдром внезапной детской смерти. Это когда ребенок умирает без видимых причин. Такое случается с детьми до года.

— Я что-то слышала про это, недавно совсем, по телевизору говорили в одной передаче. Я даже удивилась, в наше время о таком не знали. Поэтому и не боялись.

— Не знали или не случалось такое?

— Тогда все по-другому было, без интернета. Детей пеленали, а теперь говорят, что это вредно, что ребенок должен расти свободным от уз.

— Чего? — Аркадий Викторович, прищурившись, посмотрел на жену.

— Да, да, так и сказали в той передаче, что, пеленая ребенка, мы чуть ли не раба из него растили. Ой, чего только не придумают эти умники, чтобы прославиться.

— Что за чушь?

— Чушь, конечно, но, в общем-то, пеленали мы туго, а это нарушает кровообращение, так врач сказала, и с этим, пожалуй, я могу согласиться. Но только с этим. А вот с остальным…

— А что там еще говорили? Что за передача?

— Я уже не помню. Днем шла по какому-то каналу, я готовила, а телевизор фоном, вот и услышала. Говорили, что ребенка до года ни в коем случае нельзя класть на подушку и накрывать одеялом.

— А ты меня накрывала?

— Нет. Зачем мне тебя было накрывать, если ты, итак, в одеяле была.

— А что там про одеяло сказали?

— Что ребенок должен спать в распашонке и ползунках, на твердой поверхности без подушки и одеяла.

— А про внезапную смерть что?

— Так вот я тогда и подумала, что мы пеленали, и ребенок спокойно спал, потому что не пугал себя ручками и ножками, которыми он двигает постоянно. В общем, зал разделился на два лагеря: за и против. «За» в основном были уже пожилые дамы, а молодые мамаши категорически «против». А я так скажу, ребенку не запеленутому, да еще и без одеяла, спать холодно и страшно. И ноги кривые будут.

— А ноги здесь причем?

— Мне моя мать, твоя бабушка, так говорила: пеленай туго, чтоб ноги ровные росли.

— Ну это точно ерунда.

— Ерунда, не ерунда, а ноги выросли ровные. — Евгения Анатольевна, достала из микроволновки тарелку с борщом и поставила перед мужем.

— А что это ты вдруг заинтересовалась? — отец с подозрением посмотрел на дочь. В приговор врачей, вынесенный Лене после нападения, родители не верили и надежду на внуков не теряли.

— Да так, случай какой-то странный. Муж обвиняет жену в убийстве их собственного ребенка. Но странно другое. Это уже их третий умерший до года ребенок. И всем был поставлен диагноз СВДС.

— Ничего себе, а говорят, что снаряд дважды в одну воронку не попадает.

— Еще как попадает, — отец отложил ложку. — Хотя случай действительно подозрительный. Умные люди говорят: один раз — случайность, два — совпадение, а три — это уже паттерн.

— Вот и я думаю…

Глава вторая

На выходе из метро ее охватила паника. Сейчас она наткнется на открытый, бескорыстный, кристально честный взгляд нищенки и чем ответит на него? Возьмет свою сдачу — несчастные, выпрошенные для нее розы, и умрет тут же на месте от сверхъестественного проявления порядочности.

А если спрятаться за чью-нибудь спину и проскользнуть незамеченной? И что? Бедная женщина будет ждать, стоять здесь, не двигаясь с места, боясь пропустить и не отдать долг. Как в рассказе Пантелеева «Честное слово».

Так ничего и не придумав, Лена трусливо повернула голову и натолкнулась на холодный, как полированная сталь, взгляд серых глаз. Эта была совсем другая нищенка. Невысокая черноволосая женщина в вытянутой до колен коричневой кофте, из-под которой торчал подол цветастой юбки. Зачесанные в булку волосы были грязными до отвращения. В руках женщина держала куль свернутого одеяла. Перехватив чужое внимание, нищенка тут же начала трясти куль с таким остервенением, что предполагаемый ребенок от подобного усердия скорее мог проснуться, чем уснуть. Впрочем, возможно именно этого она и добивалась. Остановив на мгновение тряску, женщина вытянула из-за пазухи мятую картонку, на которой кривыми буквами было написано: «Падайте на опирацию».

— Зачем вы так сильно закутали ребенка, он же может задохнуться? — Лена подошла вплотную к женщине и попыталась заглянуть в кулек. Она была почти уверена, что никакого ребенка там нет. Кукла — в лучшем случае.

Маневр не удался. Нищенка тут же прижала куль к себе и прошипела:

— Чего лезешь? Лучше денег дай.

— На улице тепло, а вы ребенка в шерстяное одеяло укутали. — Она хотела спросить совсем о другом, о старушке с ромашками, но, чувствуя полное, тотальное отторжение, понимала, что ничего она от этой нищенки не добьется.

— Твое какое дело? Не можешь помочь, так и не лезь к моему ребенку. За своим смотри. — Каким-то профессиональным чутьем нищенка в свою очередь тоже догадалась, что денег от этой фифы ей не видать. — Да у тебя поди детей-то и нет. И не будет никогда.

Абсолютность неприятия граничила с ледяной злобой. Осязаемой, острой. Лена почувствовала озноб, быстро развернулась и слилась с толпой.

Испорченное на весь день настроение у другого вылилось бы в раздражительность и хандру, она же просто погрузилась в меланхолию. Тупую, бессловесную, отвлекающую от важного и необходимого.

Совещание проходило тихо, даже умиротворительно, и обыденно скучно. Вернувшийся после долгого отсутствия начальник вел себя вальяжно и снисходительно.

Выглядел Орешкин бодренько, но если бы не погруженность в собственные мысли и чувства Лена бы заметила некоторые, еле уловимые изменения. Перелистав отчет, он приспустил на нос очки и посмотрел на подчиненных довольным взглядом.

— Молодцы, что сказать. Я доволен. Как говорится, у хорошего начальника механизм работает.

Неточность последней фразы все-таки выдернула Лену из болота чувственного декаданса. Она внимательно посмотрела на начальника и негромко добавила:

— … И в его отсутствие.

— А я как сказал? — Орешкин уставился на Рязанцеву непонимающим взглядом.

— Да у нас и дел особых не было. — Лена решила переключить внимание начальника.

— Как же, как же, а этот… дом инвалида. Вот жеж до чего додумались. Ну женщины, вам имя — вероятность.

Лена переглянулась с Котовым.

— Вероломство, — чуть слышно поправила Рязанцева.

— Но молодцы, да, такое дело раскрутили. — Орешкин, как ни в чем не бывало, захлопнул папку, — ну, а что сегодня у нас на повестке?

— Ничего особенного. Тихо что-то.

— Ну что ж, тогда не будем будить лихо у психа.

Лена снова посмотрела на Котова и по его виду поняла, что он тоже озадачен.

— Вчера только… — Лена еще раздумывала говорить начальнику о полученном накануне заявлении или сначала разобраться во всем самой. Все-таки решила сказать. — Заявление поступило.

— Так, так, так… — у Орешкина загорелись глаза. — Что за заявление?

— Да, ерунда скорей всего.

— Говорите, Елена Аркадьевна, а я уж решу ерунда или нет.

— Некий Василий Мамойко обвиняет свою супругу в убийстве собственного ребенка.

— И почему вы решили, что это ерунда?

— Он пьяный был в стельку и обстоятельства довольно сомнительные.

— Что за обстоятельства, говорите, не тяните за резину, — Орешкин нетерпеливо заерзал на кресле, — что-то вы, Лена, сегодня какая-то заторможенная.

— Дело в том, что это уже третий ребенок в их семье, который погибает в младенчестве от СВДС. Именно такой диагноз ставят врачи после вскрытия.

— Это что? Какой-то врожденный порок? — Орешкин разочаровано откинулся на спинку.

— В том-то и дело, что синдром внезапной детской смерти плохо изучен, серьезных исследований, которые бы объясняли его возникновение, почти нет. Насколько я успела вычитать в интернете, СВДС у детей случается нечасто. Так чтоб в одной семье три раза подряд вообще случай уникальный.

— Действительно, — нахмурился Котов. — Подозрительно как-то.

— Согласен. Но если вскрытие показало, то есть ли у нас основания не доверять врачам?

— Он еще записи показал…

— Что за записи?

— Его жена вела дневник, где описывала свое состояние в постродовой период. Она пишет, что не может выносить детский крик. Но такое часто случается с женщинами после родов и на основании этого обвинить ее нельзя. Правда есть еще запись, сделанная после смерти последнего ребенка…

— Ну, ну, и что там? — снова заерзал Орешкин.

— Как такого признания там нет, она пишет, что просто хотела, чтоб ребенок заткнулся и это произошло.

— Вот сволочь, — откликнулся молчавший до этого Олег Ревин. — Я бы ее только за эти слова засадил.

— За слова — не сажают, но оставлять без внимания этот случай нельзя, — Орешкин глубоко вздохнул. — В некоторых странах есть такое правило: одна внезапная детская смерть — это трагедия, две — уже подозрительно, а три считается убийством, пока не доказано обратное. Вот такая презумпция виновности. Думаю, нам тоже надо исходить из этого и так, как ничего более серьезного пока нет, займитесь-ка этой темой поплотнее. Елена Аркадьевна, составьте план действий, распределите направления расследования и по итогам доложите мне.

— Слушаюсь.

— Ты заметила? — Котов громко шмыгнул носом. Сезонная аллергия давала о себе знать. В кабинете начальника приходилось сдерживаться, зато сейчас выйдя «на свободу» долго сдерживаемые позывы прорвались с удвоенной громкостью.

— Ты про Орешкина? — Лена открыла дверь, приглашая оперативников в свой кабинет. — Да, заметила.

— Пустяки! Это даже забавно. — Олег налил из чайника воды в стакан и взахлеб выпил.

— О, женщины, вам имя вероятность! Интересно, он теперь всегда будет выдавать подобные перлы?

— На самом деле это не смешно. Человек инсульт пережил. Он еще хорошо отделался, некоторые вообще речь теряют и память…

— Это зависит от того, как скоро человеку окажут помощь. Я слышал, надо успеть за сорок минут. Тогда еще последствия обратимы. Вот мой тесть не успел. Вернее теща. Ему когда плохо стало, она все думала может обойдется. Решила чайным грибом отпоить. У него лицо перекосило, а она ему: «чего, дурень, лыбишься, пей, говорю и все пройдет». Короче, пока его в больницу доставили, он уже никакой был, овощем неделю пролежал, а потом благополучно помер. Видать, решил, хоть на том свете успеть отдохнуть от жены своей. Правильно Орешкин сказал про вероятность. Вероятность мужчине выжить тоже в руках женщины.

— Тебя, Виктор, послушать, так женщины во всех бедах виноваты. И как сказал Олег, уже только за эти слова тебя бы следовало засадить, — съерничала Рязанцева.

— Ну ты сравнила. Там речь о ребенке шла. Ребенок и теща вещи несравнимые. К тому же моя теща любое дитя переорет. У нее не глотка, а иерихонская труба. Она, если выпьет, петь начинает, вот где пытка. Так и хочется ее одеялом накрыть, чтоб заткнулась.

— Вот ты и займешься одеялом.

— Чего? — остолбенел Котов.

— Того. Мамойко использовали какое-то экспериментальное одеяло, снабженное специальными датчиками, улавливающими остановку дыхания ребенка. Надо бы все про него узнать. Кто производитель, как работает, насколько эффективно, где приобрели. Хоть Мамойко и говорит, что ребенок умер уже после того, как одеяло отключили, но мало ли. Ты у нас спец по всяким научным новинкам, тебе и карты в руки.

— Ладно. А где оно сейчас, одеяло это?

— Не знаю. Наверное, у Мамойко. Хотя, если им выдали только для испытания, возможно, он вернул тому, кто им его дал. В общем, поговори с ним, разузнай что, да как, а я встречусь с педиатром, который вел этих детишек.

— А я?

— Ты, Олег… Ты… А познакомься-ка ты с этой женщиной, с матерью, Региной Мамойко. Но только как человек, не имеющий отношения к органам. Как посторонний, не заинтересованный, и попробуй ее разговорить.

— Ничего себе. Как это будет выглядеть? Мне что, начать ухаживать за ней?

— Как вариант.

— Да ну. Она горем убитая, как я к ней подъеду? Она же меня пошлет.

— А это смотря, как ты ухаживать будешь. Ты не торопись, постарайся для начала все разузнать, про детство ее, про родителей, понаблюдай за ней, может и не так уж она горем убита, раз такую запись сделала.

— Вот это подстава!

— А ты как думал? Такая у нас работа.

Амалия Эдуардовна Штутсель носила две пары очков, отчего ее глаза казались огромными, как у рыбы. Вторые очки она носила не всегда, надевала только, когда заполняла медицинскую карту или выписывала рецепт. Именно за этим занятием ее и застала Рязанцева. Амалия Эдуардовна чопорно кивнула в ответ на приветствие и, не поднимая головы и ручки от листа, указала свободной рукой на стул, который стоял вплотную к ее столу.

Лена села и стала ждать, попутно разглядывая старомодную внешность врача-педиатра. Особый интерес вызывала стрижка Амалии. Такую носила старшая сестра Лены в году этак 1980. Кажется, она называлась то ли «Сессон», то ли «СоссУн». Тогда это было писком моды, но встретить человека с такой стрижкой в 2010 — это моветон, пусть и у не молодой, но все же женщины. Старомодным был и макияж: тонко выщипанные брови и густо обведенные коричневым цветом глаза. Перламутровая помада ярко-розового оттенка — все тот же привет из прошлого века.

Наконец доктор сняла вторые очки и повернулась всем корпусом к Елене. В разрезе разъехавшегося халата показался черный бархат платья.

— Слушаю вас, — произнесла приятным голосом обычную для врача фразу.

— Амалия Эдуардовна, я из Следственного комитета. Пусть вас это не пугает, я пришла к вам проконсультироваться по поводу одной вашей пациентки, вернее ее детей.

— Меня трудно чем-то напугать, но я, признаться, озадачена. Кто конкретно вас интересует и в каком плане?

— Речь идет о Регине Мамойко, вернее ее погибших детях.

— Да, да, — Амалия сжала руки, — это конечно трагедия, ужасная трагедия. Но в их смертях нет криминала. К сожалению, с младенцами такое случается.

— Случается… Иногда… Нечасто… Я бы даже сказала очень редко, судя по официальным данным, опубликованным в журнале «Скальпель».

— О! Следователи читают медицинские журналы? Похвально.

— Не всегда, только когда для этого есть основания.

— Значит, у вас появились основания подозревать, что врачи всех обманули, и смерть была не случайной?

— Я только пытаюсь разобраться. Согласитесь, что три случая СВДС не могут не вызвать сомнений в поставленном диагнозе.

— Ну, это с одной стороны, а с другой СВДС занимает 3 место в списке самых распространенных причин детской смертности, так что вероятность не такая уж и ничтожная. Возможно, имеет место какая-то генетическая предрасположенность, о которой мы пока не знаем. Есть только примерное понимание, что происходит.

— Как же ставится диагноз, если вскрытие не показывает причин смерти.

— Вот так и ставится… если видимых причин нет, то присваивается СВДС.

— Вскрытие делали всем троим?

— Ну… — Амалия сняла очки, и ее глазки сразу превратились в маленькие черные пуговички. — Сонечке вскрытие не делали.

— Как так?! — горячая волна ударила в голову. — Вы не делали вскрытие погибшему ребенку? Почему?

— В этом не было необходимости, понимаете, у Сонечки было врожденное апноэ. Это задержки дыхания во время сна. Это очень опасный симптом, учитывая ситуацию Мамойко. Апноэ опасно и для взрослых, а уж для месячного ребенка почти приговор. Я не особо удивилась, когда узнала, что Сонечка умерла, это было предсказуемо. Все наши усилия по предотвращению ее гибели не увенчались успехом, поэтому было принято решение вскрытие не делать…

— Кем? Кем было принято решение не делать вскрытие?

— Родители просили, мы пошли им навстречу.

— Мы? Кто эти мы?

— Ну пусть буду я. — Амалия схватила трясущимися руками очки, нацепила их на нос и тут же нацепила следующие. В увеличенных диоптриями белках глаз стали видны кровавые дорожки сосудов.

День похож на густой бульон насыщенного движения, приправленного соусом чужих мыслей, поступков, мнений. Разыгранный мизансценами разных режиссеров к ночи он подается на блюде того развития событий, о котором и подумать страшно. А ночь… На то она и ночь, чтобы мы хотя бы во сне имели возможность понять, как прекрасен мир, в котором у всех души новорожденных младенцев.

Когда Лена почувствовала в глазах песок, стрелка часов перепрыгнула отметку 23:00.

Вот это да! Что за власть над нами имеет Интернет? Сядешь буквально на полчасика, посмотреть нужную информацию и все… Зависла на весь вечер. Господи! Она же Вадиму не позвонила.

Лена бросилась в коридор. Сумочка сиротливо висела на вешалке, а в ней телефон, с двадцатью пропущенными звонками и таким же количеством смс-сообщений, пребывал в глубокой фазе сна.

Лена не стала читать смс, итак, понятно, какими словами там выражено негодование, а сразу набрала номер Сергеева.

— Ты чего не отвечаешь? — в голосе сквозило возмущение, но интонация была с нотками скулежа, и Лена невольно прыснула. — Смеешься?! Ей еще и смешно. Бросила калеку одного умирать и радуется. Совсем меня забыла? Совсем разлюбила?

— Ну прости, ладно? Была занята. Виновата, исправлюсь.

— А про любовь? Почему про любовь ничего не говоришь?

— О любви не говорят, о ней все сказано, — пропела голосом молодой Аллы Пугачевой.

— Любви хочу, и ласки, думал ты заедешь сегодня.

— Прости, милый, я правда была очень занята. Обещаю, завтра обязательно заеду. Вот только родители твои на меня косятся.

— Не обращай внимания. Мне без тебя плохо, нога еще эта…

— Болит?

— Болит зараза. Утром начальник позвонил, выматерил меня под первое число.

— Понятное дело, лишиться такого ценного сотрудника.

— Что за сарказм, Елена Аркадьевна?

— Никакого сарказма, я совершенно серьезно. Сама еще вчера была начальником и, знаешь, поняла, что каждый человек у нас на вес золота.

— Да ладно, у нас и дел-то особых нет. Какой-то ерундой занимаемся — по кладбищам шатаемся.

— По кладбищам? Зачем?

— Да ерунда, какие-то вандалы могилы разоряют. Портят надгробия, фотографии зачем-то краской замазывают. Поступила коллективная жалоба, родственники умерших требуют найти вандалов и призвать к ответу.

— Так ты это имел в виду, когда сказал врачу про кладбище?

— Ну да.

— А почему этим вы занимаетесь, это же не уголовное преступление?

— Там могилу дочери какого-то депутата разорили, а депутат этот бывший одноклассник нашего начальника. Депутат надавил на нашего, а наш, соответственно, на нас и, в частности, на меня. Вынь ему да положь этих отморозков. А где я их искать должен? Кроме как на кладбище больше негде. Вот и установили дежурства, объезжаем кладбища. Всем отделом этой фигней занимаемся.

— Тогда не жалуйся. Лежи себе, книжки читай, фильмы смотри, передачи разные…

— Какие книжки? Сегодняшний день прошел под ор передач, что маман смотрит. Думаю, завтра мало что изменится.

— А что за передачи она смотрит?

— Я названия не знаю, они весь день по всем каналам одновременно идут и по сути ничем друг от друга не отличаются: сидят, спорят, что-то доказывают, только ничего доказать не могут, все равно каждый остается при своем мнении. В общем, еще день и я сойду с ума.

— Подожди, не сходи, ты завтра, пожалуйста, посмотри, что это за передачи, и запиши их названия и по какому каналу что показывают, кто ведущие.

— Зачем это?

— Это тебе мое маленькое задание. Понимаешь, мне надо найти одну передачу, которая была давно. Я тебе потом все объясню, хорошо? А теперь спать пора. Пока.

— Э, подожди, а поцеловать?

— Муа, — Лена чмокнула воздух вытянутыми в трубочку губами и отключилась.

Глава третья

Еще бы двадцать минут. Всего двадцать минут сна. Она готова была отдать за них полжизни, царства ведь нет. Но никому не нужно время дожития. Всем подавай молодые годы. Какой-то культ молодости. Все что-то себе подтягивают. Из зеркала на нее смотрели зеленые щелочки глаз. Может, тоже себе чего-нибудь подтянуть?

— А… — Лена махнула рукой и отвернулась. — Меньше надо за компьютером сидеть.

Немного поспать удалось в метро. Совсем чуть-чуть, минут пять, не больше. Что-то шлепнулось рядом с ней и прижалось к бедру, она вздрогнула и открыла глаза. Рядом сидел мужчина в серой кепке с огромной фирменной блямбой над козырьком. От него странно пахло. Не то чтобы противно, но почему-то вызывало отвращение. Запах напоминал… Напоминал… Волкова?!

Приехали! Лена окончательно проснулась. Резко встала и прошла к выходу, краем глаза зацепив лицо Лжеволкова. Обрамленное пегой бородой, оно было похоже на тульский пряник. Внешне человек был полной противоположностью костлявого длинноконечностного судмедэксперта. Ничего общего. Ничегошеньки. Значит, все-таки запах?.. Или, может, кепка?.. Скорее, последствия недосыпания. Надо настроить телефон на режим сна и подчиняться ему неукоснительно, а то так и до дурдома недалеко.

Смешавшись с толпой, она прошмыгнула мимо нищенки и прибавила шагу. Время поджимало. Орешкин назначил совещание на 9, а у нее всего 10 минут. Первой узнать новости от оперативников уже не получится. Вчера она на звонки не отвечала, звонить после одиннадцати было неудобно, а утро тупо проспала.

