Сергей Катканов

Христианум Империум, или Ариэля больше нет. Том III

Часть первая. Император и Северин

Глава I, в которой мы знакомимся с Северином, сыном сержанта

Северин был сыном отставного сержанта Белого Ордена. Его мать умерла, когда он был маленьким, они жили вдвоём с отцом, которого Северин очень любил. Отец был ветераном драконьей войны, после победы вышел в отставку и вернулся к своему ремеслу кузнеца. У них был маленький домик и кузница рядом с ним.

Отец был человеком очень одиноким, а потому любил поговорить с маленьким сынишкой, рассказывая ему порою совсем недетские истории. Благодаря отцу годам к десяти Северин знал историю драконьей войны во всех деталях, он и сам уже мог рассказывать о любом из сражений этой войны в таких подробностях, которые могли быть известны только их участнику. Отец много раз рассказывал об одном и том же, но Северину никогда не надоедало его слушать. Информация от бесконечных пересказов закреплялась, оживала, выстраивалась в стройной последовательности и становилась как бы своей, родной. И пепельный марш, и штурм апостольской горы, и битва под Бибриком стали для Северина частью его собственной судьбы, хотя он родился уже после войны. Он никогда в жизни не встречался с великими героями Стратоником и Марком, но ему казалось, что он хорошо с ними знаком и знает, как они говорят, как улыбаются, как дерутся. Он, наверное, мог бы с ними встретиться, но не стремился к этому. Кто он, чтобы разговаривать с такими людьми? Ему нечего было им сказать, во всяком случае, пока.

А вот императора Дагоберта он однажды видел. Перед богослужением у храма собралась толпа народа, ожидали прибытия императора. Отец по такому случаю надел свой старый сержантский плащ, на который в этой толпе никто внимания не обратил бы, но на отцовском плаще сверкал стальной крест первопоходника, увидев который люди почтительно расступались. Такие кресты были большой редкостью, из участников первого похода под руководством Стратоника в живых осталось всего несколько десятков человек, и отец Северина был одним из них. В тот день Северин впервые увидел легендарный стальной крест на груди отца. Отставной сержант не любил привлекать к себе внимание, за свои заслуги ничего для себя не требовал и знаки уважения со стороны земляков принимал с большим смущением. Но раз уж его сынишка так сильно захотел увидеть императора, ветеран решил надеть знак своего отличия, без которого в первый ряд было, конечно, не пробиться.

Вот появились императорские гвардейцы в белых плащах с пурпурным кантом. Люди почтительно расступались перед ними, образовав в толпе коридор, на самом краю которого стоял ветеран с сыном. Старому сержанту вопреки своему обыкновению пришлось крепко упереться и даже немного поработать локтями, чтобы не дать оттеснить себя из первого ряда. И вот, наконец, появился император. На нём была обычная одежда рыцаря Белого Ордена, только плащ – с широкой пурпурной полосой по краю. Поступь императора была воистину царственной, его осанка уже сама по себе говорила о его монаршем достоинстве, а его красивое мужественное лицо отражало такое благородство, какого Северин раньше и представить себе не мог. Северин смотрел на императора как заворожённый, ему казалось, что он видит перед собой не человека, а некое существо высшего порядка. На мгновение Северину даже показалось, что императора окутывает лёгкое матовое свечение, особая аура власти, а может быть ему это и не показалось. В тот момент он почувствовал, что нет большего счастья на земле, чем служить императору, и ведь все они, подданные его величества, служат ему, каждый по своему, а значит они живут в удивительной стране, и дышать воздухом этой страны – уже счастье, а находиться рядом с императором, получать приказы лично от него – это уже такое счастье, какого достойны лишь избранные. Тогда Северин осознал, что его жизнь принадлежит императору, и он готов отдать за него всю свою кровь до капли. Пусть его величество никогда даже не узнает о существовании Северина, это не имеет значения, он с радостью станет одним из безвестных его слуг.

Северин посмотрел на императора так, что от его взгляда мог вспыхнуть императорский плащ. Дагоберт не смотрел по сторонам, но почувствовал взгляд восхищённого ребёнка, бегло взглянул на него и едва заметно одобрительно улыбнулся. Северину показалось, что его сердце сейчас выскочит из груди, тем временем император, немного замедлив шаг, посмотрел на отца Северина, который стоял за спиной у сына, положив ладони на его плечи. Встретившись глазами с ветераном, император улыбнулся уже заметнее и слегка склонил голову. Сержант в ответ поклонился императору вместе с сыном, а когда они выпрямились, Дагоберт уже прошёл дальше.

В тот день Северин не проронил ни слова, душа его была наполнена таким восторгом, который не позволял говорить, затворяя уста. На следующий день восторг не прошёл, но к нему примешалось лёгкое ощущение тревоги, которая всё усиливалась. То, что он пережил, увидев императора и встретившись с ним взглядом, нельзя было просто так положить в копилку памяти, как прекрасную, но вобщем-то бесполезную драгоценность. Он чувствовал, что его жизнь теперь должна измениться, что эта встреча его к чему-то обязывает, но он не знал, к чему, отсюда и происходила тревога. Наконец он решил поговорить с отцом.

– Папа, почему ты никогда не говорил мне, что знаком с императором?

– Потому что я и сам об этом не знал. Я помню его с того самого дня, когда он появился в лагере Стратоника. Тогда он был простым рыцарем Ариэлем. Но он был рыцарем, а я – сержантом, то есть слугой. Потом в течение всей войны я всегда был рядом с ним, но во втором ряду. Мы никогда не общались. Рыцари вообще редко общаются с сержантами, дружбы между ними не может быть. Один раз он отдал приказ лично мне. Я выполнил его приказ. Он остался доволен. И всё. Я был уверен, что вообще не существую для него, но оказалось, что он меня помнит. Я был удивлён этим не меньше, чем ты.

– Каким он был тогда?

– Не таким, как все. Единственным в своем роде. Когда он появился в нашем лагере, сразу на него никто внимания не обратил. Приплёлся какой-то бродячий рыцарь, кому до него было дело? Мессир Стратоник, человек суровый, встретил его насмешливо. Но тут случился бой и, увидев, как фехтует рыцарь Ариэль, все сразу прониклись к нему большим уважением. Это было не просто хорошее владение мечём, а нечто совершенно нереальное. По полю боя он скользил так, что, кажется, переставал быть видимым. Должно быть, он и под дождём прошёлся бы сухим, отбив мечём все капли. Наши, увидев это, ахнули, Ариэль сразу стал для них персоной. Потом я понял, что мастерство мечника – не главное, что делает его удивительным. Он был поразительно красив благородной рыцарской красотой. Если бы кто-нибудь решил написать портрет идеального рыцаря, его надо было бы писать с Ариэля. Такая красота – это не просто внешность, она отражает благородство души. Глаза его были бездонными. Я иногда украдкой наблюдал за ним и видел, что он смотрит на этот мир, совсем, как ребёнок. А потом на дне его глаз рождалась ярость льва. А потом я видел в них скорбь мудреца. Этот человек – целый мир, но миры бывают разные. Иной мир не больше моей кузнецы, а иной – размером с огромную империю. Душа Ариэля – это вселенная, и за десять жизней не побывать в каждом её уголке. Я видел это уже тогда, когда он в нашей маленькой армии продолжал оставаться рядовым рыцарем, не занимая никакой должности. И уже тогда я не мог понять, как он с этим живёт. Когда стало известно, что рыцарь Ариэль – это на самом деле принц Дагоберт, меня это не только не удивило, но даже успокоило, потому что всё встало на свои места. Вот что я скажу тебе, сынок: император Дагоберт – это и есть империя, потому что его душа вмещает в себя всю империю целиком, а возможно там ещё и место остаётся.

Ветеран достал кувшин вина, налил большую кружку и залпом выпил. Северин смотрел на него почти с таким же восхищением, с каким недавно смотрел на императора.

– Папа, а почему ты не стал рыцарем?

– Тебе неловко быть сыном простого сержанта?

– Нет, что ты, лучшего отца я для себя не желал бы. Но ты очень глубоко понимаешь такие вещи, которые вряд ли могут быть доступны простому сержанту. Пусть ты не был близко знаком с императором, но ты смог увидеть вселенную его души. Полагаю, это может быть доступно только рыцарю.

– А ты думаешь, я не удивлён тем, что такие вещи говорит мне десятилетний мальчик? – улыбнулся отец.

– Я не просто десятилетний мальчик. Я твой сын, – рассмеялся Северин.

Ветеран слегка захмелел, он размяк и блаженно улыбался.

– А ведь мне предлагали рыцарский плащ, но я отказался. Мой крест первопоходника сейчас единственный во всей империи красуется на сержантском плаще. Те сержанты, которые начинали войну вместе со мной, либо давно мертвы, либо стали рыцарями.

– Не понимаю, как ты мог отказаться от такой чести.

– Честь и правда велика. Я решил, что недостоин её. Не потому что я хуже рыцарей, а потому что я другой, не такой, как они. Я стал хорошим мастером меча, это не надо даже доказывать. Те, кто вяло шевелили заточенным железом, погибали в первом же бою, выживали только те, у кого были способности, и в каждом следующем бою они свои способности совершенствовали. До конца войны дошли только те, кто умел очень неплохо сражаться. Я не был трусом, мою храбрость ставили в пример другим сержантам. У меня всегда были свои представления о чести. Командор решил, что всего этого достаточно для того, чтобы мне стать рыцарем. А я так не считал. Запомни, сынок: если тебе что-то предлагают, это не значит, что ты этого достоин. Сам думай, принимать или не принимать то, что тебе предлагают.

– Но неужели ты не заслужил рыцарский плащ?

– Да в том-то всё и дело, что речь тут идёт вовсе не о заслугах. Рыцарский плащ – не награда. Награда – это крест, но его вполне можно приделать и к сержантскому плащу. Вот, скажем, есть хороший каменщик. Его решили поставить начальником каменщиков. Дескать, заслужил. Но ведь он может не иметь способности к руководству, и тогда из хорошего каменщика превратиться в плохого начальника. Должность – не награда. Мало ли что тебе предлагают. Тому каменщику следует подумать, в каком случае он станет самим собой: отказавшись от должности или приняв её? А с рыцарством всё ещё сложнее. Это не должность. Рыцарь – не начальник. Иной сержант может прекрасно командовать сотней бойцов, но рыцарем он от этого не станет.

– Так что же значит быть рыцарем?

– Проблема знаешь в чём? Если ты рыцарь, тебе это и так понятно, а если ты не рыцарь, тебе это не объяснить. Но я, видимо, не самый типичный сержант, поэтому кое-то понял. Рыцарь – это особое качество человека. У рыцаря особым образом устроена душа. Дело не в том, что рыцарь следует кодексу чести. Это – да, но этого мало. Выполнять определённые правила может любой человек. А честь надо чувствовать. Это тонкая материя. У человека есть пять чувств, а у рыцарей ещё и шестое – чувство чести. Рыцарь обладает таким личным достоинством, которое почти равно царскому. Не даром же он ры-царь. Суть рыцаря – благородство души, без которого любое личное достоинство превращается в кривляние. А что такое благородство объяснить ещё труднее. Наверное, с этим «благом» надо родиться.

– Не думал, что всё так сложно.

– Всё в тысячу раз сложнее. То, что я сказал – лишь некоторые намёки на ту реальность души, которую не может постичь сержант.

– Значит, рыцарем невозможно стать, им надо родиться?

– Не знаю. Может быть, рыцарем и возможно стать. Но для этого надо дышать рыцарским воздухом.

– Но ведь ты дышал рыцарским воздухом.

– Поэтому и понял, что это не мой воздух. Не стану скромничать, мне кажется, что во мне есть рыцарские черты. Но этого не достаточно. Не комплект. А быть сержантом в рыцарском плаще я не захотел. Я таких видел. Неприятное зрелище.

– А что если ты накопил в душе некоторые рыцарские черты, передал их мне, я их удвою, и будет комплект?

– Очевидно, это возможно. Хотя тут ни в чём нельзя быть уверенным. Ни в том, что я тебе что-то передам, ни в том, что ты это удвоишь. Ты хочешь стать рыцарем?

– Да. А ты хотел бы, чтобы я стал рыцарем?

– Не знаю. Я хотел бы, чтобы ты стал сам собой.

– А если для этого мне надо стать рыцарем?

– Может быть. Но не факт. Никто, кроме тебя, на этот вопрос не ответит. Конечно, я думал о твоём будущем, сынок. Я, наверное, видел тебя хорошим кузнецом. Ты уже сейчас подмастерье кузнеца. Тебе нравится?

– Отец, мне очень нравится помогать тебе, но не уверен, что это моё. А почему ты ушёл из Ордена? Ведь ты мог бы оставаться на службе сержантом. Пусть ты не считаешь себя рыцарем, но ведь ты – прекрасный воин.

– Сынок, ты когда-нибудь трупы нюхал?

– Один раз на похоронах опахнуло. Неприятно было.

– А теперь представь себе поле, усеянное тысячами трупов. Это и есть война. В ней нет ничего красивого и возвышенного, только нестерпимая вонь. Я научился переносить эту вонь, хотя, конечно, полюбить её затруднительно. А вот когда на войне гниют души, это куда пострашнее, хотя запаха нет. Воин обязан быть жестоким, но при этом оставаться человечным. Это невероятно трудно, и я не знаю, удалось ли это мне. Я не сломался и честно прошёл свой путь до конца, а вот после победы почувствовал, что навсегда отравлен трупным ядом, и ушёл с военной службы.

– Главное, что ты стал самим собой.

– Не уверен. Мой отец был кузнецом и я, так же, как ты сейчас, помогал ему в кузнеце. И я, так же, как ты сейчас, мечтал о военной службе. Ещё при пресвитере Иоанне, незадолго до крушения царства, я поступил в Орден сержантом. Война сделала из меня хорошего война, но покалечила душу. Военная служба и без войны начала меня тяготить. И я решил вернуться к ремеслу отца. Но жизнь прошла, время утрачено, и хорошим кузнецом мне не стать уже никогда. Так кем же я стал?

– Замечательным отцом.

По лицу пьяного ветерана потекли слёзы.

***

Внешне тот разговор не имел никаких последствий, Северин с отцом всё так же работали в кузнице. Оружие ветеран ковать не хотел, они ковали плуги, серпы, кухонную утварь и ещё множество всякой дребедени, без которой человеку в мирной жизни не обойтись. Отец действительно не был первоклассным кузнецом, но он и не брал дорого, а потому его работа пользовалась устойчивым спросом. Жизнь текла размеренно, и могла так течь ещё много лет. Вот только старый сержант начал всё больше пить.

Сначала Северин не придавал значения отцовской склонности к вину, считая её правом взрослого человека. Ну опрокинет отец кувшинчик после работы, так и что с того? Сильно он не напивался, не буянил, а напротив, становился разговорчивым, что Северину даже нравилось. Вот только потом к этому вечернему кувшинчику прибавился ещё один, и ближе к ночи отец доходил до невменяемого состояния, хотя по-прежнему не буянил, но уже не был разговорчив. От сына отмахивался, молча сидел за столом, и по его лицу текли слёзы. Иногда он что-то выкрикивал, не понятно к кому обращаясь, и слова его были злыми. То проклинал кого-то, то кому-то угрожал, то обещал «выжечь заразу калёным железом».

Северин ни разу не попрекнул отца пьянством и не просил его бросить пить. Несмотря на юный возраст, мальчишка понимал, что это бессмысленно. Он видел, что отец тяжело страдает. Просить его бросить пить, это всё равно, что предложить ему не страдать. Северин молился Богу о том, чтобы Он облегчил отцовские страдания и избавил его от пагубного пристрастия к вину, но это не давало никакого результата, напротив, становилось ещё хуже. В кузницу отец приходил с похмелья, едва держась на ногах, работал плохо, и вот, наконец, он так жахнул себе молотом по пальцам, что два из них полностью раздробил. Северин с ужасом смотрел на окровавленную руку отца, а старый сержант даже не закричал, лишь зрачки его невероятно расширились, и лицо приобрело дикое, страшное выражение.

Теперь отец не мог работать и был, казалось, даже рад этому. Он пил, начиная с утра, сына больше не замечал и вообще ничего не говорил, лишь бормотал себе под нос что-то невнятное. Напивался и засыпал, проснувшись, шёл в лавку за вином, потом опять напивался и засыпал. У них были некоторые сбережения, так что отцу пока было что пропивать.

Северин всё это время пребывал в кромешном ужасе, он и сам впал в состояние почти бессознательное, всё воспринимая, как в тумане и ни о чём не думая. Изредка он брал немного отцовских денег, шёл в лавку и покупал хлеб, потому что отец покупал только вино и к хлебу не притрагивался. А Северин брал каравай и уходил в кузницу, где теперь никто не разводил огонь. Он молча сидел там, впав в прострацию.

Так продолжалось две недели. Однажды утром Северин увидел, что отец не встаёт и не идёт за вином. Он обрадовался, что отец хорошенько проспится, но ближе к вечеру он подошёл к отцу, взял его за руку и почувствовал, что она холодная. Отец был мёртв.

В этот момент Северин не почувствовал горя, лишь облегчение, хотя отец был для него единственным родным человеком на земле. Горе Северин уже пережил во время отцовского запоя, понимая, что старик окончательно сломался и уже никогда не вернётся к нормальной жизни. Он мог пить годами, мог потерять человеческий облик и превратиться в ужасное существо. В их деревне были такие пьяницы, тоже, кстати, ветераны войны. От них все отвернулись, никто не помнил их былых заслуг, да их уже и за людей никто не считал. Больше всего на свете Северин боялся, что если отец станет таким, он уже не сможет его любить, что образ трясущегося невменяемого существа перекроет в его душе образ замечательного отца. Но Господь сжалился над ними обоими и прекратил их страдания.

Северин ни на секунду не осуждал отца и решил для себя, что старый сержант умер от боевых ран. Да ведь так оно и было. Он вернулся с войны с искалеченной душой, раны его души так и не зажили, они причиняли ему постоянную боль. Когда Северин был маленьким, он не понимал и не замечал этого, считая отца весёлым добродушным человеком. Лишь немного повзрослев, он начал замечать, что таким отец был только с ним, а со всеми остальными – угрюмым и замкнутым. И о войне отец рассказывал ему только после пары кружек вина, когда чувствовал временное облегчение. Ветеран всё же смог воспитать сына, успел передать ему всё, что считал важным, и не сломался раньше времени, хотя Северин только сейчас начал понимать, каких трудов отцу стоило держаться.

Отец переживал, считая, что так ни кем и не стал. Кем же он был? Кузнецом? Сержантом Ордена? А может быть всё-таки рыцарем? Ведь командор увидел в нём рыцаря и предложил надеть белый плащ. Может быть, отец, отказавшись от рыцарского достоинства, просто недооценивал себя, и теперь сам Бог облачит его в белый плащ? Северину предстояла долгая жизнь, и только тогда, когда его жизнь завершится, и они встретятся с отцом, он узнает ответ на этот вопрос.

После похорон Северину предстояло отправиться в детский дворец для сирот. Он прощался с родным домом, разбирал вещи отца. Впрочем, вещей у отца почти не было. Немногочисленную отцовскую одежду Северин решил оставить в доме, куда вряд ли когда-нибудь вернётся, кузнечные инструменты ему тоже были не нужны, даже, как память. Он решил взять с собой только отцовский крест первопоходника, но вот в одном укромном закутке он обнаружил кинжал, завёрнутый в кусок чистой ткани. Это была удивительная вещица. Тонкий длинный клинок из великолепной стали отливал синевой, а рукоятка была усыпана крупными рубинами. Рубины, вправленные в серебро, были расположены очень красиво. Этот кинжал был по-настоящему драгоценным и безусловно рыцарским, сержанту иметь такой было не по чину. С войны многие приходили с трофеями, но это было явно не про его отца. Ничего ценнее застиранного и заплатанного сержантского плаща он с войны не принёс. В их доме никогда не было оружия, даже свой боевой меч отец не стал оставлять себе на память. А этот кинжал отец сохранил, причём никогда не показывал. Очевидно, с ним была связанна какая-то история, которую старик не хотел рассказывать, но не такая, о которой он хотел забыть, иначе и кинжал хранить не стал бы.

На глаза Северина навернулись слёзы. Сержант оставил сыну в наследство рыцарский кинжал. Значит, он всё-таки хотел, чтобы его сын стал рыцарем? Но он не сказал сыну по поводу этого кинжала ни одного слова. Значит, он хотел, чтобы сын понял получение этого наследства так, как сочтёт нужным. Северин подумал, что когда-нибудь возможно ему станет известна история этого кинжала, и тогда всё проясниться.

Глава II, в которой Северин попадает в детский дворец

Северин родился и вырос в деревне, он никогда не был не только в столице, но и вообще ни в одном городе. Его отец на памяти Северина никогда не покидал свою деревню. Когда Северин был маленьким, он представлял себе столицу, как волшебное место, где всё сверкает и сияет, всё огромно и величественно, всё изящно и утончённо. И вот он в Бибрике.

Самое удивительное было в том, что столица его нисколько не разочаровала, оказалась именно такой, как он её себе представлял. Детские представления о том, чего ребёнок никогда не видел, редко бывают похожи на реальность, а вот Северину ещё в раннем детстве удалось угадать своё впечатление от главного города империи. Великолепные дворцы всех оттенков белого камня и изящные маленькие домики, словно сказочные теремки. Чудесная базальтовая набережная реки Фисон с лёгкими аккуратными мостиками, перекинутыми через её хрустальные воды. Огромные ветвистые деревья парков, а между ними – причудливо извивающиеся тропинки, посыпанные каменной крошкой. Во всём царстве после войны почти не осталось деревьев, они были выжжены драконьим огнём, но столицу драконы никогда не жгли, заняв её без боя и оставив без боя. И вот теперь в столичных парках можно было любоваться столетними дубами, настоящим чудом для новой империи. И все дворцы, и набережные были довоенной, как теперь говорили иоанновской постройки. О царстве пресвитера Иоанна Северин знал только по рассказам, и вот теперь эти рассказы оживали перед его глазами.

– А император живёт во дворце пресвитера Иоанна? – спросил Северин воспитателя детского дворца, который приехал за ним в деревню и теперь сопровождал его.

– Нет, император живёт в совсем другом месте, вообще не в столице. А во дворце пресвитера Иоанна будешь жить ты, мой дорогой Северин.

Сначала он не поверил своим ушам, но это оказалось правдой. Детский дворец располагался в бывшем дворце пресвитера. Они подошли к высокой горе с усечённой вершиной, поднялись наверх по красивым лестницам, и Северин увидел мощные и одновременно изящные строения дворца. Дух захватило от мысли, что он будет жить здесь. Они зашли в обширный внутренний двор, на лужайке с ровно постриженной травой группы детей всех возрастов играли в мяч, делали пробежки, подтягивались на турниках, или просто стояли и разговаривали

– Когда-то здесь стояло множество столов, за которыми ежедневно обедали у пресвитера тысячи человек, а теперь здесь резвятся дети. По-моему, это даже лучше, – воспитатель, обращаясь к Северину, почему-то говорил о детях в третьем лице, как будто обращаясь ко взрослому. – Здесь живут сироты войны, император усыновил их всех и отдал им лучший дворец в столице. Война сделала сиротами многих детей, ты, Северин, строго говоря, к ним не относишься, поэтому по тебе решение принималось отдельно. Было решено, что ты – сын первопоходника, который умер от последствий войны, а потому так же принадлежишь к самой привилегированной категории детей империи. Теперь император – твой отец, а императрица – мать. Поверь мне, это не просто красивые слова. Императорская чета юридически, по закону, является твоими родителями. Конечно, они не смогут уделять тебе столько времени, сколько обычные родители уделяют своим детям, возможно ты будешь их видеть даже не каждый год, но ты будешь постоянно чувствовать на себе их заботу.

– А вы?

– Зови меня просто Тристан. Я твой наставник. Воспитатель. Учитель. Попечитель. Видишь, как много слов. Вместо одного простого и понятного слова «отец», – голос Тристана дрогнул, Северину показалось, что наставник с трудом сдерживает рыдания.

Тем временем они зашли в основное помещение дворца. Здесь всё сверкало полированным камнем: гранит, базальт, мрамор. Окна были очень большие, с огромными стёклами, каких Северину раньше видеть не доводилось. Вокруг было множество добротных дубовых дверей с ручками из полированной бронзы. По затейливым узорам паркета из ценных пород дерева было страшно ступать. Северину трудно было поверить, что посреди этого великолепия могут жить люди, а мысль о том, что одним из этих людей будет он сам, казалось ему совершенно нереальной. Эта волшебная сказка никак не сочеталась с его представлениями о человеческом жилье. Он вырос в маленькой убогой хижине, которая всегда казалась ему нормальным и даже хорошим домом. Отец любил порядок и чистоту, у них в доме всё дышало опрятностью и аккуратностью, там было всё необходимое для жизни: лавки, кровати, шкафы. Что ещё надо человеку? И все его односельчане жили так же. Ну у кого-то дома были побольше, но не намного, а у кого-то в домах было грязно, и мебель разбитая, и половики драные, так что свой аккуратный домик Северин всегда очень любил и едва ли не гордился им. А тут – такое.

Северин вдруг почувствовал себя очень неуютно, в душе нарастали тревога и напряжение. Он теперь должен жить посреди этой роскоши во дворце, который в стародавние времена построили для великого царя царей, который, конечно, только в таком дворце и мог жить, но он, Северин, простой мальчик и зачем ему всё это? И отец у него теперь вместо близкого и родного далёкий и великий.

Северин очень любил императора, но это была совсем другая, вовсе не сыновняя любовь. Он почти боготворил Дагоберта, олицетворявшего империю, вмещая её в свою душу. Сколько места в душе императора может занимать маленький мальчик Северин? Настолько же мало, насколько мал Северин по сравнению с империей, а иначе и быть не может, иначе было бы неправильно. Императора он мог видеть только издали, видеть его вблизи, и уж тем более разговаривать с ним, казалось Северину не просто невозможным, а опять же – неправильным. И жить в этом дворце для него – неправильно. Его душа – небольшая и скромная, а этот дворец – огромный и великолепный.

Все эти мысли в несколько мгновений пронеслись в голове Северина, это были даже не мысли, а ощущения, он выразил их словами гораздо позже. Вдруг он услышал голос Тристана: «Твоя комната – последняя по коридору направо. Со своими соседом познакомься сам, он хороший парень».

Северин зашёл в комнату, где стояли две кровати, два письменных стола и два платяных шкафа. Комната была небольшая, Северин сразу почувствовал себя вполне уютно. За одним из столов сидел огненно рыжий взъерошенный мальчишка примерно одних лет с Северином и читал книгу. Рыжий оторвался от книги и, весело посмотрев на Северина, выпалил:

– Привет. Ты мой новый сосед?

– Да. Северин.

– А я Николас. Называй меня просто Ник. А твоё имя как сокращается?

– Моё имя до сих пор никто не сокращал, – Северин постарался улыбнуться как можно добродушнее.

– Можно я буду называть тебя Сева?

– Если тебе так будет удобно, – Северин хотел сказать это как можно проще и мягче, но кажется, у него не очень получилось, и Ник это почувствовал, он даже задумался на несколько секунд, а потом спросил:

– Как тебе наш дворец?

– Слишком много шика. Я не привык к такой роскоши. Я сын простого сержанта, который после войны стал кузнецом. Мы жили очень скромно.

– А я сын простого ткача, хотя вырос в этом дворце. Рано осиротел, меня привезли сюда маленьким, отца почти не помню.

– Твой отец воевал?

– Да. У красных. В самом конце войны перешёл к белым. А твой?

– С первого дня войны – у белых. Первопоходник.

– Ты, наверное, будешь меня презирать?

– Что за чушь… Твой отец исправил свою ошибку. К тому же не нам судить отцов за их ошибки а судить сыновей за ошибки отцов – это низость.

– Ты рассуждаешь, как взрослый. Даже, как рыцарь.

– Не знаю… Я рассуждаю так, как это у меня получается.

– Ладно. Располагайся. Скоро ужин.

Вещей у Северина почти не было, так что располагаться ему особо не пришлось. Он снял обувь и прилёг на кровать. На душе опять стало тревожно. Кажется, он не очень удачно поговорил с Ником и, может быть, чем-то невольно его обидел. Во всяком случае, Ник уткнулся обратно в книгу и не пытался продолжать разговор.

– Что читаешь? – спросил Северин, чтобы разрядить обстановку.

– Технология производства льняных тканей.

– Интересно?

– Есть интересные моменты, хотя много устаревшего.

– Тебя это увлекает?

– Да, очень, – Ник немного оживился. – Я должен стать великим ткачом.

– А бывают великие ткачи?

– Если не было, то будет, – неожиданно твёрдо сказал Ник. – Производство тканей – дело невероятно сложное, здесь столько всяких тонкостей, это целый мир. И этот мир можно здорово усовершенствовать. Я это сделаю. Мне надо продолжить дело отца.

– Ты молодец. У тебя благородные устремления.

– Ни в одной книге о производстве тканей я ничего не читал о благородстве, – искренне рассмеялся Ник. – Твой отец точно не был рыцарем?

– Не знаю. Сложный вопрос. А я хотел бы стать рыцарем. Но это почти невозможно.

– Но ведь иметь мечту – это здорово.

– Иметь мечту – здорово. А быть мечтателем – глупо. Надо рубить сук по себе.

– Это так. Ну, пошли на ужин.

Столовая была небольшой и уютной: стены, облицованные простым камнем, крепкая добротная мебель, всё очень аккуратно, но без лишней роскоши. Здесь собрались человек 30 мальчишек, они сидели за небольшими столиками в основном по четверо, а Ник и Северин оказались вдвоём. Стюарды разносили еду – салаты, мясо с рисом, сметана, пироги, соки – всего было не съесть, пришлось выбирать. Северин никогда в своей жизни так хорошо не ел, он был поражён качеством и разнообразием еды, всё было невероятно вкусно. Он ел сдержанно, не торопясь, от половины предложенного отказался, хотя не наелся досыта, но он привык вставать из-за стола голодным и не считал нужным изменять этому правилу. Вокруг себя старался не смотреть, хотя ему очень хотелось познакомиться со своими новыми товарищами, но рассматривать их он считал нескромным, тем более, что сейчас все рассматривали его. Северин уже закончил с едой и смаковал апельсиновый сок, когда услышал:

– Я смотрю, у нас появилось ещё одно сержантское отродье?

Северин поднял глаза и увидел толстого парня, который смотрел на него в упор, нагло и самодовольно ухмыляясь. Кровь ударила ему в голову, но он сдержался и спокойно сказал, так, чтобы слышали все:

– Да, я сын сержанта. Меня зовут Северин. «Отродье» я тебе прощаю на первый раз, но не увлекайся оскорблениями в мой адрес. И если тебе не трудно – представься.

– Гроссберг, сын графа. Я буду говорить с тобой так, как захочу. То, что ты сидишь в моём присутствии, это уже незаслуженная для тебя честь. Ты бы должен был прислуживать мне за столом.

– Я не против того, чтобы тебе прислуживать, если у тебя будет на это право, и если я это право за тобой признаю. А пока ты не граф, так… график.

Столовая взорвалась от дружного хохота. Гроссберг с бешенной ненавистью взглянул на Северина и сквозь зубы процедил: «Проклятая война, всё перемешалось. Мало того, что приходится есть в одном помещении с быдлом, так это быдло ещё и вякает». На эти слова Северин уже не стал отвечать, моральная победа и так была на его стороне. Когда они покинули столовую, многие новые товарищи подходили к Северину и, широко улыбаясь, протягивали руки, желая познакомиться. Северин всем сдержанно улыбался в ответ и так же сдержанно кланялся. Он был очень рад, что его здесь приняли, как своего, всего несколькими словами ему сразу же удалось заработать себе авторитет, хотя он не ставил перед собой такой задачи, просто отбил выпад.

Они с Ником вышли во двор прогуляться, Северин спросил:

– Что за человек этот Гроссберг?

– Гроссберга больше нет, – рассмеялся Ник, – теперь он для всех График. Ты убил человека, Северин.

– Ну если человека можно убить щелчком в лоб, так ему бы лучше не лезть в драку.

– Так ему же ничего другого не оставалось. Он может самоутверждаться, только унижая окружающих, других способов у него нет. На редкость бессмысленное и бесполезное существо. Только и может, что кичиться графским титулом своего отца, хотя и у отца тоже заслуги не велики. Старый Гроссберг не воевал, всю войну прятался и от белых, и от красных, а в самом конце войны дракониды вытащили его из какого-то подвала и на всякий случай прикончили. Позорная смерть, Графику лучше бы помолчать о своём происхождении, но он этого не понимает. Лет пять назад он пытался сколотить группу парней, на которых его спесь производила впечатление, чтобы бить младших, отбирать у них личные вещи, но Тристан узнал об этом, страшно разгневался и сурово наказал всех поклонников Гроссберга. Он и сейчас пытается изображать из себя лидера, но его не уважают, потому что не за что. Рядом с ним можно увидеть только самых пустых парней, а так все прекрасно понимают, что прежние титулы в новой империи ничего не значат. У кого есть способности, у того есть дорога, а у Графика способностей до сих пор никто отыскать не смог.

– А Тристан что за человек?

– С Тристаном нам здорово повезло. Он заботится о нас так, как о родных детях не все заботятся. Бывает и наказывает, но всегда справедливо. И сам страдает от этих наказаний. Посадит парня на три дня на хлеб и воду, и сам ходит три дня совершенно убитый. У него в войну вся семья погибла, драконы сожгли в доме жену и пятерых детей. С тех пор для него все дети родные.

– Он воевал?

– Нет. До войны был учителем, а в войну занимался тем, что спасал детей, и красных, и белых, ему без разницы. Говорят, он сотни детей спас, сам ради них много раз жизнью рисковал.

– Так, наверное, он и есть теперь наш отец, а не император.

– Ты не понимаешь, Северин. Только благодаря императору здесь работают такие воспитатели, как Тристан. Дагоберт лично выбирает каждого воспитателя. Говорят, он одобряет не более, чем одну из десяти кандидатур. Если бы император об этом не заботился, здесь рулили бы всякие Гроссберги, и наша жизнь стала бы кошмаром. А здесь – здорово. Из детского дворца можно выбрать любую дорогу по своему усмотрению, и это только благодаря императору.

– Ник, от меня не надо защищать императора. Просто я пока ещё ничего не понимаю в своём положении.

***

Недели и месяцы полетели так стремительно, что Северин совсем не замечал времени. К роскоши дворца он привык, хотя и не полюбил её, но жизнь во дворце была очень интересная. Каждому воспитаннику предлагали выбирать те дисциплины, которые он хотел изучать. Даже если ребёнок выбирал какую-нибудь очень узкую отрасль знания, которой в достаточной мере не владел ни один из педагогов детского дворцы, для него специально приглашали специалиста. Для Ника, например, пригласили технолога по тканям, который проводил занятия лично с ним. Северин выбрал для изучения всеобщую историю, историю рыцарства, рыцарскую литературу, географию, стратегию, тактику, латынь, фехтование. Потом немного подумал и добавил сюда ещё богословие. Тристан, знакомясь со списком Северина, качал головой, улыбался, а потом весело посмотрел на Северина и сказал: «Весьма элегантный выбор, молодой человек. Хотя, конечно, у нас будут проблемы. По рыцарской литературе и истории рыцарства у нас специалистов нет, и я даже не уверен, что они выделены в специальную отрасль знания. Но мы обязательно найдём знатока этих предметов. Из-под земли откопаем. Ведь это всё невероятно интересно».