Осень, помахивая макушкой пожелтевшей березы, заглядывала в окно второго этажа. Орешкин нетерпеливо отбивал пальцами на столе чечетку, Котов почесывал нос, Ревин листал блокнот, Лена подпирала кулаком подбородок.

— Ну что, все в сборе? Тогда начнем. — Орешкин посмотрел на Рязанцеву.

— А можно я в конце? Пусть ребята начнут.

— Ну ладно. Кто первый?

— Давайте я. У меня в разработке обвиняемая Регина Мамойко. Я поговорил с участковым, управдомом и с соседкой по этажу, и вот что мне удалось узнать. В дом на улице Дзержинского Мамойки въехали 7 лет назад. Первый ребенок, мальчик, родился через год после переезда, но почти сразу умер. Прошло совсем немного времени, и Регина забеременела вторым. Второй ребенок, тоже мальчик, прожил полтора года. После его смерти Регина долго ходила в трауре…

— Стоп!

От окрика почти уснувший в кресле Орешкин вздрогнул и нахмурился.

— Что с вами, Елена Аркадьевна? Что вы так кричите? У меня аж вены встали дыбом.

— Полтора? Олег, ты сказал «полтора года»?

Ревин заглянул в блокнот.

— Да, именно так сказала соседка.

— Не может быть! Я точно знаю, что внезапная смерть может случиться с ребенком, которому не больше года, врачи вообще ограничивают возможность сроком от двух до шести месяцев.

— Соседка могла ошибиться, — недовольно прокряхтел начальник, — их, маленьких, разве отличишь, кому год, кому два. Продолжайте, Олег Владиславович.

— Конечно, отличишь, — снова встряла Рязанцева. — В полтора года ребенок уже ходит. Любая женщина легко отличит грудного младенца от годовалого малыша.

— И что? — Орешкин непонимающе уставился на Лену. — Он же умер? Умер. Разве это что-то меняет?

— Хорошо, продолжай, Олег, я потом…

— Ну, в общем-то, это почти всё. Соседка говорит, что после смерти второго ребенка Мамойко решили детей больше не заводить. Но потом, видимо, передумали, и третий ребенок появился на свет только через два года. У меня всё.

— Информация, прямо скажем, так себе. Ничем новым вы нас не удивили. — Орешкин поворочался в кресле, подбирая более удобное положение. — Может, у вас, Виктор Николаевич, это получится?

— Попробую. — На последнем слоге Котов зажал нос, чтобы не чихнуть, но от натуги покраснел и подавленно крякнул. — Извините.

— Ничего, ничего. Рассказывай. — Благосклонно кивнул начальник.

— В мою задачу входило выяснить всё по поводу электронного одеяла. Так вот. Мне удалось его разыскать. После смерти ребенка одеяло вернули разработчику. Создала сей прибор некая научная лаборатория, которая находится при перинатальном центре и занимается как раз проблемой СВДС. Как мне удалось узнать, возглавляющий лабораторию… — Котов запнулся, потер нос и продолжил: — Штепсель Валерий Арманович защитил на эту тему диссертацию, он же и прибор разработал. Во всяком случае, идея была его. Мамойки стали первыми испытателями прибора. Правда, испытания закончились ничем, так как прибор отключили.

— Почему ничем? Если в то время, когда прибор работал, ребенок жил, а умер после его отключения, то разве это не показатель того, что прибор успешно справлялся со своей задачей? — Орешкин самодовольно откинулся в кресле.

— Ну да… — замялся Котов. — Такой вывод сделали и в лаборатории и стали рекламировать этот продукт как медицинский аппарат, позволяющий предотвратить внезапную смерть ребенка.

— Они что, использовали смерть дочери Мамойко в рекламных целях?

Вопрос Рязанцевой Орешкину не понравился, и он поспешил ответить сам:

— А это уже этическая сторона вопроса, криминала в этом нет, так что не будем цепляться за порядочность ученых.

— Скорее за её отсутствие, и тогда уж не ученых, а коммерсантов и дельцов.

— Сейчас все коммерсанты, время такое, каждый старается повыгодней продать то, что имеет, кто-то мозги, кто-то руки. Ничего странного и ничего страшного в этом нет. — Орешкин нахмурился. — И вообще, какое отношение всё это имеет к делу? Одеяло со смертью не связано, так и зачем было тратить на него время. Лучше бы плотнее мамочкой занялись, и заявителя допросить надо как следует. Мне кажется, Елена Аркадьевна, вы не то направление расследования выбрали. С задворок зайти решили? А дело-то простое, вот и нечего окольными путями ходить. Вызвать и допросить. Обоих.

— Нельзя, Владимир Михайлович. Что касается Василия Мамойко, то я его вызвала сегодня на допрос…

— А почему не вчера, почему сразу было не допросить? Человек пришел с заявлением, а вы его так просто отпустили, не допросив? В чем дело, Елена Аркадьевна? Решили, что вы теперь начальник, и не царское это ложе?..

— Дело, — поправила Рязанцева.

— Вот именно. Понравилось командовать? Поторопились вы, Леночка, поторопились. Я еще живой и вполне дееспособный.

— Мамойко был сильно пьян, я посчитала невозможным его в таком состоянии допрашивать, и дала ему сутки на отрезвление. Что касается Регины Мамойко, то опрашивать ее сейчас считаю нецелесообразным. Рассчитывать на то, что она признается, — глупо. Ей вообще пока не следует знать, что муж подал на нее заявление.

— Ну ладно, ладно, — примирительно «запел» Орешкин. — Делайте, как знаете. Только побыстрей. Сдается мне, что пусто это дело. Зря мы за него взялись. Потому надо скорее его закрыть. Есть заключение врачей…

— Не совсем так.

— Что вы имеете в виду, Елена Аркадьевна?

— Последнему ребенку диагноз был поставлен без вскрытия.

— Как же? Вчера вы говорили…

— Говорила, потому что думала, что оно было. А его не было. Родители девочки просили не делать вскрытие. Врач поставила диагноз по косвенным признакам, у ребенка было врожденное апноэ, плюс предыдущие два случая…

— Тогда почему было и не написать, что ребенок умер от апноэ? Зачем надо было списывать все на этот дурацкий синдром?

— Не знаю, Олег. Что-то здесь нечисто. Я пока не знаю, что именно, но чувствую — что-то не так. И врач эта какая-то скользкая. Все в ней какое-то не такое: прическа, очки, платье бархатное…

В кабинете повисла пауза.

— А что с прической? — нарушил тишину Ревин.

— Дурацкая и платье это старомодное и не к месту. Все в ней ненормальное, начиная с очков и заканчивая именем.

— И что за имя?

— Амалия Штутсель.

— Штутсель? Точно Штутсель!

— Что с тобой, Виктор? Что происходит? — Орешкин привстал с кресла.

— Штутсель — фамилия изобретателя одеяла.

Ожидание убивает. Особенно если не знаешь, когда оно кончится. Василий Мамойко опаздывал. Как подобает человеку воспитанному, он позвонил, извинился, сказал, что уже на подходе. Голос вроде трезвый, уже хорошо. И все-таки у нее столько дел, столько планов, которые требовали оперативности, или если не оперативности, то срочности. Завладевший ею розыскной зуд выплескивался наружу нервозностью и постоянным поглядыванием на часы.

Совещание у Орешкина завершилось два часа назад и плавно перетекло к ней в кабинет для обсуждения дальнейших действий. Вновь открывшиеся обстоятельства были весьма интересны. Сопоставив факты, выходило следующее: Штутсель Валерий Арманович, работая над диссертацией по теме СВДС, изобрел прибор, который был опробован на ребенке Мамойко, а лечением ребенка занималась, по всей видимости, мать Валерия — Штутсель Амалия Эдуардовна.

Родство этих людей должен проверить Котов, однако Рязанцева не сомневалась, что так оно и есть. Два человека в одной системе с такой редкой фамилией обязательно должны быть родственниками. В том, что мать помогала сыну с диссертацией, нет ничего предосудительного. Вопрос лишь в том, как она это делала. Подгоняла ложный диагноз под тему сына? Болезнь редкая, исследований кот наплакал. Любое открытие в этой области может потянуть на мировую славу, вплоть до Нобелевки. Даже если амбиции у сына и не столь значительные, то наладить производство прибора и продавать его по приличной цене — тоже выгода немалая. С помощью такой мамочки можно поставить дело на поток. Напугать родителей недавно появившегося на свет ребенка возможностью его внезапной смерти очень легко. Все сейчас читают интернет, все в курсе, и кто же откажется подстраховаться? Напуганные родители никаких денег не пожалеют. Такая рисовалась картина. Только вот к обвинению Регины Мамойко это отношения не имеет.

В этот раз Василий был трезв и выглядел опрятно. Реденькие волосы были тщательно зачесаны назад и открывали широкий лоб — свидетельство недюжинного ума, скорей всего, давно пропитого. От него исходил аромат недорогой, но ненавязчивой туалетной воды, за что Лена мысленно была ему благодарна. Привычка алкоголиков — забивать перегар дешевым едким одеколоном — невыносима до тошноты.

— Вы не подумайте, я не алкоголик… Я пьяный был тогда, да… Я ведь как прочел, у меня в голове все помутилось… Вот я и напился… А так я редко… Только по праздникам… — Мамойко всхлипнул и по-детски утер нос. — И с горя.

— Это хорошо. Значит, с вашей стороны отягчающих причин, приводящих к развитию у плода каких-либо пороков, нет. Или есть? Может, дурная наследственность?

— Нет-нет, что вы. У нас в роду все долгожители. Моя бабушка, в квартире которой мы сейчас живем, умерла в возрасте 102 лет. Она вообще не болела, только аппендицит в 83 года вырезали. У нее даже зубы некоторые сохранились.

— А у вашей супруги? Как со здоровьем?

— Всё нормально вроде бы.

— Может, что-то у предков?

— Родители ее уже умерли, но, насколько я знаю, ничего такого ни у них, ни у сестер и братьев замечено не было.

— То есть случаев внезапной смерти ни у кого из вас в роду не было.

— Нет, что вы. Я один в семье рос. А вот Регина хоть и в многодетной семье выросла, но все… не считая самого младшего… который еще маленьким умер… — Василий затормозил на последнем слове, но тут же добавил: — Но там трагический случай, его машина сбила. Это ведь не считается?

— Это не считается. Василий, а сколько было вашему второму ребенку, когда он умер? Это же был мальчик?

— Да, — лицо Мамойко скуксилось, — сын. Он был такой забавный, уже ходил, — лицо расправилось и посветлело. — Я его на саночках катал. Он был совершенно здоров, только сильно храпел.

— Храпел? Разве дети храпят?

— У него была недоразвита гортань, так сказала педиатр. Она была слишком мягкая, поэтому он очень громко дышал. В смысле, гортань.

— Какое было назначено лечение?

— Никакого. Врач нас успокоила, сказала, что это встречается не так уж редко, со временем гортань окончательно сформируется, и всё будет в порядке.

— А как он умер?

— Ночью Регина проснулась от тишины, ведь храп всегда был таким громким, что мешал спать, а тут вдруг тихо, она заглянула в кроватку, а он уже не дышал.

— Ребенок спал с вами в одной комнате?

— Да. После первого случая мы боялись класть ребенка в другой комнате.

— Значит, когда умер первый, он был в другой комнате? Расскажите подробно, как это произошло?

— Ему было всего 29 дней, он всё время плакал, много и громко. Наверное, как все дети в этом возрасте, но соседи снизу постоянно стучали по батарее и жаловались, что не могут спать. У них собака начинала выть. Ну вот, в одну из ночей, ребенок сильно ворочался, у него был беспокойный сон, он все время дергал ручками и ножками, задевал личико, пугался и просыпался. Регина вставала несколько раз за ночь поправить одеяло, когда в очередной раз она пришла, ребенок не дышал. Скорая констатировала смерть.

— Вскрытие делали?

— Да. Нам сказали, что смерть без видимых факторов. В заключении написали про синдром.

— А со вторым ребенком?

— Так же.

— Почему вы отказались от вскрытия в третий раз?

— Регина настояла. Сказала, что не хочет, чтоб ребенка потрошили, и так ведь всё понятно. Ей тогда удалось меня убедить. Она была в таком состоянии. К тому же чувство вины… Ведь мы отключили одеяло, чтобы самим выспаться.

— Расскажите мне еще раз про это одеяло. Когда и от кого вы первый раз о нем узнали?

— О нем Регине сказала участковый педиатр.

— Штутсель?

— Да, фамилия странная, я никак запомнить не мог, путал, называл Штрудель, каждый раз записывая Регину с Сонечкой к ней на прием.

— А когда она вам о нем сказала?

— Как Сонечка родилась, сразу и предложила купить это одеяло, она ведь нашу историю уже знала.

— И она сказала, у кого купить?

— Нет, она сказала, что знает, у кого, что это новое изобретение и потому штучный товар, но она берется нам его добыть. Вот у нее мы его и приобрели.

— И сколько вы ей заплатили?

— 50 тысяч. Она сказала, что пока прибор является экспериментальным, цена низкая и нам повезло.

— Почему же вы его вернули, если уже заплатили деньги?

— А зачем оно нам? Регина сказала, что видеть его не может, чтобы я отнес, может, какого-нибудь другого малыша спасет, я тоже так посчитал, вот и отнес.

— И она взяла?

— А почему нет? Даже обрадовалась, сказала, что вернет в лабораторию на доработку.

— Какую доработку?

— Ну так агрегат этот часто ошибался. Он был настроен на максимальную чувствительность, потому и пищал всё время.

— А разве нельзя было просто уменьшить чувствительность, а не выключать прибор совсем?

— В том-то и дело, что нельзя, так как цена ложных срабатываний была ниже, чем если бы прибор не заметил, что ребенку плохо. Так сказала Штрудель.

Ну вот опять. Опять и снова. Вся полученная на допросе информация, а её немало, ни на шаг не приблизила к разгадке. Зато сильно продвинула в понимании аферы с «чудом техники». Она даже забыла, ради чего вела допрос. Ей самой очень хочется разобраться с этой медицинской семейственностью. Так хочется, что любой разговор так или иначе уводит в сторону, и мысли никак не настроить на нужный лад.

Орешкин будет в гневе. Ведь он запретил заниматься коммерсантами от медицины и, в сущности, он прав. Это не их сфера ответственности.

Лена недовольно поджала губы и подтянула чистый лист. Надо набросать план по Регине Мамойко и приложить все усилия, чтобы не выходить за его рамки.

Итак, вскрытие не проводилось. Несмотря на то, что у ребенка был официальный диагноз «апноэ», почему-то в заключении ставят СВДС. Кому это может быть выгодно? Штутсель…

Опять Штутсель. Ну да, и ей, и ему выгодно, что одеяло отключили. На этом можно сыграть и неплохо сыграть, рекламируя медицинскую новинку. Если написать, что ребенок умер из-за апноэ, то прибор остается не у дел.

Так, но заключение делает патологоанатом, а Штутсель — педиатр, а раз вскрытия не было, то заключение пишет лечащий врач. Всё сходится. И опять не туда. Не туда, но где-то рядом. Не зря же появилась эта дрожь внутри.

Начнем заново. Второй ребенок умирает явно не от СВДС, ему полтора года, и у него есть патология. Тогда почему патологоанатом снова ставит этот редкий диагноз? Кто этот человек? Еще один родственник Штутсель? Имеет место сговор? Подкуп? Пусть этим занимается Котов. Нет, так дело не пойдет. Опять Регина ни при чём. Надо сразу начинать с Регины. Олег сейчас собирает информацию о её детстве и родственниках. А она… пойдет напролом.

— Владимир Михайлович, нужна эксгумация, — с порога выпалила Рязанцева.

Орешкин тяжело поднял сложенный на груди подбородок, отодвинул бумаги, снял очки, потер переносицу.

— Какая еще эксгумация?

— Эксгумация детей Момайко.

— Детей?

— Да. Всех троих.

— Всех троих, — эхом повторил Орешкин и нахмурил брови. — Вы проходите, Елена Аркадьевна, проходите, не стойте на пороге. И дверь закройте, не пугайте мимо проходящих сотрудников.

Лена аккуратно прикрыла дверь и прошла в кабинет. Отодвинув стул, присела.

— Ну и чего замолчала? Влетела фурией, присела мышкой. Что случилось?

— Я провела допрос Василия Мамойко, и у меня есть четкое убеждение, что поставленные его детям диагнозы были неверными.

— Вы на что намекаете — на некомпетентность врачей или на злой умысел?

— Пока точно сказать не могу, есть только мои личные догадки…

— Вот именно — догадки! И на основании ваших догадок вы хотите провести эксгумацию?

— Владимир Михайлович, эксгумация позволит установить, отчего умерли дети, и в частности последний ребенок.

— Эксгумация — крайняя мера, у нас нет на нее достаточных оснований. Ваши личные догадки к делу не пришьешь. У нас даже нет серьезных причин для обвинения матери, а уж для эксгумации… Что у нас есть? Заявление алкаша-мужа?

— Он не алкаш. Да хотя бы и алкаш? Он в первую очередь человек, отец, потерявший троих детей.

— Не пытайтесь меня разжалобить. — Орешкин откинулся в кресле и глубоко вдохнул. — Эксгумацию можно проводить только с разрешения родственников, то бишь родителей. Вы уверены, что мать даст свое согласие?

— Нет. Но отец…

— Этого недостаточно. Если мать воспротивится…

— Если мать воспротивится — это будет означать, что она виновна.

— Не обязательно. И вы сами об этом знаете.

— Знаю. — Лена опустила глаза.

Орешкин прав. Не хватает. Оснований не хватает, причин не хватает. Недоработка. Дыра в следствии. Но как вести это самое следствие, когда нет преступления? Есть только подозрения. Такого дела у нее еще не было. Как все ясно и легко, когда есть труп и тебе всего-то и надо — вычислить преступника. В этом случае она знает, как действовать, есть порядок, схема. А тут? Трупа нет, обвинение шито белыми нитками. За что хвататься?

— Можно попробовать через суд.

— Можно. Если будут веские основания, но их пока у вас нет. Найдете, я сам вам выпишу постановление, без всякого суда, а пока… — Орешкин развел руками. — Идите, работайте. Ищите основания. И очень вас прошу, более не влетайте ко мне в кабинет фурией, а то у меня волосы в жилах стынут.

Глава четвертая

Расползающиеся темными пятнами по небу тучи предвещали как минимум дождь. «По сообщениям синоптиков, сегодня в Коломне ясная, солнечная погода, без существенных осадков», — отрапортовало радио.

Ревин припарковал машину у дома и заглушил мотор.

— Хоть бы в окно выглянули, синоптики хреновы, — буркнул Олег, оглядывая двор.

В периметре замкнутых квадратом серых хрущевок двора бегало несколько ребятишек, в основном дошкольного возраста. На сваленном спиле огромного тополя восседала троица мамаш, которые активно что-то обсуждали, не обращая внимания ни на детей, ни на въехавшую во двор машину. Убогое оснащение детской площадки показалось Олегу удручающим. Перекособоченная полуржавая вертушка, которую, напрягая последние силенки, пыталась вращать местная детвора; деревянный, с облупившейся почти во всех местах краской трухлявый кораблик; останки качели — две сиротливые опоры в виде буквы «А», скрепленные вверху трубой-перекладиной, — всё это жалкое наследие счастливого советского детства. Такого в московских дворах уже не увидишь.

Ревин поглядел в телефоне адрес: дом 1, квартира 8. Значит, первый подъезд, этаж, по всей видимости, второй. Дверь в подъезд железная, кодовая, но открыта настежь и подперта кирпичом. Олег поднялся по лестнице на второй этаж и позвонил в нужную дверь. Тихо. Позвонил еще раз, настойчивее. Безрезультатно. Конечно, надо было сначала позвонить, договориться о встрече, но Лена запретила.

— Неожиданность — главный фактор успеха. Когда человек знает заранее, что к нему придут из милиции задавать вопросы, он начинает готовиться, обдумывать, что надо говорить, а о чем лучше умолчать. Даже если он ни в чем не виновен. Если же застать его врасплох, то он начинает молоть всё подряд, и нужное и ненужное, и чаще всего ненужное как раз и оказывается самым нужным. Понятно?

— Ага, — неуверенно кивнул Олег.

— Вот и поезжай. Только ближе к вечеру, чтоб они дома были.

Вот и приехал. Павел Акулов, один из братьев Регины Мамойко, работает в порту. Черт знает, какой там график. Но его жена Екатерина с ребенком должны быть дома. Олег без особой надежды снова вдавил кнопку звонка. За соседней дверью щелкнуло.

«Наверное, она среди тех мамаш, что сидят во дворе», — пронзила догадка. Олег обрадованно направился к лестнице.

— Эй, тебе чего тута надо? — одновременно забренчало и проскрипело за спиной. Олег обернулся. Из щелочки соседней двери в обрамлении многочисленных складочек на него смотрел выцветший глаз. «Соседи — лучшие осведомители», — вспомнил еще одно наставление Рязанцевой Олег, впрочем, он и сам это отлично знал.

— Я к Акуловым… Не знаете, где они? А то никто не открывает, — Олег вернулся к двери и попытался придать голосу мягкости, но это не сработало. Сквозь скрепленную дверной цепочкой щель бесцветный глаз посмотрел на него с еще большим подозрением.

— А надо чего?

— Да так… — Олег замялся. — Поговорить.

— А вот я сейчас милицию вызову, там и поговоришь, бандюга. — Глаз отлип от щелки, и Олег увидел острый, вздернутый вверх кончик носа.

— А чего так недружелюбно? И сразу бандюга? Может, я друг.

— А того, что я тебя первый раз вижу тута. А я всех, кто к соседям ходит, знаю.

— Так-таки всех?

— Представь себе. Твою рыжую морду я бы запомнила.

На «рыжую морду» Олег обиделся. С чего вдруг рыжая, он блондин.

— У вас, бабушка, со зрением проблемы. Судя по зрачкам, катаракта, — отомстил Ревин. Дверь захлопнулась.

«Вот идиот! Упустил ценного осведомителя», — выругал себя опер и направился к лестнице.

Звук бряцания цепочки и последующий за этим скрип двери снова развернули его. На пороге в выцветшем халате стояла худая с кривыми тощими, как у таракана, ножками старуха.

— Ты врач?

— Вроде того, — соврал зачем-то Ревин.

— А ну проходи, — пригласила бабуля, отступая вглубь прихожей.

Только советский человек был способен в шести метрах с плитой и раковиной уместить помимо холодильника еще и целый кухонный гарнитур. Бабка протиснулась между буфетом и столиком и опустилась на табурет, гостеприимно оставляя более свободное пространство у стены гостю.

— Думаешь, катаракта? — Бабка потерла морщинистые веки. — А эта помпезная дура талдычит: «Бельмо, бельмо».

— А кто эта… помпезная дура?

— Врачиха одна белобрысая. Я про нее сразу все поняла: помпезная дура с самомнением. Знаешь, какое у нее образование?

— Какое? — Абсолютно ненужная Ревину информация отчего-то вызывала интерес.

— Интеренет, — бабка ткнула скрюченным пальцем в потолок.

«Для стариков что Интернет, что Господь Бог…» — Олег не успел додумать фразу.

— Но что надо, я отлично вижу. — В доказательство бабка выпучила глаза. — И тебя сразу разглядела. Вижу: хороший человек стоит, образованный… Настоящий дохтур. Не то что эта… — Старуха кивнула за плечо. — К Акуловым плохие не ходят.

— А где же они сейчас? — осторожно ввернул Ревин.

— Так в санаториях. Уж неделю как. А ты не знал?

— Нет. — Олег расстроено вздохнул. — Значит, теперь только через две недели вернутся.

Проникнувшись разочарованием гостя, бабка посмотрела на него с сочувствием.

— А ты чего хотел?

— Да так… — Тут Олега осенило. — Про здоровье хотел узнать? Как детишки, как сами. Я Павлу давно советовал в санаторий с детьми съездить. Когда такая наследственность…

— Да ну?! Неужто хворь какая? А так-то и не скажешь. Ну, детишки сопливят иногда, да, но Пашка на вид здоровый, как бык.

— Вот именно — на вид. Чаще всего вид и обманчив. Иная старушка… Ну вот как вы… Такая… худенькая… щуплая… миниатюрная, в общем, — наконец подобрал подходящее слово Олег. Морщинистые веки старушки слегка вздрогнули одобрением. — И вроде сил в ней — кот наплакал, и ходит с трудом, и видит уже слабо, а внутри живчик, и протянет лет сто, как минимум, а двухметровый бугай, косая сажень в плечах, внезапно раз — и помер… И все гадают: чего вдруг…

— А потому как внутри гнилой, — закончила за гостя бабка. — Я Алевтина, — представилась, — а тебя как кличут?

— Олегом.

— Давай чайку, — предложила Алевтина и, виртуозно развернувшись в узком проходе, полезла за чашками в навесной шкафчик. — Всё ты верно говоришь, Олег, так и есть.

— А всё дело в чем? В наследственности! — Олег поднял палец вверх и тоже немного его скрючил, чтоб было похоже на жест старухи. — Я Пашке так и сказал. Всё дело в предках.

— Ну Пашке-то бояться нечего, его родители здоровые были.

— А вы их знали? — осторожно выводил на нужную тему Ревин.

— А как же. Мы с покойным мужем сюда в одно время с ними въехали. Поначалу даже дружили, все праздники вместе отмечали.

— Поначалу? А что случилось потом? Поссорились?

— Не то чтобы поссорились… — Алевтина грохнула на стол расписанные золотистыми цветами чашки. Ту, что с отколотым краешком, придвинула к себе, целую пододвинула гостю. — Просто… Машка, как начала рожать… одного за другим. За десять лет целый выводок, а у нас с Петром детей не было, ну и вот… Какие уж тут праздники, когда детей столько…

— Да. Тяжело, когда много детей. Я вот тоже не понимаю, как многодетные матери со всем справляются.

— Да будет жалеть-то. Не больно Машка детьми занималась… — Алевтина хлебнула из чашки кипяток и закашлялась. Олег терпеливо выждал пока старушка придет в себя, хотя внутри не давало покоя чувство, что он уже почти подобрался к главному.

— А кто же ими занимался? Муж?

— Да ну… Петька пахал, как папа Карло, столько детей попробуй прокорми. Он из порта не вылазил.

— А кто ж тогда?

— Регинка.

— Это кто? — прикинулся Олег.

— Старшая Пашкина сестра. Машка сначала Регинку родила, а через три года Кольку, и потом через каждые два года по ребенку. Три девки, три пацана. Вот Регинка с ними со всеми и нянчилась. Да еще и последыша ей подкинула, когда Регинке уже шишнадцать лет было. Можешь себе представить, все девчата, подруги ее, уже с кавалерами да по танцам, а эта с коляской да детским садом. Я Маше говорила: «Что ж ты девке жить не даешь? Мало что детства ее нормального лишила, так еще и юности лишаешь». Так она мне в ответ: «Не лезь. Ты бездетная учить меня будешь?» Ну я и замолчала, подумала, и чего я, правда, свой нос в чужую семью сую.

— Так ведь не со зла. Наоборот, добра хотели Регине. Я вот с вами в этом совершенно согласен. Не должна была мать девушку лишать ее возрастных радостей. Как же сама Маша этого не понимала?

— Вот и не понимала. Я, надо сказать, тогда обиделась на нее шибко. И потом, когда Илюшка погиб, даже подумала: «Так тебе и надо». Прости меня, Господи. Теперь-то жалею.

— Ну, в сердцах чего только не скажешь.

— Понимаешь, я ведь предупредить ее хотела, что хорошим это не кончится… Как чувствовала.

— О чем это вы?

— Я ведь видела, как его качелей… — зашептала Алевтина, испугано прижимая жилистые руки к щекам. — Только не сказала никому.

— Кого? — не понял Олег.

— Младшенького… Илюшку… Они рядом с качелями стояли…

— Кто?

— Регинка и Илюшка, а дети… другие… со двора… катались… Их там человек пять набилось, по два на сиденьях, один стоя раскачивал… качели тяжелые… раскачали так, что перекладины дрожали… Эти визжат, свистят от удовольствия на весь двор, я возьми и выгляни… Смотрю, значит, а Илюшка Регинку за юбку дергает. Ему годика два тогда исполнилось, ему тоже на качели хотелось, а эти, ежели заняли, так и будут до вечера кататься, ни в жись не уступят, вот Илюшка-то и ревет, сестрину юбку теребит, а она возьми и толкни его от себя… В этот момент качеля с детьми его и стукнула…

К вечеру задождило. Лена посмотрела на пунктирные рисочки дождя на стекле, перевела взгляд на тонкую вязь кофты на вешалке и задумалась. Она, конечно, любила дождь, но не до такой степени, чтобы насквозь промокнуть и заболеть. До остановки автобуса как раз для этого подходящее расстояние. До метро бы она добежала, но обещание Вадиму заехать после работы обязывало, а надежды, что дождь быстро прекратится, не было. Тучи темнели, нависали и угрожающе кучковались. И зонтик она, как всегда, не взяла. Ее нелюбовь к зонтам в который раз сыграла с ней дурную шутку. Что же делать?

Подошла к окну. Решение пришло неожиданно просто. Лена накинула кофту, схватила со стула сумочку и направилась к выходу.

До ближайшего бутика метров сто. Приподняв кофту над головой, она стрелой пролетела их и юркнула в небольшой, но очень уютный зальчик магазина с многоговорящим названием «Фифа». В другой день в магазин с таким пошлым названием она бы не зашла, но так уж сложились сегодня обстоятельства.

Лена опустила кофту и осмотрелась. Несколько рядов вешалок с яркими вещичками охранялись пристальным взглядом красивых девушек модельной внешности.

— Вам помочь? — Высокая, стройная брюнетка направилась к ней, переставляя ноги «косичкой», словно шла не по ламинату магазина, а по подиуму дома моделей.

Вот этого она не любила до ужаса. Понятно, что активное общение с клиентом входит в обязанности продавца. И чем активнее, тем материально поощрительней. Не из личной симпатии продавцы ходят за тобой с обворожительной улыбкой. От них требуют. И могут оставить без премии, если что. Но услужливо-навязчивый сервис, пришедший вместе с капитализмом с Запада, плохо приживался в стране с советским прошлым, где самообслуживанием маскировали лень и равнодушие продавцов. Надо как-то вытравливать из себя прошлое, но что-то подсказывало, что за услугой помочь кроется обычное стремление любой ценой впихнуть клиенту что-нибудь совершенно ему ненужное. Именно это и отпугивало Лену от подобных заведений, где тебе предлагалось следовать не собственному вкусу, а мнению якобы эксперта.

— А где у вас верхняя одежда? Теплая.

— А что именно вы бы хотели? Анорак? Дафлкот? Дастер? Честерфилд? Парка? Бушлат?

Из всего вышеперечисленного Лена знала лишь, что такое «бушлат».

Вот так! И она еще думала, что разбирается в моде!

— Мне куртку. Просто куртку. Демисезонную. — Последнее слово показалось ей старомодным, и она сконфузилась. Это ей за Штутсель «прилетело», не иначе. Вот она — карма! А нечего было над теткой насмехаться, сама, наверное, перед этими девочками выглядит такой же теткой из прошлого века.

— Вот! Новая коллекция, осень 2010, только поступила, — девушка указала на вешалку с вещами грязно-зеленого цвета. — В этом году в моде все оттенки оливкового. Стилисты утверждают, что это не что иное, как ностальгия модельеров по стилю милитари. Вам подойдет.

Ну да, подлецу всё к лицу… Учитывая, что глаза у нее зеленые, возможно, оливковый и подойдет… Но милитари… Нет… Не её. Лена потеребила ценник на куртке цвета хаки. Ого! Нет, точно не ее.

— А есть что-нибудь из прошлой коллекции?

Девушка заметно сникла, но вежливо указала рукой в противоположную сторону.

— Вот там. На старую коллекцию скидка 30 процентов, если возьмете две вещи сразу.

Вешалка со старой коллекцией была намного разнообразней. Вещи на ней висели вплотную друг к другу и пестрили разнообразием цветов. Из груды вещей Лена выудила плащ нежного персикового цвета и подошла к огромному во всю стену зеркалу. Приложила к себе. В отражении увидела искривленную улыбку продавщицы. Наверное, таким же было и ее лицо, когда она разглядывала черное бархатное платье под халатом Штутсель. Плевать! Лена быстро скинула с «плечиков» плащ и надела. То, что надо!

— Цвет спелой абрикосины! Самый трендовый оттенок осени 2010 по версии дома моды «Штутсель»! — Лена покружила перед зеркалом, ловя изумленные взгляды молоденьких продавщиц. — Не знали? Читайте журнал «Вог», если не в курсе. И да… Я возьму еще зонтик… Вот этот. Оформите, пожалуйста, скидку за две вещи.

Спонтанные покупки иногда бывают удачными. Цвет спелой абрикосины отлично сочетался и с рыжиной волос, и с желтизной мокнущей в лужах листвы. Лена раскрыла зонтик. Его она тоже приметила сразу. Прозрачно-клеенчатый с тканевыми вставками, на которых изображены виды Парижа. Она купила бы его, даже если бы он стоил сумасшедших денег, но цена 400 рублей была смехотворной, и ей стало обидно за зонтик и Париж.

Прозрачный зонтик — гениальное изобретение! Юркнув под клеенчатый грибок, можно смело двигаться вперед, не боясь столкнуться с идущим тебе навстречу. А если стоишь — поверни немного, и вот тебе Эйфелева башня перед глазами. Кажется, она стала любить зонты. Во всяком случае, в этот она влюбилась с первого взгляда и сразу почувствовала внутреннюю легкость и воодушевление. Да и вообще, нелюбовь к зонтам ей привил Махоркин. Но это было так давно, ее уже не волновали даже редкие воспоминания о нем. Всё в прошлом. И пусть там остается. Теперь у нее другая жизнь, другие привязанности и любовь…

Сумочка задрожала. Телефон. Вадим уже беспокоится, что ее долго нет. Ну подумаешь, задержалась на полчасика. До того, как его «привязали» к кровати, он так не беспокоился. Но звонок оказался не от Сергеева. Звонил Ревин.

— Лена, я из Коломны звоню, тут ливень, лобовое заливает так, что дворники не справляются. В общем, ехать не могу. Останусь здесь, переночую в гостинице.

— Хорошо, Олег. Ты главное супругу предупреди, чтоб она не беспокоилась.

— Предупредил уже, но я вот что… Я тут такое узнал, что решил тебе доложить не откладывая.

— Хорошо, Олег, подожди секунду, я сейчас куда-нибудь зайду, у нас тут тоже дождь, хоть и не ливень, но с зонтом в руке разговаривать неудобно… и перезвоню.

Она заскочила в первую попавшуюся кафешку, которая оказалась даже не кафешкой в традиционном смысле, а чем-то сродни «забегаловки». Сразу у входа барная стойка, за которой милая, скромная девушка в переднике переливала из чайника кипяток в стеклянный, похожий на колбу, сосуд.

— Мне капучино… — Лена растерянно посмотрела на баночки с травками. — Или что у вас наливают?

— У нас японский чай.

— Ну тогда чашечку японского чая.

— Вам какой? Матча подойдет?

— Давайте мачо.

Девушка насыпала в чашку зеленый порошок, залила наполовину водой из сосуда, взболтала и добавила молоко.

— Вот, пожалуйста, ваш капучино. Только не мачо, а матча.

«Как мало я знаю про Японию, — Лена пригубила странный напиток, на вкус совсем непохожий ни на кофе, ни на чай. — Все у них не как у людей. Обычных людей. Инопланетяне какие-то».

Отхлебнув, Лена почувствовала мягкий, тягучий, слегка травянистый вкус и мгновенно разливающееся внутри тепло.

— Приятный. — Вежливо улыбнулась девушке и достала из кармана телефон. — Особенно в такую погоду.

— Да. Он согревает по-особому. К тому же очень полезный, — охотно вступила в разговор девушка, что совсем не обрадовало Рязанцеву. Она бы с удовольствием узнала о всех полезностях чая в другое время, а сейчас ее волновал только звонок Ревина. — Он выводит токсины, ускоряет метаболизм, положительно влияет на сердечно-сосудистую систему, укрепляет иммунитет, — заученно тараторила девушка, — а также стимулирует работу мозга и повышает уровень концентрации.

— Вот, — остановила поток информации Рязанцева. — Именно это мне сейчас и нужно. — Достала телефон, демонстрируя его официантке как объект своей концентрации. Набрала Ревина.

Пока она слушала, рассказ несколько раз перебивался параллельными звонками Сергеева. Лена злилась и просила Олега повторить плохо расслышанную фразу, но в очередной раз, не выдержав, извинилась и перезвонила Вадиму.

— Ну что ты трезвонишь, я уже еду.

— А что так трудно ответить? Я переживаю, вдруг ты опять забыла про меня.

— Я не забываю про тебя, просто у меня… Мне сейчас неудобно… Всё, скоро буду, целую, — отключилась и снова набрала Ревина. — Значит, мальчик погиб из-за удара по голове качелями? А Василий сказал, что его сбила машина.

— Лена, я проверил, это совершенно точно. Мальчик умер от удара в висок. И Регина имеет к этому непосредственное отношение.

— Да, но сделала она это случайно или намеренно, нам неведомо. Знать об этом может только сама Регина. А она вряд ли нам расскажет. А вот то, что она зачем-то солгала мужу, наводит на мысль, что ей было что скрывать.

— Старуха говорит, что после того случая Регина с детьми во дворе больше не появлялась, через полгода она закончила школу и уехала в Москву. А родители стали пить, с каждым годом всё сильнее, пока не умерли. Дети все вроде пристроены, в квартире остался только Павел — средний сын Акуловых. Остальные разъехались кто куда. Я на всякий случай адреса взял.

— Спасибо, Олег. Ты молодец. Очень ценная информация. Мне надо ее хорошенечко осмыслить.

Лена допила необычный напиток и поспешила на автобус.

Глава пятая

Мало улик. Если сказать честно, их практически нет. И даже показания соседки Акуловых — совсем не основание для эксгумации, хотя «для подумать» — информация ценная. «Нет у вас методов против Кости Сапрыкина», — как было сказано в одном популярном фильме.

Даже просмотр передачи, которую нашел-таки для нее Вадим, особых подвижек делу не придал. Хотя, как оказалось, есть некоторые рекомендации специалистов, следование которым может уберечь ребенка от внезапной смерти. В частности, там говорили о пользе соски и о том, как правильно укладывать ребенка спать. Почему никто не сказал этого Регине? А сама она… не интересовалась? Не знала? Или знала и намеренно нарушала? Зачем-то укрывала ребенка одеялом. Близко, очень близко. Но все вокруг да около.

Все ее подозрения еще больше утвердились после разговора с Максом. Они встретились у Вадима. Случайно… Или нет? Хотя какая может быть случайность — друг пришел проверить друга. И если друг оказался психиатром, а по совместительству психологом-криминалистом, то упустить такой случай она не могла. И пусть Вадим обиделся, когда на попытку Макса оставить их вдвоем и удалиться Лена отреагировала отрицательно и, сославшись на дождь, напросилась на «подвезти до дома». Пусть! Ей надо было поговорить. Надо! Не для себя ведь, а для дела. Ничего, подуется и перестанет.

По дороге домой она все рассказала Максиму и попросила дать оценку ее подозрениям, а также состоятельности обвинения и возможности подобного рода преступления. Она много говорила сама, а он всю дорогу молчал, слушал, заговорил только, когда въехали во двор ее дома. Начал с вопроса:

— Душевная травма. Что это для вас?

— Для меня?.. — Лена удивленно посмотрела на Макса и задумалась. Тут же вспомнился Махоркин, их разрыв, тяжелый, болезненный, и та депрессия, в которой она пребывала некоторое время, пока… Пока не случилось еще более страшное. То, что заставило забыть про все предыдущие переживания. На фоне потери ребенка и диагноза «никогда не стать матерью» все ранее пережитое меркло, казалось незначительным, пустым и мелким…

— Для меня это когда доброжелательно настроенная действительность как-то вдруг с грохотом разбивается на мелкие осколки: пазлы запахов, цветов, слов, шорохов… И потом звенящая пустота.

— Вы описали хоть и образно, но совершенно точно. Бывает, что человеку очень трудно справиться с этими пазлами, собрать их в одну картину, чтобы все воспоминания интегрировать в своем сознании.

— И что дальше? Эти картинки так и будут провоцировать воспоминания, связанные с тем роковым событием?

— Да. И на что они могут подтолкнуть в дальнейшем — это еще вопрос.

— Вот на этот вопрос я и хочу получить ответ.

— Ваши подозрения небезосновательны. Душевная травма, полученная в детстве, может стать триггером непредсказуемых, на первый взгляд, поступков. Регина могла толкнуть брата намеренно. И в дальнейшем, убивая своих детей, тем самым мстить себе… или родителям.

— Но зачем? Почему тогда просто не рожать?

— Вы сейчас рассуждаете, как нормальный человек. А человек с душевной травмой, да еще полученной в возрасте становления, — это мина замедленного действия. И, кстати, вам очень идет этот цвет. Или некстати… — Макс улыбнулся, и Лена приняла это за намек.

— Спасибо вам, Максим. Извините, что я опять вас задержала, но мне очень надо было услышать от вас… И я вам очень благодарна.

— А давайте на «ты»? И, знаете, я для друзей просто Макс, не люблю «Максим».

— Хорошо… Макс. Спасибо.

— Да не за что. Я тоже получил удовольствие… беседуя с вами… тобой. Так что мы квиты. И если будут еще вопросы, обращайся.

— Ты рискуешь. У меня всегда есть вопросы.

— Для друзей я весь день на связи. А друг моего друга… — Что-то в его лице изменилось, быстрое, скользкое, неуловимое, будто он что-то вспомнил, но тут же взял себя в руки. — Если что, у Вадима есть мой телефон.

— Так, может, сразу записать… сейчас…

Перебил гудок телефона. Макс быстро глянул на дисплей, после чего посмотрел на рыжеволосую спутницу серьезно и холодно.

— Нет. Лучше через Вадима. Извините, меня дома ждут.

Вспоминать эту финальную сцену было неприятно, даже стыдно. Его реакция была такой, словно она навязывалась. Бррр… Лена потрясла рыжей головой и вставила ключ в замок. Попробовала повернуть, но ключ не двигался.

— Ух ты, Рязанцева! — Волков подошел сзади, цыкая языком. — Обновку прикупила? На распродаже небось? И почем сегодня морковка?

— Какая еще морковка? — не поворачивая головы, буркнула Лена и задергала ключом.

Что за удивительная особенность у человека появляться в самый неподходящий момент и портить ей настроение?

— Я про плащик. — Волков обошел Рязанцеву и стал сбоку, загородив окно. — Цвет умопомрачительный! Писк сезона? От Юдашкина или Кардена?

— От Штутсель! — зло выпалила Лена и попыталась выдернуть ключ из замка, однако после ее усиленных манипуляций ключ застрял окончательно. — Отойди, ты мне свет загораживаешь.

— Зачем тебе свет, Рязанцева? Ты сама просто светишься от счастья! В этом морковного цвета плаще. Теперь я буду звать тебя Морковкина.

— Ну, твою фамилию и менять не надо. — Лена выдохнула и отошла от двери. — Помог бы лучше.

— А что мне за это будет?

— Мой страстный поцелуй.

— Больно надо, своего молокососа целуй.