Тристан сдержал слово, вскоре на пороге комнаты Северина появился гибкий и стройный молодой человек лет тридцати, заговоривший прямо с порога: «Меня зовут Робер. Я не рыцарь, но отчасти смогу удовлетворить твои запросы. Ситуация такова. Учебника по рыцарской литературе не существует, но сама литература есть, хотя и в небольшом количестве. Я собирал эти книги по одной в течение многих лет. Всё, что имею, принесу, прочитаешь – обсудим. Так, глядишь, у нас с тобой и учебник родится. Что касается истории рыцарства. Прочитай мою книгу «История Ордена пресвитера Иоанна». Сейчас я работаю над книгой «История Белого Ордена». Пока не закончил, могу пересказать тебе содержимое на словах. А есть ведь ещё и теория рыцарства. Предмет до чрезвычайности сложный и совершенно неисследованный. У нас даже сами рыцари имеют представление о сути рыцарства по большей части интуитивное. Могу посоветовать пока только свою книгу «Песни меча и молитвы». Эта книга недостаточно раскрывает предмет, тема ждёт новых авторов, но начать с моих скорбных размышлений можно не без пользы для себя. Мечтаю написать «Историю Ордена Храма». Этот Орден зародился во внешнем мире, а сейчас действует в нашей империи. Когда-нибудь вместе с тобой съездим к храмовникам. Фехтованием могу заняться с тобой сам, если не будешь возражать. Фехтовальщик я очень средний, потому что я вообще не человек меча, но азы могу преподать, а когда поднимешься до моего уровня, найдём тебе более опытного учителя».

Северин слушал Робера и не верил своему счастью.

***

Робер оказался интереснейшим человеком, он мог говорить почти на любую тему, то есть вообще на любую, просто по некоторым темам он излагал все свои сведения за час и говорил, что он об этом почти ничего не знает. Впрочем, они редко отвлекались и говорили в основном о рыцарстве. Уроки Робера не были школьными, он не садил перед собой ученика за парту, не давал домашних заданий, не проверял как усвоен материал. Они просто гуляли по окрестностям и беседовали. Робер рассказывал, а Северин задавал столько встречных вопросов, что учитель мог не сомневаться: всё, что он говорит, воспринимается с напряжённым вниманием, сразу же осмысливается, а потому неплохо усваивается.

Отец никогда не учил Северина фехтованию, потому что растил кузнеца, сейчас мальчишка получил первые уроки с деревянным мечом, который сразу же запел в его руках. Эти песни не отличались изяществом и были поначалу весьма корявыми, но меч пел, Северин это слышал, и уроки фехтования сразу же превратились в упоительные уроки гармонии. «Ты всё умеешь, – говорил ему Робер, – а вот твой меч пока ещё ничему не обучен. Научи его делать то, что ты хочешь. Научи свой меч чувствовать, что надо делать, и тогда он сам тебя поведёт, и не будет уже ни твоего сознания, ни твоей руки, ни меча, они станут единым целым».

Меч Северина постепенно умнел, песни его становились всё более осмысленными. Одновременно с этим он проштудировал Кретьена де Труа, Вольфрама фон Эшенбаха, Робера де Борона и несколько поэтических сборников трубадуров и труверов. Возвышенная рыцарская поэзия так хорошо ложилась на его сознание, что он с первого прочтения запоминал целые страницы.

Особой темой для Северина стали книги самого Робера. Они разительно отличались от рыцарской литературы. Однажды ученик решил поговорить об этом с учителем.

– Ты знаешь, Робер, когда я прочитал твои «Песни меча и молитвы» мне сначала показалось, что ты пишешь банальности, которые и без тебя всем понятны. Но когда я прочитал всю рыцарскую литературу, до которой смог дотянутся, я был поражён одним обстоятельством: рыцари ничего не пишут о рыцарстве. То есть они описывают жизнь рыцарей, но о сути и смысле рыцарства не говорят ни слова. Почему?

– Представь себе древнего рыцаря. Он живёт, окружённый бесчисленными угрозами, он почти не слезает с коня и даже спит в обнимку с мечом. О чём он, по-твоему, думает?

– О том, чтобы победить всех врагов и самому выжить.

– Вот именно. У рыцаря нет ни времени, ни возможности, ни желания рассуждать о смыслах. Чтение книг он считает поповским занятием. Проходит несколько столетий, жизнь понемногу входит в колею, на обеспечение безопасности рыцарь расходует уже не всю свою энергию, жизнь в рыцарских бургах становится всё более благоустроенной и в некотором смысле даже культурной. Рыцарей начинает понемногу тянуть на литературу, некоторые из них берутся за перо. Но о чем они могут рассказать? О славных битвах, о великих героях, о прекрасных дамах. Ну вот они об этом и рассказывают безо всяких затей с разной степенью мастерства. Среди них уже можно встретить великих поэтов, но это поэты, а не мыслители. Психология рыцарства постепенно всё более усложняется, но рыцарство ещё не имеет достаточных интеллектуальных сил для того, чтобы эту сложность осмыслить. Самопознание – это, может быть, самое трудное, что только есть в жизни, если же попытаться не просто понять себя, а донести до окружающих содержание собственной души через систему стройных отточенных формулировок, для этого потребуется такой уровень абстрактного мышления, каким рыцари классической эпохи и в малой степени не обладали.

Проходит ещё несколько столетий, и мы видим, что мир уже скопил достаточное количество интеллектуальных сил. Мир научился не только постигать, но и выражать сложную психологическую реальность. Стало возможным создать своего рода формулу рыцарства. Но вот ведь незадача – рыцарства больше нет. Даже более того, новый мир строится на ценностях откровенно антирыцарских. Рыцарство не просто ушло из жизни, оно стало казаться смешным и нелепым, впрочем, именно поэтому оно и ушло. О рыцарстве стали вспоминать, как о чём-то отжившем, преодолённом, довольно глупом и примитивном. Рыцаря теперь видели, как дурака в железе. Любое подражание рыцарству воспринималось, как явный признак сумасшествия. Да чаще всего так и было. Немногочисленные поклонники рыцарства старались подражать не подлинному рыцарскому духу, который оставался для них совершенно недоступен, а лишь внешнему рыцарскому антуражу, и даже хуже того – собственным весьма убогим представлениям об этом антураже. Позднейшие рыцарские романы уже действительно нелепы, это просто хаотическое нагромождение идиотских приключений, и смеялись над ними вполне заслуженно, но, к сожалению, смеялись над рыцарством вообще, хотя вовсе не знали его.

Жизнь сыграла с рыцарством злую шутку. Когда во внешнем мире жили настоящие рыцари, у них ещё не было достаточных интеллектуальных сил для самопознания и самовыражения. А когда ума накопили, рыцарей уже не было. Так рыцарский психотип и не стал объектом серьёзного осмысления.

– Но ведь учёные изучали рыцарскую эпоху.

– Я лучше других знаю, что такое историческая наука, потому что вырос в семье доктора исторических наук. Да простит меня мой отец, которому я за многое благодарен и который привил мне любовь к свободной мысли, но историческая наука занимается в основном описью имущества. Историки описывают рыцарский быт, рыцарский образ жизни, социальные и экономические отношения в рыцарскую эпоху, рыцарскую боевую тактику, архитектуру рыцарских замков и так далее. Историки делали очень полезную работу, без которой никак не обойтись. Но они, как правило, даже не осознают недостаточность своей работы. Историки хотят знать и даже не пытаются понимать. А мне знания мало, мне необходимо понимание. Мой отец в своих монографиях и в разговорах со мной был очень разным. Мы много спорили с ним об этом. Я говорю:

– Папа, ты высказываешь интереснейшие мысли, всё это надо записать и издать.

– Мои мысли не имеют ни малейшего отношения к науке, – отвечает отец. – Наука строится на фактах, а мысли очень субъективны. Наука отражает объективную реальность, а объективен только факт, потому что факт существует помимо моего сознания, а мысль порождена моим сознанием. Факт – камень, мысль – пушинка. Хочешь построить дом, так строй его из камней, а не из пушинок.

– Но факты ничего не стоят без их осмысления. Из одних и тех же камней можно построить какой угодно дом. И дело тут далеко не только в личном субъективном вкусе – кому-то нравится с балконом, а кому-то – нет. Дом может быть объективно уродлив. Дом может быть плохо построен, а потому вскоре упадёт, и это будет вполне объективным фактом. Неужели тебе безразлично, что из добытых и обработанных тобою камней-фактов кто-то построит уродливый дом-концепцию?

– То, что ты говоришь – формально верно, но давай посмотрим, как это бывает на практике. Вот я добыл и обработал сумму фактов о рыцарстве, издал монографию. Каждый факт в моей монографии безупречно доказан и изложен с беспристрастной объективностью. Меня в этом тексте нет. И никто со мной не будет спорить, потому речь идёт о том, что существует помимо меня и независимо от меня. А теперь представь себе, что я начну рассуждать о психологических особенностях рыцарства, о том, что происходило в умах древних людей, о том, сколько в их душах было добра, а сколько зла. С твёрдой научной почвы я сразу вступлю в болото бесконечной бесплодной полемики. У меня логичная концепция, у моего оппонента она не менее логична, хотя наши концепции взаимоисключающи. Мы постоянно друг другу что-то доказываем, но не можем ничего доказать, потому что объективные критерии отсутствуют. Это уже не наука. Я не хочу в такое болото.

– Но из добытых тобою фактов всё равно будут делать выводы, только этим будут заниматься люди неумные и неподготовленные.

– А вот с этим я уже ничего не могу поделать. Я по природе своей – учёный и от своей природы не отрекусь.

– Нам бы с тобой в паре работать.

– Избави Господи. Я бы каждый день орал на тебя, что из моих фактов вовсе не следуют такие выводы, а ты орал бы мне в ответ, что я безнадёжно устарел и ничего не понимаю. Неужели ты этого хочешь?

Мы с отцом сошлись на том, что каждому своё. Я больше не покушался на его право оставаться чистым учёным и согласился с тем, что у меня склад ума ненаучный.

– А я был уверен, что твоя книга – научная, – удивился Северин.

– Нет, это не наука. Во всяком случае – не историография. Рискнул бы назвать это историософией, но таковой не существует, если, конечно, лет через сто меня не признают её родоначальником. С моей книгой вообще всё не просто. Это не научая работа. Это не литературное произведение. Не философский трактат. Не публицистика. Я не знаю, что это.

– Но в нашей империи, в отличие от внешнего мира, рыцари всё ещё существуют. Они должны оценить твою книгу.

– Щас. В этой среде я меньше всего надеюсь на понимание, хотя сначала были иллюзии на сей счёт. Показал свою книгу одному седому командору, он прочитал и говорит: «Забавная книженция. Но рыцарям её больше не показывай. Половина из них может умереть от смеха, и тебя обвинят в диверсии против Ордена». Мы вместе дружно посмеялись. Он – надо мной, я – над ним. А знаешь, что самое забавное? Сами рыцари ничего о рыцарстве сказать не могут. Я ко многим из них подходил с вопросом: «Что значит быть рыцарем?». Ответы были короткими : «Это не объяснить», «Умом это не понять», «Рыцари – из другого теста». Больше всего мне понравился ответ: «Это особое состояние души». Уточняю: «А в чём особенность?». В ответ опять: «Это не объяснить». Эти господа очень любят изображать из себя вселенскую загадку и ни сколько не смущаются тем, что им самим отгадка неизвестна. Рыцарский психотип – объективная реальность. Так неужели невозможно выразить объективную реальность в словах? Неужели кроме меня это никому не важно и не интересно? Для кого я тогда писал?

– Для меня. И для таких, как я.

– Спасибо. Но ни один рыцарь не порекомендует тебе мою книгу.

– Я, кажется, знаю, что надо делать! Отец рассказывал мне про одного удивительного человека, с которым сражался бок о бок. Это мессир Марк. Он – великий рыцарь, не уступающий, пожалуй, даже мессиру Стратонику. Одновременно с этим он – профессор, учёнейший человек.

– Марк! Я слышал о нём, хотя лично и не знаком. Как я сразу не догадался, что мне надо к нему! Впрочем, и Марк меня, наверное, обломает. Он же учёный, а я так, погулять вышел.

***

В следующий раз Робер пришёл к Северину сияющий и сразу начал рассказ о своей встрече с Марком.

– Вот книга о рыцарстве, которую не принял ни один известный мне рыцарь, – сказал я ему.

Он проглотил книгу прямо при мне, потом сухо улыбнулся и сказал:

– Вам повезло, молодой человек, что вы занимаетесь рыцарями, а не львами. Если бы вы написали книгу о львах и принесли её львам для прочтения, результат, я полагаю, был бы куда печальнее. А по существу это очень интересно. Некоторые мысли нуждаются в уточнении, некоторые – в развитии, некоторые – в опровержении, но чёткость, отточенность формулировок – выше всяких похвал. Было бы интересно поработать с этим текстом. В нём есть неизбежные недостатки, которые вы при всём желании не сможете устранить. Некоторые тонкости боевой психологии невозможно понять, не имея боевого опыта.

– А те, кто имеет боевой опыт, не привыкли что-либо формулировать.

– Господин Робер, ваша книга уникальна, но рыцари никогда не примут всерьёз то, что написал о них гражданский человек, и отчасти будут правы. Итак, предлагаю следующее: я напишу к вашему тексту предисловие, послесловие и комментарии. В вашем тексте не поправлю ни одного слова. В моей части текста вам, конечно, тоже не будет позволено поправить ни одного слова. То, что у нас совместными усилиями получится я рекомендую использовать в качестве учебного пособия для тех, кто получает высшее образование. Согласны7

– Почту за честь.

– И давайте-ка, голубчик, сотрудничать. Если вы ещё не слишком сжились с ролью непризнанного вольного художника, то вам стоило бы послужить империи.

– Вы прочитали мой текст. Неужели его написал вольный художник?

– Некоторые признаки интеллигентской дури в вашем тексте безусловно прослеживаются, однако, вы действительно рождены для того, чтобы служить. У вас душа рыцаря, но вы не человек меча. Редкий случай. Я буду не я, если пройду мимо такого случая.

***

Так прошло года полтора. Роббер уже фактически не был учителем Северина, передав ему всё, что мог, и даже фехтовали они теперь почти на равных. Они встречались просто, как друзья, сумев таковыми стать, несмотря на значительную разницу в возрасте. Обсуждали прочитанные книги, разные исторические вопросы. Северин заметно подрос и теперь уже мог порою и спорить с Робером, что последнему только нравилось.

Быт детского дворца уже казался Северину слишком детским. И слишком дворцовым. Он, как губку выжимал преподавателей одного за другим, и ему становилось скучно, а жизнь в роскоши сама по себе не могла его радовать. И вот всё разрешилось.

Глава III, в которой Северин

встречается с императором Дагобертом

В детском дворце ожидалось прибытие императора с наследником престола. Большого переполоха это не вызвало, дворец и так всегда сиял чистотой, так что дополнительной уборки не потребовалось. Одного юного поэта попросили прочитать императору свои стихи. Юный столяр захотел подарить императору резную шкатулку своей работы, его порыв одобрили. Подумали и сочли уместным показать танец мальчишек, занимавшихся в танцевальной студии, и решили, что этого достаточно. Все знали, что император не любит слишком торжественных приёмов и заорганизованности. Чтобы снискать его благоволение, надо было держаться как можно естественнее и проще. Те, кто к приезду императора «красил траву» всегда впадали в немилость. Император пообедает с детьми, с кем захочет, поговорит, что захочет, посмотрит, и как всегда что-нибудь сымпровизирует, к чему готовиться бесполезно.

И вот император в сопровождении наследника, одного рыцаря и двух сержантов появился во внутреннем дворе дворца. Его встретил Тристан в своём обычном зелёном плаще. Он низко, но без раболепства поклонился, император в ответ сдержанно улыбнулся и кивнул. Дагоберт осмотрел двор, по которому, как ни в чём не бывало, прогуливались стайки мальчишек.

– Когда-то здесь стояло множество столов, проходили знаменитые обеды у пресвитера Иоанна. Тристан, вы когда-нибудь бывали на таком обеде? – спросил император.

– Нет. Никогда не рвался.

– Я тоже не рвался. Но однажды пресвитер пригласил меня к себе на обед. С того дня я уже не знал спокойной жизни.

– Но ведь вы никогда об этом не жалели, ваше величество, – немного грустно улыбнулся Тристан.

Император молча кивнул. Тристан спокойно продолжил:

– Наши ребята хотят показать вам свой танец, если вы не против.

Император опять кивнул. Тут же подбежавшие мальчишки начали танец под скромный аккомпанемент пары бубнов. Тристан не смотрел на детей, он много раз видел этот танец и знал, что ребята не подведут. Воспитатель искоса наблюдал за глазами императора, цепкий взгляд которого ловил каждое движение танца, как будто он был профессиональным хореографом. Когда ребята закончили и, подбежав к императору, весело поклонились ему, он сказал:

– В вашем танце есть жизнь. Это главное. Молодцы.

– Один из наших мастеров хочет преподнести вам подарок, ваше величество, – продолжил Тристан.

Подошёл мальчишка со шкатулкой и робко протянул её императору, который внимательно рассмотрел резьбу и покачал головой.

– Тонкая работа. А орнамент ты скопировал или сам придумал?

– Сам, – совсем заробел мальчишка.

– У тебя талант. Я уже знаю, что буду хранить в этой шкатулке.

Потом юный поэт прочитал стихотворение о рыцаре Ариэле, который забрался на скалу, где жили орлы, подарившие ему волшебный камень мидриз. Этот опус не блистал совершенством, но юный поэт так прочувствованно жестикулировал, так глубоко переживал возвышенность своего сюжета, что когда он закончил, император обнял его и сказал: «Спасибо, сынок», после чего поэт выглядел совершенно ошарашенным.

– А военное дело многие выбрали? – спросил император.

– Есть такие, хотя не большинство. Вот Северин, например, грезит рыцарством.

Тристан махнул Северину рукой, тот подошёл, поклонился императору и, глядя в землю перед собой, не решался поднять глаза.

– Ваше высочество, не хотите провести учебный бой? – спросил император своего наследника, который был примерно ровесником Северина.

– Как прикажет ваше величество, – с достоинством ответил принц.

Принесли деревянные мечи, Северин занял позицию, посмотрел в глаза принца и по одному только его взгляду понял, что перед ним фехтовальщик, превосходящий его на порядок. Первые же выпады принца вполне это подтвердили. Северин парировал и уклонялся с большим трудом, на последнем волоске, понимая, что долго так не продержится. Техника принца была отменной, к тому же он применял её творчески, хорошо чувствуя противника, до чего Северину было, как до звёзд. Конечно, Северин тоже кое-что умел, но от волнения он разом позабыл все уроки Робера и отбивался рефлекторно, о том, чтобы атаковать, не могло быть и речи. Мысль о том, что он сейчас опозориться перед императором, была ужасающей. То что, проиграв наследнику, он порадует императора, даже в голову ему не пришло, для этого он был слишком прямодушен, полагая, что если ему говорят «дерись», то от него ждут победы.

Чувствуя, что пошла последняя минута боя, он резко отступил от противника на три шага, глянул в его глаза и увидел в них чувство холодного превосходства. Это вызвало у Северина страшный гнев, кровь ударила ему в голову, мускулы разом налились огнём, и он набросился на принца, как бешенный, окончательно позабыв про технику и засыпая противника непрерывным градом сильных ударов. Теперь уже принц растерялся, не зная, что противопоставить бешенному натиску, он пятился, с трудом отбивая беспорядочно сыпавшиеся на него удары, и чем беспорядочнее они были, тем сложнее их было отбивать. Неизвестно, чем это закончилось бы, но вдруг отступающий принц споткнулся и упал на спину. Северин мгновенно подскочил к нему и занёс меч для колющего удара в грудь. Он даже изобразил этот удар, остановив деревяшку в нескольких сантиметрах от груди принца. И тут он увидел, как бешенство вспыхнуло в глазах поверженного противника. Вскочив на ноги, принц гневно прошипел: «Да как ты смеешь? Ты помнишь, кто перед тобой?».

И Северин разом вспомнил, что перед ним наследник престола. Боевое бешенство ещё полыхало в его глазах, но быстро испарялось. А принц смотрел на него гневно, казалось, ещё немного, и поединок продолжится на кулаках, но в этот момент они услышали спокойный и немного ироничный голос императора: «Ваше высочество, можно вас на пару слов?». Император с наследником отошли в сторону, Северин остался стоять с полным комплексом ощущений государственного преступника.

– Что с тобой случилось, Эрлеберт? Почему ты так прогневался на этого парня? Ведь он победил.

– Но он дрался не по правилам.

– В бою не бывает правил, сынок. Имеет значение только победа.

– Но как он посмел так набрасываться на принца?

– А ты думаешь, что в бою для кого-то будет иметь значение то, что ты принц? Если ты готовишь себя к настоящему бою, то и в учебном бою поблажек не принимай, а уж тем более не требуй.

– Я потерял самообладание, отец. Прости, – Эрлеберт разом остыл.

– Мне очень легко простить тебя, сынок. Но жизнь не будет к тебе так снисходительна. Храни свою душу от высокомерия. Многие великие герои, которых никто не мог победить, были раздавлены собственной гордыней. Подумай ещё вот о чём. Когда-нибудь я уйду, и все мои соратники уйдут. Ты взойдёшь на трон. А с кем ты будешь править? Кто станет твоими соратниками? Может быть, одним из них будет этот парень? Не хочешь поблагодарить его за сегодняшний поединок?

Принц поклонился отцу и пошёл к Северину.

– Эрлеберт, – просто сказал он, протянув руку.

– Северин, – настороженно буркнул Северин, пожав руку принца.

– Сегодня ты преподал мне хороший урок, Северин, благодарю тебя за это.

– Вы дрались лучше меня, ваше высочество, – Северин поднял напряжённый взгляд. – Гораздо лучше.

– Я знаю, – непринуждённо рассмеялся Эрлеберт. – Но имеет значение только победа. Пойдём.

Они подошли к императору.

– Ваше величество, позвольте представить вам Северина, победителя в сегодняшнем поединке, – уже совсем весело и непринуждённо сказал Эрлеберт.

Северин низко поклонился. Император спросил:

– Кто ты, Северин?

– Сын сержанта первопоходника.

– Очень рад, что у наших ветеранов вырастают такие дети. Сегодня ты показал настоящую боевую ярость. Без неё не победить, хотя этого мало, и тебе надо многому учиться. О чём ты мечтаешь Северин?

– Стать рыцарем. Впрочем, не уверен, что это возможно.

– Почему? Для того, чтобы стать рыцарем, требуется только одно – стать рыцарем.

– Но я не принадлежу к рыцарскому сословию.

– Не стану скрывать, это действительно проблема, но запомни: сословные границы проницаемы. В каждом рыцарском роду кто-то был первым. Почему бы тебе таковым не стать?

– Настоящий рыцарь – человек особого качества. Как мне перейти на новый качественный уровень?

– Это очень трудно. В этом никто не сможет тебе помочь. Впрочем, кое в чём я всё же помочь смогу. Хочешь учиться в орденсбурге?

– Хочу, – Северин не смог сдержать широкой счастливой улыбки.

– Только не думай, что орденсбург обязательно подарит тебе рыцарский плащ. Его никто тебе не подарит, кроме тебя самого. Если покинешь орденсбург сержантом, не считай это поражением. Лучше быть хорошим сержантом, чем плохим рыцарем.

– Мой отец так же считал. Он отказался от рыцарского плаща, когда ему предложили.

– Как ни странно, это был поступок настоящего рыцаря. Стань таким же, как твой отец, а это значит – не следуй за ним след в след, думай своей головой. У каждого человека в этой жизни лишь одна задача – стать самим собой. Каждый раз, когда я к вам приезжаю, я думаю, что с удовольствием увидел бы себя на месте Тристана. Не сомневаюсь, что работа воспитателя принесла бы мне больше радости, чем корона. Но не дано. Нет Божьей воли.

– Значит, стать самим собой – это следовать Божьей воле о себе?

– Именно так. Ты глубоко смотришь, сынок. Похоже, что ты всё-таки рождён для рыцарства, впрочем, это лишь моё мнение. А как тебе в детском дворце? Что здесь нравится тебе больше всего?

– То, что для нас ищут учителей, каких захотим. Это до сих пор кажется мне чудом.

– А что больше всего не нравится?

– Роскошь. Всё это кажется мне избыточным, ненужным. Я вырос в хижине кузнеца. Отцовский дом был хорошим домом, потому что там было всё необходимое для жизни, а здесь много лишнего.

– Вот как… Ну ничего, орденсбург утолит твою жажду аскетизма. А знаешь что, я хочу показать тебе место, где обитало подлинное величие.

Император знаком подозвал Тристана и спросил:

– В хижине пресвитера Иоанна всё по-прежнему?

– Да, всё, как было, мы только пыль вытираем.

– Подайте нам с ребятами обед туда.

– Ваше величество, а можно пригласить на обед ещё моего друга? – попросил Северин.

– Давай. Он тоже мечтает стать рыцарем?

– Нет, у него другая мечта, но об этом он лучше сам расскажет.

– Тристан, позови…

– Николауса, – подсказал Северин.

Когда они, пройдя по залам дворца, вступили на ровно выкошенную поляну, Северин увидел небольшую деревянную хижину, а рядом с ней – маленькую часовенку. Он ожидал, что сейчас император покажет что-нибудь усыпанные бриллиантами, а потому был поражен. И на душе вдруг стало хорошо-хорошо.

– В этой хижине жил царь царей, – сказал император.

– Быть не может, – выпалил Северин.

– Когда-то я был здесь в гостях у пресвитера. Впрочем, это было в другой жизни, – голос императора неожиданно стал скрипучим. – Над могилой, значит, поставили часовню…

– А я слышал, что пресвитер Иоанн не умер.

– Его никто не видел мёртвым. Он велел выкопать могилу и лёг в неё, приказав вернуться поутру, но утром его в могиле уже не было, ни живого, ни мёртвого. Он ушёл, а куда мы не знаем. Может быть, сразу к Богу, а может быть ещё и нет.

– Кем же был пресвитер Иоанн на самом деле?

– Неизвестно. Впрочем, известно главное. Он был другом Божьим. Великим правителем и великим святым. Он обладал неземной мудростью. Многого он людям не говорил, потому что человеческое сознание не может вместить того, что было понятно ему.

– Есть мнение, что это был сам апостол Иоанн.

– Возможно. Но гадать об этом бессмысленно. Мы всё узнаем. Только не в этой жизни.

Император, принц, Северин и Николаус зашли в часовню. Здесь висело только три иконы: Господа, Богородицы и апостола Иоанна. Лики были чудесны, они казались совершенно неземными. Каждый здесь чувствовал, наверное, что-то своё, впрочем, сейчас никто из них не готов был это обсуждать. Покинув часовню, они прошли в хижину, где вдоль стола из грубых досок стояли такие же дощатые лавки. Император и Эрлеберт сели по одну сторону, Северин и Ник по другую. Принесли обед – по куску жареного мяса с рисом и кувшин апельсинового сока. Некоторое время ели молча, потом император спросил:

– Питанием довольны?

– Да куда уж лучше, – улыбнулся Северин. – Мы с отцом видели мясо на своём столе только по воскресеньям, а здесь оно – каждый непостный день. И свежевыжатый сок – это ведь роскошь. Обычно мы пили воду, а соком отец баловал меня только по большим праздникам.

– Я хотел дать вам всё самое лучшее, но, похоже, не всем сумел угодить, – рассмеялся император. – А как бы ты питался, Северин, если бы это зависело от тебя?

– Наверное, получше, чем мы с отцом, но поскромнее, чем здесь. Не к чему себя разбаловывать.

– Разумно, – улыбнулся император. – А ты, Николаус, о чём мечтаешь?

– Стать лучшим в мире мастером по тканям, – немного патетически выпалил Ник.

– Обязательно самым лучшим? Разве недостаточно стать просто мастером?

– Мастер должен стремиться к совершенству. Хотя, конечно, как получится. Я хочу совершить революцию в производстве тканей.

– Что ты понимаешь под революцией?

– Качественный рывок. Ткани в империи – так себе. Они должны быть лучше, это реально. Но в производстве надо многое перестроить. У меня есть мысли, как именно.

– Я могу что-то для тебя сделать?

– Ваше величество, охладите немного материнский пыл Тристана. Я ему говорю, что изучил теорию вдоль и поперёк, мне пора на производство. А он мне: «Ник, ведь тебе же всего 12 лет, подожди ещё пару лет, мир машин – очень суровый мир, рано тебе ещё туда». Я очень благодарен ему за заботу, но так обидно терять два года…

– Ты хочешь получить место подмастерья на ткацком производстве?

– Ну что вы, какой из меня подмастерье. Мне бы хоть место уборщика, чтобы для начала на производстве осмотреться. Вот только хорошо бы производство было большим, чтобы там было чему научится.

– Чем больше производство, тем меньше там внимания к отдельному человеку. И жить придётся в общежитии ткачей, в комнате, где человек двадцать спят на циновках. И это после дворца. Ты готов ко всему этому?

– Конечно будет тяжело, но ведь другого пути нет.

– Быть по сему. Вы удивительные парни. Один просит императора устроить его на производство уборщиком, чтобы переселиться в барак. Другого роскошь тяготит, и его я тоже пообещал устроить уборщиком – помоет он полы в ордерсбурге. Боюсь вас перехвалить, ребята, но надеюсь, что вы и есть будущее нашей империи. А вот хотел ещё спросить тебя, Николаус, какая ткань самая лучшая?

– Самая лучшая ткань та, которая… самая лучшая. По качеству. Хлопок не хуже шёлка, и лён не хуже парчи. Они равны по достоинству, просто у каждой своё назначение и применение, главное, чтобы они были добротными.

– Кажется, я попал в школу юных мудрецов, – покачал головой император. – Северин, Николаус сейчас что-то сказал тебе о рыцарстве?

– Конечно, ваше величество. Я понял.

– Ну что, друзья, прощайтесь со дворцом. Эрлеберт через неделю отправится в орденсбург, и Северин вместе с ним. Орденсбургов в империи несколько, для вас, ребята, я выбрал самый страшный. Все орденсбурги подчиняются мессиру Марку, а этим он руководит лично, в нём и живёт. Марк – очень добрый, но у вас не будет ни малейшей возможности в этом убедиться. Внешне это очень суровый, сухой и совершенно несентиментальный человек. Даже я, если расчувствуюсь, могу кому-то вытереть слезу, Марк – не станет. Легче было бы попасть под железную пяту Стратоника, чем угодить в лапы Марка. Со Стратоником хоть посмеяться можно, а с Марком никогда не будет смешно, он на много лет вперёд сотрёт с ваших лиц улыбки. Но, ребята, прошу понять сразу: школа Марка не просто ценная, она драгоценная. Это и есть элитное воспитание, то есть воспитание правящей элиты. Очень рад, дорогой Ник, что и ты выбрал для себя элитное воспитание. Когда тебе по двадцать раз на дню будут давать понять, что ты никто и ничто и зовут тебя никак, когда тебе будут постоянно намекать, что ты стоишь не дороже той грязи, которую выметаешь, вот тогда и станет понятно, кто ты есть на самом деле и чего ты стоишь. Вы пробьётесь, ребята, обязательно пробьётесь, иначе ничто не имеет смысла.

Глава IV, в которой император

вспоминает время после победы

К императору на приём напросился какой-то непонятный молодой человек. Император решил его принять, потому что в таких случаях, отказав во встрече, можно было что-то упустить. Первое время после победы к Дагоберту на приём ломились толпы, большинству приходилось отказывать во встрече из-за банальной нехватки времени, потом этот поток иссяк, люди поняли, что большинство вопросов можно решить без императора, теперь аудиенции у него добивались немногие, принять удавалось почти всех за исключением совершенно бессмысленных случаев.

– Меня зовут Робер. Я пишу книги. Занимаюсь историей рыцарства.

– Историк? Писатель?

– Очевидно, ни то, и ни другое. Я не занимаюсь фундаментальной наукой и, хотя пишу книги, писателем себя не считаю. Делать исторические открытия и развлекать читателя интересными историями – не моя задача. Я просто что-то пытаюсь понять в этой жизни.

– Философ?

– Нет. Это предполагало бы создание собственной философской системы. Не моё. Я всего лишь пытаюсь схватить суть явления и выразить эту суть. Не знаю, каким словом это называется. Впрочем, мою книгу о рыцарстве мессир Марк одобрил, хотя и с многочисленными поправками.

– Ну уж если Марк решил не убивать тебя сразу, а сначала немного помучить, значит есть смысл уделить тебе немного времени, – улыбнулся император. – Над чем теперь бьётся твоя творческая мысль?

– Хочу написать книгу «Заря империи», рассказать, как рождалось наше государство.

– Думаешь, уже пришло время?

– Думаю, ещё не пришло. Но когда придёт, у ваших подданных уже будет моя книга, им будет легче. Впрочем, моя задача не в том, чтобы сообщить первоначальные исторические сведения, а в том, чтобы схватить суть и смысл нашей политической системы. Я неплохо знаю историю, а потому мне известно, что наша империя абсолютно уникальна, она не имеет аналогов. Как она могла появиться? В чём её суть? Вот мой главный вопрос.

– Ты не представляешь, насколько всё это сложно.

– Так в том и дело, что хочу представить.

Император некоторое время мрачно молчал, потом на его губах заиграла едва заметная улыбка, и он начал говорить:

– После битвы под Бибриком мы зашли в столицу. Орден маршировал в стройных шеренгах. А впереди – император. Пешком. Картина была историческая и, безусловно, не лишённая величия. Но кто бы знал, как у меня тогда нутро холодело. Я приказал Стратонику расквартировать Орден, а сам в сопровождении нескольких сержантов отправился в свой маленький домик, где жил во времена пресвитера. Здесь всё оказалось не так уж сильно загажено, в моём даже, похоже, жил какой-то рыцарь, служивший драконам, в основном всё оставалось, как при мне. Сержанты вышвыряли чужие вещи, всё вымыли, раздобыли для меня комплект чистого постельного белья, принесли воды и хлеба и встали у дверей на страже. Я остался один.

Знаешь, чего мне тогда больше всего хотелось? Замуровать свой дом изнутри и больше никогда из него не выходить. Главным моим чувством тогда была страшная, тотальная растерянность. Понимание того, что на огромных бескрайних территориях всё теперь зависит от меня, было чудовищным. На утро я пригласил к себе всех лидеров белого движения. Мы должны были приступить к управлению империей, а у меня на сей счёт не было ни единой мысли, точнее – лишь некоторые обрывочные представления, которые никак не складывались в общую систему. Был ещё только вечер, но я так устал, что решил сразу лечь спать, а думать уже вместе с друзьями по утру. Но я не мог уснуть, обрывки мыслей шквалом проносились в моём сознании, цепляясь друг за друга, но никак не сочетались, оставаясь в противоречиях. В голове мелькали имена соратников в сочетании с возможными должностями, всё это тоже никак ни во что не складывалось.

Тогда я хотел только одного – уснуть. Не считал нужным пока ни о чём думать. Но мыслительный процесс во мне совершался помимо моей воли. Дагоберт не давал Ариэлю спать. Я лежал на спине и буравил потолок глазами. Это была, наверное, самая страшная ночь в моей жизни. Забылся сном лишь на пару часов перед рассветом, встал мрачнее тучи, совершенно разбитый, пожевал хлеба с водой. Но мне уже было, что сказать соратником, которые вскоре подтянулись.

***

– Тесновато тут у вас, ваше величество, – улыбнулся Стратоник. – Да и присесть не на что.

– Даже об этом не подумал, – сокрушённо покачал головой император. – Прикажите сержантам сбегать к соседям за стульями.

– Пусть ещё мяса где-нибудь раздобудут, а то посадили императора на хлеб и воду.

– Итак, господа, – император встал с кровати, и все в комнате стояли, не смотря на наличие одного стула, – С Божьей помощью начнём. Сегодня мы должны провозгласить создание христианской империи. Это надо сделать в главном храме Бибрика сразу после литургии. Пока никаких манифестов, просто провозгласить и всё. Поручаю это Стратонику, как магистру Белого Ордена. Второе. Объявляю в империи военное положение. Сие означает, что власть временно находиться в руках Ордена. Пока не приведём страну в чувство, править будут военные.