— И что у тебя за привычка, Волков, все «дашь на дашь» мерить?

— А у тебя приставать с поцелуями.

— Ты шуток вообще не понимаешь?

— Твои — нет. Ты шутить-то не умеешь, Морковкина.

— Ладно, или помоги с дверью, или проваливай в таком случае.

Открытая дверь стоила ей вазы печенья «Медвежьи ушки» и скомканного, брошенного с досадой на стул плаща.

Отличный денек намечается, если еще и учитывать, что на совещание к Орешкину идти не с чем.

— Как это не с чем? — возмутились в один голос оперативники.

— А показания старухи? — Ревин посмотрел на стул, поднял скомканный плащ, расправил, повесил на вешалку.

— С катарактой? Кто ей поверит.

— Но двадцать лет назад у нее катаракты не было. — Сел на стул.

— Тогда с маразмом. Любой адвокат прицепится к ее возрасту. Сколько ей?

— Шестьдесят. Ну и что?

— А то. Мало ли что там привиделось старушке? Других свидетелей ты же не нашел?

— Нет. — Ревин опустил голову. — Что ж, выходит, я зря ездил? Еще и в машине всю ночь провел.

— Не зря, Олег. Я просто рассуждаю так, как, скорее всего, нам скажет Орешкин. К тому же и связь патологоанатома с семейкой Штутсель Виктор не обнаружил.

— Ты бы его видела, огромный двухметровый амбал с внешностью Франкенштейна и улыбкой Моны Лизы. Даже у меня мурашки по спине побежали, когда я в его так называемый офис зашел. Жуть: полумрак, холод и запах тлена. Загробный мир во всей красе.

— Да все эти патологоанатомы… — в сердцах бросила Лена, вспомнив утренний инцидент. И как ей только в голову пришло предложить Волкову страстный поцелуй, пусть и в шутку, брр… Она и правда выглядит со стороны навязчивой? — Ужасная профессия и люди в ней работающие, наверное, тоже обретают со временем подходящие черты, и характер у них формируется соответствующий.

— Если ты на Волкова намекаешь, то он всегда таким был, не зря же от него жена сбежала. А остальные, ну сама подумай, кто такую профессию выбирает?.. Не за длинным же рублем туда идут, значит, есть склонность.

— Не за длинным рублем?.. — взгляд зеленых глаз застыл. — А сколько они получают?

— Я точно не знаю, но Волков всегда плачется, что за такую тяжелую работу ему копейки платят.

— Да ему сколько ни дай, всегда будет мало. Он же жадный до денег, и не только денег… до всего. Ничего просто так не сделает. Сами знаете, он за выполнение любой просьбы, даже той, что входит в его прямые обязанности, требует дополнительной оплаты, хоть вон печеньями, — Ревин кивнул на пустую вазу.

— Подожди, Олег. Виктор, надо бы узнать, как живет этот Франкенштейн. Я имею в виду материальное обеспечение.

— Материальное обеспечение что надо. Ты бы видела «Джипяру», что у заднего входа в морг стоял. Мне на такой за всю жизнь не накопить.

— Так может, это не его?

— Его. Я видел, как он из него входил.

— Угу, — Лена посмотрела на часы. — Только это не приблизило нас к делу об убийстве и для Орешкина маловато. Остается последнее — припереть мамочку к стенке.

Ахматовский профиль. Короткая ровная челка, загогулина волос на затылке. Длинные тощие ноги вытянуты и перекинуты одна на другую, и такие же тощие длинные руки, которые она сложила перед собой. Не руки — длани. Она сидит, чуть сгорбившись, немного наклонившись вперед. Не хватает только тонкой сигареты в длинных пальцах. Хоть картину пиши.

— Регина Петровна, мы вызвали вас для дачи показаний по факту смерти вашего ребенка… ваших детей. Вам есть что сказать по этому поводу?

Зацепившийся за угол стола взгляд скользнул мимо лица следователя и замер на подоконнике.

— Регина Петровна, вы меня слышите? Мы расследуем…

— Что я должна сказать?

Экзальтированная дамочка начинала раздражать своей холодностью и апатией. Чуть не вырвалось киношное: «Вопросы здесь задаю я». Лена набрала в легкие воздуха.

— Расскажите, при каких обстоятельствах умерла ваша дочь. Как это было? Подробно.

— Она кричала, одеяло пищало, у меня голова раскалывалась.

— Что было дальше?

— Мы его отключили, и все стихло. Я наконец выспалась.

— А ребенок?

— Она замолчала. Утром я заглянула в кроватку, она уже была мертвая.

— Почему вы отказались от вскрытия?

— А зачем? И так же ясно, что это случилось снова.

— Понятно. — Лена почувствовала резь внизу живота. Фантомная боль от потери ребенка. Она не испытывала жалости к этой женщине. Даже сочувствия. — Нам нужно ваше разрешение на эксгумацию тела вашей дочери.

— Зачем? — В ней ничего не дрогнуло. Взгляд так и завис на подоконнике.

— У нас есть сомнения в причинах смерти ребенка.

Никакой реакции. Истукан. Почему небеса так несправедливы. Острая боль усиливалась и становилась невыносимой. Лена открыла сумочку, достала коробочку с «Но-шпой» и быстро проглотила таблетку.

— Зачем вы толкнули брата под качели?

Длинные руки дрогнули, и взгляд заметался по окну.

— Вы хотели от него избавиться? Вы хотели его убить?

— Нет, нет… Это неправда, неправда… — Она не кричала, не возмущалась, лишь тихо приговаривала себе под нос. Эмоции в стиле Регины Мамойко.

— Поэтому вы обманули мужа, сказав, что ваш брат попал под машину.

— Неправда… Неправда…

— Вам не нужны были дети, они надоели вам еще в детстве. Детстве, которое у вас отняли родители, поэтому и вы отняли его у своих детей. Так?

— Нет… Нет… Нет…

— Ну и что? Чего вы добились? Признания не получили, разрешения на эксгумацию тоже. Вы провалили допрос. С чего вы вдруг стали давить и обвинять несчастную женщину? Что с вами, Елена Аркадьевна? Я вас не узнаю. Это не ваш стиль. Решили поиграть в злого полицейского? — Постепенно распыляясь, Орешкин начинал покрываться красными пятнами.

— Передо мной была убийца. Я уверена в этом. Я ее видела.

— Видела. И что? У нее на лбу было написано: «Я — убийца»? А известно ли вам, Леночка, что даже если на лбу написано, то это совсем не означает, что так оно и есть.

— Знаю. Нужны доказательства.

— Вот. Вот. — Орешкин оторвался от спинки кресла и наклонился над столом. — До-ка-за-тель-ства. И где они?

— Показания соседки… — начал было Ревин, но под грозным взглядом начальника замолчал.

— Выжившей из ума старухи?

Лена переглянулась с Ревиным и грустно улыбнулась. Как хорошо она знала своего начальника. Практически дословно.

— Вы еще мне про Штепсель тут вспомните. — Орешкин откинулся на спинку. «Успокоился», — констатировала Лена. — «Значит, пора».

— Владимир Михайлович! Что касается Штутсель, то это, как вы правильно заметили, не в нашей юрисдикции. Считаю, что есть все основания для вмешательства в это дело органов прокуратуры. Я готова передать имеющиеся у меня материалы.

Орешкин удовлетворенно закивал головой. Красные пятна постепенно бледнели и становились розовыми.

— Что касается доказательств по делу Регины Мамойко, то мы можем их получить только после эксгумации.

— Без разрешения матери?

— Мать под подозрением, достаточно разрешения отца. Владимир Михайлович, тянуть больше нельзя. У нас есть заявление отца, есть показания соседки, есть подозрительная деятельность лечащего врача и занимающейся сомнительными научными разработками конторы.

— Эх, подведете вы меня под… — Орешкин на миг завис. — …паровоз.

— Кх, — прыснул в кулак Котов, но, получив под столом тычок остроносой туфелькой, натужно зачихал. — Извините, проклятый поллиноз.

Начальник подозрительно посмотрел на Котова, потом на мило улыбающуюся ему Рязанцеву.

— Хорошо. Вызывайте отца, если он даст согласие, я подпишу постановление. А дело врачей передайте прокуратуре.

Серый день, а она в ярко-желтом плаще среди крестов и надгробий, словно заблудившийся солнечный зайчик. Мелкий, брызгавший все утро дождь, удовлетворив свою хандру, к обеду прекратился, но успел превратить дорожки кладбища в грязную размазню. Маленький холмик земли тоже размыло, отчего неживые цветы казались неряшливо разбросанными. Над холмиком возвышался маленький крест с табличкой. Надписи на табличке не было, вернее, она когда-то была, но ее тоже размыло дождем.

— Ну что, начнем?

Получив утвердительный кивок от следователя, трое мужчин принялись за работу. Поначалу размокшая земля прилипала к лопатам и мешала копать, но под верхним слоем земля оказалась рыхлой, рассыпчатой, и дело пошло веселее.

— Надо же, словно вчера закапывали, — крепкого телосложения парень приподнял лопату и легко вонзил острие в образовавшееся углубление. Глухой удар заставил парня замереть на месте. — Стоп! Кажись, уже гроб.

— Ты чо, Серега, мы еще и метра не прокопали.

— А что тогда? — Серега отбросил лопату и склонился над ямой, разгребая землю руками. — Говорю же, гроб.

Через минуту маленький, обтянутый красным сатином ящичек достали и поставили рядом с образовавшейся насыпью. Нижний край крышки гроба съехал в сторону.

— Вот тебе и раз, — Серега удивленно посмотрел на Рязанцеву. — Забыли прибить, что ли?

— Такое возможно? — Лена обернулась к Волкову.

— А я почем знаю, я судмедэксперт, а не похоронное бюро. — Волков обошел Рязанцеву и присел рядом с гробом, толкнул крышку. Крышка съехала, но задержалась в изголовье. — Ну один гвоздь они все-таки забили. Халтурщики! — Волков презрительно посмотрел на Серегу.

— Я тут ни при чем. Это не в мою смену было.

— Снимите уже крышку! — не выдержала Рязанцева.

— Колян, дай гвоздодер.

Получив от товарища инструмент, Серега нащупал единственный гвоздь в изголовье крышки. Подцепив, легко выдернул крепление и отодвинул крышку. Внутри гроба зияла белоснежно-шелковая пустота.

Часть вторая

Глава первая

Солнечный октябрь разлился по двору апельсиновым соком. Сидеть в такую погоду дома — преступление перед природой. Агата Тихоновна посмотрела на термометр за окном, плюс 18, для первого октябрьского дня — очень даже неплохо. Надела вязаную ангорской шерстью кофту, подумала, накинула поверх платок. Мало ли что, осень все-таки, и вышла из дома.

Утром в будний день во дворе тихо. Пенсионеры собираются на лавочках ближе к обеду и потом, меняя друг друга, сидят на своем посту до вечера, наблюдая за тем, кто, куда, с кем или к кому пошел. Агата Тихоновна такие посиделки не одобряла. Старалась избегать лавочных сплетен, отчего среди соседок имела репутацию «зазнавшейся».

Сейчас на скамейке у подъезда было пусто, и Агата Тихоновна присела ненадолго, чтобы вдохнуть порцию свежего утреннего воздуха и полюбоваться на еще не успевшую облететь листву клена. Одиночество может быть наслаждением, когда оно вот такое.

Однако удовольствие очень скоро было нарушено появившейся из-за угла Лидией Моськиной. Моськина слыла особой странной, хотя вся ее странность проявлялась только в «искусстве одеваться». Вот и сейчас на ней была яркая, цветастая, вытянутая на боках трикотажная кофта, черные кожаные «в облипочку» брюки, резиновые сланцы, надетые на теплые махровые носки. На груди висела крупная из цыганского золота цепь с огромным золотым кругляшом-медальоном. В остальном Моськина была обычной теткой, несклочной, незлобивой, хоть и не очень умной, но в целом безобидной.

Лидия вместе с великовозрастным сыном жила в этом же доме, только через два подъезда, и у Агаты Тихоновны забрезжила слабая надежда, что Моськина пройдет мимо, не зацепившись языком.

— Здорово, соседушка! — Моськина грохнула тяжелые сумки на скамейку и провела рукой по выкрашенной черной краской седине, которая отросла серебристой дорожкой у корней и прибавляла Моськиной к ее 65 еще пяток лет. — Уф, умаялась.

— Зачем же ты так нагрузилась? — из вежливости спросила Агата Тихоновна, не имея и капли интереса.

— Да вот к юбилею запаслась. Шестьдесят стукнуло давеча, — соврала Моськина.

— Поздравляю! Молодая еще! — притворно поддержала вранье Агата Тихоновна, иронично добавив: — Вон какие брюки у тебя. Неужто натуральная кожа?

— А то! — Моськина довольно улыбнулась и, наклонившись, заговорщицки зашептала. — Я их в сток-центре купила. И недорого совсем.

— Повезло тебе. Такая вещь на рынке, небось, сумасшедших денег стоит!

— А то! — Моськина присела рядом, что вызвало у Агаты Тихоновны внутреннее неудовольствие.

— Наверное, пир горой решила закатить вечером в честь юбилея? — Агата Тихоновна кивнула на пакеты. — Много гостей будет?

— Сестра моя с мужем придут. Да мы с Андроном.

— Ну ты хлебосольная. Целый день, чай, готовить придется. Успеешь ли? — прозрачно намекнула.

— Успею. День-то весь впереди.

Отчаявшись, Агата Тихоновна встала.

— Пойду я, тоже чего-нибудь к ужину приготовлю. С днем рождения тебя еще раз, — вежливо поклонилась.

— А давай и ты приходи, — Лидия вцепилась соседке в рукав. От ужаса Агата Тихоновна замерла на месте, судорожно подбирая в уме «отмазку».

— Ой, неудобно, — так ничего и не придумав, Агата попятилась к подъезду.

— Та шо неудобного? Соседи мы никак, — удерживая рукав, Моськина наступала вместе с кофтой. — Отказа не приму. Или обидеть хочешь?

— Я не хочу… Я… Я…

— Значит, жду в шесть. Не забудь. Ну, ежели забудешь, Андрона за тобой пришлю.

Глянцевая поверхность пирога светилась рельефной цифрой 60.

— А вот и соседушка моя любимая! А я уж хотела Андрона за тобой отправить, — юбилярша светилась неподдельной радостью, — ну проходи, проходи, дорогуша, — Моськина прихватила поднос с пирогом из рук Агаты Тихоновны.

Передав поднос имениннице, гостья вынула из кармана яркий шейный платок и протянула Лидии.

— А вот это подарок.

Платок, на котором были изображены разноцветные кошки, ей привезла из Казани дочь. Он был красивый, но для семидесятилетней старушки слишком вычурный. Носить его Агата Тихоновна стеснялась, вот и решила подарить молодящейся соседке, предполагая, что он отлично впишется в ее стиль.

Моськина схватила платок и тут же повязала его на шею поверх блузки в горошек.

— Ах, какая прелесть! — Лидия прокрутила «Фуэте» и, приподнявшись на цыпочки, чмокнула Агату в щеку. — Ну иди, садись вон там, рядом с Машей.

Кто из гостей Маша, понять было нетрудно. За круглым столом расположились четыре человека, из них две женщины. Дебелая рыхлая дама с большими цыганскими «подковами» в ушах. Именно страсть к цыганским украшениям выдавала в ней сестру Лидии. И совсем еще юное создание в ажурном белом платье и огромным бантом на голове.

Агата Тихоновна сначала решила, что это дочь сестры, и так как свободное место было только рядом с девочкой, то уверенно направилась в ее сторону. Однако, приблизившись, Агата Тихоновна замерла в недоумении. При более близком рассмотрении Маша оказалась огромной, почти в человеческий рост, куклой.

Заметив растерянность гостьи, сидевший по другую сторону от куклы сын Лидии, Андрон, произнес:

— Знакомьтесь, это Маша!

Оцепенев, Агата Тихоновна смотрела на куклу.

— Маша, это Агата Тихоновна, наша соседка, — как ни в чем не бывало продолжил Андрон.

— Да садись ужо, — толкнула в спину Лидия и расхохоталась. — Ты шо, кукол никогда не видела?

Агата присела на край стула и почувствовала, как ее прошиб холодный пот. На тарелке перед куклой лежал горкой салат «Мимоза» и кусок мяса «по-французски». В бокале возле тарелки краснел клюквенный морс.

— Угощайся, ну шо ты? — Моськина плюхнулась рядом и налила в пустой бокал домашней самогонки. — Штрафную!

— Не-не, я не пью, — опомнилась Агата, отодвигая бокал.

— Да шо ты как чужая, давай скажи тост. — Лидия сгребла ложкой салат из хрустальной ладьи и шлепнула его на тарелку гостье так, что полоски тертой моркови разлетелись в разные стороны.

— За именинницу! — выдавила из себя Агата.

— Ну шо ты на сухую, давай хоть морсика. — Именинница потянулась за бокалом, который стоял рядом с куклой.

— Это Машенькин, — Андрон резко оттолкнул руку матери.

— Нет-нет, не надо, я не хочу морс, — испуганно отодвинулась от куклы Агата. — Я лучше самогонки. — И, схватив бокал, залпом опрокинула его.

Глава вторая

Людям молодым даже в голову не может прийти, что в старости тоже есть своя прелесть. Когда и дети выросли, и многолетний трудовой долг Родине отдан, можно наконец насладиться тем, что любишь, и заниматься тем, что интересно. Как говорится, настало время пожить в свое удовольствие.

Больше всего Агата Тихоновна любила читать детективы. Много лет у нее в доме была огромная библиотека, которую они с мужем собирали всю жизнь. Многотомная литература с золотистым тиснением занимала значительную часть стены и служила, по мнению покойного мужа, свидетельством интеллектуального наполнения не только квартиры, но и ееё хозяев. Так же считала и Агата Тихоновна. Однако дочь и зять думали иначе.

— Кому нужен этот пылесборник? Полквартиры занимает, — возмущалась дочь. — Ты ведь сама говорила, что не перечитываешь их.

— Как это кому? А вам?

— Мам, когда нам читать? Тут на кино времени не остается, а ты про книги.

— Внукам пригодится.

— Мама, современные дети книги не читают. Сейчас какое время?

— Какое?

— Интерактива! Ты хоть одного ребенка с книжкой в руках видела? Все с планшетами и телефонами. Книги — прошлый век.

Агата Тихоновна была вынуждена мысленно согласиться, но только мысленно, вслух разрешения избавиться от книг она не давала. Однажды, вернувшись домой после очередного отдыха в пансионате, Агата Тихоновна ахнула и схватилась за сердце. На месте огромного от пола до потолка шкафа с книгами красовалась новенькая, почти во всю стену, плазма. «Домашний кинотеатр», по мнению дочери, был прекрасной заменой ее чудной книжной коллекции. Агата Тихоновна так расстроилась, что на время слегла. Вечером внуки, заглянув в комнату бабушки, протянули ей черный пластиковый квадрат.

— Что это? — Агата Тихоновна повертела в руках плоский прибор.

— Бабушка, это тебе подарок, только не умирай.

— Подарок? — растрогалась Агата Тихоновна, приподнялась и погладила черный квадрат. — И что с ним делать?

— Это ридер, — оживился внук, сел рядом с бабушкой и нажал на единственную кнопку, отчего на приборе тут же вспыхнул экран.

— Это что, планшеты ваши?

— Нет, это книжка, электронная, сюда можно закачивать книги из интернета сколько угодно, хоть всю твою библиотеку, и читать, когда захочется. Скажи, удобно? — Дениска заискивающе посмотрел на бабушку, ища в ее глазах восторженный отклик. Разочаровывать внука не хотелось.

— Прям всю? Не может быть.

— Даже больше, — поддакнула пятилетняя внучка.

— Но я не умею, — Агата Тихоновна погладила золотистые волосики внучки.

— Я тебя научу, бабушка, это же просто. Подключаешь к ноуту, открываешь сайт с книгами и скачиваешь всё, что захочешь. Прямо сейчас.

Дениска сбегал к себе в комнату и вернулся с ноутбуком. Открыл, потыкал пальчиком.

— Вот, смотри, выбирай.

Это было действительно удобно. Но, разве объяснишь внукам разницу? Ей и самой себе было трудно объяснить, в чем она. А она была. В особом удовольствии перелистывания бумажных страниц, дарующем непередаваемое ощущение комфорта, уюта и тайны.

Агата Тихоновна довольно быстро освоилась с ридером и за две недели успела перечитать все женские детективы любимых авторов. Читала она быстрее, чем они писали, и потому пришлось искать среди новых, малоизвестных имен. И она нашла. Именно то, что ей было нужно. Прочла залпом и очень расстроилась, когда поняла, что и нового автора она опередила. Неожиданно помогла реклама, выбросив на экран ноутбука новую книгу полюбившегося автора. Это не совсем то, что она любила. В разделе «Жанр» было указано «женская проза», но Агата Тихоновна все-таки решила попробовать, ей очень нравился легкий, понятный язык писательницы. Она скачала книгу, как научил внук, и выключила ноутбук.

Завернувшись в пуховый платок и прихватив с собой ридер, старушка вышла во двор. К ее досаде, на скамейке у подъезда сидел Санька-коневод. Он увлеченно лузгал семечки, сплевывая шелуху в стоящую рядом с лавкой урну. Лузга летела мимо, но Саньку это не беспокоило.

— Здорово, Тихоновна, — фамильярно оскалился Санька. — Семки бушь?

— Нет, — коротко буркнула Агата Тихоновна и, зная прилипчивую манеру соседа, попыталась быстрее пройти мимо.

— Эт чо у тебя? — Санька ловко выдернул из руки старушки ридер. — Ого, да ты продвинутая стала. Вот уж не ожидал.

— Отстань! — Агата Тихоновна выхватила ридер из грязных рук соседа и поспешила к другому подъезду. Санька громко загоготал ей вслед. Оценив обстановку, Агата Тихоновна решила пройти еще дальше и занять скамейку у четвертого подъезда. За широким стволом старого тополя Саньке ее видно не будет, а значит, можно будет спокойно почитать.

Она присела на лавочку и включила книжку. Роман «Непрощенное воскресенье» о нелегкой судьбе молодой женщины захватил ее с первых страниц. Полчаса она не слышала и не замечала ничего вокруг, пока над ухом не раздался тонкий, чуть дребезжащий голосок.

— Здравствуйте, не подскажете, квартира 74 в этом подъезде?

Милая курносая девушка теребила на груди тонкий голубой платочек. Огромные ресницы нервно подрагивали, а пухлые губы натянуто улыбались.

Агата Тихоновна задумчиво оглянулась на дверь подъезда, соображая, где она находится. Погружение в книгу напрочь стерло из памяти инцидент с соседом.

— Да. — Посмотрела на окна. Желтые в крапинку занавески на четвертом этаже напомнили ей недавние именины у Лидии Моськиной. — А ты к кому?

— Я к преподавателю Андрону Валерьевичу Моськину, — протараторила девушка и присела рядом с Агатой.

— Тогда точно сюда. Вон их окно.

Девушка не двинулась с места.

— Ты набери на домофоне, тебе откроют, — подгоняла Агата Тихоновна, которой очень хотелось снова нырнуть с головой в книгу, но девушка не торопилась.

— Мне надо контрольную по истории языка сделать.

Агата Тихоновна недовольно уставилась на девушку.

— Я в инязе… учусь, — зачем-то уточнила курносая. — А он очень хороший специалист по истории языков… Мне его посоветовали как репетитора.

Агата Тихоновна печально посмотрела на погасший экран ридера.

— Тогда удачи.

Девушка продолжала сидеть неподвижно, раскрасневшееся лицо выдавало внутреннее волнение.

— А вы здесь живете?

— Да, — вздохнула Агата Тихоновна.

— А вы Андрона Валерьевича знаете?

— Немного.

— А правда?.. — Девушка пригнулась к голове Агаты Тихоновны и зашептала: — Говорят, он сатанист.

— Кто говорит? — Агата Тихоновна отодвинулась.

— Ребята из группы, которые к нему ходили заниматься.

— Да ну! Что за глупости? Он же вроде ученый, я его давно знаю. Ну странный немного, это есть, но ученые вообще странные, они головой-то там, в своей науке, вот и выглядят как не от мира сего.

— Да, но ведь других не уволили… У нас много странных преподавателей, но все работают, а его уволили, хоть считают, что он редкий специалист. Таким дорожить должны.

— Ну мало ли. Преподавательский коллектив — довольно сложная группировка людей, впрочем, как и любой другой. Если Андрон такой гений, как говорят, то вполне возможны каверзы, наушничество и клевета со стороны завистников. Интриги среди людей бесталанных — явление не редкое в любой среде. Вот и убрали. Вынудили человека уйти в репетиторы, а теперь и здесь помешать хотят, для того и распространяют сплетни. А ты слухам не верь. Тебе учиться надо, вот иди и учись. Я была у них на днях, ничего такого не заметила, — слукавила Агата Тихоновна, которая несколько дней находилась под гнетущим впечатлением после именин Лидии Моськиной.

— Ну ладно, пойду, — наконец согласилась девушка, встала и направилась к двери. Агата Тихоновна с облегчением выдохнула.

Девушка набрала на панели домофона «74», и в ответ прозвучал скрипучий голос Лидии:

— Кто там?

— Я Варя. Варвара Синицына. Я к Андрону Валерьевичу на занятие.

Замок входной двери щелкнул, и девушка исчезла. Агата Тихоновна подняла голову и увидела в окне мелькнувший затылок Андрона Моськина. Видел! Наблюдал! В душе неприятно засаднило, она почувствовала себя соучастницей… Только вот чего? Что может случиться? Агата Тихоновна отмахнулась от тревожного ощущения и уткнулась в книжку.

— Ты чо это? Прячешься, что ли? — Санька-коневод плюхнулся рядом.

Ну всё, теперь точно почитать не удастся. Агата Тихоновна посмотрела на окна Моськиных. Она уже решила для себя остаться и дождаться девочку, чтобы совесть потом не мучила, смущала только компания Саньки.

— Сань, ты Андрона хорошо знаешь?

— А чо его знать? Я с дебилами не якшаюсь.

— А чего это он дебил? Он же ученый. Значит умный.

— Ага. Горе от ума. Что он, что его мамаша. Парочка чокнутых.

— Может, ты ему завидуешь? — поддела Агата Тихоновна.

— Кто? Я? Ему? — Санька смачно сплюнул себе под ноги семечковым крошевом. — Я, может, и не ученый, зато по помойкам не шатаюсь. Я своими руками всего в жизни добился.

Агата Тихоновна покосилась на потрепанную мастерку соседа. Это всё, чего он добился!

— Чо косишься, — перехватил взгляд Санька. — Сейчас ученых, как собак нерезаных, а коневода хорошего, поди, поищи.

— А что ты про помойку вдруг? Разве Андрон по помойкам ходит?

— Ходит, — обрадовано уцепился за вопрос Санька. — Я сам видел. Дело около полуночи было. Я мимо помойки шел… Случайно… Не подумай чего. Просто гулял.

— Ага, — улыбнулась Агата Тихоновна.

— Слышу, кто-то шерудит у контейнера, пригляделся… Андрон… тряпье перебирает. Набрал, под мышку сунул и домой пошел.

— А что за тряпье? Откуда в контейнере тряпье взялось?

— Так это… Сергевна ходила накануне по квартирам, собирала детскую одежду для детдома. Пять мешков насобирала, меня просила помочь до дома дотащить… Я помог. Ей там всякого надавали… И рванья, и грязное, она перебрала и непригодное на помойку снесла. Это как раз накануне было, я потому и понял, что это.

— Так если детское, ему оно зачем?

— А я почем знаю? Говорю же, дебил. Чо с дебила возьмешь?

Входная дверь щелкнула, и из подъезда выбежала Варя Синицына. От Агаты Тихоновны не укрылась мраморная бледность лица девушки и огромные, величиной с блюдца, глаза. Чуть наклонившись вперед, девушка быстро прошагала мимо сидевшей на скамейке парочки, словно там никого и не было, и скрылась за поворотом.

Глава третья

Проснувшись утром и нежась в постели, она мечтала о том, как феерично проведет этот выходной. Будет читать, рисовать и валяться на диване, тупо уставившись в телевизор. Именно это ей сейчас было особенно нужно. Она давно заметила, что в тупиковой ситуации лучше всего остановиться и на время превратиться в плывущее по течению бревно. И оно, течение, само тебя вынесет в нужном направлении. Главное ему не мешать, не строить преград из своих умозаключений, инициатив и обдуманных поступков.

Все мечты и планы рухнули вместе со звонком начальника.

— Ну что, по нашему запросу прокуратура начала расследование. На сегодня назначена эксгумация. Я думаю, раз вы инициировали все это, то ваше присутствие там будет более чем обоснованно. Вы же так хотели на все трупы взглянуть, вот и поезжайте. Полюбуетесь. — В голосе Орешкина звучала неприкрытая язвительность.

— Есть. — В той же манере, но с металлом в голосе ответила Рязанцева и отключила телефон.

Ну вот! Хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах. В такой солнечный день ехать на кладбище не хотелось еще и потому, что смысла в этом никакого не было. Но спорить с начальством — себе дороже.

«Рыжая абрикосина» заливала мягким теплом землю. Лена стояла поодаль. Среди черных надгробий и покосившихся крестов такого же солнечного цвета плащ вызывал у работников прокуратуры недоумение.

Плевать! У нее выходной. И вообще, разве существует дресс-код для эксгумаций?

На этот раз для раскопок вызвали экскаватор. Дело шло быстрее. Загребая ковшом землю, экскаватор старчески кряхтел и тоскливо попискивал, пятясь назад. Наконец, гроб достали. Крышку отковыряли с трудом. Сняли. В маленьком ящичке покоилось полуразложившееся тельце. Лена лишь мельком глянула и тут же отвернулась. Во второй гроб заглядывать не стала, по комментариям поняла, что тело там, где ему и следует быть.

Ждать, когда гробы загрузят в машину, Рязанцева не стала, прошла к безымянной могиле Сонечки Мамойко, заглянула в яму. Никто так и не удосужился ее закопать. Удручающая картина. От могилки ничего не осталось. Гроб увезли как вещдок, имя на табличке размыло дождем. Лена присела и провела пальцем по табличке. Почему в прошлый раз она решила, что имя размыло дождем? Потерла табличку. Это краска. Кто-то распылил краску по табличке. Кто? Зачем?

Лена встала. В субботний день людей на кладбище было немало. Компиляция звуков включала негромкие голоса, шорох листвы, стук молотка. Пахло краской. Кто-то серебрил оградку, кто-то мастерил скамейку, кто-то собирал опавшие листья. И вся эта смесь запахов и звуков образовывала особую атмосферу. Все было как-то по-домашнему, даже по-семейному. Живые и мертвые. Все вместе. Неразрывная общность.

Обогнув тропинку, она вышла на центральную аллею и направилась к воротам. Где-то там, возле домика смотрителя, есть колонка. После кладбища надо обязательно вымыть руки, даже если и ничего не трогал. Это она помнила с детства. Так учила мама. А она трогала табличку.

У колонки выстроились три человека. Один мужчина набирал в ведро воду, другой, вытянув грязные руки, ждал своей очереди. Рядом с ними спиной к аллее стояла сухонькая седая женщина. По чуть сгорбленной спине и наклону седой головы Лена сразу узнала в ней свою старую знакомую.

— Агата Тихоновна! — вскрикнула обрадовано.

— Леночка! Какая ты красивая! Какой у тебя плащ! — Старушка восхищенно разглядывала обновку. — Просто загляденье! Ты как огонек! — Она потянулась, чтобы обнять Лену, но вовремя опомнилась. — Ой, у меня же руки грязные. Цветочки сажала на могилку Ивана Петровича.

— Точно! Я совсем забыла, его же на этом кладбище захоронили.

— Да. Сегодня сорок дней. — Агата Тихоновна вздохнула. — Решила навестить, так сказать. Тут и муж мой похоронен, только в другом крыле. Вот я к ним и наведываюсь поочередно. Прибрала у мужа, потом у Ивана Петровича многолетники посадила. От его дочери не дождешься.

Тем временем кран освободился, и Лена нажала на рычаг. Агата Тихоновна подставила сморщенные руки.

— Ох, холодная! — Потерла ладошки. — А ты здесь чего?

— Да так. По работе. — Рассказывать про эксгумацию не хотелось.

— По работе? Что? Новое дело? Расскажи? — тут же прицепилась любопытная старушка.

— Да и рассказывать нечего. Кто-то раскопал могилу и выкрал труп ребенка.

— Ох! Ужас какой! Кому ж это мертвый ребенок понадобился?

— Это мы и пытаемся установить.

— А какие предположения?

— Пока никаких, — уклончиво ответила Рязанцева и отпустила рычаг.

— Так может, сатанисты? — Агата Тихоновна вытащила из кармана носовой платок и вытерла им руки.

— Сатанисты? — Лена улыбнулась. — Такая мысль не приходила мне в голову.

— Мне бы тоже не пришла, если бы…

Ее перебил требовательный перелив рингтона. Лена быстро ополоснула руки и достала из сумочки телефон.

— Ленка, ты где?

— На кладбище.

— На кладбище? Я еще не умер. Ты же обещала приехать к четырем.

Лена посмотрела на часы. Черт!

— Обстоятельства изменились, но ты не грусти, я сейчас приеду.

— Поторопись, а то и ехать никуда не понадобится, если помру тут без тебя.

— Подожди, не умирай, пожалуйста, я уже выезжаю. — Лена отключила телефон и вопросительно посмотрела на Агату Тихоновну. — Так что сатанисты?

— Да так. Просто подумала. Вчера услышала… вот и пришло в голову.

— Понятно.

— Но ты торопишься… а я задерживаю. — Веки в уголках глаз опустились, образовав изогнутые грустью морщинки. — Я очень рада была тебя повидать.

— Я тоже. — Лена раскинула руки, и Агата Тихоновна прильнула к ней сухоньким телом. — Мы еще увидимся. Обязательно.

— Ну наконец-то. — Сергеев поправил подушку и подтянул спину. — Еще немного, и ты бы меня не застала.

Лена чмокнула Вадима в щеку и присела рядом.

— Ты все-таки всерьез решил умереть?

— Как раз наоборот, я решил выжить, а для этого мне надо поскорей отсюда свалить.

— Поскорей свалить? — Лена, приподняв бровь, многозначительно посмотрела на ногу Вадима. — У тебя выросли крылья?

— Давно, как только тебя встретил! — Вадим схватил ее руку и прижал к щеке. — Ленка, я хочу домой, к нам домой, я соскучился по тебе, по Тотошке. Кстати, как он? Ты с ним гуляешь?

— Все нормально с Тотошкой. Можно подумать, что ты в состоянии с ним гулять.

— Зря сомневаешься, я уже кое-что могу. — Он потянул ее к себе и сжал сильными руками, так что косточки захрустели.

— Ну в этом-то сомнений нет. — Лена мягко отстранилась. — Сергеев, что ты задумал?

— Сейчас приедет Макс и отвезет нас домой.

— Слушай, нельзя так использовать людей. У человека личный выходной…

— Да он сам позвонил. Я только сказал, что хочу поскорее убраться отсюда, он и предложил приехать, помочь. В зоопарк с сыном сходит и потом сюда.

— У него есть сын?

— Да, Артемка, замечательный малец, хочу его к футболу приобщить.

Лену с грустью отметила, как загорелись у Вадима глаза, когда он заговорил о сынишке друга.

— Может, не надо? Больно травматичный вид спорта.

— Не травматичней других. Макс, кстати, не против.

— Просто он хороший человек.

— Это правда. И друг хороший, и семьянин.

— Вот на таких хороших обычно все «травматичные» и ездят. Не стыдно тебе. В нем весу в два раза меньше, чем в тебе. Хочешь, чтоб он надорвался.

— Так я уже сам могу, смотри. — Вадим спустил с кровати ноги, поднялся и сделал два шага. Поднял ногу для третьего, скривился и, отступив, сел на кровать. — Мне лишь небольшая поддержка нужна. Плечо друга.

— Угу. Дай волю, ты и на работу будешь на его горбу ездить. — Лена встала. — Давай я пока вещи соберу.

— Не, на работу не поеду. Пусть сами по кладбищам шарятся. Кстати, а ты там чего в выходной делала?

— Работала, — зло огрызнулась Лена, вытаскивая из-под стола сумку. Недовольство за испорченный выходной было направлено не на Сергеева, а на Орешкина. — Могилы осматривала.

— Ну и как? Результат есть?

— Конечно есть, расписалась в акте как свидетель… Ну и стерла пыль с креста… — Лена разогнулась и посмотрела на Сергеева. — Ты что-то говорил про вандалов и про разоренные могилы.

— Ну да. А что?

— А как они их разоряют?

— Да как… Разбрасывают цветы, затаптывают холмики, сбивают или закрашивают таблички с именами.

— Стоп! Закрашивают таблички? Краской?

— Да.

— Из баллончика?

— По всей видимости, да. Не кисточки же они с собой носят.

— А зачем они имена закрашивают?

— Глумятся так. Что они еще могут?

— А кто они?

— Да наверняка шпана всякая, отморозки, из тех, кто своими граффити дома разрисовывает. Кто еще?

— А может, сатанисты?

— Сатанисты? Такую версию мы не рассматривали. Но вряд ли, о таких ничего слышно в последнее время не было. Сейчас это уже не модно. Сейчас в основном молодежные группировки, типа эмо или готов. Но это немного другая субкультура, они там на своей волне, хотя как версию рассмотреть можно.

— Вот и рассмотри, ладно? На досуге.

Глава четвертая

Она опять не выспалась. Понятное дело, какой тут сон. Истосковавшийся по ласке Сергеев, несмотря на боль в ноге, был неутомим. А ей вовсе не хотелось близости. Она чувствовала внутри опустошение. Догадывалась, откуда оно, но признаться самой себе боялась. Начнешь думать и анализировать, придешь к опасному выводу. Если быть по-настоящему честной не с другими, а с собой, то всегда знаешь и вопрос, и ответ. Стоит ли делать вид, что не знаешь правды?

— Как провели выходной, Елена Аркадьевна? — Орешкин ехидно прищурился. — Уверен, что с пользой.

— Конечно, с пользой. Прогулялась по кладбищу, подышала свежим воздухом.

— Вот и отлично. А теперь за дело. Что там у нас с пропавшим телом? Есть какое-то движение?

— Я разработала несколько направлений поиска.

— Ну-ну, просветите нас. — Довольный Орешкин откинулся в кресле.

— Исходя из мотивации, можно предположить, что труп выкрала мать, как только узнала, что мы собираемся его эксгумировать.

— Ну что ж, достойная версия.

— Трудно представить, что она могла выкопать гроб. — Ревин пожал плечами. — Надо учитывать, что изначально он был закопан метра на два, не меньше, ну пусть полтора, потом еще надо вскрыть приколоченную гвоздями крышку и снова гроб закопать. Хрупкой женщине одной такое не под силу.

— Она могла кого-нибудь нанять. — Предположил Котов.

— Рискованно, это же свидетели.

— Вот и проверишь. С этой версией будешь работать ты, Олег. — Лена открыла блокнот. — Вторая версия — это Штутсель.

— Опять Штутсель? — Орешкин насупился и, отлипнув от спинки, перекинул тело на стол. — Эта манера перекачивания туда-сюда в кресле указывала на резкую смену настроения начальника.

— Ну да. Семейство Штутсель и, возможно, вместе с ними патологоанатом находятся под подозрением. Они прекрасно понимают, чем для них это может закончиться, вот и убирают улики.

— Согласен, — поддержал Котов. — Мотивация серьезная. К тому же два мужика, один из них амбал, силищи немереной, поднакачался, таская трупы. Их двоих вполне хватит для раскопок.

— А почему тогда другие трупы на месте оказались? — Орешкин посмотрел на Рязанцеву. — А? Они же на месте? Вы же сами в этом вчера убедились. Если убирать улики, то сразу все, иначе какой смысл.

— Может, просто не успели? Не так легко выкопать и спрятать сразу три трупа. — Лена вывела ручкой в блокноте знак вопроса. — Разработкой этой версии займется Котов.

— Хорошо. Есть еще версии? Наверняка вы, Елена Аркадьевна, что-то и для себя припасли?

— Есть еще, даже две.

— Ого, даже две? Давайте, говорите, кому еще мог понадобиться труп ребенка?

— Нищим.

— Нищим?

— Да. Я часто вижу нищенок с грудными младенцами на руках. Я ни разу не слышала, чтоб то, что находится в одеяле, издавало хоть какие-то звуки. Возможно, там и нет никого, возможно, кукла, но может быть… гипотетически… и мертвый ребенок.

— Ну ты придумаешь, Рязанцева. — Ковырявший до этого во рту зубочисткой Волков наконец подал голос. — Это уже из области ужастиков. На хрена им гниющее детское тело, будут они тебе копать. Фигню ты придумала. Легче выкрасть ребенка и накачать наркотой, чтоб спал. Обычно так делают.

— Может, и ерунда, я только предположила.

— Согласен с Волковым. Ерунда это. Не стоит на нее и отвлекаться. Давай вторую.

— В Таганское следственное отделение поступили жалобы от родителей умерших детей о разорении могил. Есть предположение, что могилы разоряют вандалы. Они портят надгробия, сбивают или закрашивают таблички с данными детей, вытаптывают холмики.

— Вытаптывают или раскапывают?

— Я точно не знаю, но речь пока идет о внешнем осквернении могил. Но никто не проверял, может, в них уже и тел нет. Надо связаться с Таганским отделением и проверить.

— Что, опять эксгумация?! Ну нет, хватит с меня! Я вижу, вам понравился этот процесс.

— Гы, — хохотнул в угоду начальнику Волков.

— Владимир Михайлович!

— Нет! — Орешкин подпрыгнул в кресле и, размахнувшись, стукнул кулаком по столу. — Больше никаких раскопок. Вам дай волю, вы все кладбище перепашете. Я ведь вас вчера специально туда отправил, чтоб вы прочувствовали… — Лицо начальника раздулось от гнева.

— Хорошо. Нет так нет. — Лена демонстративно резко вычеркнула версию из блокнота.

— Вот и ладно. — Орешкин растянул ворот рубашки. — Вот и работайте.

В ней проснулся дух противоречия. Да, может, версии и так себе, но если стоит задача найти тело, то любая, самая хлипкая догадка должна рассматриваться и проверяться. Даже если это уводит в сторону от расследования. И пусть начальник против, она сделает по-своему.

Лена набрала номер Сергеева.

— Здравствуй, любимая! — Все-таки беспомощность меняет мужчин. Какими сразу нежными и любящими они становятся. — Уже соскучилась?

— Поворкуем вечером. Скажи, ты что-нибудь раскопал по готам?

— Немножко. Знаешь, оказалось, что они, в отличие от сатанистов, не склонны к вандализму и вообще довольно мирные люди. Их тема — бренность бытия. Они пишут про это стихи, песни в стиле «хоррор», рисуют картинки с готическим смыслом. В общем, вполне мирные создания, просто унылые.

— А эмо?

— Ооо, эти вообще по сравнению с готами — милота. Вся их агрессия направлена внутрь себя. И самое страшное, что они могут совершить, — это покончить жизнь самоубийством. К тому же мода на них прошла.

— Значит, никто из них не занимается жертвоприношениями?

— Нет. Если только какой-нибудь завалящий сатанист из прошлого. — Вадим хохотнул.