– Да ведь мы ещё и военную победу не окончательно одержали, во всяком случае, нельзя быть в это уверенным, – вставил Стратоник. – В стране могут оставаться ещё довольно крупные боевые подразделения драконидов, некоторые из них не захотят сложить оружие, особенно чёрные. Страну надо сначала зачистить.

– Всё так, и это одна из причин объявления военного положения. Зачистив страну от остатков армии драконидов, Орден примет на себя полицейские функции, опять же временно. Сейчас разбойники расплодятся так, что мы ахнем, и ничего, кроме Ордена, мы не сможем им противопоставить. У нас пока вообще ничего, кроме Ордена, нет. Все функции гражданского управления временно возлагаются на военных. Следить за порядком, распределять продовольствие, решать все спорные вопросы будут рыцари.

– А с боевыми подразделениями не принадлежащими к Ордену что делать? – спросил Марк. – У нас тысяч двадцать ополченцев, целая солдатская армия. В прежнем царстве все военные объединялись в Орден, солдатской армии никогда не было. А в империи она будет?

– Ты сам как считаешь, это надо?

– Жалко было бы их распускать. И растворять в Ордене не хотелось бы. Была мысль сформировать на базе ополченцев подразделения городской стражи, но и это означает их потерять. Наши солдатские полки уникальны. По сравнению с рыцарскими подразделениями они кажутся слабже, но одновременно имеют перед ними некоторые преимущества. Там дисциплина основана на других принципах. Крепкая солдатская рота во главе с офицером как бы сливается в единый организм, к чему рыцари совершенно не способны, у них другая психология.

– Давай так. В течение года ополчение не распускается. За год ты либо делаешь из них то, что надо сохранить, либо отпускаешь по домам. Но к власти солдатские полки отношения не имеют. Империей правит именно Орден, а не армия вообще.

– А как с пополнениями?

– В течение года никаких пополнений. Власть в руках у победителей. Включая тех красных, которые перешли на нашу сторону в последнем бою. Но теперь двери в Орден временно закрыты. Те, кто до последнего сражался против нас, получат амнистию, но права служить в Ордене не получат. Кстати, покидать службу в течение года тоже запрещаю.

– Я пока не очень понимаю, как Орден будет управлять огромной страной, – развёл руками Стратоник.

– Нам надо провести административное деление страны. Царство пресвитера делилось очень разномастно и нестройно. Тут королевство, там графство, здесь герцогство. Даже не знаю, сколько их там было, но явно больше, чем надо. Мы разобьём империю на 10 графств во главе которых поставим десять графов. Это не будет аристократия в прежнем смысле, скорее имперские чиновники, а из них мы постепенно создадим новую имперскую аристократию. Впрочем, до этого нам далеко, как до звёзд. Пока делаем следующее. В Ордене у нас сейчас около ста тысяч человек. Разбиваем Орден на десять корпусов. Во главе каждого ставим командора, обладающего безупречной честностью и выраженными управленческими способностями. К выбору этих десяти командоров прошу отнестись предельно ответственно. Делим империю на десять графств и в каждое отправляем по корпусу. Командор корпуса на территории графства отвечает за всё. Так будет осуществляться власть Ордена над империей в период военного положения. Одновременно с этим мы создаём органы гражданского управления. Это будет делать Перегрин, которого я назначаю канцлером империи.

– За какой из моих грехов, ваше величество? – сморщился Перегрин.

– За все сразу. Включая ещё не совершённые, – жёстко ответил император. – Убить тебя не проси. Кто бы меня убил.

– Я исполню вашу волю, государь, но если я считаю себя непригодным к роли канцлера, то я не могу об этом промолчать. Если, к примеру, Стратоник – магистр Ордена, так это ни у кого не вызывает сомнений, включая его самого. И то, что вы – император, не вами и не нами придумано. А я кто? Немного лекарь, немного рыцарь, слегка разведчик, да ещё кое-какие книжки читал. Где тут канцлер?

– Перегрин, ты то, чего не бывает. Именно такой канцлер мне и нужен. Не могу тебе это объяснить. Просто делай то, что я приказываю.

– Если это будет угодно Господу, ваше величество. Но что я должен делать, пока страной управляет Орден?

– Создавать правительство. Первым делом ты должен подобрать таких министров, которые будут отвечать за определённые стороны жизни. Самый важный для нас – министр сельского хозяйства. Потом – министр ремёсел. Нужен министр образования. Может быть – министр торговли. А дальше – ты мне расскажешь. Проанализируй все стороны жизни государства, разработай структуру правительства и представь мне на утверждение. Потом ищи кандидатов в министры. Каждую кандидатуру мы с тобой обсудим. Работу министерств понемногу начнём запускать ещё в период военного положения.

– И мои министры первым делом перегрызутся с командорами Стратоника.

– Обязательно перегрызутся. Даже не сомневайся. Но мы на то и власть, чтобы разгребать всё это дерьмо. Всё надо делать очень быстро, но чрезвычайно осторожно, продуманно. Лучше потратить лишний день на проработку решения, чем потом тратить месяц на исправление ошибки. Не говоря уже о том, что последствия ошибок могут быть необратимы. Сам скажи, какую задачу ты считаешь самой срочной, первоочередной?

– Надо наладить денежное обращение.

– В царстве пресвитера денег не было. Деньги ввели драконы. Ты считаешь, что мы должны пойти по пути драконов?

– Если драконы дышали воздухом, так это не значит, что мы теперь воздухом дышать не должны. В том, что касается введения денег, драконы исходили из реальности, которая и для нас остаётся реальностью. В царство пресвитера нет возврата, потому что люди стали другими, точнее – такими, какие они есть на самом деле. Без денежного оборота они не смогут отрегулировать свои экономические отношения.

– Вот видите, господа, перед нами готовый канцлер. Ну не совсем, конечно, готовый, но о лучшей заготовке я и не мечтал. Ищи золото, Перегрин, чекань монету.

– Как должна выглядеть наша монета?

– В центре – крест. По краю надпись: «Христианум империум», – император сказал это так быстро, что, кажется, он уже думал об этом.

– А на обратной стороне? Ваш профиль?

– Не надо. Это недостойно. Ни к чему людям таскать в кошельках портреты императора, да ещё на золоте. На обратной стороне можно выбить год чеканки, можно – точный вес монеты. А, может быть, эмблему Ордена – меч в терновом венце. Закажи эскизы, потом покажешь.

– Пока, ваше величество, надо допустить циркулирование драконьей монеты. Постепенно будем изымать её из оборота, и заменять на нашу, а драконью перечеканивать.

– Дело говоришь.

– Ещё надо вводить налоги. Все подданные императора должны отдавать определённый процент своих доходов в казну государству.

– Не нравится мне эта идея. При драконах ведь не было никаких налогов. В чём-то наша власть будет не мягче драконьей, это неизбежно. Но не должно так быть, чтобы наша власть стала более жестокой, чем драконья. Народ завоет.

– Народ в любом случае завоет. Народ теперь всегда будет выть, по поводу и без повода.

– Вой без повода мы будем игнорировать. Вой по поводу – анализировать. Канцлер, мы сражались за людей, за их благо. А теперь будем отнимать у них заработанные деньги?

– А на какие средства вы намерены кормить Орден? А меня, многогрешного, и других людей, которые не производят товаров, например, себя?

– Ну нам-то с тобой, может, даст кто-нибудь пожрать.

– Может и даст. Раз пять даст, а потом резонно спросит: «А почему этих двух дармоедов кормлю я, а не мой сосед?». Налог же для всех будет одинаков, то есть будет составлять одинаковый процент с дохода.

– Но как же драконы обходились без налогов?

– Драконы изначально имели некоторые ресурсы для того, чтобы всех ублажить, а потом они начали тупо грабить – без проблем и без систем.

– Вот люди и думают, что теперь-то наконец человеческая власть, а налоги они воспримут, как узаконенный системный грабёж.

– То есть рыцари всё-таки должны пойти по миру с сумой?

– Я оказался совершенно не готов к этому вопросу… А знаешь что… может быть, в местах дислокации корпусов Ордена ввести небольшой продовольственный оброк? Если у крестьянина будут брать часть продовольствия на прокормление рыцарей, он воспримет это, как нечто естественное, понимая, что иначе никак, а если просто отнимать у них деньги, которые неизвестно куда потом уходят, они воспримут это как грабёж.

– А учителя, врачи?

– Так тоже самое. Пусть люди накормят учителя, который занимается с их детьми, пусть дадут ему одежду, построят дом. Только надо постараться нагрузку распределить как можно более равномерно.

– Это будет почти невозможно.

– А вы постарайтесь. В период военного положения будет только так: продовольственный или иной товарный оброк и никаких налогов. Потом посмотрим, может быть, сделаем по-другому.

– Но в казне должны быть живые деньги, совсем без этого никак. Откуда в казне возьмётся золото?

– Так ищи золото, канцлер, ищи его день и ночь. В прежнем царстве золота было, как грязи, сейчас оно, конечно, на дороге не валяется, так ты создай имперское предприятие по добыче золота, вот оно и будет наполнять казну безо всяких налогов. Запрети добычу золота кому бы то ни было, кроме этого предприятия.

– Прекрасная мысль, ваше величество, – расцвёл Перегрин. – Мы вводим имперскую монополию на добычу золота. И других ценных металлов. И драгоценных камней.

– Ну вот! Что ещё нам надо срочно обсудить?

– Чем буду заниматься я, ваше величество? – сухо спросил Марк.

– Во-первых, ты сенешаль Ордена, то есть первый заместитель Стратоника. Во-вторых, ты создашь и возглавишь систему военного образования. В Орден пока никого не принимаем, но ведь потом придётся принимать, а кого? Рыцарей надо обучать, воспитывать, создавать. Вроде бы не первоочередная задача, но когда она станет первоочередной, начинать будет уже поздно. Тебе предстоит создать не просто корпус профессиональных военных, а новую элиту империи. Нет ничего сложнее и нет ничего важнее. В деталях я эту проблему не вижу, надеюсь на тебя.

– Всё продумаю, представлю вам на утверждение и немедленно приступлю к реализации, – обычно бесстрастный Марк едва заметно улыбнулся и кажется даже слегка порозовел.

– Вам нужна личная гвардия, ваше величество, – заметил Стратоник. – Из всего Ордена отберём лучших бойцов, сформируем пару полков, всего тысяч пять.

– Мне не нужна никакая личная гвардия, Стратоник.

– Но это обычная практика внешнего мира. Императорская гвардия – опора трона, краса империи. Служить в гвардии – мечта любого военного.

– Во внешнем мире есть много такого, чего у нас никогда не будет.

– Но хотя бы личный конвой вам нужен. Охрана. Почетный эскорт.

– Пожалуй… Знаешь что, отбери-ка мне сотню бойцов… Даже пожалуй так: 30 рыцарей и 60 сержантов. Это должны быть лучшие воины, а кроме того, особое внимание обрати на уровень интеллекта. Посоветуйся с Марком.

– Обязательно посоветуюсь. На собственный уровень интеллекта я и сам не рискнул бы положится, – иронично усмехнулся Стратоник. – Кого изволите поставить во главе гвардии?

– Думаю, Форвина.

– Хотите сразу заработать репутацию красного императора?

– Хочу заработать репутацию императора всех своих подданных, а не одних только белых героев. К тому же ведь и Форвин служил белому делу верой и правдой.

– Но служба у красных это такое пятно на репутации, которое никогда и ничем не смыть. Спора нет, Форвин храбрец и честный рыцарь. Он давно уже искупил свою вину, и я с лёгким сердцем жму ему руку. Он вернул себе право считаться нашим товарищем, но так чтобы ставить его командиром гвардии – это через край. Ваше величество, вы понимаете, что это будет один из ключевых постов в империи?

– Не думал о масштабах вопроса. Ладно, давай так. Поставлю Форвина над гвардейцами временно, не издавая указа. А через некоторое время вернусь к этому вопросу.

– Ещё вам надо переезжать во дворец пресвитера.

– Я не собираюсь переезжать во дворец.

– Ваше величество, вы не можете управлять империей из этого крохотного домика. Есть не мало других способов продемонстрировать личную скромность.

– Не забывайтесь, господин магистр.

– Простите, ваше величество, я рыцарь и со мной никогда не будет удобнее, чем было раньше. Сейчас я просто озвучиваю требование насущной необходимости.

– Так, как ты её понимаешь. Я могу понимать иначе. То, что я не буду жить во дворце – это принципиально. Разумеется, я не собираюсь вечно управлять империей из этого домика, но пару месяцев этот вопрос терпит. Чуть позже я скажу вам каким будет центр власти. Всё. Для первого раза более, чем достаточно. Идите в храм. Провозгласить создание империи поручаю Стратонику.

– А почему не канцлеру? – спросил Стратоник.

– Магистр, я сказал – всё на сегодня. Завтра утром буду на литургии, там и увидимся. А сейчас мне надо отключиться на пару часов. Ночь не спал.

***

Проснувшись через два часа и открыв глаза, он увидел перед собой жену.

– Просыпаюсь и вижу ангела, улыбнулся Ариэль. – Очевидно, это особая привилегия императора.

– Ну что вы, ваше величество, – рассмеялась Иоланда. – Я ваша половинка, а вы далеко не ангел, так что и я не могу быть ангелом.

– Как устроилась?

– Нормально. В моём домике почти всё по-прежнему, оказалось достаточно сделать уборку.

– Нам придётся некоторое время пожить врозь. Я здесь, ты у себя.

– Ну в гости-то я смогу к тебе заходить?

– Только не слишком часто, – улыбнулся Ариэль.

– Настаиваю на ежедневных визитах. Буду приносить тебе еду. Ты ел то мясо, которое принесли тебе сержанты?

– Не успел.

– И не ешь. Мясо дрянь, сплошные хрящи, к тому же оно начало портиться.

– На войне мы ели и не такую тухлятину.

– Ты не заметил, что война закончилась? Твой желудок тебе больше не принадлежит, он – собственность империи. Я провозглашаю себя главной хранительницей императорского желудка. Вот, я натушила тебе мяса с рисом и овощами, – Иоланда поставила на стол глиняный горшок. – Приказываю отобедать. Мои приказы не обсуждаются.

– Надеюсь, ты будешь единственным человеком в империи, чьи приказы я не имею права обсуждать.

– Ты будешь править империей, дорогой, а я буду править нашим домом, здесь я владычица.

– Стратоник пытается загнать меня во дворец. Ты как?

– Это совершенно необходимо?

– Да не вижу я в этом необходимости.

– Кажется, пронесло, – Иоланда картинно выдохнула.

– Надо серьёзно подумать, какой будет резиденция императора. Подумаю – обсудим. А пока надо бы и тебе тоже охрану.

– Зачем?

– Ты не понимаешь? Одними только изъявлениями верноподданнических восторгов тебя могут занять на 24 часа в сутки. Кто-то должен оградить тебя от избыточного количества желающих облобызать ручку императрицы. Потом к тебе полезет прорва людей, желающих через тебя повлиять на меня, а это ни к чему. К тому же, хоть у тебя и нет врагов, они есть у меня, а когда до меня добраться не смогут, обязательно отыграются на тебе. Ты больше не можешь жить без плотного кольца охраны.

– Но не окружать же мне себя рыцарями. Неловко, право. А знаешь что, я бы позвала Изольду с её девчонками, пусть они будут моей личной охраной.

– Хорошая мысль. Но в окружении черепов и костей императрице появляться не следует. Это я запрещаю. Мы сейчас закладываем систему символов империи, тут нет мелочей. Изольда и её соратницы – монахини, вот и пусть ходят в обычной монашеской одежде, а свои зловещие балахоны спрячут до следующей войны.

– Я поговорю с ними. Ты куда сейчас?

– Пойдём вместе по городу прогуляемся. Надо осмотреться, с простыми людьми поговорить. Для эскорта моих сержантов хватит. А потом – в храм на вечернее богослужение.

***

Император замолчал. Робер ещё некоторое время что-то продолжал записывать в свой блокнот.

– Неужели ты записал всё, что я говорил?

– Нет, конечно, мои записи очень отрывочны, это скорее опорные сигналы, по которым я потом восстановлю содержание разговора, если не дословно, то, во всяком случае, в основной сути. Моя задача сделать так, чтобы текст выглядел гораздо лучше, чем дословное воспроизведение разговора. Вы сможете в этом убедиться, когда будете читать готовый текст.

– Интересно, – улыбнулся император. – Значит, мне придётся ещё и твоим редактором поработать?

– Не моим. Своим. Вы будете редактировать собственные мысли.

– Вот это я влип.

– Ваше величество, процесс формирования новой политической модели – это не просто очень интересно. Зафиксировать этот процесс, донести его до потомков – требование насущной необходимости. Это жизненно важно. Вы влипли не сейчас, а тогда, когда взошли на трон. Уверен, вы не откажете мне ещё в нескольких беседах, каждая по несколько часов.

– Тут, похоже, уже не я решаю, – улыбнулся император.

– Да, ваше величество, тут решаете не вы. Но и не я, конечно. Перед лицом того, о чём мы говорили, меня вообще не существует.

Глава V, в которой Северин и Эрлеберт

обживаются в Орденсбурге

Орденсбург сразу поразил Северина своим суровым величием. Его душа содрогнулась, а потом запела. Мощные стены замка были сложены из дикого камня, обтёсанного ровно настолько, чтобы добиться идеальной, безупречной подгонки. Стены были столь высокими, что снизу люди, стоящие между их зубцами, казались совсем маленькими. Впрочем, замок стоял на небольшой горе с усеченной вершиной, и его общую высоту обеспечивали не только стены. Гора, на которой стоял замок, была обнесена широким рвом, его пересекал узкий мост, упиравшийся в ворота, покрытые кованой медью. Северин вспомнил рассказы отца о войне и понял, что этот замок невозможно взять штурмом. «Зачем такая твердыня посреди мирной империи?» – подумал Северин и сам себе отвел: «Империя, возможно, не всегда будет мирной, а пока войны нет, здесь куют рыцарей». По спине пробежал холодок, он сразу почувствовал, что дворцовые нежности закончились, началась суровая, грубая и безжалостная мужская жизнь.

Пройдя по мосту через ворота, которые для них распахнули, они вошли во двор, мощеный не слишком старательно обтёсанными булыжниками. Опахнуло запахом влажного камня. Вокруг не росло ни одного дерева, ни одной травинки. Северин почувствовал себя на дне колодца. Он понял, что его рыцарское воспитание началось. Откуда-то вышел старый сержант, его лицо показалось Северину злым и некрасивым. Сержант окинул прибывших мальчишек презрительным взглядом и гаркнул: «Построиться в одну шеренгу». Мальчишки засуетились, затолкались, все они сильно нервничали и от этого становились ещё бестолковее. А взгляд сержанта, наблюдавшего за этим непотребством, становился всё более презрительным. Наконец им кое-как удалось выстроиться в очень нестройную линию, и тогда сержант гаркнул: «Ждать».

Вчера пополнение орденсбурга, прибывшее со всех концов империи, собрали на постоялом дворе километрах в десяти отсюда. Утром разбудили и, выдав на завтрак лишь по ломтю хлеба с несколькими глотками воды, приказали идти к замку, всю дорогу подгоняя. Быстрым шагом отмахав десять километров, они чувствовали себя очень уставшими, но вместо отдыха их держали на ногах уже второй час, ничего не объясняя. Дети не смели даже шептаться меж собой, ведь ни один из них не попал сюда случайно и каждый понимал, что их детство осталось за воротами орденсбурга, но выражение юных лиц становилось всё более страдальческим. Северин искоса глянул на Эрлеберта, про которого перед этим совершенно забыл. Губы принца были плотно сомкнуты, глаза опущены, лицо, казалось, окаменело, вся его фигура выражала настрой на бесконечное терпение. Сын императора… и думать нечего о том, что стать таким же как он.

Наконец во двор вышел рыцарь – небольшого роста, с гладко выбритым лицом и короткими совершенно седыми волосами. Лицо его было абсолютно бесстрастно, не выражало ни презрения, ни радости – вообще ничего. «Это уже не Тристан», – мелькнуло в голове у Северина. Рыцарь между тем начал говорить каким-то совершенно бесцветным голосом, начисто лишённым выражения: «Приветствую юное пополнение. Меня зовут Марк. Я здесь главный. Мы попытаемся сделать из вас рыцарей, но не во всех случаях у нас это получится. Если через четыре года хотя бы половина из вас наденет белые плащи, я буду считать это хорошим результатом. Сейчас вас разведут по комнатам и дадут немного отдохнуть. Ну а потом мы начнём погружать ваши души в состояние непрерывного кошмара».

Мрачные коридоры замка сразу очаровали Северина. Здесь всё было не так, как в детском дворце. Кругом грубый       камень, двери дубовые и тоже очень грубые, но по всему видно, что чрезвычайно крепкие. В коридоре изредка горели самые примитивные масляные светильники. Создатели этого замка не потратили даже малейших усилий на украшение помещений. Всё вокруг дышало самой непритязательной и бесхитростной мощью. Душа Северина запела, он почувствовал, что оказался в своём мире, о котором всегда мечтал, даже толком не представляя, как он выглядит, а теперь он узнал его.

Воспитанники орденсбурга жили в комнатах по двое, Северина поселили вместе с Эрлебертом. Комната была крохотной, стены из такого же камня, как в коридоре. Две грубо сколоченные кровати, два шкафа, две прикроватных тумбочки, два табурета и два стола. Северин сел за свой стол, локти едва вошли, но ему понравилось. Зачем тратить лишнюю площадь? Теснота комнаты не только не огорчила, но и порадовала его, потому что была рациональна. Он прилёг на кровать. Жестковато, но терпимо. Эрлеберт тоже прилёг.

– Дома ты, наверное, спал на пуховой перине? – усмехнулся Северин.

– Дома я спал на голых досках, – холодно заметил Эрлеберт. – Сам так захотел, никто меня не мучил. Сначала вообще не мог уснуть на досках, а потом привык. Теперь вот придётся привыкать к этому пышному тюфяку.

– Ты – принц, можешь приказать его убрать.

– Принц ничего не может, дорогой Северин. Вообще ничего.

– А замок тебе понравился?

– Замок, как замок. Других не бывает. Их строят не для того, чтобы они нравились.

– Ты всегда такой напряжённый?

– Всегда.

– Но ведь тебе, как и мне, всего 12 лет.

– У принца нет возраста. Нет детства. Я не могу расслабиться, пока не умру. Впрочем, я не имею права умирать ещё как минимум полвека.

Северин почувствовал, что не знает, как говорить с Эрлебертом. Перед ним был не просто мальчишка, а существо иного прядка. С ним нельзя было просто так поболтать о том, о сём. Большинство обычных слов в разговоре с принцем казались нелепыми и ненужными, а сам принц не говорил ни одного лишнего слова. Северин вдруг понял, что он совершенно не чувствует души принца, настолько тот был закрыт, и решил пока в общении с ним ограничиваться строго необходимыми словами.

***

В тот день для них провели экскурсию по замку, обо всём рассказав и всё показав. Замок, когда Северин увидел его весь, ещё больше его очаровал. Это был небольшой самодостаточный мир, который мог функционировать в автономном режиме, не соприкасаясь с внешним миром, лет пять, не меньше. В холодных подвалах были огромные запасы продовольствия: окорока, сыры, зерно и ещё какие-то продукты, тщательно завёрнутые в промасленную бумагу. Им сказали, что благодаря стабильно низкой температуре продукты здесь не портятся десятилетиями. Ещё ниже этих подвалов протекала подземная река, вода в которой была удивительно вкусной и всегда свежей, так что оставить замок без питьевой воды было невозможно.

Толстые стены замка были пронизаны тесными крутыми лестницами, которые тянулись вдоль узких бойниц. Иногда лестницы выводили в жилые помещения, или в рыцарские залы, или упирались в железные решётки, на которых висели кованые замки. Иногда лестницы вдруг становились винтовыми и вели то в подземелья, то к самым небесам – на верхние площадки башен. Зайдя в узкую дверь, ведущую в толщу стены со двора, невозможно было понять, куда попадёшь, если заранее об этом не знать, и рыцарь-воспитатель стразу предупредил, что воспитанникам без сопровождения лучше сюда не соваться.

Вот они поднялись на верхнюю площадку одной из башен, после невероятной тесноты сразу оказавшись посреди бескрайнего простора. Под ними внизу лежали холмы, леса, реки, деревни. Человек на вершине башни словно купался в бескрайнем воздушном море, площадка была очень большой, здесь можно было разместить до сотни человек. Рыцарь сказал, что иногда уроки фехтования будут проходить здесь.

Замок показался Северину увеличенной копией рыцарской души. А, может быть, уменьшенной? Кто знает, где начинается, а где заканчивается душа рыцаря, и не способна ли она вместить в себя полмира? Во всяком случае, Северин сразу понял, что этот замок сам по себе способен многому его научить, и если вдыхать его рыцарскую атмосферу, если раскрыть душу перед рыцарской аурой, то душа сама по себе начнёт обретать некоторые рыцарские черты, если окажется к этому способна. Какими-такими кошмарами пугал Марк? Жить здесь – величайшее счастье.

Их накормили прекрасным обедом, чрезвычайно сытным, хотя очень простым: каша, кусок жаренного мяса, немного сыра и овощей, стакан чудесной воды из подземной реки. Когда император спросил Северина, как он хотел бы питаться, ему было трудно дать конкретный ответ, а сейчас он ответил бы легко: так, как в орденсбурге. Еда была очень качественной, калорийной, но одновременно простой и бесхитростной.

В тот день Северин уснул в их маленькой комнатке с блаженной улыбкой на лице.

Глава VI, из которой станет известно,

как создавался императорский двор

– Ваше величество, – немного смущённо начал Робер, когда они встретились в следующий раз. – Больше всего меня поражает ваш императорский двор. Может быть, я не способен воспринимать некоторые внутренние, глубинные процессы, реагируя в первую очередь на внешние стороны императорской власти, но ведь внешнее является отражением внутреннего, а потому мне кажется очень важным вопрос о том, как родился императорский двор.

– Где ты нашёл у меня двор? Мы с тобой сейчас, конечно, можем выйти во двор, но, похоже, ты не об этом.

– Так вот именно. Созидая новую империю, вы не имели других образцов, кроме внешнего мира, но ведь известно, что там монархи живут совершенно по-другому. Тогда на какие образцы вы опирались?

– Христианская империя продолжает оставаться такой же изолированной от внешнего мира, как и царство пресвитера Иоанна, – неторопливо начал император. – Это значит, Божья воля в том, чтобы мы не смешивались с внешним миром, не уподоблялись ему. Если бы мы начали строить жизнь по их лекалам, в нашей империи не было бы ни малейшего смысла. У нас действительно нет других образцов кроме тех, которые предлагает нам внешний мир. Но их опыт порою даёт прекрасные примеры того, как нельзя делать.

– Изучи внешний мир и сделай наоборот?

– Ни в коем случае. Наоборот может сделать последний дурак, а мы обязаны отличать пшеницу от плевел. Это очень сложная, чрезвычайно творческая задача. Внешний мир даёт нам изумительные образцы святости и подлинного величия души, которым мы обязаны подражать, мечтая лишь о том, чтобы оказаться достойными подражателями. Но вместе с тем, внешний мир даёт нам ужасающие примеры порочности и развращённости, в том числе и на троне, более того, внешний мир усиленно убеждает нас в том, что иначе всё равно не получится, и вся та мерзость, которая налипает на троны, совершенно неизбежна. Мне захотелось доказать обратное, организовав придворную жизнь на принципиально иных началах. И даже мои ближайшие соратники поначалу решили, что я занимаюсь дешёвым популизмом и бессмысленным юродством.

***

– Ваше величество, у нас тут появился большой знаток придворной жизни, – Стратоник широко улыбался. – Говорит, что его корабль погиб в шторм, спасся он один, его выбросило волнами на берег. Когда узнал, что у нас тут буквально с нуля созидается монархия, сразу поспешил в столицу, намерен предложить свои услуги. Позвать?

– Зови, послушаем, – довольно равнодушно сказал император.

В комнату зашёл странный человек, по которому сразу было заметно, что он не местный, хотя одет он был также, как любой житель империи, видимо, его собственная одежда пришла в негодность во время кораблекрушения. Но его мимика была так подвижна, и раскланялся он с такой жеманной изысканностью, а потом замер в какой-то раболепной позе, что император сразу подумал: «У нас таких ещё не делают».

– Ты из какой страны?

– Можно сказать, что из всех стран сразу. Я по долгу жил при дворах большинства европейских стран, пожалуй, я просто европеец. По роду занятий – трубадур. Будучи всегда желанным гостем при любом европейском дворе, досконально изучил придворные обычаи во всём их разнообразии. Буду счастлив оказаться вам полезным. Мне сказали, что ваше величество не собирается жить в бывшем дворце пресвитера Иоанна?

– Не собираюсь, – по-прежнему равнодушно обронил император.

– Это правильно. Каждое правление должно иметь своё лицо. Каждый монарх, тем более – великий монарх, – трубадур сделал замысловатый реверанс, – должен построить для себя собственный дворец, отвечающий его личным вкусам и отражающий своеобразие его правления. Во дворце должно быть три этажа с высокими потолками, сотни комнат, множество коридоров… о, эти дворцовые коридоры… и несколько больших залов, включая тронный зал. Я видел залы, в которых стены были сплошь покрыты золотом и зеркалами, это потрясающее зрелище, а пол – драгоценный паркет.

– Что такое паркет?

– Инкрустация из ценных пород дерева. В хорошем дворце паркеты – настоящее произведение искусства, их узоры столь замысловаты, а породы дерева подобраны столь гармонично, что по такому полу просто страшно ступать. Впрочем, потом привыкаешь.

– А что мешает ходить по полу, выложенному простыми каменными плитами или деревянными плашками? И привыкать не надо.

– Ну… это же дворец, здесь всё должно поражать великолепием.

– Зачем?

– Убожество моего разума, видимо, мешает мне понять вопрос вашего величества.

– Твоя речь так же замысловата, как те паркеты. Разве нельзя быть проще, и в словах, и в убранстве помещений?

– Но богатство отделки отличает аристократа от простолюдина.

– Я так не думаю. Полагаю, всё наоборот. Впрочем, продолжай.

– Все помещения во дворце должны быть великолепны, стены покрыты живописью лучших художников, тонкой резьбой по дереву и камню, позолотой, – продолжил немного приунывший трубадур. – Иные комнаты дворца самим по себе могут быть драгоценностями. Я видел, например, комнаты, стены которых были полностью покрыты изумительным малахитом или потрясающим ониксом, камнем, который сам в себе несёт причудливые естественные узоры. Часто стены обтягивают тканями, это может быть и золотая парча, и бесценный шёлк.

– Сколько же всё это стоит? – задумчиво сказал император.

– На строительство великолепного дворца уйдёт громадное состояние, горы золота, – самодовольно улыбнулся трубадур.

– Сколько простых и добротных домов для бедняков можно построить на эти деньги…

– При чём тут бедняки, ваше величество? Монарх должен быть богаче всех, а великолепие дворца должно отражать его могущество.

– По-твоему, могущество дают только горы золота? На войне всё решала сталь.

– Сталь тоже стоит золота.

– Вот потому-то золото и должно идти на сталь, а не на дворцовую роскошь. Зачем всё это надо? Императорской семье достаточно нескольких комнат. Кто будет жить в тех сотнях комнат, о которых ты говоришь?

– Придворные.

– Это что за звери?

– Есть множество придворных должностей. Камергеры, камер-юнкеры и так далее. А у императрицы должен быть свой штат придворных: статс-дамы, фрейлины.

– И чем они все занимаются?

– Ну как… Это и есть императорский двор. Император не может не иметь придворных.

– Повторяю вопрос: чем они занимаются?

– Да… ничем… – трубадур заметно помрачнел. – Интриги плетут.

– Что сие означает?

– Копают друг под друга или под министров. Протаскивают куда им надо нужных людей, топят конкурентов. Одним словом ведут непрерывную войну за близость к монарху, за возможность на него влиять.

– То есть мешают осуществлению правильного порядка государственного управления?

– Да по сути так и есть, ваше величество. Но придворных интриг никому ещё не удалось избежать, это неистребимое зло. При дворе больше решают фавориты, чем монархи. То у французского короля какая-нибудь мадам Помпадур, то у русской императрицы какой-нибудь граф Орлов. Это самые могущественные люди великих монархий.

– Я правильно понимаю, речь идёт о прелюбодействе?

– Да…

– И это всё при дворах христианских монархов?

– Да…

– Но если при дворах монархов правит демонстративный порок, то в каком смысле эти монархи – христианские?

– В смысле деклараций…

– Господи, какая мерзость…Если увидишься с императрицей, не смей рассказывать ей об этом. Боюсь, как бы она не почувствовала отвращение к своему титулу.

– А я ещё хотел рассказать, как принято одеваться при дворах. Или уже не надо? – чуть не плача спросил трубадур.

– Давай уж…

– У одной императрицы, например, было пять тысяч платьев.

– А у моей жены всего три платья, – рассмеялся Дагоберт. – Это точно, если бы появилось четвёртое, я бы узнал. Теперь, конечно, начнётся мирная жизнь, может быть, она и позволит себе иметь пять платьев. Но иметь, скажем, 10 платьев она никогда не захочет. Никто не сможет объяснить ей, зачем это надо. Скажи, может быть, та императрица, у которой было пять тысяч платьев, была сумасшедшей?

– Нет, отнюдь, это была великая правительница. Но, видимо она считала, что первая женщина страны должна иметь самый большой в стране гардероб.

– А она не пыталась превзойти всех женщин страны не количеством платьев, а добродетелями?

– Это не бросалось в глаза, – улыбнулся трубадур. – Но и в том, что касается платьев, она была куда сдержаннее одной из своих предшественниц. Та никогда не надевала дважды одного платья, при том, что каждое её платье стоило целого состояния. И если кто-то из её придворных являлся ко двору в «надёванном», это её очень оскорбляло.

– Неужели это касалось и мужчин?

– Разумеется. Да большинство из них и не возражало. При другой императрице один знаменитый царедворец вышил себе всю грудь камзола бриллиантами. Эти камушки стоили столько, что на них можно было купить небольшую страну со всеми потрохами. Толковый, кстати, был человек. Много полезного сделал для своей империи.

– Откуда же тогда это стремление к вызывающей, безумной роскоши? Ведь они же сами обличали низменность и убожество своих душ, не говоря уже о полном нравственном разложении. К тому же такая роскошь отдаёт ужасающей безвкусицей.

– Ваше величество, я тут у вас уже второй месяц, мне многое рассказали о царстве пресвитера Иоанна, – трубадур уже оправился от шока и говорил теперь немного грустно и задумчиво. – Вы не могли бы мне объяснить, почему двор пресвитера сверкал золотом и драгоценными камнями?

– Тебе не всё рассказали. Пресвитер был настоящим аскетом, лично ему весь этот блеск был совершенно не нужен.

– Мне известно и это. Но почему тогда при его дворе были столешницы из золота и цельных рубинов?

– Царство пресвитера было особым. Оно воплощало человеческую мечту.