— А во время патрулирования вы ни разу никого не задержали?

— Да так, по мелочи. Бомжи разные попадались, но те поесть приходили и выпить. Ты же знаешь нашу русскую традицию — наливать покойнику водку в стакан, накрывать хлебом и оставлять. Ну и всякие конфеты и печенья класть детям на могилы.

— Так, может, они и разоряли?

— Нет. Бомжу это ни к чему. Понимают черти, что, если разорять будут, им в следующий раз ничего не оставят, да еще и гонять начнут. Мы их всех проработали. Каждого допросили, но безрезультатно.

— Никто ничего не видел?

— Не так чтобы ничего, ерунду всякую несли.

— Ерунду? Какую ерунду?

— Зачем тебе?

— Надо, Вадим. Расскажи, что тебе говорили бомжи? Пожалуйста.

— Ну говорили, что видели человека, который подвешивал на деревья мешочки. Кто-то из них решил проверить, оказалось, что в мешочках соль. Ну, в общем, ерунда какая-то, скорей всего придумали, чтобы «оказать помощь следствию» и получить причитающийся полтинник.

— Странно, придумать такое…

— Не бери в голову. Я, кстати, завтра на работу выхожу.

— Как на работу?

— Начальник звонил, сказал: кровь из носу, но чтоб завтра был. Людей не хватает. Да я нормально. Меня твоя любовь вылечила. И Тотошка. Уже гулял с ним.

— Ты с ума сошел? Тебе лежать надо.

— Не надо. Клин надо клином вышибать. Вот я прошелся, и мне легче. Движение — это жизнь. Не я сказал, но я проверил. Так что жду тебя в полной боевой готовности.

— Уже боюсь. — Лена отключила телефон.

Мешочки с солью. На кладбище. Зачем нужна соль на кладбище? Не лосей же кормить? Ерунда. Конечно, ерунда. Зачем она отвлекается на эту ерунду?

Но желание разобраться сильнее ее. Вновь и вновь мысли возвращались к пресловутым мешочкам с солью и человеку, который их развешивал. При этом она ругала себя: мало ли убогих, больных на голову людей бродит по кладбищам. Невозможно объяснить, что в голове у шизофреника. Логика подсказывала, что она зря теряет время. Зря.

Если бы не это волнение внутри.

Что делать, если мысли — лишь обрывки нитей, из которых нужно сплести узор преступления? А она не знает, за что ухватиться. Цепляет поочередно каждую ниточку, но та выскальзывает или обрывается.

Лена снова взяла телефон. Протяжный гудок летел через городские кварталы, спускался в пропасть подземки, щекотал вибрацией бедро дремлющей старушки. Лена терпеливо ждала, пока Агата Тихоновна очнется, судорожно задергает карман кофты, достанет телефон и нажмет заветную кнопочку.

— Да, да, Леночка, я в метро, плохо слышу, — кричала старушка, покрывая голосом шум вагона. — Я перезвоню.

В голове каша из мыслей, догадок и предчувствий. В этом случае выход один — очистить информационное пространство. Лена достала чистый лист. Начнем с конца, с самой нелепой версии. Написала на листе: «Сатанисты».

Телефон заиграл Вивальди.

— Леночка, что случилось? — голос у Агаты Тихоновны взволнованный. Или просто запыхавшийся.

— Нет, нет, ничего не случилось. Просто мы не договорили. Вы хотели мне что-то рассказать?

— Я?!

— Нет?!

— Не помню.

— Вы что-то сказали… Про сатанистов.

— Ааа… Это я просто предположила… Глупости, конечно… Просто в голову пришло…

— Вы что-то знаете про них?

— Нет, нет, просто… Просто крутилось в голове… Вот и брякнула.

— А почему вдруг крутилось? Просто так ничего не крутится. Вы где-то что-то слышали? Кто-то на кладбище говорил об этом?

— Нет, нет, не на кладбище…

— А где? Агата Тихоновна, пожалуйста, вспомните: где и что вы могли слышать о сатанистах.

— Господи, Леночка, вы меня пугаете… Дело не в кладбище, просто на днях одна девушка… студентка… она… Да ерунда все это.

— Не ерунда. Что девушка?.. Она что-то вам говорила про сатанистов.

— Да нет же. Она шла к репетитору, это мой знакомый, ученый, очень умный человек, много лет преподавал, имеет два высших образования, просто он странный немного, а она его сатанистом назвала.

Мимо. И эта ниточка ускользнула.

— Да, чего только не услышишь от нерадивых студентов в адрес преподавателей. Спасибо, Агата Тихоновна.

— Не за что, Леночка, я ведь ничем тебе не помогла, так ведь?

— Отрицательный результат — тоже результат.

Лена смяла лист и выбросила в урну.

Глава пятая

Астрологи и иже с ними, в общем, люди с сомнительной научной репутацией, утверждают, что имя напрямую влияет на судьбу человека, управляя его поступками и направляя во время принятия решений. Многие в это верят и списывают свои неудачи на неправильно выбранное для них родителями имя, утверждая, что «как корабль назовешь, так на нем и поплывешь». Как бы там ни было, но есть мнение психологов о том, что человек, часто соотнося себя с данным при рождении именем, программирует свое поведение, и это косвенно сказывается на его характере.

Агата Тихоновна ничего про мнение психологов не знала и в астрологию верила мало. Но то, что сыскной азарт в ней поселился после прочтения серии детективов Агаты Кристи, отрицать не могла.

Сон шел плохо. Она долго крутилась в постели, перебирая в уме события последних дней, задремала только под утро. Мерещилось что-то сумбурное, непонятное, неотчетливое. Она провалялась в кровати почти до восьми часов, хотя обычно вставала в полседьмого даже в выходной день, чем очень раздражала дочь.

К обеду напекла пирогов, сложила в корзинку и вышла на улицу. Ватные ноги не слушались, но сыщицкий запал подгонял. Дверь открыла сама Лидия. Увидев соседку, всплеснула руками.

— Подруженька моя ненаглядная! Заходи, заходи, чего на пороге стоять. — Приметив корзинку, вцепилась в нее и потянула на себя. — Давай кошелку, я помогу. В твоем возрасте тяжелое таскать нельзя.

— Она не тяжелая. Там пироги.

— Ох, и мастерица ты по пирогам, ох и кудесница, я твой именинный пирог никак забыть не могу. Рецептик дашь? Хотя тесто меня не любит. Сколько раз пробовала месить, не поднимается зараза. — Тараторила без остановки Моськина.

— Вот я тебе еще к чаю принесла.

— Ой, — Лидия прижала к груди кошелку. — Неужто всё мне?

— Тебе… Ну и сыну твоему. Давай, пока теплые, чайку попьем.

— А давай! — Лидия фамильярно обняла гостью. — Проходи на кухню. Я сейчас чайник поставлю.

Белый эмалированный чайник с красными маками на боку злобно шипел и фыркал носиком. Лидия бережно выкладывала на блюдо пирожки. Агата Тихоновна пыталась унять подступающую тошноту.

— Ну вот, — Моськина крутанула рычаг, подхватила вафельное полотенце и, обмотав его вокруг ручки, приподняла чайник над плитой. — Наливай заварку.

Агата Тихоновна послушно разлила темно-коричневую жидкость по чашкам.

— А Андрона чего не зовешь?

— Так нет его. — Лидия разлила кипяток и уселась напротив подруги.

— Ушел куда?

— В командировку уехал.

— В командировку? Он же вроде не работает?

— Да шут его знает. По своим каким-то делам научным. Он же краевед. Ездит, собирает какие-то материалы для книги. Он книгу пишет.

— Умный он у тебя.

— Это да. От этого и беды все.

— Почему?

— Завистники вокруг. Андрон ведь 13 языков знает. Переводами занимается, стихи сочиняет, книгу писать начал по этой… как его… кельтологии. Он даже диссертацию написал, только вот защитить не дали. Уволили.

— Да, вокруг одни завистники, это правда. — Агата Тихоновна брезгливо покосилась на чашку с чаем. — Лид, я у тебя спросить хотела… про прошлый раз…

— А что в прошлый раз?

— Ну, про куклу эту. Маша, которая. Вроде как он человек взрослый, а в куклы играет. Может, ему уже жениться пора, своих детей завести.

— Ой, — Лида прихлебнула кипятка и закашлялась. Агата Тихоновна с удовольствием забарабанила ей по спине. — Да не стучи ты так, спину проломишь, — Лидия вытерла губы рукавом халата. — Поздно уже ему жениться. А детей… Хотел он усыновить, вернее удочерить, да мы с отцом не разрешили.

— Как удочерить? Без жены?

— Вот и в соцзащите ему сказали, что одинокому мужчине не положено. Он к нам, типа, оформите на себя, а я буду ее растить.

— И?..

— Чего «и»? Нет, конечно! Куда нам еще ребенок в этой клетушке. Да и зачем? Я еще колебалась, а муж ни в какую. Поругались они тогда с отцом шибко.

— И что Андрон?

— Он психанул, сказал, что займется черной магией и будет входить в контакт с душами мертвых детей. Муж в ответ: занимайся, чем хочешь. Андрон дверью хлопнул и ушел. Всю ночь его не было. Я жутко расстроилась тогда, проплакала всю ночь.

— Так он что, черной магией занимается?

— Нет. Так он это… отца напугать. Наутро пришел, принес куклу, заперся в комнате и весь день не выходил.

— Эту? Машу?

— Нет. Маша уже после появилась. Ту он Снежаной назвал. Нас в комнату не пускал. Замок в дверь врезал и несколько дней там просидел, лишь иногда выходил куда-то. Я уж и не спрашивала, была рада, что он вернулся. Вот после скандала того он и увлекся куклами. Сам теперь их мастерит.

— Сам? А как? Из чего?

— Понятия не имею, он ведь много чего знает, как и что нужно. Что-то таскает к себе в комнату. Мне туда путь заказан. Я только готовое вижу. Он их выносит иногда на балкон, вроде как на прогулку, иногда за стол сажает с нами, когда обедаем. Ну, вроде как они его семья.

— Странно это. Ты не находишь?

— Может, и странно для кого-то, но у каждого свои увлечения. Ты вон пироги печешь, а он кукол мастерит. Ты чего чай-то не пьешь?

— Что-то плохо мне. Тошнит. У вас краской пахнет… или чем?

— Краской? Может, и краской. Я не чувствую. Вроде пирогами твоими.

«Спят усталые игрушки, книжки спят…» — слова детской песенки среди зловещих могил произвели на Гришу Бурочкина жутчайшее впечатление. И это на него, бомжа с десятилетним стажем. Кусок ржаного хлеба выпал из дрожащей руки. Может, показалось? Он всмотрелся в ночную пелену, из которой неслась песенка. Звуки были чуть слышными, но текст колыбельной Гриша знал хорошо, помнил с детства. По грязной потной коже побежали мурашки. Это были именно мурашки, а не чесоточный клещ, который мучил его последние полгода, к нему он давно привык и почти не замечал. Гриша перекрестился и, не поднимаясь, попятился на карачках к калитке ограждения.

— Пшшшрр, — зашелестело где-то совсем рядом, и над головой тенью промелькнула летучая мышь.

«Ты ей пожелай, баю-бай».

Гриша вскочил и, прошмыгнув калитку, засеменил прочь от наводящего ужас голоса. Прыти не хватало, ослабленные голодом и водкой ноги не слушались, пару раз он падал на колени, пытался ползти, снова подымался, снова падал, полз. Пока не услышал над ухом:

— А ну стой!

Команда прозвучала как «отбой воздушной тревоги». Быстрые шаги, и перед носом Бурочкина нарисовались два серых кроссовка фирмы «Ника». Гриша поднял глаза и заплакал.

— Не убивайте!

— Ты чего, дед? — Сергеев присел и заглянул в светящиеся страхом глаза. — Вставай, поедем в отделение.

Ужас в глазах сменился радостью.

— В отделение! — нутро Гриши Бурочкина возликовало. — Да-да, в отделение, — прожевал беззубым ртом. — Шкорее, отщюда, шкорее.

— Чего это ты так торопишься? — напарник Сергеева стрельнул в сторону сигарету и подошел к распластавшемуся по земле бомжу. Брезгливо поморщился. — На фиг он там нужен. Грязный весь, вонючий, еще заразу какую-нибудь притащит.

— Допросить надо.

— Так здесь и допросим.

— Не надо шдесь, не надо. — Гриша обхватил ноги Сергеева. — Жаберите меня отщюда, не брошайте.

— Э, дед, да ты, похоже, обоссался, — Вадим попытался высвободить ногу.

— Жаберите, жаберите.

— Да в чем дело? Что тебя так напугало?

— Там… Там… — Гриша тыкал трясущимся пальцем вглубь кладбища.

— Что там? Ты что-то видел? — Вадим присел, и запах мочи врезался в нос.

— Нет… Не видел… Шлышал.

— Что ты слышал, дед?

— Пешню.

— Да он пьяный… — напарник дернул Сергеева за плечо. — Ща он тебе наплетет. Песню он слышал.

— Подожди, Егор. Что-то здесь не то. — Вадим склонился ниже. — Ты откуда выполз?

— Вон оттуда… Я… Там у дуба могила… Я щидел, поминал, и шлышу голос… Щпят ушталые игрушки.

— Ага? — хохотнул Егор. — Спокойной ночи, мертвецы!

— Вот… Да… — Бурочкин захныкал.

— И что, красиво пел? — развеселился напарник.

— Тихо… Тихо так… И кращиво… Да… Как… Как…

— Пугачева?! — издевался напарник.

— Нет… Нет… Мущина…

— Киркоров!

— Погоди, Егор! — Сергеев высвободил ноги и отступил на шаг. — Побудь здесь с ним, а я прогуляюсь к дубу, посмотрю, кто там песни распевает.

Слабый шелест падающих с дуба листьев Сергеева не пугал. За период патрулирования бывали шорохи и пострашнее. А вот, чтоб мертвецы песни распевали, о таком он слышал впервые, но неподдельный ужас в глазах пьяного бомжа заставлял ему верить. Вадим остановился у оградки и прислушался. Нет, никаких звуков, хотя бы отдаленно напоминающих песню, не было. Обманул чертов бомж. Прав Егор, чего только пьяному не померещится. Но на всякий случай решил пройтись вдоль могил.

В полнолуние на кладбище достаточно светло, только старый дуб, не пожелавший расставаться с усохшей шевелюрой, — последнее пристанище теней. Чтобы выйти на тропинку, надо обогнуть развесистое дерево. Вадим опустил голову, чтоб не зацепить корявую ветку, шагнул и получил удар в лоб. Удар был несильный, похожий на затрещину, но на коже остался мокрый след. Вадим провел ладонью по лбу. Так и есть. Поднес руку к носу, понюхал. Запах слабый и неприятный. Оглянулся. Что-то круглое висело прямо перед ним. Тень, отбрасываемая листвой, не позволяла отчетливо разглядеть предмет. Ткнул пальцем. Шарик закачался. Стало не по себе. Он бы мог принять предмет за сгнивший плод, но ведь перед ним был дуб, точно дуб. Терпкий запах его листвы не спутаешь ни с каким плодовым деревом. Приглядевшись, он заметил точно такой же предмет всего в нескольких сантиметрах. Еще один кругляш так же болтался на ветке.

Хватит тайн. Сергеев достал телефон и включил фонарик. Яркий луч высветил шарик из женского капронового чулка, перевел луч — точно такой же висел рядом. И тут он вспомнил. Про мешочки говорили бомжи. Какой-то человек развешивает на кладбище мешочки. Они не поверили, посмеялись, и вот теперь ему воочию удалось убедиться в правдивости тех показаний.

— Слышишь? — уловило ухо слабый протяжный зов.

Нет. Ему не показалось. Прислушался. Звук был, но он тонул в пропасти ночи или еще чего-то.

— У меня есть… — послышалось снова, но дальше было не разобрать, Вадиму показалось, что голос говорил про… мультфильмы. Бред. Мертвецы тоже любят мультики? От этой мысли Вадиму стало смешно, и подступающий страх перед непонятным тут же улетучился. Он выключил фонарик и осторожно двинулся навстречу звуку.

Серая мгла ночи скрашивает оттенки и цвета. Неподвижное тело на могильном холмике и не заметишь, пройдешь мимо.

— Ты слышишь меня? — совершенно отчетливо произнесло тело.

— Слышу, слышу. — Вадим вышел из-за креста и пнул лежащего на земле человека.

— Что вы делали ночью на кладбище? — Кепка с фирменной блямбой лежала на столе и бесила Сергеева своей беспардонностью. Земляная пыль казалось расползалась по матовой поверхности стола невидимыми наночастицами, покрывая ее тончайшей оболочкой тлена.

— Я ученый, — мужчина погладил плешивое темечко, затем окладистую бородку. Соль с перцем, так бы назвал подобное оволосение владеющий красивым слогом писатель. — Некрополист. Пишу книгу по некрополистике.

— Где? На могиле?

— Можно и так сказать. Вы что-нибудь знаете о том, как пишутся книги? Думаете, за столом, за пишущей машинкой? Нет, молодой человек. Научную книгу пишут, проводя исследования.

— И какие исследования вы проводили, лежа на земле?

— Я общался с духом умершего.

— И как? Дух вам ответил?

— Вы зря иронизируете. Дело в том, что я специалист по кельтологии, я изучаю кельтскую культуру. Так общались с умершими друиды.

— Как так?

— Они спали на могилах. Кстати, такая же традиция была и у наших соотечественников. В частности, древние якуты… Я изучал культуру народов Сибири.

— И давно вы этим занимаетесь?

— Около 20 лет. Все эти годы я собирал информацию, хотел выяснить, духи это приходят или бесы.

— И как? Выяснили?

— Да. Я убедился, что это духи.

— Вы пели песни. Зачем?

— Пытался установить контакт. Я всегда так делаю. Пою, разговариваю, призываю…

— А сегодня кто-нибудь вам ответил на призывы?

— Я не успел… Вы помешали.

— Это вы развешиваете на деревьях мешочки?

— Да, я.

— Зачем?

— Привлекаю птиц. Они помогают мне наладить контакт с умершими.

— Помимо того, что вы лежали на могилах, какие-либо действия, нарушающие целостность захоронения, вы производили?

— О чем вы говорите?

— Я говорю о разорении могил, о порче надгробий и памятников.

— Нет, что вы, зачем мне их портить. Мертвые могут обидеться и больше не выйти на контакт.

— Может быть, вы видели, как это делают другие? Не замечали ли вы кого-нибудь, кто глумился над захоронениями?

— Нет.

Глава шестая

Непонимание похоже на сгусток утреннего тумана. Целый день ты стараешься сосредоточиться, разложить все в сознании по полочкам, чтобы получить хоть какую-нибудь ясность, но тщетно. Никакого понимания нет. Котов и Ревин разводят руками. Собранная информация, а ее не так и много, не дала ничего нового. Только к концу дня стали известны результаты экспертизы по детям Мамойко. Первый ребенок умер от асфиксии, но чем она была вызвана, установить не удалось, так как тело успело частично разложиться, во втором случае поставлен диагноз «воспаление сердечной мышцы». По этому факту начато расследование в отношении врача-педиатра Штутсель Амалии Эдуардовны и патологоанатома Проскурникова Антона Леонидовича. Но все это не дает ясности в отношении Регины Мамойко. Какова ее причастность к этому делу.

Лена вышла из Следственного комитета и направилась к метро. Подходя к станции, она привычно покосилась в сторону выступа, где когда-то встретила несчастную женщину на костылях с букетом ромашек. Она все еще надеялась увидеть ее снова. Но было похоже на то, что грязная нищенка окончательно выжила соперницу. Место оказалось хлебным. Сейчас она сидела на голом асфальте, прислонившись к выступу, и, слюнявя грязные пальцы, пересчитывала выручку дня. Вокруг нее бегал тощий нечесаный пацанчик лет семи и, шмыгая соплями, канючил:

— Ну дай мне, дай мне.

Нищенка грязно ругалась и отмахивалась от мальчишки, как от надоедливой мухи, задевая локтем огромную тряпичную сумку.

Наблюдая эту картину, Лена замедлила шаг.

Наконец, досчитав мятые купюры, нищенка отделила одну и протянула мальчишке. Тот, схватив сторублевку, подпрыгнул от счастья и вмиг исчез. Нищенка, свернув деньги, запихнула их в вырез кофты, подбросила руками груди и приподнялась. Одной рукой она хватанула ручку сумки и дернула на себя. Из пустого зева торбы вывалился сверток. Клетчатое одеяло распахнулось, и Лена увидела личико ребенка. Совсем маленького. Глаза младенца были открыты, но лицо казалось неживым. Лена бросилась к свертку и схватила его быстрей, чем успела опомниться нищенка.

— А ну, дай сюда, — завопила побирушка и вцепилась в кулек с ребенком. — Мое!

— Стоять! — закричала Лена, прижимая к себе сверток. — Следственный отдел, вы арестованы.

Последняя фраза откинула нищенку на три шага. Она похлопала округлившимися глазами и припустила прочь, бросив и ребенка, и пустую тряпичную сумку.

На мгновение Лена замерла, не зная, как поступить. Бежать за нищенкой, да еще со свертком в руках, не имело смысла. Она посмотрела на ребенка и остолбенела. Это была не кукла, совершенно точно не кукла. С воскового лица на нее смотрели два не кукольных человеческих глаза. Но глаза, как и все остальное в этом ребенке, были не живым, и не мертвым, а замершим, остановившимся во времени. Она почувствовала, как сначала подкосились ноги, потом закружилась голова, и, понимая, что теряет сознание, сильней прижала к себе одеяло с детской мумией.

— Пей давай, — Вадим приблизил кружку с чаем к ее губам.

— Да не хочу я. Нормально всё со мной. С чего вдруг постельный режим?

— А это тебе за то, что ты меня продержала на нем аж две недели.