– Вот именно. Царь царей, будучи аскетом, создал роскошный дворец не потому что он этого хотел, а потому что этого хотели его подданные. Люди хотят видеть монарха в блеске драгоценной роскоши. Мистический ореол, окружающий власть, воплощается в блеске золота и бриллиантов. Люди, конечно, будут ворчать по поводу того, что один перстень на пальце монарха стоит столько, что на эти деньги можно было бы построить сто больниц. Но, как ни странно, люди не воспримут другую власть. Император в старом потёртом плаще и живущий не во дворце, а в хижине, не вызовет ничего, кроме презрительной усмешки. Увидев власть без блеска бриллиантов, люди не смогут поверить, что это власть. Воля такого властителя будет для подданных ничтожна, на его указы будут обращать внимание не больше, чем на писк комара. Я ещё не рассказывал вам про обеды при монарших дворах. Иногда подают десятки перемен блюд, каждое из которых приготовлено с невероятной изобретательностью. И одного такого блюда хватило бы, чтобы утолить голод, а их подают десятки. Вы думаете, те монархи – идиоты, не понимающие, сколько может съесть человек? О, нет. Представьте себе, что за таким столом оказался нищий принц из крохотного сопредельного государства. Если бы он принимал гостей в своём убогом замке, то смог бы предложить к обеду в лучшем случае тощую курицу, которая по всем признакам умерла от голода. И вот он видит бесконечное множество самых изысканных блюд, одними только объедками от которых все подданные его крохотного королевства могли бы год питаться. И в этот момент нищий принц хорошо понимает, у кого на самом деле власть, а у кого только призрак власти. И подданные этого царя, приглашённые на такой обед, наглядно видят, что у их государя есть такая сила, которой лучше не препятствовать.

Люди ведь на самом деле все одинаковы от последнего нищего до великого императора. Нищий мечтает о том, как, оказавшись на троне, он осуществил бы все свои желания. И если он видит, что у государя – те же мечты, и он осуществил их в полной мере, то нищий такую власть понимает и признаёт. Если же он видит, что царь на троне остался нищим, хотя имеет в своём распоряжении все материальные ресурсы страны, нищему очень трудно будет поверить в то, что этот царь – не сумасшедший, во всяком случае, он не увидит в нём силы, а далеко ли от этого до крушения царства? Вот зачем нужна демонстративная роскошь монаршего двора.

Император молча выслушал зажигательную тираду трубадура, потом некоторое время внимательно смотрел ему в глаза и наконец, иронично усмехнувшись, сказал:

– А ты гораздо глубже, любезнейший, чем показалось вначале. С тобой становится интересно. Послушай меня. Человек состоит из тела и души. Требования тела более очевидны и более неотступны, чем требования души. Поэтому мы на каждом шагу видим, как тело подчиняет себе душу, и не так уж часто встречаем случаи, когда душа подчиняет себе тело. Но потенциально душа гораздо сильнее тела. И вот на этот слабо востребованный, но на самом деле огромный потенциал души я и хочу опираться, созидая нашу империю.

Ты хорошо объяснил мне, в чём смысл вызывающей демонстративной роскоши монарших дворов внешнего мира. Теперь мне понятна эта логика, но я всё-таки её отвергаю. Дело в том, что власть, таким образом себя утверждающая, идёт по самому лёгкому, но не по самому лучшему пути. Она демонстрирует внешнее, материальное могущество, этим утверждая превосходство тела над душой. В такой модели власти богатство и сила не только неразрывны, но и не различимы, одно равно другому. Но я хочу доказать, что такая модель власти не лучшая и уж во всяком случае не единственно возможная. Мы покажем, что сила нашей власти опирается на силу нашего духа, не забывая при этом о потребностях нашего тела, но подчёркивая превосходство высоких стремлений души над низменными материальными потребностями.

– Вы хотите переделать людей, ваше величество? Это ещё никому не удавалось, и вам не удастся.

– Ты не понял, я вовсе не собираюсь переделывать людей. Ты был бы прав, если бы речь шла о коровах, у которых есть только тело, а бессмертной души нет. Если бы я потребовал от коров, чтобы они обзавелись душами, а я бы, опираясь на эти души, пытался ими управлять, то меня, безусловно, ожидала бы неудача, потому что коров не переделать. Но у каждого человека есть бессмертная душа, и у этой души есть свои требования, и опираться на них, вовсе не значит опираться на пустоту. Я не собираюсь переделывать человека, я лишь хочу сместить в человеке акценты, сделать так, чтобы не брюхо правило духом, а наоборот. Мы будем проповедовать аскетизм, мы введём, если угодно, моду на аскетизм. Это невозможно, если император не подаст пример. Вот почему так важно, как организован императорский двор. Император и новая имперская элиты должны собственным примером продемонстрировать, что стремление к роскоши – презренно и обличает низменность души.

– Вы мечтатель, ваше величество.

– Да, мечтатель. Мечта, воплотившаяся в царстве пресвитера Иоанна, провалилась. Причём именно потому, что опиралась на непонимание человеческой природы. Повреждённая грехом человеческая природа не может полностью освободится от зла. Для этого придётся лишить человека свободной воли, и тогда он просто перестанет быть человеком. Христианум империум – это мечта номер 2. Мы понимаем двойственность человеческой природы, и мы не пытаемся это отменить. Но перед всем высоким, что только есть в человеке, мы широко распахнем врата, а развитию низменного начала будем по возможности препятствовать.

– Вы хотите создать империю героев и святых?

– Лучше я и сам не сказал бы.

– Это невозможно. Вас ждёт провал. Подавляющее большинство людей стремятся к материальному, а не к духовному.

– Подавляющее большинство людей очень внушаемо. Если дать им высокие образцы, акценты во всех душах начнут смещаться. Да мы ведь и не хотим создать империю, где живут только герои и святые, такая мечта, действительно, обречена на провал. Герои и святые станут в нашей империи непререкаемым образцом для подражания, и уж кто насколько сможет дотянутся до этого идеала. Вполне осознаю, что кто-то и не захочет тянуться к этому идеалу, но, во-первых, надеюсь, что таких будет не большинство, а, во-вторых, им всё равно придётся жить по нашим правилам. Наша первая задача создать правила и образцы, которые соответствуют нашим идеалам.

– А вы не боитесь, что ваши правила будут слишком идеальны?

– Да без толку бояться. Бесполезно гадать о том, что возможно. Мы будем стремится к наилучшему, а не к возможному, а там уж как Бог даст. Если провалимся, это не будет для нас позором. А если сразу исходить из того, что человек – дерьмо и стремится только к дерьму, то лучше вообще ничего не начинать.

– Ваше величество, – кашлянул Стратоник. – Я, конечно, половины не понял из того, о чём вы говорили, но одно я точно знаю: вопрос с императорской резиденцией надо решать, дальше так управлять невозможно.

– Я уже всё продумал, дорогой магистр. Надо только с императрицей некоторые детали согласовать, и можно хоть завтра приступать к созданию императорской резиденции. Позовите госпожу. А ты, трубадур, сиди и слушай.

Пришла Иоланда в очень простом и элегантном сиреневом платье безо всякой отделки. Император сразу начал:

– Сначала я думал устроить императорскую резиденцию на вершине апостольской горы рядом с монастырём в том самом маленьком домике пресвитера Иоанна, где мы с госпожой жили перед коронацией. Но потом понял, что управлять оттуда будет очень неудобно, подъём на гору требует большого времени. Тогда я решил сделать резиденцию на склоне горы у самых вод канала. Там мы вырубим несколько террас. Первая терраса будет самая широкая, там расположится императорская гвардия в 90 человек. Выше вырубим вторую террасу, где и будет собственно императорская резиденция, небольшое одноэтажное здание с двумя комнатами: личный кабинет императора и столовая мест на десять, на обед я никогда не буду приглашать больше десяти человек. Столовая будет так же залом для совещаний. Выше вырубим третью террасу, где поставим маленький домик, в котором будем жить мы с госпожой. В этом домике будет только три комнаты: личная комната императора, личная комната императрицы и общая спальня. Всё. Как тебе, дорогая?

– А столовой в нашем доме разве не будет?

– Ну хорошо, давай сделаем в нашем домике четвёртую комнату, столовую, только маленькую. Поставим стол на четверых. В этой столовой мы не будем принимать гостей, во всяком случае, не больше двух человек.

– А кухня?

– Готовить можно и в столовой. А можно поставить общую кухню рядом с казармами гвардейцев, там будут готовить и для них, и для нас.

– А когда у нас появится ребёнок?

– Расширим террасу и пристроим к нашему домику ещё одну комнату. И сколько бы у нас детей не появилось, будем пристраивать по одной комнате. Гора большая.

– А где мы будем молиться?

– Везде. Молиться надо непрерывно.

– Это так, но хорошо бы иметь особое место для молитвы. А что если выше нашего домика вырубить ещё одну террасу и поставить там небольшую часовню?

– Замечательная идея. Принято.

– Тогда у меня больше нет возражений. Ты всё прекрасно придумал, Ар… государь.

– А тебе как, Стратоник?

– В целом – здорово. Но возникают вопросы. Где, например, будет собственная вашего императорского величества канцелярия?

– Мне не надо никакой канцелярии.

– Но вы не сможете работать без помощников, без адъютантов, вы не сможете жить без слуг.

– Моими адъютантами будут рыцари гвардии, слугами – сержанты гвардии. Гвардию разобьём на 30 троек, в каждой рыцарь и два сержанта. Они будут дежурить круглосуточно, в три смены, в каждой по десять троек. Таким образом, в любое время дня и ночи в моём распоряжении будет 10 адъютантов и 20 слуг. Они же – охрана, они же – почётный эскорт.

– На первом ярусе рядом с казармами гвардии надо ещё устроить императорские конюшни.

– Да, но не увлекайся количеством лошадей. Самый минимум. Что ещё?

– Охрана. Ваша задумка хороша тем, что снизу доступ к резиденции перекрывают казармы гвардии. Но с флангов и сверху? Заросли колючих кустарников почти непроходимы, но это «почти» меня смущает. Может быть, обнести все четыре яруса стеной?

– Не надо. Лучше устрой в зарослях наблюдательные пункты. Но так, чтобы никто не видел этих наблюдателей, даже я.

– Очень хорошо. Сейчас же нанимаю архитектора, строителей. Работать будут в две смены, от рассвета до заката. Быстро всё сделают. Тут не так уж много работы. Через канал перебросим мост, сначала временный, деревянный, потом капитальный, каменный. В какой части горы будем ставить резиденцию?

– Напротив монастыря святого апостола Андрея Первозванного.

– Может быть, и монастырь отдать в ведение императора?

– Этот монастырь я отдам Ордену Храма.

– А… Ну теперь понятно. А я-то, простая душа, хотел предложить вашему величеству кроме личной гвардии разместить в монастыре на другом берегу канала крупное подразделение Белого Ордена, которое будет подчиняться лично вам. Но я забыл, что наш император способен оседлать коня и без моей помощи. Вы доверяете храмовникам больше, чем белым?

– Не дури, Стратоник. Я понимаю, что ты военный до мозга костей и на всё смотришь глазами военного, но в нашей империи магистр Белого Ордена это уже политическая фигура. Тебе надо привыкать на многие вопросы смотреть глазами политика, и в этом качестве ты должен понимать, что нельзя складывать все яйца в одну корзину. Тебя, очевидно, порадовало бы, если бы я сейчас сказал, что доверяю белым рыцарям больше, чем храмовникам, но как политик ты должен был бы про себя отметить, что император сейчас сказал не дело. Я доверяю обоим орденам одинаково, но я был бы полным идиотом, если бы не пытался опираться на некую силу, кроме Белого Ордена. Больше доверия, дорогой, больше доверия своему императору.

– Да, ваше величество, – с неожиданным смирением сказал Стратоник и склонил голову.

– С Жаном я, кстати, ещё не говорил и не уверен, что этот разговор будет простым. Орден храма – очень особый инструмент. Они вечно зависают между Церковью и государством. В карман я этот Орден никогда не положу, да и пытаться не стану. Но мне нужны эти парни – независимые, свободные, преданные в первую очередь Христу, а уже потом всё остальное по обстоятельствам. Ты уж их, голубчик, полюби.

– Да, ваше величество, – было заметно, что слова императора на самом деле смирили Стратоника.

Император иронично глянул на притихшего трубадура:

– Ну как, любезнейший, при таком дворе смогут появиться придворные интриги?

– Не смогут, – еле выговорил ошарашенный трубадур. – Такого ещё не было. Вы революционер, ваше величество.

– Так и есть. Это монархическая революция. По делу есть замечания? Кроме скорбного плача по камердинерам и фрейлинам. Которых у нас не будет. Потому что я не выношу тунеядцев.

– Если по делу, то я не понял, где будет тронный зал. Император должен иметь трон, и этот трон должен где-то стоять. За императором, конечно, могут носить раскладной стул, объявив его троном. Но, может, так-то всё-таки не стоит?

– Да, это по делу… Не подумал… А знаете что… В Андреевском монастыре – огромная трапезная, ведь там когда-то жило около тысяч монахов, а храмовников сейчас и трёхсот человек не наберётся. Отгородим часть трапезной какой-нибудь занавеской и за ней поставим трон. Когда потребуется, завесу раздвинем, обеденные столы вынесем, вот вам и тронный зал. А всё остальное время зачем помещению пустовать, пусть там едят рыцари-монахи, иногда, может, и я с ними.

– А я? – улыбнулась Иоланда.

– А тебя туда не пустят. Ты в эти дни будешь трапезничать со своими очаровательными смертницами. Может отдать им соседний монастырь?

– Каким будет ваш трон, государь? – сухо спросил Стратоник.

– Каменным… Привезите из пустыни большой серый камень. Из него безо всякой отделки высеките трон, самый простой по форме.

– А балы, ваше величество? – немного окрылился трубадур. – Марлезонский балет и прочие изящные танцы. Их вроде неловко устраивать в монастыре.

– Да нет уж, давай в монастыре. Храмовники тебе так спляшут, в изумление придёшь.

– Но император должен давать балы.

– Зачем? Император, по-твоему, должен скакать молодым козликом? Шута из меня хочешь сделать?

– Но как же молодёжь? Юноши и девушки из аристократических семей и знакомятся в основном на балах.

– Так пусть молодёжь-то пляшет, а император здесь при чём? Давайте отдадим под это дело несколько дворцов в столице. Назовём их… дворцы искусств. Там будут и танцы, и выставки всякие и концерты. Музыка – дело хорошее.

– Особенно барабан, – кашлянул Стратоник.

– Не придуряйся, магистр. Я знаю, что ты весьма неплохо играешь на скрипке. Всё-таки обиделся?

– Какие обиды, государь. Просто я с трудом осваиваюсь в новой реальности.

– Освоишься. Если дашь во вновь открывшемся дворце искусств небольшой скрипичный концерт – будет замечательно. Люди должны увидеть, что мы – не кровавое зверьё.

Стратоник кивнул, император обратился к жене:

– Моя госпожа, ты не занялась бы организацией дворцов искусств?

– С удовольствием. Можно будет выставлять там мои гобелены, – улыбнулась Иоланда.

– Я так понимаю, что я вам не нужен, государь? – вставил слово трубадур.

– Двора у вас не будет, мои знания не пригодятся.

– Ты трубадур? Ну так и трубадурь. Тебя хоть зовут-то как?

– Франсуа.

– Мы все ужасно устали. Спой нам что-нибудь, Франсуа.

– И трубадур запел: «От жажды умираю над ручьем…».

Глава VII, в которой Северину приходится не сладко

В Орденсбурге их будили каждый день в 5 утра, и каждый раз это казалось катастрофой. По коридору шёл будильщик, ударяя железом о железо, эти удары, казалось, плющили мозг, рвали сознание, травмировали душу. Они вскакивали, как ошпаренные, одевались почти в беспамятстве и бежали на построение. Потом был кросс, иногда вокруг замка, иногда по стенам и внутри стен, по тесным винтовым лестницам, по узким коридорчикам, где невозможно было пробежать, ни разу не ударившись плечом или головой, а темп им задавали весьма стремительный. Они бегали около часа, потом на верхней площадке замка или во дворе буквально падали без сил и тут же получали приказ отжиматься, потом присесть, потом поднимать чугунные болванки. К концу упражнений руки и ноги у них уже почти отстёгивались. И тогда они шли в храм на литургию.

В будний день литургию в храме Орденсбурга служили динамично, даже резко, за час. Впереди стояли рыцари, за ними сержанты, потом воспитанники старших курсов, а они жалко ютились в самом конце храма. Они почти ничего не видели из-за широких спин воинов, стоящих впереди, зато всё прекрасно слышали, акустика в храме была превосходной. Сначала Северин воспринимал литургию, как дополнительную физическую нагрузку, как испытание, которое надо выдержать. Молиться он даже не пытался, латинские слова маленькими молоточками били по его потрясённому перегрузкой сознанию, и он выдерживал эту дробь, никаких иных задач не имея.

Из храма они шли на занятия. Здесь было полегче, во всяком случае ему, потому что информацию он схватывал на лету, хотя и не любую. Предметы исторического цикла шли у него великолепно, и вскоре он уже мог поспорить с преподавателем, чем приводил последнего в неописуемый восторг. Языки тоже шли неплохо, особенно латынь. Он чувствовал музыку латыни, её кристальную прозрачность и ласкающую сознание логичность. Он понемногу начал думать на латыни и вскоре уже мог на латыни чувствовать. А вот стратегия и тактика давались ему с большим трудом, он заучивал материал, но совершенно его не чувствовал, не мог творчески применять. Это его чрезвычайно удручало. Какой из него рыцарь без стратегии и тактики? Неужели придётся расстаться с мечтой о белом плаще из-за такой ерунды? Так ведь в том и дело, что для рыцаря это не ерунда. Ещё хуже у него шли теория управления и политология. Кажется, он совершенно не имел призвания к тому, чтобы командовать людьми, всё, что было связано с властью, вызывало у него не только глухое непонимание, но и активное отторжение, граничащее с отвращением. Но ведь имперские рыцари это не просто военные, это правящее сословие, а значит, рыцарем не может быть тот, кто ничего не понимает в управление. Иногда его душа наполнялась отчаянием, но он преодолевал отчаяние и продолжал с тупым упорством грызть гранит науки. Иногда «гранит» начинал понемногу крошиться, но чаще крошились зубы.

После занятий они шли на обед. Кормили в Орденсбурге хорошо, во всяком случае по меркам сына кузнеца, хотя некоторые детишки из рыцарских семей выли от того, что еда плохая. А что плохого, например, в пшённой каше, или в пирожках с капустой, или в постных блинах на воде, к которым к тому же давали пару ложек сметаны. Это всё нормальная еда, хотя кормили их не до сыта, Северин всегда оставался голодным, но не до такой степени, чтобы лишаться сил. К тому же им три раза в неделю давали мясо по довольно приличному куску. Если Северин в отцовском доме ел мясо раз в неделю, то здесь он, конечно, обрадовался, а если кто-то под крылышком у мамы ел мясо каждый день, те сильно огорчились и еле тянули ноги, хотя, может быть, и притворялись. И если на третье им давали стакан очень вкусной воды из подземной реки, так Северин радовался тому, что вода эта гораздо вкуснее, чем была в их деревенском колодце, а кто-то привык на третье всегда иметь стакан свежего сока и сильно огорчался от того, что здесь сок только по воскресеньям. Были в Орденсбурге и такие, кто у себя дома пил на третье чай. Когда ему об этом сказали, он не понял и спросил, что такое чай? Нам ним сначала рассмеялись, а потом объяснили, что это отвар редкой травы, который хорошо бодрит. Северин сказал, что желающим взбодрится достаточно вылить на себя ведро холодной воды, при этом посмотрел на товарищей таким ледяным взглядом, что больше никто не смеялся.

В Орденсбурге воспитывали аристократию, а потому к просьбам воспитанников относились с уважением, хотя в просьбах, как правило, отказывали, но снисходили до того, чтобы объяснить причину отказа. Когда несколько воспитанников возмутились скудным и убогим питанием, к ним позвали повара, который объяснил, что их питание рационально, то есть тщательно продумано исходя из биологических потребностей организма, они получают достаточное количество калорий. Про витамины и калории Северин услышал впервые в жизни и был удовлетворён заверением, что получает их достаточно. Повар так же пояснил, что Оренсбург – не место для чревоугодия, так что все недовольные питанием имеют полное право и все основания ходатайствовать о собственном отчислении. На эти слова Северин удовлетворённо кивнул, а многие сморщились, но промолчали.

После обеда им давали несколько часов поспать, потом они шли на тренировку по фехтованию. Северин быстро понял, что раньше он совсем не умел фехтовать, Робер успел преподать ему только самые азы, с которыми нелепо было даже пытаться противостоять такому противнику, как Эрлеберт, которого учили фехтовать с тех самых пор, как только он оказался способен держать в руках деревянную палку. Сержант-инструктор был беспощаден к Северину, каждый раз, когда он пропускал удар, следовали такие удары деревянным мечом, от которых потом долго не сходили огромные синяки. За неделю тренировок Северин весь покрылся синяками, которые потом не сходили много месяцев, потому что сержант регулярно и тщательно эти синяки реставрировал.

Через некоторое время Северин был покрыт синяками уже не полностью, потому что некоторые из них он уже не позволял сержанту реставрировать, чего последний и добивался. Северин начал показывать в фехтовании некоторые успехи, хотя в их группе некоторые мальчики показывали куда лучшие результаты. Это были сыновья рыцарей, которые уже в колыбели фехтовали погремушками. Сыну кузнеца, который вообще не держал в доме оружие, конечно, трудно было за ними угнаться. Но Северин всё же обогнал в фехтовании многих. Иные мальчики, превратились за месяц в самую настоящую отбивную, потом рыдали по углам, чему Северин несколько раз был свидетелем. Он никого не утешал, потому что сам никогда не принял бы утешений.

После фехтования они шли на ужин, по сравнению с обедом – совсем скудный, потом – вечернее богослужением и три часа личного времени перед сном. Первое время Северин отдавал всё личное время сну, перегруженный жуткой физкультурой, избитый на тренировках, голодный, раздавленный двумя богослужениями в день, с удручающей тройкой по стратегии и позорной двойкой по политологии, измученный хроническим недосыпанием, он падал на койку и тут же засыпал. На вечернее правило его будили, а потом он опять засыпал. А иногда он не мог уснуть, страдая от боли, от голода и от злости на самого себя.

С Эрлебертом они почти не общались. На любой вопрос Эрлеберт отвечал вежливо и с той степенью подробности, которую считал в данном случае уместной, но не говорил ни одного слова сверх необходимого. Сам вопросов никогда не задавал. Поначалу принц казался Северину высокомерным и надменным. Потом он решил для себя, что это всё же принц, а не деревенский мальчишка, и дистанция, которую он держит, необходима, таково требование иерархии. Не надо слишком обольщаться тем, что они тут на равных. Северин стал обращаться в Эрлеберту не по имени, а «ваше высочество». Принц ни разу его не поправил. Впрочем, и раньше, когда Северин называл принца просто по имени, тот его не поправлял.

Иногда к горлу Северина подступало отчаяние. Хотелось разрыдаться, как маленькому мальчику. Тогда он просто сказал самому себе: никто в этом огромном и холодном мире его не утешит. У него нет ни одного родного и близкого человека. Некому вытирать ему сопли. Значит у него нет права их распускать. Порой в нём закипала злость, но он научился обращать всю свою злость на самого себя, на собственные несовершенства, которые считал бесчисленными.

Через два месяца из их группы отчислили 5 человек, тех, кто не выдержал нагрузок. Северин держался.

Глава VIII, в которой император

рассказывает о религиозном законодательстве

– Ваше величество, как вам удалось решить исламскую проблему?

– А кто тебе сказал, что мне удалось решить исламскую проблему?

– Но ведь вы добились мира с мусульманами.

– Добился. Но исламскую проблему решить невозможно, потому что сам ислам и есть проблема. До тех пор, пока религия пророка Мухаммада существует на землях Христианум Империум, мы можем ожидать каких угодно сюрпризов.

– Но ведь вы не захотели «окончательного решения исламского вопроса», не стали уничтожать ислам, хотя после окончания драконьей войны у христиан были на это силы.

– Силы были. Но так нельзя.

***

Дагоберт встретился с Измаилом сразу после победы.

– Здравствуй, дорогой, – император протянул руку эмиру, – проходи, присаживайся. Нам надо многое с тобой обсудить.

– Что нам с тобой обсуждать? Мне остаётся только выслушать твою волю. Волю победителя.

– Вообще-то христиане и мусульмане только что одержали общую победу над безбожниками и язычниками. Мы – братья по оружию.

– Да брось. У тебя сто миллионов подданных христиан, а под моим началом осталось несколько тысяч мусульман. Драконы тебе здорово помогли. Так что не будем изображать равноправные стороны переговоров.

– Что ты хочешь, Измаил?

– Хочу, чтобы зелёное знамя пророка развевалось на всей землёй.

– Ты невыносимый наглец, Измаил, – рассмеялся Дагоберт. – За это я тебя и люблю. Но твою мечту осуществить не могу.

– А не можешь, так зачем спрашиваешь? Будем проще, говори, что ты требуешь от меня?

– Клятвы верности. Ты должен поклясться в верности не мне лично, а христианской империи. Клятву принесёшь на Коране, в тех выражениях, которые одинаково приемлемы и для христиан, и для мусульман.

– А что будет, если я не принесу клятву?

– Продолжится война, которую нам помешали закончить драконы. И закончится эта война тотальным уничтожением мусульман.

– Вот это уже деловой разговор.

– Измаил, ты прекрасно понимаешь, что я мог бы безо всяких разговоров уничтожить всех мусульман на своих землях. Но я не считаю это правильным. Я предлагаю найти взаимоприемлемый вариант отношений.

– Что я буду должен тебе согласно клятве?

– Ну, во-первых, не бунтовать против своего императора, а, во-вторых, поддерживать императора в борьбе с общими врагами – безбожниками и язычниками.

– А в борьбе с мусульманами?

– Хороший вопрос. Скажи, Измаил, если бы сейчас повторилось вторжение мусульман из внешнего мира, ты опять примкнул бы к ним и начал бы вместе с ними резать христиан?

– Нет, не смог бы… – немного подумав, сказал эмир. – Наверное, я стал плохим мусульманином, но я слишком привык видеть в христианах братьев по оружию.

– Но и воевать вместе с христианами против мусульман тоже не стал бы?

– Сам понимаешь.

– Тогда поклянись соблюдать нейтралитет в случае внешней исламской агрессии.

– Хорошо, – мрачно кивнул Измаил.

– Теперь дальше. Предлагаю создать в рамках империи что-то вроде автономии: Объединённые Прибрежные Эмираты. Ты возглавишь Эмираты. Будешь на своих землях почти полноправным государем, но вассалом христианского императора. Ты сейчас обязательно начнёшь выделываться, поэтому скажу сразу: никому, кроме мусульман, я автономии не предложу. И вам я вовсе не вынужден её предлагать, и если делаю это, так не потому, что ты такой красивый, а потому что вижу в мусульманах естественных союзников христиан в борьбе с безбожием и многобожием. Принимаешь?

– Куда бы я делся. Принимаю. Но ты ведь разрешишь свободное исповедание ислама по всей империи?

– Не совсем. Раньше мечети можно было встретить по всему царству пресвитера, хоть и в небольшом количестве. Эти мечети так же осквернены или разрушены, как и наши храмы. Разрешаю восстановить все мечети по всей империи. Строить новые мечети на христианских землях не позволю. А у себя в эмиратах, разумеется, строй сколько хочешь мечетей. И ещё. В эмиратах, разумеется, разрешена свободная проповедь ислама, на христианских землях проповедь ислама запрещена.

– И это ты называешь равноправием?

– А кто сказал хоть слово о равноправии? Наше государство – христианская империя. Здесь не может быть равноправия всех религий. При этом ислам получит гораздо больше прав, чем любая другая нехристианская религия, просто потому, что он ближе других стоит к христианству.

– А на территории эмиратов ты разрешишь строительство новых христианских храмов?

– Да, разрешу. Христианский император нигде не может запретить строительство христианских храмов.

– За что же тогда мусульмане сражались в этой войне?

– За право иметь свою собственную территорию и за право свободного исповедания ислама на своей территории. Не так уж и мало.

– Получается, что я ничего не смог у тебя выторговать?

– Не смог. Но это, потому что я сам предложил тебе больше, чем ты смог бы у меня выторговать. Мог бы предложить тебе меньше, а потом сделал бы вид, что в чём-то тебе уступил. Ты этого хотел?

– Не хотел. Дураков в этой комнате нет.

– Вот именно. Чтобы правильно оценить своё положение, поставь себя на моё место. Представь себе, что я с несколькими тысячами христиан оказался бы на территории многомиллионного исламского государства, во главе которого стоишь ты. Ты, конечно, ввел бы в своём государстве древние антихристианские законы?

– Разумеется.

– И никакой собственной территории ты, конечно, не дал бы христианам?

– И не подумал бы.

– И ни в одной точке твоего государства христиане не имели бы права на свободную проповедь?

– Само собой.

– И на тебя никак не повлияло бы то, что предводитель христиан – твой боевой товарищ?

– Это всё слюни.

– Ну вот видишь. Значит, ты получил от меня больше, чем я получил бы от тебя, окажись ты на моём месте. Можешь ли ты жаловаться на несправедливость?

– Убедил. Всё логично.

– А знаешь, почему я дал тебе больше, чем ты дал бы мне? Потому что я отношусь к исламу гораздо лучше, чем ты относишься к христианству.

– Я подумаю об этом.

– Подумай. Раньше ты не был склонен размышлять на подобные темы.

– Война не прошла бесследно. Я сражался вместе с христианами плечом к плечу. И мне стало интересно, что же у них в душе? Сейчас я смотрю, как ты корячишься, стараясь предложить максимум возможного, и понимаю, что я так не стал бы. Я всегда считал, что любая уступка – проявление слабости. Но ты говоришь с позиции силы и всё-таки уступаешь, даже не дожидаясь, пока я об этом попрошу. Ты сам-то понимаешь, что создавая Объединённые Прибрежные Эмираты, ты создаёшь своей империи проблему на будущее?

– Ты сам сказал, что дураков в этой комнате нет.

– Да… Ты человек дальновидный. Ты прекрасно понимаешь, что тебе было бы куда спокойнее распылить немногочисленных мусульман по всей империи, так чтобы они не были даже небольшой сплочённой силой. А как раз прибрежные земли стоило бы плотно заселить христианами на случай внешней исламской агрессии. Потом всерьёз заняться обращением распылённых мусульман в христианство. Не все на это поддались бы, но многие и полагаю даже, что большинство. Ты мог бы добиться почти полного исчезновения ислама со своей земли. Ты всё это понимаешь. Но ты этого не делаешь. Почему?

– Потому что для меня важна твоя душа, а не твоя покорность, Измаил.

– Ну хорошо, моя душа – твоя. Но вот я женюсь, у меня будет сын. И у тебя будет сын. Мой сын унаследует Эмираты, твой – Империю. Наши сыновья уже не будут боевыми товарищами. Мой сын уже ничем не будет обязан твоему. И он начнёт копить силы против христиан. Потому что ислам без газавата, всё равно, что мусульманин без бороды.

– Ты советуешь мне всё-таки не создавать Объединённых Прибрежных Эмиратов?

– Я знаю, что ты не передумаешь. Я просто хочу тебя понять.

– Измаил, у нас ещё есть время на то, чтобы понять друг друга, и на то, чтобы воспитать наших сыновей во взаимном уважении, и на то, чтобы вернуть газават на путь, указанный пророком Мухаммадом, обратив его против безбожников, а не против христиан.

***

Епископ Пётр, ставший патриархом Имперской Церкви, слепой и безногий старец, сидел в своём переносном деревянном кресле. Он поселился в крохотной комнатке монастыря святого апостола Фомы на вершине апостольской горы. В монастыре теперь было мало монахов, множество помещений пустовало, патриарху предложили занять просторные апартаменты, но он выбрал эту маленькую комнату, в которой жил к тому же вместе со своим келейником. Сейчас, когда к патриарху пришёл император, келейнику пришлось удалиться.

– Благословите, ваше святейшество, – дрогнувшим голосом сказал Дагоберт. Патриарх был единственным человеком в империи, перед которым он робел.

Патриарх благословил императора и тихо бесстрастно спросил:

– Что вы надумали по поводу Церкви, ваше величество?

– Церковь будет свободной. Она не станет государственной. Отношения между Церковью и Империей будут строится, как между двумя самостоятельными равноправными силами. Человек состоит из тела и души. Империя примет на себя попечение о телах подданных, Церковь – об их душах. Но человек един, и власть тоже будет единой. Двуединой.

– Значит, я в делах церковных буду таким же полноправным государем, как и ты в делах светских?

– Да.

– Уважил старика. Шутка ли сказать – государем стану.

– Ваше святейшество, я считаю своим долгом уважить всех стариков империи и вас, конечно, в первую очередь, но сейчас не об этом.

– Шучу, не обращай внимания. Продолжай.

– Император не вмешивается в дела церковного управления, а патриарх не вмешивается в государственные дела. При этом государство покровительствует Церкви, а Церковь духовно окормляет государство. Церковь может судить императора, если вопрос касается чистоты его вероисповедания, а так же имеет право ходатайствовать перед императором по любым вопросам, имеющим нравственный или духовный аспект. Духовенство выделяется в отдельное сословие и подпадает под действие только сословного законодательства.

– Льготы нам дашь? – хитро улыбнулся патриарх.

– Не дам, ваше святейшество, – в тон ответил император. – Сословное законодательство будет суровее, чем общегражданское. Например, за убийство или кражу священника накажут вдвое суровее, чем рядового подданного. Некоторые деяния, которые общегражданским законодательством не будут рассматриваться, как преступление, церковным сословным законодательством будут криминализованы. Например, прелюбодеяние и некоторые иные пакости, список которых, я полагаю, вы поможете мне составить.

– Как наказывать-то собираешься?

– Надо тюрьмы строить, – вздохнул император. – Во времена пресвитера преступности не было, во время войны преступникам просто рубили головы. А теперь преступность есть, а войны-то уже нет. Построим тюрьмы, куда будем помещать преступников на разные сроки. Впрочем, некоторым, самым страшным преступникам, всё же придётся рубить головы.

– Жизнь – Божий дар, а ты собираешься лишать людей этого дара в мирное время?

– А будет ли наше время совсем мирным хоть когда-нибудь? Знаете, какие бывают преступники? Вот завелась у нас банда, грабят, убивают, кровь льют потоком, короче, ведут свою маленькую войну. И государство тоже объявляет банде войну. И что потом делать с такими бандитами? В тюрьмы отправить? Нет, таких мы будем казнить. Может быть, когда-нибудь и отменим смертную казнь, но сейчас это невозможно.

– Никогда об этом не думал. Пожалуй, ты прав. Да вот насчёт тюрем. Мне докладывают, что численность монахов у нас сократилась как минимум раза в три, монастыри стоят почти пустые. Иные монахи погибли, как мученики, иные отреклись от веры и подались к безбожникам, иные хоть и не отреклись от веры, но отреклись от монашеских обетов, когда жизнь изменилась.

– Но пройдёт время и монастыри снова наполняться.

– Нет, ваше величество, столько монахов, сколько у нас было, теперь уже не будет никогда. Полагаю даже, что столько и не надо. Монашество – уникальный жизненный путь. Очень тяжёлый путь. Не у многих есть призвание к монашеству. А на закате иоанновской эпохи монастыри у нас расплодились в количестве, прямо скажем, избыточном. Тогда была другая реальность, жизнь в монастыре была приятной и необременительной, многие шли в монастырь ради лёгкой жизни. Но война подвела черту под той реальностью. Монастырская жизнь будет суровой, тяжелой, для большинства – невыносимой. Об этом я лично позабочусь. Мы не позволим монастырям наполняться тунеядцами. Так что монашествующих много не будет, большинство монастырей Церкви не потребуется. Мы передадим их государству, а вы можете некоторые из них использовать под тюрьмы.

– Принято.

– И вот ещё что, государь. Ваша мысль по поводу сословного законодательства мне понравилась, но давайте доведём её до логического завершения. Пусть и тюрьмы будут сословными. Не гоже попам, даже самым скверным, отправляться в общие тюрьмы. Мы уже договорились о том, что церковное законодательство будет суровее общегражданского, так что я отнюдь не ратую за поблажки преступным попам, церковная баланда будет пожиже, чем в обычной тюрьме. Но тут вот какое дело. Сам видишь, сколько врагов Церкви сейчас повылезало из всех щелей. Надо укреплять авторитет Церкви. Для этого надо избавляться от скверных священников. Но если они пойдут публично и гласно в общие тюрьмы, это будет подрывать авторитет Церкви. Каждый такой случай наши враги будут использовать для антицерковной пропаганды. Получается замкнутый круг. Для того, чтобы Церкви укрепиться, ей надо очиститься, но, очищаясь у всех на глазах, она ослабляется. Если же священники будут судимы закрытым церковным судом, а потом отправляться в закрытые церковные тюрьмы, мы сможем избежать негативного общественного резонанса.

– Понял. Всё правильно. Разрешаю.

– Кроме того, жизнь в церковной тюрьме будет организована не как в общей, а по типу монастыря: непрерывные богослужения и тяжёлый физический труд. Преступного священника необходимо не только наказать, но и дать ему возможность вернуться к Богу.

– Вы смотрите глубже меня, ваше святейшество.

– Не льсти мне, это тебе ни в чем не поможет, – добродушно улыбнулся патриарх. Давай-ка к главному перейдём. Каким будет статус христианства в империи?

– Ни в коем случае не государственная религия, потому что это означало бы подчинение государству, мы договорились этого избежать. Христианство получит статус основной религии, религии большинства.

– А как же другие религии? – опять улыбнулся патриарх.

– Я готов считаться с исламом, как с фактом. У нас есть земли, на которых ислам является традиционной религией, на этих землях мусульмане получат полную свободу вероисповедания, но ширится по империи я исламу не позволю. А какие ещё религии? Только те, которые принесли с собой драконы. Они у нас не имеют корней, нет территорий, на которых они были традиционными. Выжигать каленым железом я их не стану, но и распространять не позволю. Есть, например, группа пантеистов. Пусть живут. Человек имеет право на заблуждение. Но проповедь пантеизма будет запрещена. Так же, как и пропаганда атеизма будет считаться государственным преступлением.

– А вот есть такая новомодная идея, что все религии должны быть равны перед законом.

– Вы смеётесь надо мной, ваше святейшество?

– Нет, не смеюсь. Просто хочу узнать, что у тебя в голове.

– Извольте. Религия – душа империи. У империи, как и у человека, может быть только одна душа. Эту войну выиграли христиане. Это традиционно христианские земли. Жизнь в империи будет основана на христианских правилах. Каким же образом другие религии могут получить равные права с христианством? Какое может быть равноправие между Истиной и заблуждением?

– Но они считают своё заблуждение истиной. И они тоже твои подданные.

– Тогда смотри пункт первый. Войну выиграли христиане, а пантеисты были их противниками в этой войне. Победители устанавливают правила, а побеждённые такого права не имеют.

– Ну вот они как раз и говорят, что если бы победили они, то даровали бы всем религиозную свободу.

– Религиозная свобода – драконья выдумка. Драконы выдумали религиозную свободу с одной единственной целью – уничтожить христианство. На практике эта свобода была жесточайшей антихристианской диктатурой. Исповедовать ортодоксальное христианство практически не было никакой возможности. Выполнив свою основную задачу, то есть, сведя христианство к минимуму, они отбросили бы фиговый листочек «свободы» и объявили бы исповедание Христа государственным преступлением. И теперь пантеисты будут предлагать мне законодательно утвердить драконью свободу? То есть право уничтожить христианство?

– Они скажут, что это свободная конкуренция идей, пусть люди сами решают, что для них привлекательнее.

– А зачем нужна свободная конкуренция между ядами и лекарствами? Я дам язычникам столько же прав, сколько и христианам, некоторое количество людей отравят свои души, а я буду считать это хорошим результатом? Император не может быть пособником отравителей. Представьте себе, что отец накрыл для своих детей стол, где несколько блюд отравлены, и сказал: выбирайте сами, вы свободные люди. Кем пришлось бы считать такого отца?

– Но ведь они-то именно свою религию считают лекарством, и переубедить ты их не сможешь.

– Если бы мы не знали, какая религия истинная, тогда мы создали бы свободную конкуренцию идей, чтобы люди сами решили, что яд, а что лекарство. Но ведь мы ни на секунду не сомневаемся, что истинная религия – христианство. Они считают иначе? Значит, им просто не повезло, что они живут в христианском государстве. Если бы мы оказались в языческом государстве, тогда не повезло бы нам, потому что правила там устанавливали бы язычники. И меня бы нисколько не удивляло, что эти люди поступают в соответствии со своими убеждениями.

– Но как же быть с богодарованной свободой?

– На Богом данную свободу я не посягну. В религии нет принуждения. Каждый человек в нашей империи будет иметь право исповедовать любую религию или не исповедовать никакой. Но что это значит? Только то, что за убеждения у нас не будут наказывать, и никто не будет склонять к изменению убеждений. Будь ты хоть сатанист – это твоё личное дело. Но лишь до тех пор, пока это остаётся твоим личным делом. Если же ты создаёшь религиозную группу и начинаешь проповедь своей религии, это становится делом государственным, а государство будет относиться к разным религиям по-разному.

– Как же ты намерен рассортировать религии?

– Некоторые относительно респектабельные языческие культы будут иметь право создавать религиозные группы, но не будут иметь права на проповедь. Сатанизм, включая все его версии, например, культы Ваала, Астарты, Сета, не имеет права не только на проповедь, но и на создание религиозных групп. Если где-то будет регулярно собираться группа сатанистов, причём именно по поводу своих убеждений, это будет квалифицироваться, как государственное преступление.

– Что значит регулярно?

– Больше двух раз.

– Что значит группа?

– Больше двух человек.

– А как ты будешь отличать язычников, которых ты готов терпеть, от тех, которых ты терпеть не готов?

– Критерий простой и вполне объективный. Культы, практикующие человеческие жертвоприношения, не получат право на создание религиозных групп.

– Суровый у нас император.

– Так не в бирюльки играем.

– Это точно. Ну что ж, ваше величество, я согласен с предложенными вами основными принципами религиозного законодательства. Если моё согласие имеет для вас значение.

– Безусловно, имеет.

– Но ты пришёл ко мне не для того, чтобы советоваться, а только для того, чтобы довести свою волю до моего сведения.

– Но я был готов к полемике и уступкам.

– А я вот не потребовал уступок. Не потому что ты такой страшный. И не потому что мне лень было подумать. Просто потому что я разделяю твои принципы. Но, как известно, черт сидит в деталях. Когда набросаете проект религиозного законодательства, принесите его нам, в случае необходимости обсудим, внесём коррективы.

– Обязательно, ваше святейшество.

– И впредь все вопросы религиозного характера просил бы согласовывать с Церковью.

– Иное не счёл бы возможным.

Глава IX, в которой на Северина

обрушиваются новые испытания

Через несколько месяцев пребывания в орденсбурге суровый аскетический быт почти перестал угнетать Северина, а физические перегрузки уже не казались такими мучительными. Недоедание и недосыпание постепенно стали для него нормой, теперь он чувствовал, что еды и сна они получают достаточно, большего организму и не надо, но разбалованный организм требует того, в чем не имеет необходимости, бунтует, капризничает, плачет, посылает сигналы бедствия. Организм врёт о том, что находится на последнем издыхании, но когда понимает, что его враньё не проходит, смиряется и довольствуется тем, что получает, а вскоре уже и веселится от того, что его не перегружают избыточной пищей и сном.

Северин чувствовал, что его тело крепнет с каждым днём, утренний кросс и физические упражнения вскоре стали для него забавой. Впрочем, коварный Марк словно узнал об этом и удвоил нагрузку. Опять стало тошно, но он опять втянулся, хотя и на пределе своих возможностей.

Занятия фехтованием перестали быть избиением младенца. Если сначала весь смысл этих занятий для Северина сводился к тому, чтобы вытерпеть дикую боль от непрерывной череды сыпавшихся на него ударов, то теперь он почти перестал обращать внимание на боль, начал лучше работать головой и половину ударов ему удавалось парировать. Этот урок он запомнил на всю жизнь: чем меньше думаешь про боль, тем меньше боли получаешь. Их учили пока только обороняться, для наступательной тактики время ещё не пришло, но он рассудил иначе и однажды атаковал сержанта, с такой силой врезав ему деревянным мечом по ноге, что тот, зверски оскалившись, проскрипел: «Если сломаешь учебный меч, новый будешь делать сам».

На литургии он уже больше не думал о том, чтобы не уснуть и не упасть и не чувствовал себя жалким существом, которого здоровенные дядьки притиснули к западной стене и которого могут легко раздавить, даже не обратив на это внимания. Он перестал себя чувствовать на литургии сиротой, теперь он осознал себя сыном, который пришёл в дом Отца. Его успехи в латыни теперь позволяли ему понимать почти всю литургию, латынь звучала для его слуха волшебной мистической музыкой, он начал молится, очень искренне и очень радостно, иногда его душе удавалось полностью раствориться в богослужении, и хотя такое случалось не часто, он воспринимал это как время высочайшего счастья.

Вечером после ужина, когда наступало личное время, он уже не падал на кровать в бессмысленно-бесчувственном состоянии и не отрубался. Теперь он расходовал личное время на чтение книг. Он по-прежнему очень уставал, и ему по-прежнему было очень тяжело, но перегрузки уже не превращали его в кисель. Паралич воли ему удалось преодолеть и теперь он знал, что выдержит всё, что придётся. Впрочем, он ещё не знал, что именно ему предстоит выдержать.

Однажды их поредевшую группу привели на бойню. Здесь забивали коров. Мальчики хихикали: уж не мясников ли из них готовят? Сержант ухмылялся, мол, мясников из них пока не получится. На сей раз их сопровождал сам мессир Марк, чем вызвал у мальчишек удивление, ведь он не часто появлялся перед ними, а в таком малопочтенном месте, как бойня, его меньше всего можно было ожидать увидеть. Их завели в просторное, но сумрачное помещение, где царил тошнотворный запах. Потом Северин узнал, что это запах крови. Пол здесь был чисто вымыт, но, видимо, запах крови невозможно было вытравить ничем. Работник бойни вывел корову на верёвке. Корова упиралась, но не сильно, как будто выполняла установленный ритуал: если тебя хотят убить, то положено упираться, но если ты знаешь, что смерти не избежать, то сильно упираться нет смысла. Северин вырос в деревне и часто видел коров, но, как сын кузнеца, не особо с ними соприкасался, во всяком случае, в глаза коровам никогда не заглядывал. А сейчас впервые заглянул.

Глаза коровы были ласковыми и мягкими, в них стояла такая бездонная грусть и безнадёжность, что у Северина защемило сердце. Корова как будто хотела сказать: «Я знаю, что из этой комнаты живыми не возвращаются, но может быть всё-таки вы не будете меня убивать? Я же ничего плохого вам не сделала, ни в чём не провинилась, я всегда давала вам замечательное молоко. Я дам вам ещё много молока, пожалуйста, не убивайте меня». Северину показалось, что корова посмотрела ему прямо в глаза: «Ты добрый мальчик, пожалуйста, спаси меня».

Всем мальчишкам, кажется, стало не по себе. Между тем Марк заговорил сухим, ничего не выражающим голосом: «Хочу показать вам редкий удар, которым владеют весьма немногие. Если вы овладеете этим ударом, на поле боя вам мало кто сможет противостоять». Марк медленно достал меч из ножен, и вдруг клинок резко взметнулся по невидимой траектории. Никто не понял, как это произошло, но срубленная голова коровы отскочила в сторону, из тела животного хлынул фонтан крови. Обезглавленная корова рухнула, некоторое время её ноги дёргались в конвульсиях, потом она замерла. На полу растекалась огромная лужа крови. Всем стало не по себе. Двое мальчишек упали в обморок, их тут же вынесли на воздух. Между тем Марк тщательно вытер меч о шкуру мёртвого животного, спокойно вложил его в ножны и так же бесстрастно проговорил: «Хотел бы я сам так умереть. Безболезненная мгновенная смерть. Но на поле боя вам встретится много мясников, куда похуже меня. Они наносят безобразные, но не смертельные раны, причиняя множество страданий».

Марк окинул мальчишек долгим внимательным взглядом, почти все отвели глаза. Северин не отвёл взгляд. И Марк тоже не отвёл.

– Жалко корову, сынок?

– Жалко. Она как будто умоляла о пощаде.

– А теперь представь себе, что на поле боя перед тем, как нанести противнику смертельный удар, ты увидишь его глаза. В них не обязательно будет злоба и ненависть, может быть, такая же безмолвная мольба о пощаде. Взгляд человека куда глубже и пронзительнее, чем у коровы. Твоя душа дрогнет, ты замешкаешься на пару секунд, и тем временем сам получишь смертельный удар.

– Значит надо стать бесчувственным?

– Если хочешь стать мясником. Рыцарь не должен быть бесчувственным. Но он должен уметь управлять своими чувствами. Учиться этому придётся всю жизнь, – Марк посмотрел на остальных и продолжил: – Скот на бойне обычно забивают не так, как вы видели, попроще.

Работник бойни вывел ещё одну корову, взял длинный нож и безо всяких многозначительных пауз быстрым сильным движением перерезал ей горло. Опять хлынула кровь, но уже не таким сильным фонтаном. Корова ещё несколько секунд стояла на ногах, а потом рухнула рядом с первой. Две больших лужи крови соединились и, обретя силу, медленно двинулись по полу в сторону мальчишек. Некоторые резко отпрянули, Северин не двинулся с места, поток крови выдохся и остановился у самых его башмаков. Подняв глаза, он увидел, что Марк наблюдает за ним. На сей раз Северин всё-таки отвёл глаза, но спокойно и неторопливо. Когда вывели третью корову, Марк сказал:

– Движение забойщика, который перерезает животному горло, не требует такой силы, которая нужна, чтобы отрубить голову, но требует резкости и точности. Это тоже надо уметь. Кто-нибудь хочет попробовать?

– Позвольте мне, мессир, – вперёд выступил воспитанник, губы которого расползлись в болезненной улыбке, а в глазах стояла муть.

Ему дали нож, он подошёл к корове, как-то странно на неё посмотрел, а потом взмахнул ножом, подражая движению забойщика. С первого раза он не смог перерезать горло, но после второго взмаха, более точного и достаточно резкого, корова упала. Мальчишка был весь залит кровью, он обернулся на Марка, видимо, ожидая похвалы и продолжая болезненно улыбаться.

– Тебе понравилось? – грустно спросил Марк.

– Да, очень, – ответил окровавленный мальчик, не обратив внимания на изменение интонации наставника.

– Ты отчислен, – сухо резюмировал Марк и, больше не глядя на юного садиста, обратился ко всем: – Сегодня ваша группа уменьшилась на три человека. Человек, который боится крови, не может быть рыцарем. Но человек, которому нравится проливать кровь, тем более не может быть рыцарем. Запомните оба урока.

***

Через неделю они пошли в морг. Здесь на столах были разложены обнажённые трупы мужчин всех возрастов. Некоторые трупы были свежими, некоторые с явными признаками разложения. Встречались обгорелые трупы, видимо их привезли с пожаров. Некоторые были покрыты колотыми и резаными ранами – жертвы убийств. В морге было так же чисто, как и на бойне, а запах стоял куда более невыносимый. Несколько мальчишек с перекошенными лицами, хватаясь за стены, сразу же рванули к выходу. Остальные поняли, что те, кто выбежал, уже завершили своё обучение в орденсбурге, а потому старались скрывать отвращение, некоторые с трудом удерживали рвоту, одному это не удалось, и его всё-таки вырвало, но он быстро переместился на несколько метров в сторону, всем своим видом изображая, что не имеет отношения к луже блевотины. Марк это видел, он подошёл к хитрецу, ободряюще похлопал его по плечу, потом обратился ко всем:

– Никак не могу привыкнуть к виду трупов. Организм человека – сложнейшая система, он являет собой образец высочайшей гармонии. А смерть – секунда. И вот за секунду венец творения превращается в кусок гниющего мяса. Такая метаморфоза кажется невозможной, нереальной, но вот же оно перед вами, это гниющее мясо.

– Но ведь наша душа, наши мысли и чувства никуда не исчезают, мессир! – неожиданно выпалил мальчишка с сияющими глазами.

– Это так, сынок.

– И наши тела воскреснут в день Страшного Суда! Гармония будет восстановлена!

– И это безусловно так. Значит, вид трупов тебя не пугает?

– Неприглядное зрелище, мессир, что и говорить. Но через это надо пройти. Всё закончится хорошо. И сейчас ангелы-хранители умерших находятся рядом с телами умерших христиан. Ангелы прекрасно пахнут. Разве вы не слышите?

– Ангелы-хранители умерших находятся скорее рядом с их душами. А здесь присутствуют ваши ангелы. Как тебя зовут, сынок?

– Жильбер, – мальчишка продолжал светло улыбаться.

– Сегодня Жильбер преподал нам хороший урок. Здесь, посреди трупов, я хотел рассказать вам о том, как страшно выглядит поле боя, сплошь заваленное трупами. Вы должны быть к этому готовы. К виду трупов невозможно привыкнуть и не надо привыкать. Сейчас одного из вас вырвало. Сработал рефлекс. Это нормально. Но тот, кого вырвало, не выбежал на улицу, не покинул поле боя и сделал вид, что ничего не произошло. Молодец. Вы должны научиться выдерживать то, что обычным людям не дано выдержать. А как? Жильбер подсказал нам: помните об ангелах, которые всегда рядом, помните о воскресении тел. Всеобщая гармония будет восстановлена. Помните об этом в царстве смерти, где царит разложение.

***

С этого дня их по очереди заставляли чистить сортиры. Один из воспитанников их группы, рослый юноша с благородным лицом, был до крайности этим возмущён. Когда к ним заглянул Марк, он чуть не набросился на него.

– Мессир, я отказываюсь чистить сортиры. Кровью я готов хоть умываться, на трупах я готов хоть танцевать. Но выгребать дерьмо не стану, я не сержант.

– Ты действительно не сержант. Ты пока явно не дотягиваешь до сержантской планки и не известно, дотянешь ли. А если не станешь сержантом, то и рыцарем не станешь. Кто твой отец?

– Командор Белого Ордена, – гордо ответил юноша.

– Ты думаешь, это даёт тебе преимущества? Среди вас есть сын императора. Ваше высочество, вы не отказываетесь чистить сортиры?

– Как прикажет мессир, – бесстрастно ответил Эрлеберт.

– А сын командора ставит себя выше наследника престола? Может быть, это государственная измена?

– Никак нет, мессир, – тихо сказал немного поникший юноша. – Но ведь мы не в сержантской школе. Пусть не важно, чей я сын, но здесь всё же готовят рыцарей. Зачем нам делать то, что рыцарю делать не подобает?

– Затем, чтобы хорошо познакомится с главным запахом войны. Когда-то я был профессором военной академии и, оставив кафедру, пошёл служить в полевые подразделения Ордена. Знаете, что меня больше всего угнетало и мучило? Постоянный, неотступный запах дерьма. Когда крупное подразделение Ордена после дневного перехода останавливается на привал, чем, думаете, вскоре начинает пахнуть вокруг? Это будут нюхать и сержанты, и рыцари, и командоры. Есть санитарные правила, позволяющие смягчить эту проблему, но полностью от неё не избавиться, как не изменить физиологию человека. Мой нежный профессорский нос заставлял меня сильно страдать, пока я не сказал себе, что если хочу стать настоящим, а не игрушечным военным, то должен принять все запахи войны, какими бы они не были. Человек может заставить себя спокойно и хладнокровно переносить всё, от чего его воротит. Да, те из вас, кто станет рыцарями, не будут чистить сортиры, но настоящий рыцарь должен быть готов в случае необходимости выполнить любую сержантскую работу: и тяжести таскать, и полы мыть, и сортиры чистить. Настоящий аристократ не презирает никакой работы. И не только в работе дело. Понюхали бы вы, чем пахнет поле боя. Трупы ещё не начали разлагаться, запах крови не такой уж сильный, а вот дерьмом пахнет просто оглушительно. У мертвецов кишечник расслабляется, и всё его содержимое выходит наружу. Это и есть самый главный запах войны. И пока вы к нему не привыкните, вы не станете военными.

Некоторые из вас станут управленцами. Так вот! Ваш путь должен быть прямым, как рыцарский меч. Если же вы будете за версту огибать каждую кучку дерьма, которая встретится на вашем пути, то начнёте петлять, как зайцы, а то и с курса собьётесь. Всего дерьма в этой жизни не обогнуть, иногда приходится шагать по колено в этом веществе, если вы хотите добраться до цели. Заботьтесь о том, чтобы ваши души не смердели. А дерьма не бойтесь.

– Я всё понял, мессир, – понуро сказал сын командора. – Пожалуйста, не отчисляйте меня.

– И мысли такой не имел. У тебя возникли вопросы, ты их задал с рыцарской прямотой. Я с такой же прямотой ответил на твои вопросы. Ещё вопросы есть?

– Нет. Пока, – улыбнулся юноша.

Глава X, в которой император вспоминает о восстаниях

– По всей империи были разбросаны остатки драконьей армии. Некоторые довольно крупные подразделения не пожелали сложить оружие. После победы Орден сражался ещё около года. Мы сразу разделили Орден на 10 корпусов, разослав их в 10 графств, так что для зачистки территории крупных сил двигать не приходилось, в случае необходимости они всегда оказывались на местах. Было несколько довольно крупных сражений с красными, которые именно сейчас, когда их дело провалилось, начали драться, как черти.

– Почему? – недоуменно спросил Робер. – Каким образом поражение в войне прибавило им храбрости?

– Всё просто. Раньше в красных полках было много тех, кто совершенно не хотел воевать, их загребли в Красный Орден по мобилизации. Теперь безыдейных бойцов в красных полках не осталось. Войну продолжали уже исключительно фанатики. С ними приходилось нелегко. Однажды отряд красных в 7 тысяч человек атаковал 10-тысячный корпус белых и до самого конца сражения было непонятно, чья возьмёт. Наши расслабились, уже ведь победу отпраздновали, а кому захочется умирать после победы? А красные дрались с храбростью отчаяния, им было нечего терять, при нашей власти они жить не хотели. Драконов больше не было, но вдруг стало понятно, что вовсе не драконы были главной движущей силой драконьей войны. Войну вызвало и направляло обезбоженное сознание человека. Наша война, по сути, была такой же, как древняя небесная война между ангелами и демонами. Одни дрались за право жить без Бога, другие – за право оставаться с Богом. Ни те, ни другие не щадили свои жизни. Ведь воевали из-за самого главного, что только есть в жизни человека. Это вам не идиотские столкновения из-за клочка территории. А драконы были лишь катализатором нашей войны, обезбоженный человеческий разум получил в их лице мощного союзника, но и без этого союзника он ещё долго двигал полками. Впрочем, через год в империи уже не было крупных подразделений красных.

– А чёрные и зелёные?

– Сознание чёрных дьволопоклонников настолько деструктивно, что они не в состоянии создать крупное подразделение, не имея централизующей силы. Отряды чёрных то здесь, то там нападали на наших, но они не были крупными, хотя и с ними пришлось повозиться, те ещё черти. А Зелёный Орден развалился сам по себе, он был слишком разнороден и никогда не представлял собой единой сплочённой силы, у них не было общей идеологии. К примеру, пантеистов и поклонников Ваала вообще ничто не объединяло. Это было искусственное объединение, а потому и развалилось без наших усилий. Впрочем, скоро мы снова услышали про зелёных, но уже в совершенно другом смысле. Зелёными стали называть себя разбойники, потому что прятались в лесах. С этими мы ещё долго не разберёмся.

– Расскажите про восстание в столице.

– Это было восстание красных. Когда белые зашли в Бибрик, многие красные попрятались, но не смирились. Они прикинулись мирными ремесленниками, трактирщиками, торговцами, добросовестно улыбались белым рыцарям, но не упускали случая плюнуть им в спину. Может быть, их внутренний протест так и ограничился бы скрежетом зубов, но среди бывших красных нашлось несколько сильных лидеров, организаторов, которые сплотили всё красное подполье, выковали силу, растворённую в общей массе, но связанную незримыми нитями и готовую выполнять приказы. Ну и в одну прекрасную ночь полыхнуло. Все красные подпольщики собрались в одном квартале, достали припрятанное оружие и надели свои красные плащи.

– А в столице не оказалось ни одного подразделения Белого Ордена.

– Ты, наверное, до сих пор не можешь понять, почему? Вроде император не похож на полного идиота, почему же тогда он поступил так легкомысленно и безответственно, разослав все корпуса Белого Ордена по графствам, а в столице не оставив корпуса, хотя население Бибрика больше, чем население любого графства? А я тебе больше того скажу: тогда по всем трактирам пьяные ветераны трепались о том, что император полностью доверяет столице и не считает нужным держать здесь войска. И трепались они об этом по моему приказу. А я доверял столице гораздо меньше, чем любому графству. Драконья власть сформировалась не где-нибудь, а именно в Бибрике. Здесь была максимальная концентрация преданных драконам людей, и далеко не всех мы перебили, не всех даже выявили. Бибрик был городом насквозь гнилым, и эта гниль всё больше расползалась. Жизнь после победы была тяжёлой. Нам удалось добиться того, что никто не голодал, но ели не всегда до сыта. К тому же за несколько монет приходилось вкалывать до седьмого пота, а ведь у нас к этому не привыкли. В эпоху пресвитера работали больше для удовольствия, чем по необходимости, и думали, что прогнав драконов, будут жить, как при пресвитере. А с чего бы? Мир изменился, теперь пропитание надо было добывать в поле лица, и не было ничего проще, чем обвинить в этом императора. Поэтому любой красный агитатор легко мог вербовать себе сторонников, спекулируя на недовольстве горожан.

На селе всё было по-другому. Крестьяне всегда работали больше горожан, при этом имели гораздо меньше комфорта. В эпоху пресвитера крестьянскую жизнь выбирали для себя те, кому нравилось трудиться на земле, кто за комфортом не гнался. У крестьян всегда была другая психология, они знают, что если не посеешь, то и не пожнёшь, и виноватых будет глупо искать. Виноватых ищет городская чернь, не желающая пахать и сеять, но при этом почему-то уверенная, что ей должны на блюдечке поднести сытую жизнь.

– Но в городе много честных тружеников.

– Разумеется. Но и тунеядцев хватает. Эти городские тунеядцы со всей неизбежностью должны были стать питательной средой для красного восстания. Мы это хорошо понимали.

– И поэтому вывели войска из столицы?

– Да, именно поэтому. Это была идея канцлера Перегрина. Сразу после победы мы с ним начали создавать секретную службу, которая принялась выявлять очаги возможного восстания. Вскоре уже все лидеры красного подполья были известны нам поимённо.

– Почему же вы их не арестовали? Ведь можно было обезглавить сопротивление и предотвратить восстание?

– Юноша, ты совершенно не представляешь себе послевоенной реальности. Вот пришла долгожданная победа, все радостные, на белых народ смотрит, как на великих героев. Где-то в подполье зреет недовольство, и это недовольство грозит разразиться фонтаном крови, но народ ведь этого не видит, не знает. Народ живёт в мирном городе, радуясь, что на улицах больше не льётся кровь. И вдруг последи мирного города начинают пачками хватать людей, которые не сделали ничего плохого, и бросать в тюрьмы, и казнить. Мы бы, конечно, объяснили людям, что арестованные готовили восстание, кто-то поверил бы нам, а кто-то не поверил бы. Но люди видели бы главное: в городе всё было тихо, а белые вдруг начали проливать кровь. И заговорили бы о белых драконах, которые ничем не лучше своих предшественников. И тогда мы имели бы против себя уже не горстку красных фанатиков и городских тунеядцев, а полгорода. Обезглавленное подполье вовсе не исчезло бы, всех мы не смогли бы арестовать, появились бы новые лидеры, которых было бы куда труднее выявить, потому что они вели бы себя более скрытно. Мы сами расширили бы социальную базу недовольства и облегчили бы лидерам сопротивления вербовочную работу. Чтобы выявлять всё растущее сопротивление, мы вынуждены были бы постоянно наращивать штаты секретной службы, постепенно вырастив эту службу в такого монстра, который сам по себе агитировал бы людей против власти. Сопротивление и тайная полиция росли бы наперегонки, и как бы это не закончилось войной с собственным народом.

Теперь второй вариант. Мы ввели бы в столицу корпус Белого Ордена. Во-первых, это само по себе агитировало бы людей против новой власти. Красные подпольщики всем объясняли бы, что власть белых держится только на остриях мечей, что белые всем ненавистны и знают об этом, они боятся собственного народа. А, во-вторых, если бы в столице стоял корпус Ордена, красные не решились бы на восстание, а продолжили бы копить силы. Нарыв не имел бы возможности лопнуть, гной распространялся бы внутрь организма, пока не отравил бы его весь, а тогда и 10 корпусов Ордена не помогли бы.

– То есть… вы сами спровоцировали восстание?

– Да, мы вполне сознательно убедили заговорщиков, что нападения с их стороны никто не ждёт, что правительство не имеет в столице никаких сил, а потому успех восстания гарантирован. Мы вытащили всю эту заразу из подполья на улицы и вырезали почти поголовно. Но эта кровь во мнении народном лежала уже на них, а не на нас. Ведь одно дело, когда стража средь бела дня хватает мирного трактирщика, который на всю улицу верещит, что он ничего плохого не сделал, а другое дело, когда этот трактирщик среди ночи берёт в руки меч и идёт убивать императора. Если ему в этом случае сносят башку, то белые остаются героями, а не превращаются в палачей. К тому же выходит, что бунтовщики обманули доверие императора, который даже войск в столице не держал, то есть они подлецы. А белые побеждают малыми силами, то есть во мнении народном остаются героями.

– Получается, ваше величество, что вы ловили заговорщиков на себя, как на живца?

– Ну да.

– Но ведь это был безумный риск. Ситуация тогда держалась на тонком волоске.

– Без риска, конечно, не обошлось, но тонкий волосок был на самом деле стальной нитью.

– Государь, давайте я расскажу про ночь восстания то, что известно всем, а вы потом скажите, что на самом деле было по-другому. Заговорщики без единой капли крови захватили целый квартал столицы, городская стража этого квартала перешла на их сторону. Они сгруппировали силы, около 3 тысяч человек, и двинулись к дому императора, чтобы его убить. А у императора вся охрана состояла из 3 сержантов. Они легко выломали ворота, ведущие во двор дома, где жил император и напали на него. Даже в детских книжках есть картинки: император во дворе своего дома в окружении трёх верных сержантов ведёт неравный бой.

– На этих картинках правда, именно так оно всё и было.

– А потом жившие неподалёку отставные рыцари услышали шум и бросились на помощь императору, потом и другие горожане, поняв, что происходит, взялись за оружие и спасли своего монарха.

– Всё так и было, но не совсем. О дне и часе восстания мы знали заранее, но охрану в доме императора усиливать не стали, чтобы не насторожить заговорщиков. Заменили городскую стражу на самых опытных и верных людей. Они сразу перешли на сторону восставших, таким образом в рядах смутьянов оказалась сотня наших. Как только начали ломать ворота, эти сто человек набросились на бунтовщиков, сильно их деморализовав. Ну а я с моими сержантами разумеется не спал. Мы были вооружены до зубов. На каждом по две кольчуги. Вчетвером мы могли продержаться не меньше часа, но нам пришлось держаться в одиночку не больше десяти минут. И не отставные рыцари, которые случайно жили неподалёку, пришли нам на помощь, а храмовники, которыми были буквально нашпигованы все соседние дома. Я договорился с моим другом Жаном, магистром Ордена Храма, что он отберёт две сотни самых сильных своих рыцарей, переоденет в цивильное и они станут на время невидимой охраной императора. Храмовников в столице почти никто не знал, их лица никому не примелькались, так что эти «торговцы и ремесленники» поселились рядом с домом императора, никого не насторожив. Когда двести храмовников ударили по бунтовщикам, те чуть сразу мечи не побросали от неожиданности, впрочем, вскоре пришли в себя и оказали сопротивление.

– Но ведь у вас было всего три сотни против трёх тысяч.

– Зато какие у меня были сотни, дорогой. Каждый из этих бойцов стоил десяти. К тому же на узкой улочке бунтовщики не могли разом задействовать все свои силы. Не говоря уже о том, что среди бунтовщиков опытных бойцов было мало, они пытались компенсировать фанатизмом недостаток профессионализма, и отчасти у них это получалось, но лишь отчасти. Между моими тремя сотнями и тремя тысячами негодяев бой шёл почти на равных, хотя его исход трудно было предсказать. Но тем временем из соседних кварталов подтянулись размещённые там отставные рыцари, которые на самом деле в отставку не уходили. Ближе их нельзя было размещать. Слишком высокая концентрация вокруг императорского дома здоровенных мужиков с суровыми лицами спугнула бы заговорщиков. Вновь прибывших рыцарей было около тысячи, с этими силами мы подавили бунт за час. Все бунтовщики до единого были перебиты. Мы готовы были брать их в плен, чтобы потом отправить на рудники, но они не сдавались, и мы не стали их уговаривать. Война есть война. От такого количества смертных приговоров столица содрогнулась бы, а узнав, что император победил в неравном бою, столица ликовала. Красное подполье было полностью уничтожено.

– Значит, это выдумка, что «горожане спасли императора»?

– Ну не совсем выдумка. Многие горожане, проснувшись посреди ночи от звона железа и поняв, что происходит, по своему почину бросились на защиту императора. Их было 34 человека, потом всех сосчитали. Их не могло быть больше. Не так уж много простых бюргеров, живших неподалёку, умели владеть оружием, да и не у всех дома было оружие. Хотя один трактирщик бросился на бунтовщиков в ночной сорочке с железным вертелом. Горожан, бросившихся на защиту императора, я потом публично наградил дорогим оружием. Немного слукавил, сказав, что награждаю самых активных, хотя на самом деле наградил всех до единого. Рыцарей не награждали. Не помню даже, сказал ли я им спасибо. На войне за каждый «чих» не благодарят, а мы всё ещё были на войне.

– Я был ребёнком, когда подавили красный бунт, мечтательно вспомнил Робер. – Помню, как мы ликовали тогда, как любили своего императора.

– А теперь уже не любите?

– И теперь любим. Но уже не настолько взахлёб. Народная любовь – вещь очень нежная, каждое неосторожное прикосновение оставляет на ней глубокие рубцы.

– После подавления белого бунта я вообще не был уверен, что сохраню трон.

– Тогда никто ничего не понял. Как вообще могло до такого дойти? Как это началось?

– Это началось уже в день победы. Когда мои герои ворвались в Бибрик, они были немного разочарованы тем, что город не оказал им ни малейшего сопротивления. Они уже приготовились хорошенько наказать «драконью столицу», которая «жировала», пока они «в пустыне кровь проливали». Но ведь не станешь рубить мечами тех, кто выходит к тебе навстречу с хлебом-солью. Герои, скрепя сердце, вложили мечи в ножны и решили для начала хорошенько напиться, а этого права не мог за ними отрицать даже император. Ну и понеслось. Три дня Орден пьянствовал буйно и беспробудно. По пьянке разгромили чуть ли не все трактиры в городе. Белые гоняли трактирщиков, как рабов: «Для комиссаров небось пошустрее бегал». Любой косой взгляд на победителя тот с удовольствием расценивал, как оскорбление и лез в драку, и крушил всё вокруг себя. Белым не было дела до того, что здесь, в столице, люди натерпелись от драконов куда больше, чем они. В каждом они видели прислужника драконов, а уж если на кого-нибудь местные показывали пальцем – вот этот комиссарам сапоги лизал, то этого человека как минимум жестоко избивали. Тогда нашим героям было бесполезно объяснять, что многие оказались у белых только потому, что война застала их не в столице, а окажись они при драконах в Бибрике, так и сами, возможно, пошли бы к красным. Попробуйте отнять у человека славу великомученика, особенно, если великомученик пьян, как скотина.