— Мстишь?

— Мщу!

— Не буду, и вообще, зачем мне выходной? Подумаешь, обморок? Может, еще и врача вызовешь?

— Уже вызвал.

— Что?!

— Успокойся, врач свой. Я попросил Макса с тобой поговорить. Всё-таки он психиатр.

— Ты что, меня уже в психически нестабильные записал?

— Лен, ну тебе не помешает его помощь. Правда.

— Нет! Я не хочу с ним разговаривать. И вообще, прекрати злоупотреблять дружбой.

— Я и не злоупотребляю, он не высказал недовольства.

— Не высказал — не значит, что он его не испытывает. В прошлый раз он был смурной и почти не разговаривал. Все это следствие твоей настырности и беспардонности.

— Не думаю. Может, у человека быть просто плохое настроение? С женой, например, поругался.

— Ну и чем мне может помочь человек, который не в состоянии справиться со своим плохим настроением, да еще и с женой ругается.

— Это я так, только предположил, мало ли. Признаюсь, я Макса в плохом настроении никогда не видел. Он всегда спокоен и уравновешен, да и в прошлый раз… Думаю, тебе показалось.

— Всё, звони ему, скажи, что я обошлась без его помощи.

— Поздно, он уже выехал.

«Друуу…» — прогудел дверной звонок.

— Гад! — Лена выдернула из-под спины подушку, размахнулась и шлепнула ею Сергеева по голове.

— Ты мне еще спасибо скажешь. — Вадим поспешил в коридор.

Лена перекатилась на край кровати и, вытянув шею, глянула на себя в настенное зеркало.

Катастрофа!

Пригладила рыжую лохматость, облизала губы.

— Ну вы поговорите, а я пока Татошку выгуляю. — Вадим подтолкнул друга в комнату и, подхватив поводок и собаку, вышел.

— Привет! — Макс осмотрелся. Из мест для «присесть» только кровать и компьютерное кресло. Выбрал кресло.

— Макс, мне очень жаль, но Вадим совершенно напрасно тебя вызвал. Со мной всё хорошо и нет оснований…

— Я и без него вижу… Видел… Тебя что-то беспокоит. Вадим мне рассказал о том случае, когда на тебя напал маньяк в парке.

— Вот болтун! Ну да, было такое. Но было давно, я прошла курс реабилитации, со мной работали психологи. Я полностью восстановилась, иначе меня бы просто не допустили к работе.

— Однако ты потеряла сознание…

— Господи! Ну и что? Просто я… Этот ребенок… Или не ребенок… Я не знаю, что это…

— Значит, тема детей и есть спусковой крючок?

— Наверное… Да… При нападении я потеряла ребенка… И… Еще… Врачи сказали, что детей у меня больше не будет… Это меня беспокоит… Беспокоило… Какое-то время… — Лена замолчала и отвернулась. Все-таки ему удалось ее разговорить. Зачем? Она так далеко затолкала в себя эту тему. Но каждый раз, будто специально наталкивалась на нее. И в работе, и в жизни.

— А ты хочешь ребенка? Хочешь обычной семейной жизни?

— Не знаю? Скорее нет. Обычная семейная жизнь домохозяйки меня мало привлекает. Вообще не привлекает. Мне нравится моя работа. Но ведь так надо.

— Кому?

— Не знаю. Всем… Родителям моим, Вадиму… Наверное.

— Но это твоя жизнь. Отпусти ситуацию, живи так, как хочется тебе. Ребенок — это промысел Божий. Скорее всего, ты сама к нему не готова. И если когда-нибудь случится так, что ты захочешь ребенка для себя, а не для Вадима или родителей, и тем более не потому, что пора и надо, то он у тебя появится. Просто отпусти ситуацию.

Ей стало легче. Будто комок боли, что сидел в недрах ее организма, вдруг рассосался. Удивительно. Ничего нового он ей не сказал. Может, значение имеет то, как он это сказал. Уверенность в голосе и взгляд, понимающий и нежный. Взгляд проникал в душу, в сердце. Наверное, все пациенты хотя бы ненадолго влюбляются в своих психотерапевтов. Это понятно, это нормально. Трудно не проникнуться симпатией к человеку, который проявляет к тебе участие. Это ответная реакция, благодарность, и ей тоже не удалось ее избежать.

Их взгляды переплелись. Пауза не тяготила, наоборот, сближала, притягивала, соединяла. На какой-то миг они стали единым целым.

Дверь хлопнула. Лена вздрогнула и покраснела.

— Спасибо.

— Не за что. — Макс, оттолкнувшись ногой, откатил кресло к окну.

— Ну как? Жить будет? — Вадим провел ладонью по мокрым волосам и сел на кровать. — Там дождь пошел.

— Будет. Долго и счастливо. А дождь — это хорошо. Дождь очищает.

— Как сказать. Мне сегодня снова в ночь на кладбище дежурить. Кстати, что ты скажешь про этого ученого?

— Типичный шизофреник. С учеными такое бывает. Погружаются в науку с фанатичным рвением и выпадают из реальности. Среди них хватает индивидов с подвижной психикой.

— А что за ученый? — Лена сердито посмотрела на Вадима.

— Да попался один… На кладбище.

— Когда? Почему мне не рассказал?

— Я хотел, не успел, ты же в обморок упала, я и забыл про все, да и в таком состоянии пугать тебя не хотелось…

— В каком еще состоянии? Рассказывай немедленно, вы кого-то поймали?

— Да там тухляк. Не наш фигурант.

— Вадим!

— Ну ладно, ладно, не злись. Задержали ночью чудика одного, который лежал на могиле и распевал песни.

— Песни?! Зачем?

— Как он утверждает — устанавливал контакт с мертвыми.

— Для чего?!

— Он ученый, понимаешь? Некрополист, проводит исследования. Мы проверили, не врет, всё действительно так и есть. Оказывается, есть такая профессия — разговаривать с трупами. — Вадим рассмеялся. — Встречал я чокнутых, но такого впервые.

— Тогда почему чокнутый?

— Ну а как еще это расценить? Мешочки, помнишь, я тебе рассказывал… он развешивал. Птиц кормил. Мы их вскрыли… Знаешь, что там оказалось?

— Что?

— Соль и сода.

— Я тут с вами сам скоро сознание потеряю. — Орешкин открыл ящик стола и смахнул в него коробку с лекарством. Внешне начальник казался спокойным, вероятно, лекарство уже начало действовать. — Волков, рассказывай, что там с этим ребенком.

— Это не ребенок, это чучело.

— Что?! Какое еще чучело? Что ты городишь?

— Попробую объяснить. Проведенный углубленный анализ показал, что на самом деле это мумия младенца. Бальзамирование, между прочим, проведено на высочайшем уровне, так что сразу и не поймешь, живой ребенок или мертвый. Труп девочки, возраст приблизительно полтора месяца. Конечности — руки, ноги — целы, а вот остальное… — Волков поджал к носу губы.

— Ну, чего замолчал?

— Да вот думаю, может, Рязанцевой лучше выйти, а то как бы она опять в бессознанку не ушла.

Орешкин вопросительно посмотрел на Рязанцеву.

— Что скажете, Елена Аркадьевна? В состоянии вы дальше работать или, может, вас в бессрочный отпуск?.. Подлечить нервишки, так сказать.

— Не надо. Со мной всё хорошо. Я была на приеме у психотерапевта, и он подтвердил мою стрессоустойчивость. Если надо, могу принести справку.

— Ладно, поверим на слово. Давай, Волков, продолжай. Что там такого страшного ты обнаружил?

— Дело в том, что у ребенка отсутствуют внутренние органы. Вместо них… — Волков замолчал, почесал грудь, скривил тонкие губы и полез в папку. — Я сделал фотографии того, что находилось внутри тела. Смотрите сами. — Положил на стол перед Орешкиным стопку снимков.

Редко когда можно было наблюдать на лице начальника такую смену самых разных эмоций. Изначальные уверенность и спокойствие сменились сначала удивлением и непониманием, затем ужасом и паникой. Орешкин дернул ящик стола, вынул коробку с лекарством.

— Что… Что это? — Орешкин, пытаясь одной рукой вскрыть коробочку, другой оттолкнул фотографии.

Котов подгреб снимки к себе. Долго всматривался.

— Сердце? Игрушечное сердце?

— Это мыло. Мыло в форме сердца. Я обнаружил его в тряпье, которым была набита брюшная полость. Черепная коробка спилена. Внутреннее содержимое заменено на клубок из женских капроновых чулок. Затем склеено клеем «Момент».

Посмотрев на Рязанцеву, Котов протянул фотографии Ревину. Глаза Ревина словно примерзли к снимкам, а на щеках задвигались желваки.

— Сюрреализм какой-то. Лена, тебе и правда…

— Хватит меня оберегать. — Она выдернула из рук опера фотографии и медленно перелистала их.

— М-да… Вы знаете, я не пью, но сейчас захотелось напиться. — Ревин стукнул кулаком по столу. — Сегодня же вечером напьюсь.

— Еще чего! — Орешкин затолкал таблетки обратно в пузырек. — Я тебе напьюсь. Нам тут хлебать — не расхлебать. Один труп пропал, другой с неба свалился. А он напьется. Может быть, я сам бы напился с удовольствием.

— Вам нельзя…

— Вот именно. Мне нельзя, и вам не ам.

— Надо устроить облаву на нищих. — Лена сложила фотографии в папку. — Эта разветвленная сеть — единая братия, разбросанная по городу. Ясно, что наша нищенка больше у метро не появится. Надо брать всех подряд. Они там все друг друга знают.

— Думаешь, выдадут?

— Наверняка. У них там конкуренция. Это профессиональные побирушки. И у них там как в любом коллективе — зависть, интриги…

— Расследования, — хохотнул Волков. — Прям как у нас.

— Можно установить причину смерти ребенка? — Лена холодно посмотрела на улыбающегося судмедэксперта.

— Видимых причин нет. Никаких повреждений на теле не имеется, а так как внутренности изъяты, то… — Волков развел костлявыми руками.

— А можно определить, хотя бы приблизительно, когда ребенок умер?

— Судя по кожным покровам, мумификации тело подверглось почти сразу после смерти, но сколько точно прошло времени с тех пор, установить довольно сложно, могу предположить, что несколько месяцев.

— А точнее?

— До полугода, не больше. Свежачок, Рязанцева, сечешь?

— Сделай снимок лица крупным планом.

— Оно есть у меня. — Волков достал еще один конверт, вывалил на стол снимки. — Вот тело полностью, вот вскрытое, а вот и лицо, как ты просила…

— Ну что, будем заводить новое дело? — Начальник смахнул лекарство в стол.

— Давайте подождем до обеда. Я вызову Мамойко. Хочу показать ему эти снимки. Может оказаться, что дело как раз старое.

— Вы что ж, думаете, это наш пропавший труп?

— А вдруг! — закивал головой Ревин.

— Ну… Такое совпадение маловероятно.

— Владимир Михайлович, вы не хуже меня знаете, что в нашем деле это не так уж маловероятно. Мир криминала уже, чем мир вообще, и вероятность случайного совпадения возрастает в несколько раз, а может, и не случайного.

— Не так уж часто у нас детские трупы в сводках фигурируют, — поддержал Котов.

— Ну если так, то должен признать, что у вас выдающееся сыщицкое чутье. Так что с нищенской мафией? Облаву будем проводить или подождем?

— Будем, и чем скорей, тем лучше. В рамках дела Регины Мамойко.

Ей было жаль его. Она смотрела на содрогающуюся от рыданий спину и кусала губы. Узнал. Ничего не сказал, даже не кивнул, только весь сжался так, что стал похож на высушенную грушу. Затрясся, уронив голову в ковш ладоней. Сначала тихо, потом с редкими всхлипами и, наконец, громко, горько, взахлеб.

Она не торопила его. Ждала. В трещине губы появилось кровавое пятнышко. Слизнула. Раны всегда с солью, что физические, что душевные.

Когда Василий Мамойко успокоился и утер рукавом толстовки глаза, она пододвинула к нему листок.

— Это надо подписать… Если вы узнали… Вы узнали?

Мужчина кивнул опущенной головой и потянулся за ручкой.

— А где вы ее нашли?

— У одной попрошайки.

Мамойко, не читая текст протокола, вывел ручкой короткую загогулину из буквы М и снова посмотрел на фото.

— Как живая… — печально улыбнулся. — Доченька моя.

Нет. Она не могла рассказать ему всей правды: о том, что было обнаружено в теле его дочери, что вообще это было за тело. Похоже, он и не понял что перед ним.

— К сожалению, экспертиза не позволяет нам определить настоящую причину смерти, и мы так и не узнаем, причастна ли к ней ваша жена.

Он кивнул. Спокойно, безучастно, будто ему теперь было все равно.

— Я могу идти?

— Да. — Лена протянула пропуск.

— Давно надо было. — Котов поморщился. Сезонная аллергия, с которой он научился справляться антигистаминами, внезапно обострилась из-за «коробочников». Так он называл задержанных во время облавы попрошаек. — Нет ничего ужаснее таких «мадонн с младенцами». Только представьте, как эксплуатируются эти живые «стимуляторы жалости». Их таскают по душным вагонам или весь день держат на улице и в жару, и в дождь, и в мороз. Накачивают, чтоб не мешали «работать», наркотиками или снотворным. Не мудрено, что дети в таких условиях долго на этом свете не задерживаются. Я бы вешал таких матерей. Мне их не жаль.

— Да какие они матери? Это же не их дети. Лично я этой Гертруде не верю. Ты, Лен, что думаешь?

— Не знаю, что и думать. Если правда то, что она говорит, и ребенка ей принес цыганенок, то где он его взял? Семилетний ребенок сам выкопать тело из могилы не мог, тем более мумифицировать его. Гипотетически сама или с чьей-то помощью Гертруда выкопать могла, но я сомневаюсь. Что за морока? Они промышляют кражами детей. Конечно, сейчас родители стали более бдительными, просто так детей на улицах в колясках не оставляют, хотя случаи пропажи нет-нет да и появляются в сводках. Я думаю, она не врет, мальчик вполне мог тело у кого-то выкрасть и ей принести. Вопрос — у кого? Так обработать тело мог только человек, владеющий подобной техникой. Специалист. — Лена задумалась. — А как называют людей, которые мумифицируют тела?

— Мумификатор, — подсказал Ревин.

— Это что, специальность такая? Профессия? Этому где-то учат?

— Ты удивишься, но в древнем Египте это была довольно почетная роль. Я тут специально почитал. Их называли «мастерами таинства». Так как для процедуры бальзамирования требовались знания анатомии, химии и всяких других наук, то, как правило, это был человек высокообразованный, ученый. Таких немного, можно сказать, штучный экземпляр в то время.

— Зато теперь куда ни ткни — одни ученые и эксперты. — Половица под ногой издала протяжный стон, и Лена замерла. — Волков! Мне нужен Волков! Срочно! — Посмотрела на часы. — Надеюсь, он еще в морге.

— Вот я, Лен, тоже все время надеюсь, что он в морге, — Котов, поддерживаемый ухмылкой друга, от души рассмеялся.

— Я в морг… — засуетилась Рязанцева, хватая со стола телефон.

— А мы? — в один голос спросили оперативники, и в тот же миг дверь распахнулась.

На пороге стоял Орешкин.

— Поймали вашего Яшку.

— Ух ты! А это у тебя чо? — Яшка горящими глазами уставился на китайского болванчика.

— Это волшебник. Китайский. Он исполняет желания. Если загадать и погладить его по голове…

— Из золота? — перебил цыганенок.

Лена толкнула голову китайчонка, и толстый дядька согласительно закивал.

— Если ты расскажешь мне правду, я тебе его подарю.

— Да ну! — Яшка подпрыгнул на стуле и протянул грязный обломанный ноготь к статуэтке. Пошкрябал. Посмотрел на ноготь. — А не врешь?

— Даю честное слово.

Яшка вскинул кучерявую голову и, хитро прищурившись, посмотрел ей в глаза.

— У нас говорят: зуб даю.

— Хорошо. Зуб даю. — Пододвинула статуэтку к краю стола, поближе к цыганенку.

— Ну ладно, — процедил Яшка. — Чо рассказать?

Лена вынула из папки фото мумифицированной Сонечки и повернула к мальчику.

— Узнаешь?

Яшка взял снимок в руки, склонил голову то к одному плечу, то к другому, безразлично посмотрел.

— Ну?..

— Ты Гертруде принес эту… девочку?

— Какой еще Гертруде?

— Той, с которой ты у метро попрошайничал.

— Аааа… Вы про Геру-мегеру, — Яшка почесал кудрявый затылок. — Ну я.

— А у кого украл?

— Я не крал, вот те крест! — цыганенок размашисто перекрестился слева направо. — Врет она. Я не хотел… Я нашел.

— Нашел? Где?

— На кладбище!

— Так, — Лена почувствовала уже знакомый трепет. — Что ты делал на кладбище?

— Ну это… конфеты ел, печенья, а чо? Нельзя? Там их специально оставляют.

— Можно… конфеты можно и печенья. Нельзя только могилы портить.

— А я не портил! Пусть Герка не врет. Зачем мне их портить?

— Зачем ты таблички краской забрызгивал?

— Я не забрызгивал, пусть она не врет, — всхлипнул Яшка и расстроенно посмотрел на китайчонка.

— Ладно, ладно… Я тебе верю. Но могилы раскапывал?

— Чо?! — Яшка вскочил. — Шоп я?!

— Откуда у тебя ребенок?

— Какой еще ребенок?! — завизжал пацан.

— Вот этот! — Лена ткнула пальцем в фотографию.

— Это кукла, я ее нашел. Там… на кладбище… в завале… — визгливый голос резал ухо.

— Сядь! — скомандовала Лена. — Рассказывай, что за завал. Где находится и как ты обнаружил там куклу. Рассказывай честно и подробно.

— Я честно говорю. Я собирал печенья, а тут дождь начался, я решил укрыться, неподалеку увидел свалку из спиленных веток и разного мусора. Решил подлезть. Поднял ветку, а там проход, я зашел, сел. Там как в шалаше. Смотрю, ковер какой-то, хотел подстелить, дернул… вывалилась кукла, я сразу сообразил, что можно Герке толкануть, кукла-то хорошая, почти как настоящий ребенок. Я ее Герке за сто рублёв и…

— Завал показать сможешь?

— Могу, а чо не показать? — Яшка покосился на китайчонка.

— Ладно, бери.

Подарок Сергеева с космической скоростью перекочевал в руки цыганенка. Китайский болванчик, сулящий удачу и исполнение желаний, осуждающе покачал на прощание головой.

— Что у тебя за привычка, Рязанцева, напрягать людей в конце рабочего дня, да еще и в пятницу? — Волков зафутболил носком кроссовка камень и попал в задник ботинка Котова.

— Не ной, Волков, у тебя здесь все свои.

— Ты в составе следственной бригады, — напомнила Рязанцева. — Надо осмотреть место, вдруг там остались улики.

— С каких это пор ты стала цыганам верить? Он тебе наврал с три короба, а ты и повелась. — Волков покосился на Яшку. Мальчик, насупившись, шел рядом, прижимая к груди китайского болванчика. — Еще и статуэтку у тебя спер.

— Я не спер.

— Он не спер. Я ему подарила…

— Ага, подарила. — Волков скорчил Яшке гримасу. — Ты значение слова «выцыганил» знаешь и откуда оно пошло?

— Не знаю и знать не хочу.

— Смотри, Волков, сглазит тебя мальчонка…

— Вот оно… — Яшка резко выбросил руку вперед, указывая на кучу мусора.

— Ну, что я сказал, — Волков щелкнул цыганенка по лбу. — На помойку привел.

Яшка изловчился и пнул в ответ обидчика ногой. Попал по икре.

— Ах ты, гаденыш! — взвыл Волков.

— Хватит! — Лена прикрыла собой пацаненка. — Это то место? Ты уверен?

— Да, — Яшка обошел кучу и потянул ветку, закрывающую лаз.

Внутри шалаша тесно и темно. Первый пролез Котов, за ним Ревин. Остальные ждали своей очереди снаружи.

В свете фонарика можно было разглядеть разный мусор. Тряпки, бумагу, картон, куски, обрывки, обломки.

Ревин присел, что-то перевернул.

— Что там? — Лена просунула голову в сумеречную полость.

— Мусор, — ответил Котов.

— Не совсем, — Ревин подхватил с земли металлическую пластину. — Ану подсвети. — Котов направил луч и присвистнул. — Похоже, табличка. Так и есть. Это сбитая с надгробия табличка. А вот еще кое-что. — Поднял с земли металлическую колбу. — Баллончик. С краской. — Встряхнул. — Вернее, здесь она когда-то была, баллончик пустой.

— Ты руками не лапай, — согнувшись в три погибели, Волков влез в полость. Длинное тело сложилось почти пополам. — Пусть кто-нибудь выйдет, тут троим тесно.

— Олег, Виктор, выходите! — скомандовала Рязанцева и, дождавшись, когда оперативники выйдут, нырнула в лаз сама.

— Фонарик захвати! — буркнул Волков.

Это было укрытие. Специально сооруженное и хорошо законспирированное. Кому придет в голову искать лежбище в чреве сваленных в кучу отбросов? Тошнотворный запах мутил сознание. Лена развязала шейный платок и прикрыла им нос. Волков, натянув перчатки, укладывал улики в прозрачные пакеты. Табличку, баллончик.

Лена медленно обвела лучом помещение.

— Надо все собрать.

— Что значит все? Весь этот хлам?

— Да.

— Зачем? На баллончике наверняка есть отпечатки, на тряпках их нет.

— Зато может быть что-то… следы… Пятна продуктов, которыми он бальзамировал тело.

— Не, Рязанцева, здесь он вряд ли этим занимался. Сама посмотри, это нереально.

— Но тело было здесь.