Когда войско терпит поражение, это становится для него тяжелым испытанием, но ещё более тяжелым оказывается для него испытание победой. После нечеловеческого напряжения непрерывных боёв люди порой расслабляются до состояния полной слякоти, души распахиваются для высокомерия и для страшной уверенности в том, что победителям можно всё. Если бы наше войско было целиком солдатским, Бибрик разнесли бы по камушку, но к счастью основу нашего войска составляли рыцари, то есть люди знающие, что такое честь, благородство и великодушие. К сожалению, и часть рыцарей показала себя не по-рыцарски, но большинство белых плащей вели себя с достоинством, часто защищая горожан от жестоких и бессмысленных расправ. Отрывались в основном ополченцы и сержанты. И те, порою, получали в зубы рыцарским кулаком, если слишком уж распоясывались, но не всегда.

Всё-таки гражданская война – страшная вещь. Если бы мы взяли иностранный город, так все бы понимали, что здесь живут такие же люди, как они, только говорящие на другом языке. А вот победители в гражданской войне занимают город, наполненный изменниками, предателями, негодяями. Хотя в большинстве случаев это совсем не так, потому что жизнь сложнее, но война сильно упрощает понятия. Работал на драконов? Значит ты подлец.

Может быть Бибрику и полезно было, чтобы белые его слегка встряхнули и чтобы бюргеры почувствовали, что власть принадлежит победителям, от которых они теперь не могут ничего требовать, а могут только просить. Но через три дня мы со Стратоником решили прекратить эту вакханалию. Ордену и всем вооружённым подразделениям было приказано покинуть столицу, встав лагерем в пяти километрах от неё. Не все и не сразу приняли этот приказ всерьёз. Тогда было объявлено, что любой, кто не последует в загородный лагерь будет считаться дезертиром и по законам военного времени казнён. Нескольких сержантов, посылавших подальше всех подряд, командоры зарубили на месте, остальные поняли, что шутки кончились.

В загородном лагере Орден вскоре был разделён на корпуса, которые отбыли в свои провинции. Но проблемы, возникшие в день победы, только начались. Некоторое количество военных вышло в отставку, и поселились в столице, год за годом они никак не могли напраздноваться. Их буйство могло соперничать только с их высокомерием. В своё время они были далеко не самыми храбрыми бойцами и при ближайшем рассмотрении всегда оказывалось, что никаких особых заслуг за ними нет, но именно они-то теперь и изображали из себя беззаветных героев, которым можно всё.

Ветеранам никто не мог слова поперёк сказать, они могли избить любого человека посреди улицы, могли зайти в трактир и потребовать себе бесплатной выпивки, могли обложить данью торговца под угрозой разнести его лавку. Городская стража поневоле относилась снисходительно к проделкам «белых героев», потому что порою доставалось и страже. Если иной ветеран рычал на стражника: «Крыса тыловая! Морда красная! Расскажи-ка, чем ты занимался при драконах?», то стражнику чаще всего приходилось отпускать дебоширов и только что не извинятся перед ними. Столица выла от ветеранов, но всё ещё успокаивала себя словами: «Всё-таки они кровь за нас проливали».

После победы мы объявили амнистию всем, кто служил драконам, но не совершал на службе у них преступлений. Тех, кто издевался над мирным населением, участвовал в пытках и казнях, а после победы пытался прикинуться мирной овечкой, мы выявляли, судили и чаще всего отправляли на рудники на разные сроки. Казнили крайне редко, кровью все уже были сыты по горло. Но ветераны тиранили и третировали всех, кто при драконах работал, получал от них вознаграждения, и не пытался бунтовать, и уж тем более всех, кто носил красный плащ. Иной красный за всю войну меча не обнажил, таких мы простили, предложив интегрироваться в новую жизнь на равных правах со всеми, но ветераны страшно доставали бывших красных. «Не забудем, не простим».

Стратоник не раз собирал ветеранов и делал им грозные внушения, требуя прекратить бесчинства и оставить бывших красных в покое. Те молча слушали, кивали и при этом криво ухмылялись. И наглели всё больше и больше. Они уже привыкли к тому, что за побои, за погромы, за вымогательства с них никто строго не спрашивает, их максимум штрафовали, а они ещё потом и выколачивали из своих жертв сумму, необходимую для уплаты штрафа, так что жаловаться на ветеранов перестали вообще, и они окончательно обнаглели.

Однажды одного трактирщика поутру нашли в его заведении зарезанным, а на лбу у него кинжалом были вырезаны слова: «Красная сволочь». Вся вина этого безобидного старика состояла в том, что при драконах он не закрыл свой трактир, и к нему частенько заходили комиссары пропустить по стаканчику. Но старик держал трактир и до драконов, и после них, оставаясь совершенно вне политики, просто занимаясь тем единственным делом, которым он мог заниматься. Надпись на лбу несчастного четко указывала на убийц, но это оказалось ещё не самым большим цинизмом. Перед смертью трактирщик завещал свой трактир одному из ветеранов, при том, что у него были жена, двое взрослых сыновей и пятеро внуков.

До той поры Стратоник относился к ветеранам снисходительно, хоть и порыкивал на них, но относительно добродушно. Он не мог сурово наказывать своих боевых товарищей. Но тут в нём что-то сломалось и, пригласив к себе десяток ветеранских лидеров, заговорил с ними уже по-другому.

– Которому из вас трактирщик завещал своё заведение?

– Ну мне… – нагло ухмыльнулся один толстяк в сержантском плаще.

– А ты не знаешь, почему он завещал трактир тебе, а не жене и сыновьям?

– Так я же это… кровь за него проливал. Ну и он того… из благодарности, – сержант продолжал нагло ухмыляться.

– Кровь, говоришь, проливал… У меня очень хорошая память на лица, а твоей рожи я что-то не припомню.

– Так я в обозе служил.

– А… Так ты крыса обозная… И много ты крови пролил, на телегах катаясь?

– Я, между прочим, рисковал наравне со всеми, был ранен стрелою в ногу.

– Ну это какая кровь… А вот сейчас будет кровь, – Стратоник резко ударил своим огромным кулаком в нос ветерана, буквально расплющив его. Хлынула кровь, ветеран завизжал, схватившись за лицо руками.

Это было для всех настолько неожиданно, что остальные ветераны сжались и не могли выговорить ни слова. Наконец, один из них с трудом выдавил:

– Ты что творишь, магистр… Ты не имеешь права…

– Права, конечно, не имею. Но имею возможность. Я же белый герой, мне всё можно и никто меня не накажет.

– Но мы же… – ветеран не успел закончить, Стратоник с такой силой ударил его под дых, что тот ещё долго не мог ни разогнуться, ни выдохнуть.

– Сколько вы платите штраф за нанесение побоев?

– Два золотых, – дрожащим голосом сказал один из ветеранов.

– Быстро достали четыре золотых.

Ветераны покопались в кошельках и протянули Стратонику четыре монеты. Магистр приказал адъютанту позвать городскую стражу и сказал ветеранам на прощание:

– Знаете, что я понял в последнее время? Среди красных было немало прекрасных людей. А среди белых было немало мрази. Вы и есть та самая мразь. А мы сейчас создаём мир нормальных людей. Вам не место в этом мире. На войне я просто прикончил бы вас за измену, но сейчас другое время. Вас будут судить. К последнему преступлению может быть и не все из вас имеют отношение, но разберёмся за одно и с другими вашими делишками. А пока посидите в тюрьме.

Когда подошли стражники, Стратоник сказал их командиру:

– Уважаемый, я тут погорячился, да врезал парочке из этих. Виноват, больше такого не повторится. Вот штраф за нанесённые побои. А теперь отведите этих людей в тюрьму, они обвиняются в совершении тяжких преступлений.

Император одобрил действия магистра, канцлер создал специальную следственную бригаду для расследования преступлений ветеранов. Бюргеры поняли, что наступило время справедливости, завалив следователей жалобами и свидетельскими показаниями. Пришлось арестовать ещё несколько десятков человек. На суде обвинителем был Стратоник. Он потребовал для пятерых смертной казни, для остальных – каторги. Суд удовлетворил требования обвинителя. Потом я императорским указом помиловал главных злодеев, заменив смертную казнь двадцатью годами каторги.

– Но вашего милосердия никто не оценил, – грустно вставил Робер.

– Может кто-то и оценил, но не все. С момента того суда белый террор не исчез, он только тогда и начался по-настоящему. Про «белых волков» слышал?

– Что-то краем уха, никто об этом особо не распространялся.

– Это я приказал не распространяться. Часть ветеранов, обозлённых несправедливым, по их мнению, приговором, создала тайную организацию «Белые волки». Теперь они действовали уже по-другому, не демонстративно и напоказ средь бела дня, а скрыто, в масках, под покровом ночи. По столице покатилась волна убийств бывших красных, в том числе и тех, кто успел искупить свою вину службой у белых.

– Получается, что вы сами спровоцировали белый террор, точнее вывели его на новый, более опасный уровень?

– Тебя там не было, мальчик, – зло прошипел император.

– Простите, ваше величество.

– Да ладно… Но ты не представляешь до какой степени этот вопрос и по сей день остаётся для меня болезненным. Да, мы своими руками вывели белый террор на новый более опасный уровень. А что надо было делать? Когда никого из тех негодяев не казнили, одни обвиняли меня в слабости, в том, что я прикрываю преступления белых, другие, когда ветераны отправились на каторгу, обвиняли меня в том, что я предал белое дело и стал красным императором. Меня часто и во многом обвиняли и друзья, и враги, я всегда старался не обижаться, а понять суть обвинений, по возможности исправить свои ошибки. Но что касается «красного императора»… Ни одно из обвинений в мой адрес не было настолько несправедливым. И настолько обидным. Но как бы мне не было обидно, я всё-таки старался понять «белых волков». Не все из них были мразью. Там можно было встретить настоящих героев, искренне полагавших, что император предал белое дело и перешёл на сторону красных. Беда этих людей была в том, что их сознание всё никак не могло вернуться с войны. У них разум мутился от мысли, что вчерашние враги имеют теперь те же права, что и они. Эти герои не могли понять, за что же они тогда сражались. Они были уверены, что все, кто тогда жил под драконьей властью и не бунтовал – изменники, и все до единого должны пойти на каторгу. Мы никак не могли втолковать этим героям, что сражались мы не за то, чтобы отомстить врагам, а за мир. И этот мир наступил. И надо его хранить. А когда на каторгу вместо красных пошли полсотни белых, у этих героев просто мозги взорвались. Они создали преступную организацию, встали на путь государственной измены. Подавление красного мятежа мы разыграли, как по нотам, но против вчерашних боевых товарищей я не мог действовать теми же методами. И совершал ошибку за ошибкой. Мы слишком долго закрывали глаза на бесчинства ветеранов, надо было гораздо раньше призвать их к порядку, но тогда, когда мы это наконец сделали, вдруг оказалось, что вместо террора хаотического, мы спровоцировали террор системный. А если бы на следующий день после победы мы начали отправлять своих бойцов на каторгу за каждую разбитую голову красного? Так было бы лучше? Ветераны не успели бы обнаглеть? Но тогда я первый спросил бы, за что же мы дрались?

«Белые волки» готовили свержение императора, чтобы посадить на трон одного из своих «непримиримых борцов». Я никогда не рвался на трон, он никогда не был для меня целью, но я понимал, что если уступлю власть «белым волкам», гражданская война вспыхнет по-новой, империя утонет в крови. «Волков» необходимо было истребить. Но как? Я собрал малый совет.

– Количество «белых волков» перевалило уже за 2 тысячи, – докладывал канцлер Перегрин.

– Они уже и в Ордене есть, а не только среди ветеранов, – вставил Стратоник. – Членов организации пока не много, зато сочувствующих полно.

– Откуда вам это известно, магистр? – удивился канцлер.

– А ты думал, я всегда и во всём буду полагаться на твоих стукачей? У меня уже давно есть своя военная разведка.

Перегрин поморщился, но ничего не сказал и продолжил:

– Итак, все или почти все члены организации нам известны. Её уничтожение – технический вопрос. Самый простой способ: провести аресты и передать изменников суду.

– Ага, – скривился Стратоник. – А на процесс бывших красных пригласить. Пусть и у них будет праздник, а не только у нас.

– Нет уже ни «их», ни «нас», магистр. Почему бы нам действительно не устроить праздник справедливости?

– Сразу видно, что ты не военный, канцлер, хоть и повоевал маленько. Тебе не понять, что значит тащить в суд своих боевых товарищей под радостное улюлюканье вчерашних врагов. Для меня лично это будет такое унижение, которое я не знаю, как смогу пережить.

– Ради блага империи мы пойдём на любое личное унижение. – сухо заметил Марк, – но боюсь, что открытый процесс на благо как раз не пойдёт. Мы подавили красный мятеж, но красные идеи продолжают сохранять привлекательность для многих наших подданных. У нас ещё полно красных, во всяком случае розовых. Если империя будет открыто судить белых, то красных это может сильно окрылить, и как бы они не начали создавать свои боевые отряды, и как бы завтра не начали уже белых на улицах избивать. Беда в том, что люди понимают всё очень упрощено. Призыв перестать делиться на белых и красных они совершенно не воспринимают и ждут, на чью сторону встанет император. Белые в гневе назвали государя «красным императором», а представьте, что так начнут называть его красные и уже с радостью. Мы не должны порождать у красных иллюзии.

– Но ведь не можем же мы действовать по схеме подавления красного мятежа, спровоцировав «Белых волков» на открытое выступление против императора, – проворчал Перегрин.

– Ни в коем случае, – отрезал Марк. Открытого боевого столкновения белых с белыми допустить нельзя, трон тогда вообще лишишься опоры. Я, кстати, не уверен, что самые верные императору белые рыцари сохранят в этом случае свою верность и будут рубить белых мятежников с таким же усердием, как они рубили красных. Как бы они ещё не побратались.

– Но тогда получается, что мы вообще ничего не можем сделать, – развёл руками Стратоник. – Не из-за угла же «Белых волков» резать.

– Да, – тихо выдохнул император, – именно так. Мы будем резать «волков» из-за угла до тех пор, пока не останется ни одного.

– Но этим мы убьём собственную душу, государь, – так же тихо сказал магистр.

– Не убьём, Стратоник. Только раним. Тяжело раним. И эта рана не заживёт никогда. Но давайте сразу решим, какую цель мы перед собой ставим: уберечь свою душу от ран или спасти империю. То, что мы должны сделать, это так мерзко, что у меня душа содрогается. Но если мы взялись править, так давайте править. Или давайте завтра выйдем к народу и скажем, что бремя власти для нас непосильно, мы не хотим поганить свои души, так что делайте с этой страной, что хотите и без нас. Вы даже не представляете, насколько мне хочется это сделать. Надеюсь, хотя бы среди вас никто не подозревает меня в том, что моя задница намертво приросла к трону, и я пойду на что угодно, только бы не отрывать её от этого, кстати, довольно неудобного, каменного стула. Если хотите знать, чего хочу лично я, то я вам честно скажу: хочу всё бросить и уйти. Но вы знаете, что тогда будет? Новая гражданская война, которая унесёт пару миллионов жизней. Знаете, что я понял, господа? На троне, если хочешь быть добрым и человечным, надо быть жестоким и безжалостным. Испугаешься малой крови – получишь большую кровь. Не захочешь испачкать свои белые одежды вонючими пятнами, и вскоре вся твоя одежда станет сплошным вонючим пятном, и это уже никак не будет от тебя зависеть. Итак, «белых волков», наших боевых товарищей, мы перережем всех до единого, подло, из-за угла, без суда и следствия. А потом похороним с оказанием воинских почестей. И над их могилами перечислим все их боевые заслуги.

– Но мы не сможем, государь, в течение непродолжительного времени втихую перерезать две тысячи человек, – убитым голосом сказал канцлер.

– Не надо всё понимать буквально. Кого-то просто можно заколоть кинжалом в тёмном переулке, но этим методом не стоит злоупотреблять. Для кого-то будет гораздо лучше ненароком упасть с лестницы и свернуть себе шею. Или может произойти какой-нибудь другой несчастный случай. Лошадь, например, понесла, и всадник насмерть разбился. Кто любит выпить, пусть упьётся вином до смерти. Кому-то в кабацкой драке случайно заедут кулаком в висок. Может быть, и не всех надо убивать. За некоторыми из них наверняка водится заурядная уголовка, таких просто отправьте на каторгу за уголовку без упоминания их былой службы в Белом Ордене, и чтобы никого даже мысль не посетила, что в этом деле есть хоть тень политики.

– Некоторые члены «Белых волков» лишь недавно вступили в организацию, ничем особо не провинились, а о заговоре против императора вообще ничего не знают.

– Найдите возможность их помиловать. Из столицы выслать в любом случае, так чтобы в Бибрике как минимум лет десять не появлялись. Предложите им, например, очень хорошую работу где-нибудь на окраине империи, причём – на разных окраинах.

– Как быстро всё это надо сделать?

– Сколько в организации главарей?

– Человек 20.

– Всё они должны умереть в течение одного дня. Максимум – двух. С остальными разберёмся за месяц.

– Но кто всё это будет делать, государь?

– Создай в своей спецслужбе подразделение ликвидаторов. Красных на эту работу не нанимай, они это поймут, как личную вендетту, ни к чему их радовать. Найми уголовников, поищи в тюрьмах убийц пострашнее, пообещай им амнистию, если будут делать то, что им прикажут. Если начнут болтать или кого-то убивать по собственной инициативе, кончай их без сожаления.

– А что мне делать со своими смутьянами в Ордене? – спросил Стратоник.

– Всех немедленно арестуй. Судите их закрытым военным судом. Приговоров может быть только два: либо оправдательный, либо смертный. С теми, кто сочувствует «Белым волкам», поговори, постарайся убедить их, что деятельность «волков» привела бы к краху империи. Не пожалей на это ни сил, ни времени. Всех оставь под негласным плотным надзором военной разведки. Не исправятся, ты знаешь, что надо делать. И запомните, господа: никаких «Белых волков» никогда не было, и уж точно, никогда не будет. Сейчас по трактирам на эту тему ползут разные слухи. Перегрин, твои агенты должны организовать целую волну контрслухов. Пусть везде, где люди собираются, чтобы поделиться сплетнями, всегда найдётся человек, который будет высмеивать тех, кто верит слухам про «Белых волков». Надо сделать так, чтобы над теми, кто говорит про «волков», смеялись, как над наивными простачками.

– Никогда не думал, что ты способен на такой цинизм, Ариэль, – грустно улыбнулся Стратоник.

Император хотел что-то сказать, но промолчал и просто посмотрел на боевого товарища больными глазами.

– Ты не подумай, друг, я тебя полностью поддерживаю, – сказал Стратоник с такой теплотой, на которую только был способен. – То, что ты предложил, исключительно правильно. Погано, но правильно.

Император ещё немного помолчал, а потом начал тяжело ронять слова:

– Вы знаете, друзья мои, что я тиран и деспот. Моё правление абсолютно авторитарно. Но сегодня я позвал вас не для того, чтобы просто отдать приказ, а для того, чтобы его утвердить. Мы – это тайный высший суд. Наш приговор может быть только единогласным. Если один из вас будет против – всё отменим. Стратоник уже сказал своё слово. А вы утверждаете приговор?

– Утверждаю, – отрезал Марк.

– Утверждаю, – прошептал Перегрин.

Глава XI, в которой Северин

продолжает страдать от политологии

Политология по-прежнему не давалась Северину, от чего он сильно страдал. Единственная мысль, которую он выносил из лекций, состояла в том, что он, Северин, полный дурак. Вроде бы все слова, которые говорил преподаватель, были по отдельности понятны, но их общий смысл ускользал от него. Иногда, напрягаясь, он улавливал какую-нибудь мысль, а потом и другую, но в логические цепочки эти мысли никак не связывались, и в итоге ни одну тему он не мог изложить удовлетворительно. А при чтении учебников вообще была беда, ему казалось, что они написаны на каком-то птичьем языке, которого люди не знают и знать не должны, и речь там идёт о делах, которые обычных людей интересовать не могут.

Однажды преподаватель спросил его:

– Объясни, Северин, в чём ложь демократии?

Северин, как всегда ничего не способный объяснить, на сей раз крепко разозлился и на себя, и на преподавателя, и попёр напролом:

– Ложь она и есть ложь. Это неправда, и все это понимают. Ну вот брякнет человек какую-нибудь глупость, и все смеются. Зачем что-то доказывать, когда и так всем смешно?

– Значит, ты считаешь, что демократия – это глупость, от которой всем должно быть смешно?

– А разве нет? Мой отец был кузнецом. Я пытаюсь представить себе, как к нему пришли и спросили: «Кто, по-твоему, должен управлять провинцией?». Отец просто рассмеялся бы над этими людьми и послал бы их куда подальше. Ничего бы он не стал доказывать. Ну глупости люди говорят, так посмеяться и забыть.

– А если бы твой отец всё-таки взял на себя труд что-то ответить этим людям, то что бы он им сказал?

– Ну, может быть, он сказал бы: «Откуда мне знать, кто должен управлять провинцией? Моё дело – ковать серпы, и пока вы тут балаболите, у меня работа стоит».

– А они бы ему ответили: «Если у нас будет плохой граф, мы все будем жить плохо. Мы поможем тебе выбрать. Вот здесь написано 5 имён, а вот здесь много чего написано про этих людей. Прочитай и выбери».

– А пока мой отец всё это читал бы, эти люди стали бы ковать вместо него серпы?

– Не стали бы.

– Ну так и о чём говорить? Я не понимаю, мессир, в чём вопрос. Вот пришли к человеку умалишённые. Им что, надо доказывать, что они больные на всю голову? Но ведь больным ничего не докажешь, их надо просто отвезти к мозгоправу.

– А если они не больные, а просто ошибаются? Может быть, объяснить им, в чём их ошибка?

– Да не может же человек в здравом уме так ошибаться. Один человек куёт серпы, другой управляет провинцией. Каждый занимается своим делом. Каждый разбирается в своём деле. Вы думаете, легко выковать хороший серп? Вы даже не представляете, сколько там всяких тонкостей, сколько всего надо знать. Давайте позовём господина графа и попросим его выковать серп. Не сможет. Потому что не умеет. Он не разбирается в этом деле. А если мы попросим графа выбрать из пяти кузнецов самого лучшего? Как он сможет выбрать, если вообще не разбирается в кузнечном деле?

– А если ему покажут пять серпов, выкованных этими кузнецами? Чей серп лучший, тот и лучший кузнец.

– Так он не сможет определить, какой серп лучший. В этом разбираются жнецы, а не графы.

– Так он может посоветоваться со жнецами.

– Ну может. Но зачем из графа дурака делать? Есть люди, которые знают, как ковать серпы. Есть люди, которые знают, какие серпы лучшие. Граф ничего этого не знает, так зачем заставлять его выбирать? А ведь управлять провинцией, наверное, не легче, чем ковать серпы, там тоже много всяких тонкостей, много надо всего знать. Граф во всём этом разбирается, а кузнец и представления не имеет, как надо управлять. Заставлять кузнеца выбирать лучшего графа, так же глупо, как заставлять графа выбирать лучшего кузнеца. Пусть каждый занимается тем, в чём разбирается. Ну вот что я не так говорю?

– Ты всё так говоришь… – глаза преподавателя неожиданно стали грустными. – Но что если граф плохо справляется со своими обязанностями?

– Так об этом, наверное, император должен судить, а не кузнец. Император понимает в управлении побольше всех графов вместе взятых, вот он и заменит плохого графа на хорошего. Опять что-то не так?

– Опять всё так…

– Так зачем нам разбираться в демократии, если это просто бред умалишённого? Никому же в голову не придёт создать такое государство, где жнецы и кузнецы выбирают графов.

– Уже пришло. Такие государства существуют.

– Значит, в этих странах мозгоправы совсем никуда не годятся. Хотя мозгоправам, наверное, тяжело приходится, когда вся страна сошла с ума. Господин, я не верю в то, что это возможно.

– Ещё как возможно… Но ты твёрдо уверен, что монархия лучше демократии?

– Вы хотите спросить, в своём ли я уме? Так давайте позовём мозгоправа и пусть он меня обследует. О демократии я ничего умного сказать не могу, а о монархии… тоже не могу. Отец говорил мне, что император получил власть от Бога. Не знаю, как это можно доказать. Но ведь выше императора никого нет, кроме Бога. От кого же он тогда мог получить власть? Однажды я разговаривал с императором, когда он посетил детский дворец. Я почувствовал, как наш государь всех любит. Как я вам это объясню? Император управляет… как дышит. Это ему дано от Бога. Это не доказать.

– Я понял тебя, Северин. За свой ответ ты получаешь высший балл.

Северин, услышав это, покраснел, как маков цвет, и очень недобро глянул на преподавателя. Тот перехватил взгляд ученика и закончил урок:

– Я думаю, друзья мои, мы все должны быть благодарны Северину за его очень хорошие объяснения. Все свободны, Северин останься, – когда все ушли, он продолжил: – Сынок, я сегодня поставил тебе высший балл от всей души, прошу не усматривать в этом скрытой издёвки. Оказывается, ты очень хорошо понимаешь глубинную суть нашего предмета. Сегодня тебя прорвало и я понял, что ты – мой лучший ученик. Но ведь в моём учебнике всё то же самое, о чём ты говорил, только детальнее, полнее, подробнее. Почему же ты ничего не понял из моего учебника?

– Господин, у вас там всё очень по-умному, а у меня в голове всё совсем по-простому. А ведь мы науку изучаем и излагать должны по-умному, а мне это не дано.

– Я понял… Мой учебник никуда не годится… Сегодня я поставил тебе пятёрку, а ты мне двойку. Излагать материал надо примерно так, как мы сегодня с тобой говорили. Я бы использовал наш диалог в качестве учебного пособия. Не возражаешь?

Северин, с лица которого уже схлынула краска, теперь опять густо покраснел и ничего не сказал.

– Знаешь в чём твоё преимущество передо мной? В том, что ты – сын кузнеца, человек от земли, и мысли твои от земли. А я вырос в академической среде, среди умников, парящих в эмпириях. Твой отец ковал железо, император управлял страной, а я тем временем читал книги, и все мои мысли из книг. Думаю, что мои мысли верные, но очень абстрактные.

– Но ведь в вашем учебнике, кажется, я один ничего не понял, а другие…

– Ещё не известно, что поняли другие. Они научились запоминать и воспроизводить текст. Они дают мне то, что я от них хочу. А вот что я им даю? Самое время задуматься. Знаешь, что мы сделаем… вместе пройдёмся по всем темам учебника, и ты изложишь мне простое земное понимание этих тем. Потом я перепишу учебник заново. Это то, что ты можешь мне дать. А я тебе дать ничего не могу. В политологии тебе нужен такой наставник, для которого политика не наука, а жизнь, не теория, а дыхание, который мыслит предельно конкретно, а не абстрактно, как я. Пока не знаю, кто бы это мог быть. Надо подумать.

Глава XII, в которой император даёт урок Северину

Северин, смущаясь, рассказал Эрлеберту о том, какой разговор у него состоялся с преподавателем. Его самого этот разговор не столько обрадовал, сколько смутил. На уроках политологии он привык чувствовать себя полным дураком, и вдруг оказывается, что преподаватель, который вообще не должен был его уважать, счёл его достойным стать соавтором учебника по своему предмету. И во всех его неуспехах, оказывается, виноват не он, а преподаватель, который сам же это и признал. Как ему к этому теперь относиться? Как выглядит ситуация со стороны? С Эрлебертом они почти не разговаривали, принц был вполне доброжелателен и нисколько не высокомерен, но всегда держал дистанцию и лишнего слова от него было не услышать. Но на сей раз Северин счёл возможным поделится с принцем своим потрясением, потому что больше было не с кем. Эрлеберт выслушал его внимательно, ни разу не перебив, а потом с мягкой улыбкой сказал:

– Наш политолог – настоящий рыцарь.

– Да он вроде не рыцарь, человек гражданский, из академической среды, как он сам сказал.

– Нет, уверяю тебя, он настоящий рыцарь, хотя и не военный. Он отреагировал на ваше с ним взаимное непонимание с истинно рыцарским благородством. Он мог бы обвинить тебя в полной неспособности к своему предмету, но вместо этого он стал искать проблему в себе и пришёл к выводу, что плох не ученик, а учитель. Отчасти это, видимо, так и есть, хотя главная проблема в том, что у тебя совершенно не развито абстрактное мышление, а оно или есть, или нет, и тут уж ни один преподаватель не виноват. Но похоже, он прав в том, что политологию стоило бы преподавать, как науку более земную, конкретную, менее абстрактную, это всё же не философия.

– Никогда не смогу понять тебя, Эрлеберт. Ты рассуждаешь так, как будто тебе лет сорок.

– У принца нет возраста, дорогой Северин, – грустно улыбнулся Эрлеберт. – Меня с пелёнок готовили к управлению, вложив в это столько усилий, что даже полный остолоп, окажись он на моём месте, и то начал бы кое-что понимать в политике. При чём мой главный учитель политологии был практиком, а не академиком, так что, проштудировав учебник нашего славного академика, я-то как раз нашёл для себя много нового, он помог мне некоторые вещи в голове по полочкам разложить. Это хороший учебник, хотя, наверное, и правда недостаточный.

– Кто же был твоим главным учителем политологии?

– Отец. Император. Он постигал эту науку на практике, и если бы не постиг в достаточной мере, страна давно бы уже развалилась. Для меня политология – это история моей семьи. Точнее – история династии.

Лицо юного принца вдруг стало суровым, он замолчал, похоже, не имея желания продолжать этот разговор. Северин почувствовал, почему принц замолчал. Мысли и чувства наследника принадлежали другому миру, о котором сын кузнеца не имел ни малейшего представления. В мире верховной власти по-другому думают, иначе чувствуют, и отношения между собой у тех людей непостижимы для простецов, потому что там живут люди иного качества. За время обучения в Орденсбурге Северин начал чувствовать, что качество его личности понемногу меняется, теперь он имел реальную надежду стать рыцарем, но одно дело рыцарь, и то ещё сильно недоделанный, а совсем другое дело принц. Северин не стал бы продолжать этот разговор, но принц продолжил его сам:

– Знаешь что, я пожалуй поговорю с отцом, попрошу, чтобы он с тобой встретился и дал пару уроков практической политологии. Я ни разу ни за кого не просил отца, так что, полагаю, он не откажет.

– Не думаю, что это возможно, – Северин чуть ли руками не замахал. – Только императору и дела, что с двоечниками заниматься.

– Ты не знаешь императора. Он явно не сочтёт мою просьбу пустяком. Ведь речь идёт о будущем империи.

– А какое отношение имеет моя скромная персона к будущему империи?

– Предоставь судить об этом императору. Даже если он не выполнит мою просьбу, то во всяком случае не сочтёт её глупой.

Через три дня Эрлеберт подошёл к Северину:

– Я поговорил с отцом. Тут вот какое дело. Он сейчас раз в неделю встречается с одним молодым историком, Робером…

– Это мой друг! – выпалил Северин.

– Тем лучше. Так вот. Отец приглашает тебя на его очередную встречу с Робером, там как раз речь пойдёт о политике. Посидишь, послушаешь. Потом сможешь задать вопросы, если таковые возникнут. Император, конечно, не будет читать тебе лекций, но на вопросы ответит, а может быть и сам о чём-нибудь спросит.

– Каждое слово императора драгоценно. Если он скажет мне всего десять слов, они могут перевернуть всю мою жизнь.

– Правильный настрой, – рассмеялся Эрлеберт. – Но не переусердствуй с изъявлением верноподданнических чувств. Отец не любит, когда перед ним заискивают.

– А я даю повод подозревать меня в склонности к подхалимству? – спина Северина выпрямилась, в глазах блеснула сталь.

– Нет, конечно, нет, мой дорогой рыцарь, – улыбнулся Эрлеберт. – Моё предупреждение было совершенно излишне.

– Я не рыцарь.

– Ты рыцарь, дорогой Северин. Дело не в посвящении. В рыцари посвящают только тех, кто уже является рыцарем.

– Откровенно говоря, у меня коленки дрожат от мысли, что я окажусь в резиденции императора. Посоветуй, как мне себя держать.

– Будь сдержанным и немногословным, но не зажимайся, будь проще. Будь искренним и открытым. Ну а держать себя с достоинством тебя учить не надо. Впрочем, мы вместе пойдём. Всё будет нормально.

***

Эрлеберт и Северин на хороших конях в сопровождении одного рыцаря и двух сержантов императорской гвардии прибыли к мосту, ведущему на апостольскую гору, к резиденции императора. Перед мостом спешились, уздечки их коней тут же подхватили сержанты. Северин всю дорогу молился и сейчас чувствовал себя совершенно спокойно, колени не дрожали. Когда он шёл по мосту на другую сторону, то подумал, что пересекает границу миров, в одном из которых обитают простые люди, а в другом всё овеяно мистической аурой верховной власти. Мир власти казался ему почти волшебным, и вот прямо сейчас он должен будет прикоснуться к этому волшебству и даже стать его частью.

С моста они вступили на первый ярус резиденции, здесь располагались казармы гвардии, конюшни и прочие подсобные службы. Дорогу им перекрыл караул – рыцарь и два сержанта. Сержанты с суровыми каменными лицами стояли по обе стороны лестницы, ведущей на второй ярус. Рыцарь с лицом куда более живым и даже с весёлой искоркой в глазах прохаживался по площадке. Увидев принца, он поклонился ему со словами: «Ваше высочество». Эрлеберт кивнул в ответ. Северин поклонился рыцарю, а тот в ответ кивнул, весело и одобряюще глянув на юного воспитанника орденсбурга. Волшебство началось. Он уже там, где бывали очень немногие и весьма не часто, причём находился среди людей, которые бывали здесь постоянно, а то и жили прямо здесь. Подошёл Робер, они с Северином дали друг другу понять, что знакомы, только сдержанными улыбками. Потом все вместе поднялись на второй ярус, где стояло только одно здание – одноэтажное, из плотно подогнанных, но не слишком тщательно обработанных камней, судя по всему, добытых прямо здесь, когда в горе вырубали террасу. Здание венчала крыша под обычной терракотовой черепицей. Оно было простым, бесхитростным, но выглядело чрезвычайно основательным, крепким, как сама империя. Для Северина это был урок политологии в камне. От Эрлеберта он знал, что здесь расположен личный кабинет императора, где он никого не принимает, а так же зал со столом на 12 персон, где император проводит совещания, а иногда приглашает кого-нибудь на обед. Императору случается обедать в обществе простых крестьян, ремесленников, трактирщиков, старых боевых товарищей, включая сержантов. Первых лиц империи, министров и графов, здесь встречают с тем же уважением, что и простых крестьян.

Их провели именно в этот небольшой зал, усадили в начале стола рядом с пустующим пока местом императора, предложили по высокому хрустальному стакану родниковой воды. Они уселись, не говоря друг другу ни слова. Через пару минут в комнату даже не вошёл, а буквально влетел император в развевающемся белом плаще с широкой пурпурной каймой. Он занял своё место, сделал несколько больших глотков воды из стакана и просто сказал: «Здравствуйте, господа. С Божьей помощью начнём».

***

– Истёк срок объявленного вами военного положения, ваше величество, – сказал канцлер Перегрин. – Орден должен передать власть.

– Кому? – полюбопытствовал император.

– Как кому? Народу. Разве не за народное благо мы сражались?

– С этим трудно спорить, но я считал, что у нас уже есть власть, которая действует в интересах народа. Ты предлагаешь мне отречься от престола?

– Вовсе нет, государь. Но один император не может править страной. И правительство, сформированное императором, не может быть единственной властью. Сегодня власть императора опирается только на Орден, то есть исключительно на военное сословие, а должна опираться на все сословия общества.

– Зачем?

– То есть как «зачем»? Неужели мы сражались только за себя, а не за свою страну?

– Ты откопал хранилище книг внешнего мира?

– Вам уже доложили?

– Никто мне об этом не докладывал, – рассмеялся император, – но та чушь, которую ты несёшь, могла быть заимствована только из книг внешних людей. Из практического здравого смысла твои суждения не вытекают.

– Но разве нам не следует опираться на опыт мудрецов внешнего мира?

– Подлецов там куда больше, чем мудрецов. Вот что я скажу тебе, любезный канцлер. Сегодня мы имеем уникальный шанс опираться на здравый смысл, не будучи связанными никакими традициями, мифами, теориями. Внешний мир тащит на себе огромный воз всевозможных благоглупостей, накопленных за столетия, правители там вынуждены считаться с каждым предрассудком, который кто-то когда-то объявил истиной. Там очень много разных политических теорий, много партий, представляющих разные группы, а правители вынуждены делать уступки каждой партии, склоняться перед каждым предрассудком, даже если они взаимоисключающи. Зачем нам впрягаться в этот воз чужих предрассудков, если нас ничто к этому не вынуждает? Мы имеем замечательную возможность управлять так, как лучше, а не так, как принято.

– О каких предрассудках вы говорите?

– Для начала о том, который ты озвучил. Ты говоришь: мы сражались за народ. Согласен. Но ты делаешь вывод: значит власть должна принадлежать народу. Это предрассудок.

– Но это логично.

– Это не только не логично, но и совершенно абсурдно. Государством правит император. Он обладает единой волей. Эта воля направляет страну. Теперь представим себе, что государством правит народ. Он единой волей не обладает. В народе существует множество разнообразных стремлений и представлений. Как же определять курс, по которому будет двигаться страна?

– Как средний из тех, которые предложены.

– Если мы возьмём десяток векторов и определим средний, то получим направление, по которому не хочет двигаться никто, но все вынуждены, потому что никак иначе договориться не могут. Разве это не абсурд?

– Но мы должны искать компромисс между различными стремлениями и мнениями. Другого выхода нет.

– С чего ты взял? Вот плывёт по морю корабль. Курс определяет капитан. Это его и только его задача. Кормчий на руле. Он выполняет волю капитана. Матросы устанавливают снасти. Ими командует боцман, так же выполняющий волю капитана. В итоге корабль плывёт туда, куда надо всем. Но что будет, если команда корабля каждый раз начнёт обсуждать, как и куда надо плыть, чтобы не налететь на мель, не напороться на рифы, не нарваться на пиратов? Матрос умеет устанавливать паруса, он представления не имеет о прокладке курса, но у десяти матросов будет на сей счёт как минимум семь мнений. Чтобы до чего-то договориться, все должны в чём-то уступить, а в итоге, если, конечно, все друг друга не поубивают, будет выбран компромиссный курс, который вообще никуда не выведет или выведет на рифы. И когда затрещит проломленный корпус корабля, каждый из носителей семи мнений скажет: «Мы вообще-то совсем не это предлагали». Вот что такое учёт всех мнений и поиск компромисса. Не лучше ли положится на волю капитана, преимущество которой хотя бы в том, что она цельная и последовательная?

– Но что если капитан ошибается?

– Вообще-то в капитаны просто так не попадают. Вряд ли капитаном может стать человек, не умеющий прокладывать курс. Хотя, конечно, самый опытный капитан может ошибиться. Значит команде не повезло. Если капитан хорош, корабль доплывёт до цели, если капитан плох, корабль разобьётся. Но если кораблём управляет команда, пребывающая в постоянных дебатах, такой корабль гибнет гарантированно, без вариантов.

– Но команда может выбрать капитана, а потом уже беспрекословно выполнять его приказы.

– Люди, не умеющие управлять кораблём, должны выбирать того, кто умеет управлять лучше всех? Ещё один абсурд. К тому же капитан, получивший власть от матросов, не имеет над ними реальной власти. Они его за один рейс могут семь раз перевыбрать. И после каждых выборов корабль будет шарахаться из стороны в сторону.

– Тогда от кого капитан должен получить власть?

– От адмирала. А император получает свою власть от Бога. Монарх- помазанник Божий, он обязан своей властью не народу, а Богу, и отчёт будет держать не перед народом, а перед Богом. При этом монарх должен всеми возможными средствами заботиться о благе народа, именно для этого Бог и даёт монарху власть.

– Но ведь смысл народовластия именно в том, чтобы осуществилось народное благо. Только сам народ может знать, в чём именно заключается его благо.

– Очередной абсурд. Откуда крестьянину знать, какие государственные мероприятия приведут в конечном итоге к его благу, а какие не приведут? Крестьяне знают, как выращивать хлеб, откуда им знать, как управлять государством? Вот мы с тобой ввели натуральный налог на крестьян. Они довольны?

– Нет, не довольны. Но платят.

– А завтра введём народовластие. Крестьяне первым делом проголосуют за отмену натурального налога. Через месяц государство рухнет. И тогда крестьяне умоются слезами. И проклянут нас всех. На самом деле благо крестьян в том, чтобы платить налог, хотя они так не считают. Простые труженики в большинстве случаев даже не догадываются, что им на благо, а что нет. А ты хотел им власть передать? Кстати, в какой форме ты собирался это сделать?

– Парламент избрать. Во всех государствах люди выбирают депутатов, которые будут представлять их интересы в парламенте. Конечно, крестьяне и ремесленники не разбираются в налогах, но они выберут тех, кто разбирается и пошлют их в парламент.

– Твоему абсурду нет предела. Как же те, кто не разбираются, смогут выбрать тех, кто разбирается? И чем по-твоему должен заниматься парламент?

– Законы принимать.

– Законы? – император искренне рассмеялся. – А зачем тогда нужны император и канцлер?

– Вдруг мы в чём-то ошибаемся, а парламент нас поправит.

– И чьё мнение будет решающим?

– Если мы передадим власть народу, значит, мнение парламента будет решающим.

– О-хо-хо, – император тяжело вздохнул. – Перегрин, мне известно, что я очень красивый, но неужели монарх нужен стране только для красоты? Если парламент сможет ограничивать волю монарха, то это уже будет не монархия, и тогда зачем вообще нужен монарх?

– Но во многих странах внешнего мира есть и монарх, и парламент.

– Если они хотят заниматься самообманом, так ветер им в парус, а нам-то это зачем? Верховная власть принадлежит тому, чья воля не может быть ограничена. Если парламент может ограничить волю монарха, значит, верховная власть принадлежит парламенту, но тогда это республика. А зачем республике монарх?

– Эта фигура, символизирующая единство нации.

– Бессмысленные слова, ровным счётом ничего не значащие. Самая суть монарха в том, что он является проводником Божьей воли. Если парламент ограничивает волю монарха, значит он ограничивает Божью волю. А это уже не просто государственная измена, это дикое кощунство. Ты хоть понимаешь, до чего ты договорился, Перегрин?

Канцлер долго молчал, видимо, переваривая услышанное, потом начал с трудом говорить:

– Похоже, что вы правы, ваше величество. Видимо, я поддался очарованию демократической демагогии. Вы смотрите в глубь вещей, не сомневаюсь, что вам это дано от Бога. Вот так и становится понятной разница между императором и канцлером. Но мои, как вы изволили выразится, «предрассудки» имеют источником не только книги внешнего мира. Я вот всё не могу забыть, как огромные толпы народа кричали: «Да здравствует император!». Кричали единым сердцем и едиными устами. Тогда, похоже, народ обладал единой волей. И без этой воли народа вы никогда не смогли бы стать императором. Если бы народ тогда кричал: «Не нужен нам никакой император» или «Нам нужен другой император», кем бы вы стали, несмотря на принадлежность к древней династии? Даже тот факт, что вы из Меровингов, люди могли и не признать фактом, доказательства были, прямо скажем, зыбкими. Конечно, ни у кого из ваших приближённых подлинность дневника Эрлеберта не вызвала ни малейших сомнений, но что стоило мнение нескольких рыцарей перед мнением ревущей толпы? От этого рёва зависело тогда всё. И после этого вы считаете, что вовсе не народ вручил вам власть, и вы теперь не обязаны считаться с мнением народа?

– Да, именно так я и считаю. Власть дана мне Богом, и я обязан следовать исключительно Божьей воле. Если я перестану так считать, тут же отрекусь от престола. Но я никогда не забуду тех минут, когда огромные толпы народа единым сердцем и едиными устами кричали: «Да здравствует император!». Они тогда готовы были умереть за меня, а я готов был умереть за них. Это были воистину священные минуты единения монарха и народа. Ты абсолютно прав, тогда всё зависело от того, что именно кричит толпа. Но ты ошибаешься, если думаешь, что тогда народ избрал меня на царство, и я получил власть от народа. Сам народ так не считал. Народ увидел во мне избранника Божьего и прославлял тогда не императора, а Бога, который даровал им императора. Эти сотни тысяч людей никак не могли избрать меня на царство, потому что они ничего не знали про бедного рыцаря Ариэля, а большинство из них даже в глаза меня никогда не видели. Но глубокое религиозное чувство подсказало им, что этот рыцарь – дарованный им Богом император. Они не на меня тогда уповали, и я уповал не на них, но мы вместе уповали на Бога. Мы смотрели не друг на друга, а в одну сторону. Без такого единения монарха и народа подлинная монархия невозможна. Если император считает себя помазанником Божьим, а народ считает его узурпатором, значит монархии нет. Но речь идёт не о народном избрании, а о народном доверии. Не матросы избирают капитана, его назначает адмирал. Но если матросы не доверяют капитану, корабль никуда не доплывёт. Любая власть существует ровно постольку, поскольку её признают в качестве таковой. Отец имеет власть над детьми, но если дети не считают этого человека отцом, он не имеет над ними никакой власти. Если же дети видят в отце отца, он может поступать вопреки их желаниям, они поворчат, но примут его волю. Он может учитывать желания детей, а может и не учитывать, иногда он просто обязан поступать вопреки желаниям детей ради их же блага. Если отцом движет любовь к детям, все его действия оправданы. Это образ монархии. Я люблю своих подданных, я готов отдать за них жизнь, но я никогда не буду исполнителем любых народных прихотей.

– Я понял, государь, я понял, – Перегрин с искренним восхищением посмотрел на императора. – Но откуда у вас столь глубокое понимание природы монархии? Ведь всего несколько лет назад вы были простым рыцарем, не имевшим ни одной причины размышлять о сущности власти.

– С тех пор я много думал и много молился. Потом опять думал, потом опять молился. Но дело не в том, что моя молитва так сильна, а разум столь могуч. Есть благодать помазания на царство, это нечто отдельное от моей личности, но действующее в согласии с моей волей. Бог даёт своему помазаннику понимать то, что необходимо для управления. Впрочем, благодать помазания не действует автоматически. Я вполне могу стать плохим императором, то есть негодным инструментом в руках Божиих.

– Может быть, плохим императором надо считать того, кто каждое своё слово считает идущим непосредственного от Бога?

– Безусловно, – грустно улыбнулся Дагоберт.

– И если император не слушает советников, не интересуется мнением простых людей, поскольку считает себя подключённым к источнику вечной истины, это, наверное, тоже не самый лучший монарх?

– Господи, даруй мне терпение, – немного шутливо сказал Дагоберт и закрыл лицо руками. Когда он убрал руки от лица, оно было смертельно уставшим, хотя по-прежнему немного ироничным. – Перегрин, зачем по-твоему мне нужен этот длинный и сложный разговор? Зачем я так сильно напрягаюсь, подыскивая самые убедительные слова, какие только способен найти, чтобы объяснить тебе смысл моих убеждений? Почему я так терпимо отношусь к своему канцлеру, который наелся недоброкачественного интеллектуального продукта и вот уже битый час выносит мне мозг? Неужели только потому, что мне наплевать на любое мнение, кроме собственного?

– Вы, конечно, не заслужили такого упрёка, ваше величество, – с достоинством ответил Перегрин. – Так же, как и я не заслужил упрёка в том, что выношу мозг государю.

– Извини. Что-то нервы на пределе.

– Ваше величество, у меня конкретное предложение. Пусть не нужен парламент, как законодательный орган, который может ограничивать волю императора. Но, мне кажется, монарх должен слышать голос земель, голос своих подданных. Мы с вами можем метаться по империи, как угорелые, но мы так и не получим достаточного представления о том, чем живёт, чем дышит страна, что на душе у простых крестьян и ремесленников, какие у них проблемы, чем мы можем им помочь. Император должен чувствовать дыхание страны. Для этого предлагаю создать Совет, как орган совещательный. Пусть люди на местах выберут представителей от каждого графства, от всех сословий, которые приедут в столицу и будут рассказывать вам о своих проблемах. Волю монарха никто не ограничит, но благодаря государственному совету, монарх будет принимать решения, основанные на хорошем знании реальности.

– Это дельное предложение. Император должен слышать голос территорий. Без этого воля монарха просто повиснет в воздухе. Но, дорогой канцлер, они же меня слезами зальют. Люди всегда и всем на свете недовольны.

– А для чего мы нужны, если не для того, чтобы осушать слёзы народа?

– С этим не поспоришь. Ладно, давай продумай техническую сторону формирования Госсовета, проводите выборы и собирайте народных представителей.

***

Госсовет собрался в просторной столовой монастыря храмовников, приспособленной под зал заседаний. Здесь собралось ровно сто депутатов, канцлер придумал сложную систему представительства, чтобы в совете присутствовали как представители каждого графства, так и представители всех сословий – рыцарства, крестьянства, ремесленников, торговцев, предпринимателей. Марк настоял на том, чтобы отдельно были представлены люди умственного труда: врачи, педагоги, учёные. Словно из небытия возникли художники, поэты, музыканты, заявив, что являют собой отдельное сословие, чем вызвали большую растерянность канцлера. Творческой интеллигенции в империи было пока очень мало, к тому же это была весьма разношёрстная публика, слабо связанная общими интересами. Их присоединили пока к интеллектуальному сословию, хотя между сельским лекарем и городским поэтом было, прямо скажем, мало общего, а если их интересы представлял учитель математики, то вся эта братия дружно кричала, что творится чистейший абсурд, но эти споры решили пока прекратить, выбрав госсовет на принципах пусть и спорных, но всё же в основном приемлемых. Отдельным сословием, представленным в голосовании, стало духовенство, тут спорить было не о чем, духовенство очевидным образом стояло особняком.

И вот все сто депутатов собрались в зале и расселись за деревянными столами, расставленными таким образом, чтобы все сидели лицом к трону. По левую руку от трона сидели за маленькими столами три секретаря скорописца, вооружённые новомодными стальными перьями, они должны были записывать всё, о чём будут говорить на совете. По правую руку сидели за столом первые лица империи: Стратоник, Марк, Перегрин, Измаил, Форвин и магистр храмовников Жан.

Глашатай неожиданно громко сказал: «Внимание! Его величество император Дагоберт». Из двери за троном, которая вела в небольшую комнату, примыкающую к столовой, вышел император в сопровождении рыцарей гвардии. Депутаты встали, приветствуя императора. Дагоберт сел на трон, гвардейцы встали по обе стороны от трона. Император окинул всех спокойным холодным взглядом и просто сказал: «Здравствуйте, господа. Прошу садиться». Когда все уселись, Дагоберт безо всяких предисловий и вступительных речей предложил: «С Божьей помощью начнём. Кто хочет высказаться?»

На середину зала между депутатскими столами и троном с суетливой поспешностью выскочил маленький вертлявый человечек с подвижным лицом и, забыв представится, сразу начал визгливо выкрикивать: «Нам предложили рассказать о наших проблемах. Главная проблема этой страны – это бесчинства Белого Ордена. Ещё недавно эти храбрецы убивали на улицах беззащитных людей, а когда их урезонили, они начали действовать куда коварнее. Теперь эти кровавые чудовища лезут во все сферы жизни, хотя их об этом никто не просит. Они умеют только одно: убивать людей, но пытаются управлять производством, финансами, торговлей, всячески третируя и унижая достойных предпринимателей, усилиями которых сейчас создаётся наша экономика. Рыцари вымогают взятки у бизнесменов, запугивают их, порою просто отбирают собственность, нажитую непосильным трудом. В мирное время рыцари – самые бесполезные люди, мы кормим этих дармоедов, а они вместо благодарности издеваются над нами. Даже драконы никогда не были такими тиранами. Как так получилось, что власть оказалась в руках военных? Что это за дьявольский замысел? Орден должен вернутся в казармы, которые мы построим для них где-нибудь в пустыне, потом количество этих кровавых дармоедов должно быть сокращено раз в десять, а уж к экономике их и близко нельзя подпускать, экономикой должны заниматься профессионалы, которые уже добились в этой сфере успехов…».

Оратор ещё долго проклинал рыцарей и восхвалял бизнесменов-богачей, которых становилось в империи всё больше. Дагоберт был шокирован даже не столько содержанием этого выступления, сколько его истеричным тоном. Он знал, что к Белому Ордену будет очень много претензий и приготовился реагировать на них максимально конструктивно. Депутаты собрались сюда для того, чтобы рвать его душу, и он готов был позволить им это, у людей многое наболело и накипело, пусть выскажутся, а потом они во всём спокойно и детально разберутся. Но то, что он услышал, было не претензиями, а проклятиями, пропитанными такой лютой ненавистью, какой ни один рыцарь никогда не испытывал даже к драконам. Дагоберт заранее настроил себя на то, чтобы ни при каких обстоятельствах не терять самообладание, и сейчас он продолжал сохранять хладнокровие. Он уже собирался жестом руки прервать истерику брызгавшего слюной депутата, предложив ему письменно изложить все претензии к Белому Ордену и подать записку в секретариат, но тут начало творится что-то неописуемое. Не дожидаясь, когда первый оратор закончит, из-за стола вскочил ещё один и, встав рядом с первым, начал выкрикивать ещё более истерично: «Крестьяне не хотят отдавать зерно государству! Госзакупка платит нам сущие копейки, на которые мы едва сводим концы с концами. В нашем графстве есть люди, которые готовы покупать у нас зерно по гораздо более высоким ценам. Почему мы не можем работать с ними? Требуем прекратить императорский произвол».

Императора опять шокировал депутатский тон, но он почти обрадовался, что затронут реальный и очень важный вопрос. Он уже готов был объяснить, что госзакупки по фиксированным ценам – единственный способ сдержать рост цен на хлеб. Если крестьяне начнут сдавать хлеб местным бизнесменам, которые предложат чуть более высокую цену, эти бизнесмены продадут зерно хлебопёкам по ещё более высокой цене, а то и перепродадут посредникам. В итоге кто-то заработает на этом состояние, но стоимость хлеба вырастет в разы, при этом бизнес будет постоянно снижать закупочные цены на зерно, так что крестьяне тоже слезами умоются. Можно было спорить о том, достаточно ли платит сегодня госзакупка крестьянину, но об этом надо было говорить по-деловому, с цифрами, а не с брызгами слюны. Император хотел предложить оратору успокоиться и дать слово канцлеру, который объяснит, в чем выгода крестьян и всей страны, но тут выскочил третий оратор и, грубо оттолкнув первых двух, закричал:

«Мы требуем народовластия! Мы – избранники народа, мы должны всё решать. Войну выиграл народ, а не одни только рыцари. Страной правят профессиональные убийцы! А должны править мы, честные труженики».

Оратор ни мало не походил на честного труженика, напоминая скорее сумасшедшего поэта. С этим император уже не собирался вступать ни в какую полемику, он лишь пожалел, что они заранее не продумали вопрос о том, как и кто должен затыкать рот подобным нарушителям порядка. Но тут едва ли не всех депутатов охватило самое настоящее беснование, которому не удалось бы противопоставить никакие заранее продуманные меры. Они начали кричать с мест, некоторые даже вскакивали на столы, чтобы их всем было видно и слышно. Речей уже никто не произносил,

Выкрикивали только лозунги, сливавшиеся в один непрерывный вопль, лишь изредка можно было различить некоторые отдельные фразы: «Всю власть народу!», «Требуем честной оплаты труда!», «Долой рыцарей-убийц!», «Долой императора!», «Да здравствует республика!», «Смерть кровавому узурпатору!».

Дагоберт сильно побледнел, но в лице не изменился. Он медленно встал с трона и спокойно, не торопясь вышел из зала, удалившись в смежную комнату. Рыцари гвардии последовали за ним. Почти сразу же поднялся Стратоник, последовавший за императором, а следом и все члены малого совета. В зале продолжалось беснование, в комнате никто не решался сказать ни слова. Император молча смотрел в окно, стоя к соратникам спиной. Наконец Стратоник подошёл к императору и протянул стакан воды:

– Выпейте, государь. Хотя, наверное, лучше бы коньяка? Сбегать?

– Нет, – почти спокойно сказал император. – Сейчас надо иметь ясную голову, – он залпом выпил воду, рука, державшая стакан, слегка дрожала. Не поворачиваясь к друзьям и продолжая смотреть в окно, император тихо спросил:

– Жан, сколько в монастыре храмовников?

– Триста мечей, государь.

– Достаточно, – по-прежнему спокойно, почти шепотом проговорил император. – Усиль караулы у входа в монастырь, так же поставь караул у дверей этого зала. Все депутаты арестованы до дальнейших распоряжений. Для нас найди в монастыре помещение. В этой комнате сделай караулку для своих рыцарей.

Жан отдал распоряжения храмовникам и провёл лидеров в небольшую столовую на шесть персон. Она располагалась на другом конце монастыря, и депутатские вопли сюда не доносились. Оказавшись в этой небольшой уютной комнате и усевшись за добротный дубовый стол, все вздохнули свободно.

– Может, приказать приготовить обед? – спросил Жан.

– Не надо, – ответил император. Прикажи сварить кофе и пусть воды принесут. Перегрин, вызови в монастырь группу дознавателей, самых опытных, какие есть. Объясни им, что тут произошло, потом пусть опросят секретариат и приступают к допросам депутатов. После первого допроса каждого депутата – в одиночную камеру. Жан, найдёшь для этого достаточно помещений?

– Тюремных помещений в монастыре, конечно, нет, но все кельи, рассчитанные на одного монаха, пустуют, потому что устав предписывает храмовникам жить по двое.

– Вот и славно. Они тут у нас долго сидеть будут, пока во всех деталях не разберёмся.

– А за что мои будут сидеть? – спросил Измаил. – Ни один представитель Эмиратов не произнёс ни одного слова и ни в чём не проявил неуважения к императору.

– Это верно. Твоих можно сразу освободить, пусть только их опросят, как свидетелей. Кстати, а что это они у тебя такие спокойные? Всем довольны?

– Они много чем недовольны, но все свои проблемы они решают со мной.

– А зачем сюда приехали?

– Так император приказал. Хотели столицу посмотреть, с людьми поговорить, узнать, как другие живут. А выносить сор из избы мои люди не привыкли, и позорить свою землю они никогда не будут, – Измаил презрительно скривился.

– А что же наши-то с цепи сорвались? Что это было, господа? Прошу высказаться.

– Это заговор, государь, – немного лениво сказал Марк.

– Чей заговор?

– Богачей.

– У нас их что, так много?

– Да уж во всяком случае в каждом графстве по несколько человек. Некоторые из этих субъектов начали богатеть ещё во время войны, прогибаясь и под драконов, и под нас. На военных поставках, на мародёрстве, на спекуляциях они заработали горы золота, но до поры держали это золото в кубышках. А после войны начали скупать всё вокруг: землю, лавки, мастерские. И тогда золото потекло в их закрома полноводными реками.

– Ну допустим. Всё это неприятно, но не запрещено. Но что им ещё надо? Жили бы да радовались, считая доходы. Зачем им какие-то заговоры?

– Они хотят власти.

– Зачем? Власть – это тяжкий крест. Какой дурак захочет добровольно взваливать на себя эту ношу?

– Государь, мы столкнулись с новой психологией, которая прирождённому рыцарю кажется настолько противоестественной и извращённой, что он едва может поверить в её существование. Но этим новым людям рыцарская психология в свою очередь кажется совершенно противоестественной и даже отвратительной. Этим двум человеческим породам не суждено друг друга понять. Вы спрашиваете, зачем им власть? А стоило бы сначала спросить, зачем им миллионы золотых монет, если они и за десять жизней не смогут потратить этих денег? Спросите у миллионера, зачем ему столько золота, и он посмотрит на вас, как на сумасшедшего, а вы будете смотреть, как на сумасшедшего, на него. Для миллионера деньги самоценны, так же как для рыцаря самоценна честь. А для миллионера честь нечто нереальное, иллюзорное, потому что не приносит никакой пользы. Но и горы золота не приносят никакой пользы, ведь на них уже ничего невозможно купить, всё, что можно, давно уже куплено. Огромное богатство превращается в фикцию, но ради этой фикции богачи готовы день и ночь себе жилы рвать. Стремление к зарабатыванию всё новых и новых денег – это страсть, болезнь души, а на развитие болезни никакая логика не распространяется. Так же и с властью. Вы, государь, не влюблены во власть, она вас тяготит, поэтому вы не можете понять людей, больных страстью властолюбия. А они ни за что не поверят в то, что вы не дорожите своей властью. Они уверены, что все ваши действия направлены только на сохранение и расширение личной власти. Они считают, что вы и войну вели только для захвата власти. Человек, страдающий болезненным стремлением к власти, искренне уверен, что все такие же, как он, и если кто-то на самом деле не хочет власти, значит он болен. А вы уверены, что болен он.

– Но как связаны стремление к богатству и стремление к власти?

– Эти две страсти обслуживают друг друга, как рука руку моет. Они стремятся к богатству, чтобы получить власть, они стремятся к власти, чтобы умножить богатство.

– И что для них первично?

– Первична для них гордыня. И к богатству, и к власти они стремятся с общей целью, чтобы стать самыми главными, самыми первыми, самыми значительными. Они хотят, чтобы вся империя обслуживала их гордыню. Они уверены, что сундуки с золотом дают им право считаться лучшими людьми империи, ведь они стали богатыми, потому что они самые умные, самые энергичные, самые талантливые. Их логика проста: власть в стране должна принадлежать самым лучшим людям, то есть самым богатым. Богачи всегда рвутся к власти и, как правило, её получают. А вы их обломали, после победы отдав власть Ордену. И теперь происходит нечто, по их мнению, совершенно несусветное: к миллионеру приходит рыцарь голодранец, не имеющий ни копейки за душой, и отдаёт ему приказы. Нищие, то есть худшие люди, получили власть над богатыми, то есть лучшими людьми. Ну как такое можно вытерпеть? Но тут вы им сделали подарок, объявив выборы в Госсовет. И они решили использовать Госсовет для фактического захвата власти.

– Но среди депутатов нет ни одного богатого человека, только ремесленники, крестьяне, учителя…

– А ещё поэты и актёры. Это люди, подкупленные богачами, пообещавшие за деньги обслуживать их интересы.

– Но ведь их выбрал весь народ.

– Ну этого совсем не сложно добиться. Местный миллионер вкладывает в предвыборную компанию какого-нибудь актёришки большие деньги, тот даёт бесплатные обеды, устраивает бесплатные концерты, оказывает материальную помощь беднякам и выступает с зажигательными речами, обещая решить в столице все проблемы.

– Но ведь люди-то понимают, что у актёришки деньги не свои.

– Большинство людей о таких вещах вообще не думают. Если бесплатный обед был сытным и вкусным, так какая разница кто дал на него деньги? Ну кто-то понимает, что актёр лишь представитель миллионера, но их это не смущает. Они думают, что если миллионер сейчас их кормит, то и потом будет кормить. Но после выборов праздник заканчивается.

– То-то я смотрю эти люди говорили как будто не своими голосами. Ну на хрена им республика? Что она им даст? Где они слово-то такое откопали? А они, оказывается, просто повторяли то, что им велено было выучить наизусть. Но неужели они думали, что закатив императору коллективную истерику, они смогут захватить власть и передать её богачам?

– Тут у этих ребят сказался недостаток политического опыта. Они ехали в столицу исполненные решимости по полной программе отработать деньги своих покровителей, чтобы ни в коем случае их не разочаровать и впредь доить. Они хотели продемонстрировать максимальное рвение, потому и начали хамить императору, начали перебивать друг друга, испугавшись, что кому-то слова не достанется. Им бы стоило вести себя потоньше, говорить с императором подчёркнуто уважительно, изображая верных слуг престола, и тогда у них появились бы реальные шансы протащить интересы своих покровителей.

– А я стал бы для них бараном на верёвочке? – усмехнулся император.

– Государь, вы не были готовы к этой игре, и не сразу поняли бы, что это игра, что вами просто манипулируют. Потом заметили бы, но прошло бы время. Мы знаем, что из вас не сделать барана на верёвочке, но богачи не знают вас так, как боевые товарищи, к тому же они судят по себе. Они могли бы действовать не только через своих представителей, но и попытаться подкупить лично вас, ведь они уверены, что купить можно любого. Они могли бы попытаться склонить вас к учреждению республики или конституционной монархии, что почти одно и то же. Они удовлетворились бы и самодержавием, если бы вы под видом своей воли стали озвучивать их волю, а они за это решили бы множество государственных проблем. Они испробовали бы ещё множество вариантов, но плохо обученные депутаты бездарно провалили первую же попытку приручения императора.

– С богачами ещё придётся серьёзно работать. А в чём конкретно, на ваш взгляд, следует обвинить этих убогих депутатов?

– В государственной измене, – жёстко отрезал Стратоник.

– Но первые выступавшие говорили во всяком случае по делу, особенно тот, который затронул вопрос о госзакупках зерна, – заметил император.

– Но они говорили неподобающим тоном, по-хамски.

– Это подпадает по действие закона об оскорблении величия. Это не госизмена.

– Но по этому закону наказание будет мягче.

– Так пусть оно будет мягче. Максимальная суровость наказания нам сейчас не нужна. Мне кажется, депутаты сами не понимали, что делали. Империя слишком молода, никто не знает, какой она должна быть, а потому у людей очень смутные представления о том, что допустимо, а что – нет. Как надо разговаривать с тем, кто на троне, сколько власти должно быть у императора, никто же этого не знает. Мы дадим им урок хороших манер, но этот урок не требует крови. Те, кто ратовал за республику и требовал свержения императора повинны в госизмене, это лет десять каторги. Тем, кто просто вёл себя по-хамски по закону об оскорблении величия хватит и года каторги.

– А ведь большая часть депутатов вообще ни в чём не виновата. Бесновалось не больше трети, а остальные не проронили ни звука, похоже, они и сами были напуганы, – горячо заговорил Перегрин.

– Может им просто темперамента не хватило, а в душе они такие же твари, – усмехнулся Стратоник.

– Может… – задумчиво обронил император. – Вот что надо сделать, Перегрин. Пошли гонцов во все графства, пусть твои люди на местах выяснят, как происходили выборы. Проверьте, насколько богачи участвовали в выборах своими деньгами, подкупали ли кандидатов и избирателей? Если некоторые из молчаливых депутатов все же были подкуплены, они будут осуждены за получение взятки. И всех местных богачей накажем большим штрафом за дачу взятки. Те миллионеры, которые продолжат свою антигосударственную деятельность, сами отправятся на каторгу, а их состояние конфискуем в казну.

– Гонцы не потребуются, государь, у меня со всеми графствами – голубиная почта. Не позднее, чем через три дня получим отчёты.

– Замечательно. Через три дня начинаем понемногу принимать решения, а пока пусть работают дознаватели. Все мы пока остаёмся в монастыре. Посидим на допросах, почитаем протоколы, сами дадим показания. Прошу понять, господа, что сейчас поворотный момент в развитии нашего государства. Заговор богачей страшнее драконьей войны. Спор стали со сталью мы выиграли. Сейчас начался спор стали и золота. Выиграть будет куда сложнее, теперь наш противник не выйдет в поле на бой. Богачам даже головы бесполезно рубить, на их место придут новые.

– А если просто отобрать у них состояния и сдать в казну? – хищно усмехнулся Стратоник. – И приказать им впредь все свои доходы сдавать в казну, оставляя себе лишь на скромную жизнь. Им будет просто не на что заговоры устраивать, и о власти они сразу перестанут мечтать.

– Нет, дорогой, так эта проблема не решается. У нас, конечно, хватит сил, чтобы за один день сделать всех богачей бедняками, разом наполнив казну золотом до краёв. Только знаешь, что будет дальше? Казна перестанет наполняться. Когда мы потратим всё, что конфисковали, страна погрузиться в страшную нищету. Я уже думал об этом и понял главное: богачи нам нужны, мы не сможем без них жить. Эти люди не случайно стали богатыми, как правило, они экономически талантливы, и благодаря их талантам у нас понемногу начинает появляться нормальная экономика. Богачи развивают производство, наполняют страну товарами, создают рабочие места. Богачи – тоже труженики, они вкладывают в свою работу не меньше сил и энергии, чем крестьянин в поле, а порою и куда больше. Но ведь крестьянин не будет пахать и сеять, если ему скажут, что урожай соберут и возьмут себе другие люди. Так же и предприниматель не будет вкалывать от зари до зари, если лишить его перспективы стать богатым, если отнимать у него его урожай – золото. У него не будет стимула применять его таланты.

– Но я так понял, что вы решили обуздать богачей.

– Вот именно. Обуздать. Накинуть на них узду, а не ноги им перебить. Я вам очень просто объясню текущий момент. Богачи не могут жить без государства, потому что только государство обеспечивает стабильность, необходимую для развития бизнеса. Государство не может жить без богачей, потому что именно они развивают экономику, без чего мы все загнёмся. Империя и капитал – две по сути враждебных силы, каждая из которых понимает: противника нельзя уничтожать, он нужен живой. Противостояние между этими двумя силами идёт лишь за то, чтобы накинуть на другого узду. Сейчас богачи пытаются нас обуздать. Мы не должны этого допустить и должны в свою очередь обуздать их. Они хотят подчинить государство капиталу. Но мы подчиним капитал государству. Это они у нас будут баранами на верёвочках. Империей будет править сталь, а не золото.

– Государь, а может всё-таки вина выпьем? – жалобно протянул Стратоник.

– Жан, прикажи принести вина, – рассмеялся император. – Не обязательно лучшего, но самого крепкого. И давай сразу бутылок десять, чтобы сто раз не бегать.

***

Через три дня Перегрин докладывал императору:

– Мы получили отчёты с мест. В семи графствах из десяти выборы полностью контролировали местные олигархи, за деньги протащив в Госсовет своих представителей. Подтвердилось предположение о том, что некоторые из молчаливых депутатов так же были подкуплены, им просто смелости не хватило принять участие в общей вакханалии. Этих молчунов так же отдали под суд.

– А в оставшихся трёх графствах, что олигархов не нашлось?

– Нашлись, конечно, и они так же, как везде, пытались за деньги протащить в Госсовет своих представителей, но в этих графствах командоры местных корпусов Ордена оказались крепкими орешками. Они не позволили золоту влиять на выборы, а на местных олигархов так топнули ногой, что те сразу уши прижали и ни во что больше не пытались вмешиваться.

– А самих командоров разве не пытались подкупить?

– Пытались. Но этих трёх – не смогли. Один из командоров вообще запустил олигарху в лицо тяжеленным кошельком с золотом.

– Вот ведь зверь кровавый, – жизнерадостно рассмеялся император. – А в остальных графствах как повели себя командоры?

– В четырёх графствах командоры просто дистанцировались от выборов. Сами с олигархов денег не брали, но и подкупу избирателей не препятствовали, дескать, мы военные, всё это не наше дело. Ещё в трёх графствах командоры и олигархи просто слились в экстазе. Олигархи подарили им дворцы, командоры стали богатыми людьми, полюбили демонстративную роскошь. Ходят с толстыми золотыми цепями на шеях, на пальцах – перстни с бриллиантами, а свои корпуса превратили, по сути, в личную гвардию олигархов.

– Поверить не могу, что это рыцари Белого Ордена.

– А вы вспомните, ваше величество, что писал Плутарх о пирах Лукулла. Он был прекрасным полководцем и храбрейшим воином. На войне Лукулл был суровым аскетом, а после войны стал изнеженным сибаритом, поражавшим весь Рим безумной роскошью своих пиров. Не все военные проходят испытание мирным временем, некоторые расслабляются, начинают лихорадочно навёрстывать упущенное, вознаграждая себя роскошью за лишения.