— Наверное, он здесь его прятал.

— Или хоронил? Что, если это не лаборатория, а мавзолей?

— Вот уж это я не знаю. Шизофреники больше по твоей части. Ты с ними на одной волне, — хохотнул Волков. — А так-то да, очень на то похоже.

— Так! Собирай весь мусор. Понял? Я сказала. И на экспертизу.

— Что, прямо весь? — Волков пнул груду тряпок. Что-то круглое выкатилось и остановилось у ног Рязанцевой.

Лена присела.

— Дай перчатки.

Круглый капроновый мешочек похрустывал при нажатии.

Лена порылась в тряпках и достала еще один точно такой же мешочек. Протянула Волкову.

— Посмотри, что в них.

Капроновый, скрепленный бечевкой шарик легко развязался. Волков всунул в него костлявые пальцы и извлек немного белого порошка, потер пальцы.

— Точно сказать не могу, но похоже на соду.

— Посмотри во втором.

Содержимое второго мешочка немного отличалось, но для Лены оно уже не было загадкой.

Глава седьмая

Вот и сплелись ниточки в узор. Осталось только узелок затянуть. Но не было понимания — зачем? Зачем ученый человек выкопал тело Сонечки Мамойко и зачем мумифицировал его?

— Может, это все-таки ритуал такой сатанинский? — предположил Сергеев.

— Надо было взять у него отпечатки. Как же так, Вадим? Вы просто поверили ему на слово?

— Не просто, Лен. Мы проверили все эти его регалии и получили официальное подтверждение. Да, ученый, да, некрополист и краевед. Довольно известная личность среди научных кругов. Занимается изучением и описанием кладбищ как источника артефактов.

— А мешочки? Вас совершенно не удивило, что человек кормит птиц солью и содой?

— Удивило. С ним Макс побеседовал, сказал, что типичный шизофреник, мы и отпустили. Что мы должны были ему предъявить? Обвинение, что он всякой ерундой птиц кормит?

— Соль и сода используются при мумифицировании тела.

— А я откуда знал? Ничего про мумию тогда известно не было.

— Ладно, я тоже не знала. Волков просветил. Но вот отпечатки снять надо было, хотя бы неофициально.

— Лен, ну что ты переживаешь? Сейчас возьмем этого сатаниста-некрополиста и проверим. Адрес его у нас есть, с санкцией на обыск, думаю, проблем не будет.

Лена снова просмотрела протокол допроса. Нет, не полный узор, чего-то в нем не хватает. Перевернула лист.

— Это что? Его адрес?

— Ну да.

— Тимирязева, 6? Это же… — Лена достала телефон и набрала номер Агаты Тихоновны.

— Леночка, как хорошо, что ты позвонила. Я все стеснялась… Сама хотела… Но сомневалась… Тут такое дело. Не знаю, как сказать…

— Подождите, Агата Тихоновна, помните, вы мне рассказывали про вашего знакомого… ученого… Ну вы еще его сатанистом назвали.

— Это не я, это студентка, но как странно, что ты о нем вспомнила, именно про него я и хотела тебе рассказать.

— Да? И что именно?

— Я не знаю, как это объяснить, но это ненормальное что-то, что-то ужасное. Я вот сейчас смотрю на их балкон… А оттуда на меня, не мигая, смотрят десятки живых детских глаз…

Она узнала его сразу. Человек из метро. Сейчас он был без кепки, широкая полосатая рубаха, похожая на верхнюю часть пижамы, тренировочные брюки. Всё другое, и только лицо… Обыкновенное, ничем не примечательное. Лицо доброго дядечки, мирного прохожего, приветливого соседа. Таких миллионы. Проходящих мимо, живущих поблизости, прижимающихся в тесном вагоне метро. Она вспомнила его мгновенно. И тот запах, что от него исходил. Этот запах наполнял квартиру, концентрировался в комнате, в той самой, где совершал свои чудовищные таинства Андрон Моськин.

— Двадцать шесть. — Таким лицо Олега Ревина Лена видела впервые. Всегда с приятным нежным румянцем, сейчас оно было серым. Впрочем, таким же было и лицо Виктора Котова, и Вадима Сергеева. Даже циничный Волков на этот раз был серьезен и хмур. Она разглядывала их лица долго и внимательно, боясь оторвать взгляд, боясь перевести его и увидеть восковые личики мумий, детских мумий самых разных возрастов, которыми была забита комната.

— И на балконе еще пять. — Котов подошел к Волкову. — Игорь, сигареты есть?

— Есть, — Волков вынул пачку, и к ней потянулись руки.

Они стояли и молча курили. Все, кроме Лены и сидящего за столом краеведа Моськина. Такое было впервые, никто из следственной бригады, кроме Волкова, не курил, тем более в комнате, тем более в присутствии Рязанцевой. Но сейчас запах никотина, который она не переносила, даже для нее казался спасительным. Она вдыхала его глубокими глотками и не могла надышаться. Она так и не решилась взглянуть на страшную коллекцию «кукол», сидела, потупив глаза, но периферийное зрение все равно улавливало детали ужасной картины.

— Ребят, вынесите их поскорей отсюда, только накройте чем-нибудь. Вадим, там внизу Агата Тихоновна ждет. Сделай так, чтоб она это не видела, у нее сердце уже слабенькое. Отведи ее домой… Если получится.

— Хорошо. — Вадим резко повернулся, чтобы проскочить в дверь, и задел стул, на котором сидела большая кукла в кружевном белом платье, к ее голове был приколот венок с кусочком фатина. Кукла накренилась, и тишину комнаты прорезал детский голосок «Я люблю тебя». От услышанного Сергеева качнуло в сторону, и ужас исказил лицо.

— Не трогайте ее. — Моськин подлетел к кукле, сгреб, прижал к груди. — Снежана — моя невеста.

— Твою мать! — не выдержал Котов и, схватив Моськина за плечо, попробовал отнять куклу.

«Я хочу спать», — раздалось из неподвижных губ. Котов отдернул руку.

Только сейчас стало заметно, что из задрапированной кружевной материей спины торчит ручка.

— Что это?!

— Это фонограф, — Моськин усадил куклу обратно на стул. — Вы знаете, какого труда мне стоило его раздобыть. Но я нашел. Нашел для моей любимой. Мне дорого обошлась эта безделушка. — Любовно погладил бледную щечку. — Она принадлежала другой… Другой… Кукла Эдисона… Это такая редкость… Я нашел у коллекционера… В ужасном состоянии. Разобрал… Починил. И Снежана стала говорить.

— Они все, что ли, говорят? — Ревин поежился.

— Не все. Галя, Оля и Тамара. Наташе я вшил в живот механизм от музыкальной шкатулки. А Марине — от плюшевого медведя. Я его на помойке нашел. Поэтому Марина рычит. Она сердится.

— Всё! Я больше не могу, — Лена встала и двинулась к двери. — Вадим, бери его, допрошу в отделении, не могу здесь. Ребят… — Не поворачиваясь. — Думаю, вы и без меня справитесь.

— Одно время я занимался историей русской народной куклы, мне очень близка эта тема. Моя мать, пока не вышла на пенсию, работала парикмахером. У нее остались инструменты, и однажды мне захотелось смастерить куклу, чтобы делать ей прически. В то время я уже увлекался кельтологией и часто ходил на кладбище в поисках контакта с мертвыми. Как-то я наткнулся на неприметную могилу девочки. Решил ее раскопать. У меня была стамеска. Ею разрыл землю в изголовье до гроба и выдолбил отверстие в крышке, через него вытащил тело. Но оно было в плохом состоянии, сильно разложилось, все в личинках. У девочки были длинные волосы. И тогда я решил ее мумифицировать. Я кое-что в этом понимаю. Чтобы правильно всё сделать, нужны соль и сода в определенных пропорциях. Я перенес тело в отдаленный угол кладбища и забросал ветками. Купил в магазине всё, что нужно, на помойке нашел старые капроновые чулки, сделал из них мешочки и насыпал туда соль и соду. Потом привязал к останкам и менял раз в неделю. Влажные сушил тут же, подвешивая на деревья. Влага крайне пагубно влияет на процесс мумификации, поэтому от дождя я накрыл тело целлофаном. Уже после, обмотав одеялом, перенес его в рюкзаке домой. В течение нескольких дней я его восстанавливал. Набил внутрь тряпки, положил женские прокладки, затем зашил тело нитками и сделал на лицо восковую маску. Я наплавлял воск со свечек на лицо, а потом покрыл его лаком для ногтей. Ночью я укладывал ее к себе в постель, рассказывал сказки, пел песни. Она была первой, потом появились другие. Я экспериментировал, не всегда получалось удачно. Вере вместо глаз я пришил пуговицы, но она пугала меня, и я её отнес обратно на кладбище, прикопал в могиле какой-то старухи. Еще я отправлял тех, кто не слушался. Последняя девочка всё время кричала, она была совсем маленькая, мне пришлось вернуть её духам.

Лена переглянулась с операми. Не оставалось сомнений, что Моськин говорил о Сонечке Мамойко.

— Вы хоть осознавали, что совершаете преступное деяние?

— Я не думал об этом. Что в этом преступного? Мне жаль детей. К сожалению, у нас запрещено клонирование, но когда-нибудь его разрешат. Я всего лишь хотел, чтобы для будущего был какой-то материал. Хотел подарить этим детям вторую жизнь.

— А как же родители детей? Вы о них подумали? — Она отклонялась от протокола. Эти вопросы для следствия никакой роли не играли, но ей было важно понять, что происходило в душе этого человека. Она до сих пор не понимала, как квалифицировать подобное преступление, аналогов которому в судебной практике еще не было.

— Но они же ничего не знали. Я все делал аккуратно, я не причинял им боли.

— Как вы выбирали могилы? — Котов наконец отошел от окна, и в кабинете стало светлее.

— Я приходил ночью, находил маленькие могилки, проверял их на контакт, потом делал подкоп и смотрел, насколько глубоко расположен гроб. Отдирал стамеской доски, а дальше всё, как и раньше. Оставлял тело в укромном месте, потом приносил домой.

— Зачем замазывал таблички? — Лицо Сергеева оставалось каменным.

— Но их же там больше не было. Это нехорошо. Неправильно. Там указан период их жизни, но я ее продлил. Они уже не мертвые. Нельзя думать о живых как о мертвых. Это неправильно.

— Зачем вы это делали?

— Я очень хотел ребенка. Девочку. Дочку. Свою. Хотел взять из детдома, мне не дали.

Он стал жалким. На долю секунды Лена испытала к нему сочувствие. Кажется, она поняла. Поняла его воспаленное одиночеством желание. Желание избавиться от внутренней боли. Желание возместить то, чего не дала судьба и промысел Божий. Кто может постичь этот промысел? Как проходит распределение? Почему Регина, которой дети были не нужны, не мучилась бесплодием? Моськин же наоборот, так хотел их иметь, что сошел с ума. Как бы ужасно это ни звучало, но, несмотря на всё, он их любил. И, в отличие от Регины, не причинял зла. Как бы всё повернулось, имей он нормальную семью?

— А жениться и завести нормальную семью в голову не приходило? — Словно прочитав ее мысли, спросил Вадим.

— Не мог. Я уже был женат. Она умерла. Давно. Вот. — Моськин протянул руку. На безымянном пальце врезалось в кожу металлическое кольцо. — Я обручен с ней навечно. Кольцо срослось с кожей, я не мог его снять. Это знак. Но я нашел похожую и сделал ее. Вы видели, это моя Снежана. А Маша — наша дочь. Я создал большую семью. Мы пели песни, читали стихи, у нас был свой внутренний мир. Я никого не пускал в этот мир. Я всё описывал в книге. Я люблю фантастику. Я занимался су… креацией.

— Я не могу слушать этот бред! — Котов подошел к Моськину и наклонился к его лицу. — Ты, тварь, получишь свой срок за надругательство над телами умерших детей. Но, скорее всего, тебе грозит пожизненная дурка.

— За что? Я просто ученый, я хранил их, чтобы, когда наука научится бороться с раком, их могли оживить. Сейчас генетика развивается активными темпами. Исключительно… Исключительно ради этого.

— Лена, убери его. — Сергеев еле сдерживался.

Лена нажала кнопку вызова, но Моськин продолжал бубнить:

— Я изучал теорию, технологию мумификации по всем доступным книгам. Для этого я изучил древнеегипетскую письменность, чтобы изучать всё это дело в первоисточниках. Я ездил по различным областям, изучал технику мумификации в различных грунтах…

— Уведите!

Эпилог

Горло начало болеть еще там, в морге, куда ее зачем-то привела эта рыжая следовательница. И десяти минут хватило, чтобы она почувствовала знакомое першение, которое всего за пару часов превратилось в острую раздирающую боль. Горло всегда было ее слабым местом.

Регина прошла к шкафчику и вынула темно-коричневую бутылку. Горло она лечила керосином. Мать научила. Пару дней полоскания — и всё проходит.

Капроновая пробка сидела в горлышке плотно. Регина вцепилась в пробку зубами и потянула. Пробка поддалась, но высунулась лишь наполовину. Оставалось всего одно усилие. Регина сильнее сцепила зубы и резко дернула бутылку вниз. Керосиновая волна выплеснулась на лицо, шею и платье. Глаза заплыли мутью.

— Черт! — выругалась Регина, почувствовав во рту горьковато-маслянистый вкус.

Отложив бутылку, она прошла в ванную, открыла кран.

— Черт! — выругалась снова, вспомнив, что так и не купила закончившееся еще вчера мыло.

Просто так, водой, керосин не смоешь, а платье… Она посмотрела на новое цветастое платье, которое купила на днях. Синтетика. Она любила синтетические вещички, легко стираются, совсем не мнутся и гладить не нужно. К тому же долго не теряют цвет и форму. Конечно, отстирать платье можно, но вот запах. От запаха избавиться будет трудно. Она подхватила подол, чтобы стянуть платье, из кармана на пол выпал розовый кусочек мыла в форме сердца. Регина отпустила платье и подобрала сердечко. Это мыльное сердечко нашли в теле ее дочери. Об этом сказала рыжая следовательница и зачем-то всучила ей. Зачем оно ей? Зачем она вообще привела ее в морг? Что она от нее хотела? Признания? Чего ждала? Раскаяния, слез? Что они от нее хотят? У них ничего нет. Никаких доказательств. Она неподсудна.

Регина бросила сердце в раковину и пошла на кухню. Прошел месяц, как она бросила курить, она уже отвыкла, ее почти не тянуло, но сейчас захотелось так остро, что сдерживаться не было сил. Достала с полки металлическую коробку, где в груде лекарств прятала от себя пачку сигарет.

Она помяла губами сигарету. Посмаковав почти забытый вкус, чиркнула спичкой.

Вспышка была такой яркой, что она ослепла раньше, чем горячее пламя выжгло глаза. За долю секунды она превратилась в пылающий факел, огонь поедал синтетическое платье, кожу, мясо.

Читайте в серии

«Следствие ведёт Рязанцева»

«Чужими руками» — захватывающая история о трагической участи семьи известного художника. Что прячется за красивым фасадом загородного особняка? Какие тайны хранят его обитатели? Найти ответы на эти вопросы предстоит следователю Махоркину и его юной помощнице Елене Рязанцевой.

«Отложенная месть» — время не лечит раны и не помогает забыть обиды. Только месть может успокоить душу того, кто не умеет прощать. Распутать клубок загадочных смертей пытается следователь Махоркин и стажер Елена Рязанцева.

«Взрастить чудовище» — трагедия, случившаяся во внешне благополучной семье, ставит в тупик опытных сыщиков. А для молодого следователя Елены Рязанцевой — это первое самостоятельное дело, в котором ей предстоит вступить в поединок с тёмными силами зла.

«На чаше весов» — страшная находка в лесу выглядит, как жуткая сказка. Кто убивает детей? Маленький след, оставленный на месте преступления — загадка, решить которую предстоит следователю Елене Рязанцевой.

«Амплуа убийцы» — исчезновение ведущей балерины накануне премьеры — событие из ряда вон выходящее. Ход расследования не предвещает ничего хорошего. Только тщательный анализ событий может помочь следователю Елене Рязанцевой напасть на след преступника.

«Последний звонок» — странная гибель одного из участников встречи одноклассников становится первой, но не единственной в серии последующих загадочных событий. Под подозрение попадают все, кто присутствовал на мероприятии, в том числе и сама Рязанцева. Чтобы распутать преступление, ей придется заглянуть в прошлое, в которое она не хотела возвращаться все эти годы.

«Завороженные» — в приморском городе, где отдыхают московские сыщики, от рук неизвестных погибает семья. Жестокая расправа — лишь очередное звено в серии ограблений и убийств, совершаемых бандой оголтелых подонков. Странные обстоятельства дела вводят в тупик опытных сыщиков. Личная заинтересованность толкает Рязанцеву на отчаянный шаг — обратиться за помощью к экстрасенсу. Каким образом распорядится своим даром известный эзотерик? К какому повороту событий приведёт привлечение к расследованию потусторонних сил?

«Невольницы ада» — В старинном русском городе, куда приезжает бывший следователь Елена Рязанцева, странным образом исчезает девушка. За её поиск берутся местные сыщики. Выясняется, что похожим образом уже в течение нескольких лет в городе пропадают молодые женщины. Прилагаемые усилия не приводят к результатам, пока в дело не вмешивается «случай».

«Крысиная ненависть» — Он всегда нападает ночью. Он жесток и коварен. Безжалостен и неуловим. Его удушающий захват смертелен. Поймать его почти невозможно, но у следователя Елены Рязанцевой свои счёты с безжалостным зверем.

«Отродье» — На пустыре найдено тело мужчины, убитого выстрелом из подводного ружья. Кто и за что так жестоко мстит? Гарпун в сердце — последний аргумент против человеческой жестокости. Но можно ли остановить зло с помощью ответной агрессии? Поможет ли месть избавиться от тяжелых душевных ран, способна ли вернуть счастье и покой? Противоречивые чувства одолевают следователя Елену Рязанцеву, которая невольно симпатизирует убийце.

«Прошлогоднее Рождество» — Смерть молодого успешного финансиста становится сложнейшей загадкой для следователя Рязанцевой. Запутанная история отравления, в которой каждому из свидетелей вполне подходит роль убийцы. Что стало причиной гибели мужчины — ревность, зависть, алчность? Или это наказание за невнимание, пренебрежение, равнодушие?

«Салат из одуванчиков» — Новое дело Рязанцевой поднимает важную моральную сторону отношений стариков и их детей. Раскрыть страшную тайну дома инвалидов следователю помогает её старая знакомая — пенсионерка Агата Тихоновна.

«Солнце на блюде» — В городе одновременно бесследно исчезают три абсолютно ничем не связанные между собой женщин. Немного любви, немного мистики, немного ужаса, немного лжи — всё это переплелось в новом деле следователя Елены Рязанцевой.

«Розовый кокон» — Он экспериментатор. Обладая поверхностными знаниями в области психиатрии, ему удаётся добиться небывалой власти над сознанием людей. К чему может привести ощущение собственной исключительности у посредственности с раздутым эго? В этот раз следователю Рязанцевой предстоит столкнуться с жуткой обыденностью зла.

«Параллельный вираж» — Любовь рождает в нём злобное одинокое существо, готовое через смерть удовлетворить свой внутренний голод. Только смерть становится проявлением его любви. Остановить его невозможно, вычислить сложно, но Елена Рязанцева попробует.

«Быть женщиной»

«Непрощенное воскресенье» — В небольшом южном городке проживает многодетная семья, во главе которой стоит властная женщина. Вырастив семерых детей, мать считает вправе полностью распоряжаться их судьбами. Но дети выросли, каждый хочет жить своей жизнью. Пытается создать свою семью и Анатолий, но встречает неодобрение матери. Анатолий решается проигнорировать ее мнение. Ослушание дорого обходится молодым.

«Змея подколодная» — Обладая страшным даром проклятия, очень непросто держать в узде свои чувства и эмоции. Как жить с тем, что нечаянно брошенное тобой слово калечит чужую судьбу, а исправить последствия не в твоей власти?

«Обет безбрачия» — Ее жизнь — вечное преодоление. Расплата за ошибку, совершённую в молодости. Случившаяся трагедия и последовавшие за ней события — что это? Наказание, испытание, урок?

«Блудница» — В небольшом южном городе живут две подруги, две полные противоположности. Лёлька Калясникова любит море, мечтает ходить в плавание на корабле, и после школы она поступает в мореходное училище. Путь к заветной мечте обрывается почти в самом начале — Лёлька отчислена за аморальное поведение. Она возвращается домой и поступает в кулинарное училище. Жизнь подруг то сводит, то разводит. Лёлька рано вступила во взрослую жизнь, она легко влюбляется и нормы морали ей не преграда. Но вот она встречает того, кто становится для неё смыслом жизни.

«Запруда» — История юной девушки, загнанной в ловушку собственной наивности и доверчивости. История любви, предательства и ответственности за чужую судьбу, когда вхождение во взрослую жизнь связано с отчаянной попыткой сохранить в себе чистоту и целостность.

«Списанная торба» — Лола Торбина рациональна и предприимчива. Она легко решит любую задачу и преодолеет все проблемы. Но даже самый точный расчёт не может гарантировать счастья в личной жизни.

«Вдовий полог» — Она просто хотела быть заботливой женой и хорошей матерью. Но у судьбы на неё другие планы. Странная штука — жизнь. У одного всё как по маслу, а другому столько бед достанется, что на нескольких хватило бы с лихвой. Вот и ей досталось столько, что большой ложкой черпай. Говорят, бог даёт человеку столько страданий, сколько он может вынести. Значит, она выдержит.

Content

Кукольный домик
Следствие ведёт Рязанцева
Елена Касаткина

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Эпилог

Читайте в серии

«Следствие ведёт Рязанцева»

«Быть женщиной»