– Всё могу понять, но не всё смогу оправдать. Этих троих – под суд. Военный суд. Разжалуем в сержанты и сошлём в самые глухие гарнизоны. С теми четырьмя, что заняли нейтральную позицию, я лично поговорю. Может быть, они просто ещё не поняли, что такое наша империя. Я и сам до последнего времени туманно это представлял. Трём командорам, которые не позволили подкупить ни себя, ни других, я пожалую графский титул.

– Ваше величество, то, что касается Белого Ордена – к Стратонику. Я ещё о депутатах хотел сказать. Примерно треть из них оказались настоящими представителями народа, как раз из тех графств, где командоры отжали золото от выборов. Они приехали с искренним желанием раскрыть императору глаза на некоторые местные проблемы, привезли толковые справки, где не только излагают важную информацию, но и вносят интересные предложения.

– Справки ко мне на стол прямо сейчас. До вечера прочитаю, а завтра утром встречусь с этими депутатами. Извинюсь за арест, обласкаю. Обсудим с ними всё, что они захотят. Но Госсовета пока не будет.

– Мне искренне жаль, что моя идея создать Госсовет с таким треском провалилась.

– Сама по себе идея не провалилась. Император должен слышать голос территорий и сословий. Но мы поторопились с реализацией этой идеи. Надо было сначала выработать принципы новой власти и утвердить их на местах. А мы бросились созывать народных представителей раньше, чем закончился переходный период, когда и сами ещё не знали, кто и как будет управлять империей. Но мы получили хороший урок. Думаю, что через год мы опять проведём выборы в Госсовет. Но тогда уже всё будет по-другому.

***

– Северин, у тебя появились вопросы? – спросил император, когда закончил свой рассказ.

– У меня появились ответы, ваше величество. Оказывается, политика – это просто жизнь. Не нужны никакие теории, править надо опираясь на совесть и здравый смысл. Тогда всё будет ясно и прозрачно, как Божий день.

– А что, по-твоему, совершенно недопустимо в политике?

– Ложь. Ни в каком случае нельзя опираться на ложь. Мне кажется, это главный принцип вашего правления.

– Стараюсь, – тяжело вздохнул император. – Не всегда, обращаясь к народу, можно говорить всю правду, иногда приходится недоговаривать, потому что иная правда оказывается слишком сложна и неудобоварима, из неё порою бывает легко сделать неверные выводы. А иногда правда бывает так омерзительна, что люди могут не справиться с отвращением и отшатнутся в сторону лжи. Ты можешь сказать правду, а в итоге восторжествует ложь.

– Но если ты скажешь ложь, правда в итоге никогда не восторжествует.

– Всё верно, дорогой, всё верно. Император не имеет права врать народу ни при каких обстоятельствах, но правду иногда приходится дозировать. Вот, к примеру, после победы рыцари Белого Ордена совершили немало преступлений и множество всякого непотребства. Если бы обо всех этих преступлениях и непотребствах мы громко рассказывали на каждом углу, люди решили бы, что Орден омерзителен. И это был бы ложный вывод. Орден был и остаётся самой здоровой нравственной силой нашей страны, можешь мне поверить. Орден не безгрешен, это тоже правда. Обе эти правды мы не скрывали от людей, но на преступлениях не делали акцента, старались говорить о них пореже, а вот героизм и благородство рыцарей Ордена подчёркивали всеми возможными средствами и при этом не лгали.

– А «Белые волки» на самом деле существовали?

– Если ты задал этот вопрос, значит, заподозрил императора во лжи. К сожалению, ты не ошибся. «Белые волки» существовали, а я приказал распространять информацию о том, что их никогда не было. Эта ложь не прозвучала с высоты трона, я тайно приказал её распространять, но разумеется я несу за неё полную ответственность. Эта ложь всегда будет лежать тяжким грузом на моей совести и пятном на чести. Тогда я не смог поступить иначе. Наша власть была очень слаба и нестабильна, рай земной, вопреки ожиданиям большинства, не наступил. Люди испытывали одно разочарование за другим. Доверие к Белому Ордену было обязательным условием укрепления новой власти. Если бы мы рассказали людям о «Белых волках», это был бы такой удар по репутации власти, от которого она могла бы рухнуть. Если бы белые начали рубить белых на глазах у бывших красных, гражданская война могла вспыхнуть по новой. Я не мог этого допустить. Я приказал соврать. До сих пор думаю: может быть, тогда я был неправ? Может быть, никакая правда не может повредить правлению, основанному на правде? Не знаю. Во всяком случае, от души желаю своему преемнику на троне за всё правление ни разу не соврать. Ваш путь будет куда прямее нашего, ребята. Так станьте лучше и чище нас.

– Дай Бог нам стать такими, как вы, – тихо потупясь, прошептал Северин.

– Завтра мы встретимся ещё раз, – подвёл итог заметно помрачневший император.

Глава XIII, в которой император рассказывает

о новой политической системе

Император, собрав малый совет, начал говорить очень жёстко, как будто заранее проламывая любое возможное сопротивление:

– Мы создаём два сословия: рыцарство и духовенство. Всё остальное общество не считаю нужным дробить на сословия, получились бы искусственные группы, не связанные общими интересами, либо нам пришлось бы создавать десятка два сословий, а это смешно и не нужно. Разумеется, крестьяне и ремесленники, учителя и врачи могут создавать свои гильдии, союзы, не стану вмешиваться.

– А чем эти объединения будут отличаться от сословий? – уточнил Перегрин.

– Тем, что сословия живут по сословному законодательству, а остальные – согласно законодательству общегражданскому. Сразу скажу: сословное законодательство будет более суровым, чем общегражданское. За что крестьянина оштрафуют, за то священника лишат свободы. За что ремесленника отправят на каторгу, за то рыцарю отрубят голову. Сословиям будут даны особые права, за это на них будут наложены особые обязанности. Представителям сословий можно будет то, чего нельзя никому, но им нельзя будет того, что можно всем.

– Ваше величество, – вставил Перегрин, – может быть создадим ещё одно сословие – предприниматели?

– А крестьянин, торгующий в собственной лавке, уже предприниматель, или как?

– Нет, он остаётся крестьянином. Я имею в виду тех, кто владеет предприятиями, сельхозугодиями, торговыми сетями и зарабатывает на этом много денег. Во внешнем мире этих людей называют буржуазией.

– То есть речь, попросту говоря, идёт о богачах… А ты знаешь, Перегрин, может быть. Только мелких предпринимателей сюда включать не надо. Эти бедолаги в наше время еле дышат, многие крестьяне куда богаче их. К этой, как ты её назвал, буржуазии мы будем относить предпринимателей, начиная с определённого уровня дохода. У них тоже будет своё сословное законодательство. Итак, три сословия. Первое сословие, рыцарство, есть сословие правящее.

– Значит, власть останется в руках Белого Ордена? – почему-то усмехнулся Стратоник.

– Не совсем. Орден – генератор рыцарства, можно сказать кузница управленческих кадров, но власть в империи будет принадлежать не Ордену, а рыцарству, как сословию. Все, кто обладает властью, должны предварительно пройти службу в Ордене, только так можно будет стать полноценным рыцарем. Если рыцарь становиться графом или бароном, в Ордене он уже служить не может, управление страной несовместимо со строевой службой, но он принадлежит к рыцарскому сословию.

– Не очень понимаю, как это: рыцари, но не рыцари, – пожал плечами Стратоник.

– Стратоник, я знаю, что ты недолюбливаешь Перегрина, поэтому спрашиваю именно у тебя: он рыцарь?

– Он неплохо воевал, не трус, за меч держаться умеет, но он по духу совершенно не военный.

– А его представления о чести соответствуют рыцарскому стандарту?

– Пожалуй, да. В недостатке чести Перегрина не упрекнёшь, только поэтому его и терплю.

– Так вот об этом и речь. Империей будет править рыцарская честь. Никто, кроме рыцарей, не может иметь таких представлений о чести, потому что честь растворена в крови рыцарей. Рыцарь остаётся рыцарем, даже когда он уходит с военной службы. Но рыцарем можно стать только в рыцарской среде, на военной службе. Поэтому мы будем черпать кадры управления из Ордена, как из чистого источника. Или почти чистого. Твои парни, Стратоник, доставят нам ещё немало огорчений, но остальным я и вовсе не могу доверять.

Итак, рыцарское сословие является правящим при поддержке сословия духовного. Третье сословие несет на себе всё налоговое бремя. Налоги платит только буржуазия, все остальные от налогов освобождаются. Точный процент налога ещё обсудим, но это будет около половины прибыли.

– Ваше величество, это вызовет взрыв, – выпалил Перегрин.

– Сколько у нас богачей? – усмехнулся император. – Несколько тысяч? Взрыв получится не очень сильный. А народ в этой ситуации они подкупить не смогут, простые люди будут счастливы тем, что им больше не придётся платить налоги.

– Но они на свои деньги могут создать какую угодно наёмную армию.

– Поэтому корпуса Ордена, размещённые во всех графствах, там и останутся. При первых же признаках появления незаконных вооружённых формирований рыцари тут же будут их давить. Кроме того, мы обеспечим всех наших толстосумов государственной охраной, навсегда избавив их от расходов на частную охрану.

– То есть вы намерены держать богачей под вечным арестом? Нельзя же так людей унижать.

– Можно, дорогой канцлер, можно. Иначе они унизят нас всех, превратив империю в коврик для вытирания своих ног.

– Но их экономическая активность тут же упадёт, страна начнёт нищать.

– Вполне возможно, иной толстосум, узнав плохие новости, в гневе заорёт: «Да гори оно всё огнём! Вообще ничего делать не буду!». А знаешь, что тогда произойдёт? Если сеть торговых лавок перестанет торговать, рядом другая сеть получит двойную прибыль. Если закроется швейная мастерская, другая мастерская получит вдвое больше заказов. Их нежные души такого не выдержат, они друг друга расшевелят. Любая попытка экономического саботажа будет лишь на руку конкурентам, и конкурентами будет подавлена.

– Но ведь они же, подлецы, начнут уклоняться от уплаты налогов, прибыль будут скрывать.

– Обязательно попытаются. Поэтому надо создать сильную финансовую разведку. Мы должны знать о каждой монете, которую они заработают. Уклонение от уплаты налогов должно стать катастрофически опасно. Немного недоплатил – большой штраф. Побольше недоплатил – очень большой штраф. Третий раз попался на сокрытии прибыли – конфискация всего капитала.

– И судьба богачей окажется в руках финансовой разведки. Её представители станут самыми могущественными людьми империи.

– Вот поэтому империей должны править рыцари, то есть люди, для которых честь превыше всего, которым благородство не позволит злоупотреблять властью.

– Мы с вами прекрасно знаем, государь, что рыцари тоже разные. Одних никогда и никому не удастся подкупить, а другие продадут свою честь, если не за деньги, так за очень большие деньги.

– Я ещё не сказал главного: правящему сословию будет запрещено иметь собственность. Надевая на себя рыцарский плащ, человек навсегда откажется от права владения чем бы то ни было. И ни его жена, ни его дети, ни его ближайшие родственники не будут иметь право обладать собственностью. Если же его дальние родственники вдруг неожиданно окажутся богаты, это послужит поводом для подозрения, а значит – для расследования. Всё необходимое для жизни рыцари будут получать от государства: нормальный дом, хорошего коня, качественное питание. Но всё это будет без роскоши, без излишеств. Ни графу, ни барону, ни финансовому инспектору не будет никакого смысла брать взятки, он всё равно не сможет этими деньгами воспользоваться. Ни себе купить дорогого жеребца, ни жене подарить бриллиантовое колье, ни дворец построить.

– И кто тогда пойдёт в рыцари?

– Да вот именно те, для кого честь дороже всего.

– А таких наберётся достаточно, чтобы сформировать правящую элиту обширной империи?

– Слушай, Перегрин, скажи честно, какое у тебя состояние? На войне ты мог неограниченно грабить, после войны мог неограниченно брать взятки. Так сколько кубышек с золотом у тебя в саду зарыто?

– Вы прекрасно знаете, государь, что у меня ничего нет.

– Вот как? И ты что же, считаешь себя таким уникальным? Так ведь и у меня ничего нет. И Марк, и Стратоник как были нищими до войны, так и остались нищими. Не думаешь ли ты, что все бескорыстные люди империи находятся в этой комнате? Так это фактами не подтверждается. В течение года графствами правили десять командоров, это были просто военачальники, которых мы имели на момент победы, ни по каким личным качествам мы их не подбирали. И что же? Трое из них оказались абсолютно бескорыстны, при этом жестко обрубив олигархам их финансовые щупальца. Ещё четверо во всяком случае дистанцировались от финансовых потоков и не позволили себя подкупить. Попались на золотой крючок и погрязли в роскоши лишь трое. А сейчас из рыцарей, имеющих талант управленца, нам надо сознательно и целенаправленно выбрать бескорыстных людей, и ты думаешь, что мы не сможем их найти? У нас тысячи рыцарей, среди них сотни хороших управленцев, и мы не сможем среди них найти несколько десятков равнодушных к золоту? Стратоник, ты бы справился с такой задачей?

– Да я бы вам не десятки, а сотни таких рыцарей нашёл. Перегрин плохо знает Орден.

– Вот видишь, дорогой канцлер, а ты боялся.

– Ваше величество, я смотрю, вы теряете ко мне доверие?

– Да нет, это ты теряешь доверие к моему величеству. Я рад, что ты споришь, что ищешь слабые места моей концепции, так и надо, в этом и смысл обсуждения. Но ты же ничего своего вместо моего не предлагаешь.

– Честно признаюсь, государь, я не знал, что предложить. Сколько не пытался создать в своём уме модель государственного управления, а всё получается с неустранимыми недостатками

– Вот видишь. Чужую-то концепцию долбить легче, чем предложить свою. Но я не против. По деталям мы с тобой ещё долго будем говорить, надо, например, подумать, все ли рыцари будут лишены права обладать собственностью, или только те, что занимают управленческие должности. Сейчас давай о главном. В чем, по-твоему, принципиальная порочность моей концепции?

– В том, что она строится на личных качествах носителей власти, на их личных добродетелях. Такая система очень неустойчива, она долго не прослужит. Рано или поздно возникнут те обстоятельства, в силу которых на месте нескольких молодцов окажутся несколько подлецов, и тогда вся система рухнет.

– А как надо? – хищно улыбнулся император.

– Система должна хорошо работать независимо от личных качеств конкретных людей. Вспомните римскую империю. Римляне создали сверхустойчивую, чрезвычайно жизнеспособную систему, которая работала почти без сбоев на протяжении многих столетий совершенно независимо от того, кто становился консулом, кто квестором, а кто претором. Хорошая система должна обладать дуракоустойчивостью. А ещё – подлоустойчивостью. То есть система должна продолжать функционировать без сбоев, даже если у власти окажется дурак или подлец.

– А знаешь, в чём секрет устойчивости римской системы? В виртуозном манипулировании человеческими пороками. В плебее разжигали самые низменные страсти, предлагая ему дармовой хлеб и омерзительные зрелища. Рабами управляли при помощи кромешного страха. Непрерывные войны удовлетворяли бесконечное корыстолюбие патрициев, а так же их бесконечное тщеславие во время триумфов. Заседания в сенате удовлетворяли их бесконечное властолюбие. Амбициозные плебеи могли удовлетворить своё тщеславие в легионах или на должности народного трибуна. Даже для рабов был предусмотрен способ удовлетворения самых низменных страстей во время праздника сатурналий. Римская система строилась на предоставлении всем слоям общества возможности совершать все семь смертных грехов. Это была очень устойчивая система, потому что склонность ко греху в человеке не надо воспитывать, она и так в каждом живет. Только отрегулируй систему задвижек, каждая из которых будет по очереди открываться, давая возможность и тем, и этим последовательно удовлетворять все свои порочные страсти, и ты получишь очень устойчивую систему. Порочность человека очень стабильна, её не надо искусственно насаждать, достаточно лишь ей не препятствовать, отсюда и стабильность системы.

Как только начинаешь строить государственную систему на принципах добродетели, так стабильность тут же исчезнет. Ведь добродетель сама по себе не возникает, только сорняки растут без удобрений, а добродетель надо долго и бережно взращивать, затрачивая на это огромные усилия, это очень нежное растение, которое может погибнуть от любого холодного ветерка и не на каждой почве приживётся. Дай власть человеку порочному и можешь не сомневаться, что через некоторое время он станет ещё порочнее. Но если дать власть человеку добродетельному, то добродетельнее он не станет, а вот порочнее – возможно. Получается, что управлять, манипулируя пороками, куда эффективнее, чем опираясь на добродетели. Ну и каков ваш выбор, господа?

– Вряд ли мне пристало участвовать в таких мудрёных разговорах, – кашлянул Стратоник, – но, может быть, посмотреть на вещи просто: мы сражались ради Христа, так давайте же и править ради Христа.

– Магистр прав. И вы, государь, правы, – угрюмо сказал Перегрин. – У нас нет выхода. Наша власть должна опираться на добродетели, а не на пороки. Иначе не имело смысла сражаться, пороки восторжествовали бы и без нас.

– Пробило наконец, – император продолжал всё так же взвинчено. – Не надо считать меня прекраснодушным мечтателем, я знаю, как устроен этот мир и не имею на сей счёт никаких иллюзий. В некоторой части мы все же вынуждены будем опираться на пороки. Из каждых двух заработанных богачом миллионов мы будем забирать один, но, оставляя ему один, не мешая его возможности богатеть, мы всё же будем эксплуатировать его страсть к стяжательству, лишь накинув на неё узду и поставив на службу христианской империи. Но если мы вообще не позволим грешной страсти себя проявлять, экономика рухнет, и я прекрасно это понимаю.

– Государь, не все богачи такие. Иных воодушевляет и мотивирует не жажда обогащения, а возможность создать нечто впечатляющее, грандиозное. Они любуются отлаженными механизмами своего бизнеса, а деньги для них лишь побочный продукт хорошей работы, и к роскоши они отнюдь не стремятся.

– И слава Богу, что такие есть. С ними будем работать в первую очередь, и всеми средствами будем пропагандировать именно такое отношение к бизнесу. Но ведь мы прекрасно понимаем, что выстраивая свои отношения с богачами, мы не полезем в область их мотиваций. Мы установим правила и заставим их жить по эти правилам, и если большая их часть будет мотивирована страстью стяжания, мы не сможем против этого возражать. Мы будем просто вынуждены ехать верхом на бесе.

А я тебе и больше того скажу. Вот мы сидим тут все такие добродетельные и не хотим править, манипулируя пороками. И мы сами себя превозносим, как бы исходя из того, что мы-то личности светлые, но вот там-то личности тёмные, так что же нам с ними делать? Не стану говорить про вас, сами со своими душами разберитесь, но я за себя скажу: одно только это обсуждение уже развивает во мне гордыню, а то ли ещё будет. Не сомневаюсь, что мы с вами найдём абсолютно бескорыстных графов и министров, только вдруг начнём замечать, что наши блистательные управленцы сами себя превозносят до небес, пребывая в упоении от собственных добродетелей, то есть страсть стяжания просто вытеснена из их душ безумной гордыней, которая во сто раз страшнее корыстолюбия. И тогда император, сам страдающий гордыней, начнет объяснять своим графам, как страшна гордыня. Результат заранее известен: мы будем править, опираясь на рыцарскую гордыню.

– Вы слишком глубоко смотрите, государь. Так тоже нельзя. Неизвестно до чего можно докопаться, – спокойно заметил Марк, до той поры молчаливый.

– Давай хоть раз посмотрим глубоко. А потом будем смотреть мелко. Итак, ставлю задачу: изолировать власть от золота. Те, кто будет иметь власть, не будут иметь золота, те, кто будет иметь золото, не будут иметь власти. Я, дорогой Перегрин, отнюдь не романтик, полагающий необходимым избрать во власть самых добродетельных людей и считающий, что дальше всё пойдёт само собой. Я предлагаю именно системные меры. На одни только нравственные качества носителей власти я полагаю невозможным опираться. Я предлагаю систему, при которой граф не захочет брать взятки, потому что всё равно не сможет их потратить. Но эта система обречена на вырождение. При наших преемниках в правящее сословие начнут просачиваться люди уже не настолько бескорыстные. Запрет на владение собственностью графы понемногу научатся обходить, потом им разрешат владение недорогим имуществом, потом чуть более дорогим, потом вовсе снимут этот запрет. А потом графы станут богатейшими людьми в империи и будут ходить под ручку с миллионерами, которые объявят себя олигархами. Рыцарство превратится в фикцию, разжиревшие рыцари будущего будут подавать пример торжества самых низменных страстей. Те рыцари, которые будут подражать нам, станут всеобщим посмешищем. Императорский двор будет поражать своей неслыханной роскошью. Императоры построят один за другим множество великолепных дворцов, а вот в этом моём домике устроят музей, а потом и музей закроют, чтобы глаза не мозолил. Меня объявят сумасшедшим. Или святым. Впрочем, в глазах тех людей это будет почти одно и тоже.

– Если вы так мрачно смотрите на вещи, тогда зачем нам так мучиться, созидая систему, которая всё равно рухнет? – развёл руками Стратоник.

– Знаешь зачем? Рано или поздно, может быть лет через пятьсот, на трон взойдёт монарх, который возродит древние законы Дагоберта. У него будет образец, ему будет на что опереться. К тому же он учтёт наши ошибки и создаст систему лучше нашей. И простоит его система дольше нашей. А потом опять начнёт вырождаться. Потому что порок всегда прогрессирует, а добродетель регрессивна. А мы просто должны помнить, Кому служим. Вот и всё.

– Государь, объясните, почему из всех пороков вы ополчились в первую очередь на стяжательство, как будто другие менее страшны?

– Потому что человек состоит из тела и души. Если человека предоставить самому себе, он будет заботиться в первую очередь о теле по принципу "сначала хлеб, потом икона", а потом икона исчезнет и со второго места. А мы создадим государство, которое будет утверждать примат духа над брюхом. Вот почему власть должна быть избавлена, прежде всего, от склонности к стяжательству. Стремление к богатству утверждает примат тела над душой, а это открывает ворота для всех остальных пороков. А мы должны прокладывать путь в Царство Небесное.

– Но палкой в рай не загоняют.

– Мы не будем никого загонять палкой в рай. Главная цель христианской империи – создать максимально удобные условия для спасения души. А люди сами будут решать, насколько они хотят этими условиями воспользоваться, свободы мы никого не лишим.

– Но почему, утверждая примат духа над брюхом, вы намерены опираться именно на рыцарство, как будто в других сословиях не отыскать талантливых и бескорыстных управленцев? Вы хотите утверждать примат духа при помощи стали, но что духовного в мече?

– Тут я опираюсь не на теорию, а на опыт. Почему-то настоящая аристократия – всегда именно военная аристократия. Почему-то именно рыцарство выносило в своей среде самые возвышенные представления о чести. А честь – это и верность долгу, и безукоризненная честность, и подчеркнутое достоинство, и ещё некоторые психологические оттенки, воспринимать которые способен только рыцарь. Честь – это совокупность качеств, абсолютно необходимых для управления государством, и ни одна социальная группа, кроме рыцарства, этими качествами не обладает в достаточной мере. Только рыцари имеют такие высокие представления о благородстве души, о жертвенности и самоотречении. Почему именно рыцарство стало воплощением всех этих достоинств? Если честно, то я и сам удивляюсь. Наши оппоненты любят называть рыцарей кровавыми чудовищами. Да, с войны легко вернутся чудовищем. Человек, который прошёл через большую кровь, может легко превратиться в маньяка. Участие в массовом убийстве часто делает человека нравственным инвалидом, калекой. Такие есть среди рыцарей, но ведь мы знаем, что таких не много, а большинство наших рыцарей – благородные люди. А вот наёмники на войне почти все становятся кровавыми чудовищами. Казалось бы, и наёмники, и рыцари делают на поле боя одну и ту же работу, но почему-то с очень разными последствиями для души. С наёмниками после войны правительство вообще не знает, что делать, вырастили зверьё для военных целей, а в мирное время это зверьё становится опасно для всех окружающих. А рыцари после войны оказываются единственными людьми, которым не страшно вручить власть. Ты говоришь, что я собираюсь утверждать примат духа, опираясь на сталь, то есть на грубую силу. Но я не собираюсь вручать власть военным вообще, только рыцарям. Наёмники – это действительно олицетворение грубой силы, на которую я не буду опираться. Рыцари – олицетворение чести. И примат духа я собираюсь утверждать с опорой на рыцарскую честь. Наёмники – торговцы кровью, своей и чужой. Рыцари никогда не торгуют. Ничем. И уж честь точно не продаётся. У кого она есть, тот её не продаст. А людей в рыцарских плащах, но с психологией наёмников, мы из своей среды вычистим. Дай срок. Уже начали.

Ты пойми главное, Перегрин, я не собираюсь строить царство духа на земле. Я, может быть, и мечтатель, но не идиот. Царство духа Господь утвердит на Небесах, а мы, какую бы империю не создали, она всё равно будет нести на себе печать всех земных несовершенств, всех человеческих пороков. Государство – штука вообще очень суровая, порою – неизбежно жестокая, и христианская империя в том числе. Ты говоришь, что я собираюсь опираться на сталь, а это не слишком возвышенно. Но спор у нас идёт не между цветами и бабочками, а между сталью и золотом. Этот выбор можно считать трагическим, но третьего не дано, и я выбираю сталь. Почему-то именно этот металл оказался связан с честью.

– По поводу природы рыцарства, государь, мог бы сказать пару слов, – вставил Марк. – Война воспитывает в человеке аскетизм и военный аскетизм тесно переплетается с монашеским, то есть собственно христианским. Не случайно наши братья во внешнем мире создали Орден Храма, который родился из слияния военного и монашеского аскетизма. Военная, во всяком случае рыцарская, среда порождает пренебрежение комфортом и роскошью, вообще развивает презрение к материальным ценностям. Ведь на поле боя жизнь за золото не купишь. Человек, который постоянно рискует жизнью, гораздо чаще вспоминает о Боге, гораздо искреннее к Нему обращается. Человек, который постоянно видит смерть и сам готовится умереть, чаще других задумывается о том, что будет после смерти. На войне не выжить без взаимовыручки, которая порою доходит до настоящей жертвенности. Если рыцарь видит, как его товарищ пожертвовал собой, спасая ему жизнь, это производит в душе такой переворот, который невозможен ни в какой другой ситуации. Из человека с крепкой духовной основой война выковывает христианина совершенно особого качества. Такой человек не раз заглядывал в мир иной, так что он чаще о нём вспоминает. Он гораздо глубже переживает жертву Христа, потому что знает, что такое принять страдания и умереть за людей. У него другие представления о том, что по-настоящему ценно, а что – пыль на ветру. Он другими глазами смотрит на обычную человеческую суету с её множеством мелочных попечений. Это лишь некоторые замечания по поводу рыцарской психологии, подробнее об этом пришлось бы говорить отдельно.

– И будем говорить ещё не раз, – продолжил император. – А вот другое сословие, которому я не устаю поражаться – бизнесмены, особенно торговцы с их удивительно емким лозунгом: «Не обманешь – не продашь». Честно скажу, я не вполне понимаю, почему торгаши, представители такой мирной и доброжелатетельной профессии, к тому же совершенно необходимой людям, становятся носителями самых низменных качеств, какие только могут быть свойственны человеку. Но это факт. Может быть, торгаши, по роду занятий имея дело исключительно с материальными ценностями, поневоле начинают их переоценивать? Цель их профессии – получить как можно больше золота, и постепенно они начинают считать золото мерилом всех вещей. Они не занимаются ничем, кроме купли-продажи и постепенно приобретают уверенность в том, что всё продаётся и покупается, и люди в том числе. То, чего нельзя купить и продать, для них попросту не существует. Поэтому им даже не объяснить, что такое честь. Выдумка, скажут они. Никакой чести нет, потому что она не имеет хождения на рынке. Торгаш может быть честным, но откровенно говоря, быть честным в их профессии очень невыгодно, а выгода для них – главный смысл жизни. Так что эта профессия не только не сообщает никаких представлений о чести, но даже и обычной бытовой честности отнюдь не стимулирует. Торгашеская среда – источник самых низменных человеческих качеств: лживости, лицемерия, раболепства, продажности, беспринципности, склонности к обману, одержимости материальным. Классический торгаш – прямая противоположность классическому рыцарю. Я не собираюсь бороться с торгашами и не собираюсь уничтожать торговлю. Эти люди и этот род деятельности совершенно необходимы для развития экономики империи. Но я собираюсь как можно более надёжно изолировать торгашей от власти. Если торгаши получат пусть даже не формальную власть, но фактическую возможность влиять на имперскую политику, их низменные ценности станут общими ценностями народа. Торгаши превратятся в законодателей мод, постепенно приучат всех смотреть на жизнь их глазами. Единственной реальностью для людей станет то, что можно купить и продать, страна погрузится в такую пучину бездуховности, какой мы сейчас себе даже представить не можем.

– Полностью поддерживаю концепцию государя, – немного лениво заметил Марк.

– А ты отдаёшь себе отчёт, дорогой, что тебе в реализации этой концепции отведена одна из самых ключевых ролей? – сурово заметил император. – Сейчас правит военное поколение. Наши рыцари выкованы в страшной кузнице войны. Но придёт к власти поколение рыцарей мирного времени. Что они будут из себя представлять? Изнеженных мальчиков, способных лишь бахвалиться подвигами отцов? Как нам без войны выковать рыцарей не хуже тех, которых дала нам война? Орденсбурги должны стать кузницей новой правящей элиты.

– Государь, – Марк улыбнулся, что делал очень редко. – Если бы даже вы провели хоть один день в орденсбурге, вы, вполне возможно, запросились бы на войну. В орденсбургах несладко. Очень несладко.

– Я очень надеюсь на тебя, мучитель маленьких детей, – император улыбнулся в ответ.

***

– Это просто фантастика, государь, – восхищённо сказал Северин, когда император закончил свой рассказ. – А я и не знал, что живу в стране, где реализуется такой грандиозный и возвышенный замысел. Всё так просто и понятно, но вместе с тем – совершенно невероятно и фантастично.

– Рад, что сумел не только кое-что тебе объяснить, но и вдохновить тебя, – улыбнулся император. – Ведь ты – часть этого грандиозного замысла.

– Почему именно я? Что во мне особенного?

– Не только ты. Вы все у меня особенные. И ты тоже.

Глава XIV, в которой Северин подружился с Эрбебертом

Когда Эрлеберт и Северин перешли на второй курс, их группа уменьшилась на треть. Одни не выдержали физических перегрузок и суровости быта, других слишком пугал вид крови и смерти, кому-то не по вкусу пришлось жёсткое иерархическое подчинение, а иные никак не могли освоить рыцарских наук. Северин преодолел все эти испытания, у него разве что науки немного хромали, ведь в детстве он не привык нести никакой интеллектуальной нагрузки, но и в науках он сумел выйти на твёрдый удовлетворительный уровень.

А вот с принцем у него отношения не складывались. Северин всё никак не мог понять Эрлеберта. Принц был первым учеником в их группе, и не потому что он был принцем, а потому что он на самом деле был первым. Его никто не мог превзойти ни в одной из наук, ни в фехтовании, ни в физических упражнениях. Одновременно он показывал такое презрение к материальным благам, как будто вырос в хижине бедняка и представления не имел о простейших удобствах. Ему, казалось, было безразлично, что есть и на чём спать. Он мог неделю питаться чёрствым хлебом и спать на голой земле с таким выражением лица, как будто ничего иного никогда не знал. Он мог спокойно в течение двух суток вообще ничего не есть и не спать. Другим воспитанникам орденсбурга тоже приходилось подвергаться подобным испытаниям во время учебных походов, но было видно, как они страдают, и было ясно, что держатся они на пределе, а принц вёл себя как ни в чём не бывало, оставаясь спокойным и любезным.

Принц всегда был подчёркнуто любезен и дружелюбен. В нём не было ни капли высокомерия, он со всеми был как будто на равных, держал себя совершенно раскованно, умел и любил пошутить, при этом искренне смеялся чужим шуткам. В группе все относились к нему не только уважительно, но и очень тепло. Он ни разу не задел ни чьё самолюбие, всегда готов был каждому протянуть руку и был абсолютно доступен. Любой, кто хотел с ним поговорить, мог быть уверен, что принц уделит ему столько времени, сколько потребуется, и это будет разговор как бы на равных, то есть с подчеркнутым уважением к достоинству собеседника, но постепенно Северин стал замечать, что Эрлеберт никогда и ни с кем не заговаривает первым за крайне редким исключениями, если же заговаривает, то ограничивается несколькими фразами, хотя на предложенную тему принц мог говорить часами, то есть ровно столько, сколько надо было собеседнику. При этом разговор всегда касался только собеседника и никогда принца. Эрлеберта можно было заставить говорить о чём угодно, только не о самом себе. Многие любили поделиться с ним своими переживаниями и проблемами, мыслями и чувствами, принц прекрасно умел слушать, показывая искреннюю заинтересованность, а потом что-нибудь советуя, причём его советы никогда не были формальными отговорками, которые делают лишь для того, чтобы отвязаться от назойливого собеседника, принц напротив принимал чужие проблемы близко к сердцу, стараясь вникнуть в самую их суть, и советы его и всегда были очень толковыми, полезными. Но ни разу никому не удалось вызвать у принца ответную откровенность. В ином случае можно было подумать, что у него просто отсутствует внутренний мир, и ему совершенно нечего сказать о себе, но Северин прекрасно видел, что Эрлеберт очень глубокий и тонкий человек, его внутренний мир был гораздо богаче, чем у любого из них. Но принц в него никого не пускал. Это сочетание полной открытости, доступности принца в общении с абсолютной закрытостью и недоступностью его внутреннего мира делало Элрлеберта совершенно непонятным для Северина. Принц для каждого из них был добрым и надёжным товарищем, но друзей у него не было и, кажется, не могло быть. Он словно был готов раздаривать себя на право и на лево, но сам ни в ком не нуждался. Никому и в голову не пришло бы похлопать его по плечу и сказать: «Эрлеберт, дружище, ты меня здорово выручил». За помощь его благодарили учтивым поклоном, а он в ответ кивал и улыбался своей открытой искренней улыбкой, которую никто не мог у него перенять. Северин чувствовал: так было вовсе не потому, что Эрлеберт был принцем и наследником престола, а потому что это был он. Даже если бы все в группе были уверены, что Эрлеберт сын сержанта, к нему относились бы точно так же, потому что он никому не давал ни малейшей возможности относиться к нему иначе. Он создавал в отношениях с собой ту дистанцию, которую казалось невозможным сократить, хотя было вообще не понятно, как он это делает, ведь он никогда не подчеркивал существования этой дистанции, но все чувствовали, что она существует.

Северин прожил с Эрлебертом в одной комнате целый год, но это не дало ему никаких преимуществ в отношениях с принцем, Эрлеберт относился к Северину так же, как и ко всем остальным, никак его не выделял. Даже больше того, благодаря совместному проживанию, Северин лучше других чувствовал полную закрытость принца, и это ещё больше увеличивало дистанцию между ними.

У них, точнее – у Северина, сложилась странная практика: когда они оставались наедине в своей комнате, он всегда обращался к принцу только «ваше высочество», а среди товарищей именовал его просто Эрлебертом. Кажется, было бы логичнее, если бы было наоборот. А нет. «Высочеством» ни преподаватели, ни товарищи Эрлеберта не звали, этим подчеркивая, что в орденсбурге все равны, и Северин обращался к принцу по имени ровно постольку, поскольку все так делали. Но, когда они оставались наедине, он переходил на официальное обращение, этим давая понять принцу, что не претендует ни на какие особые отношения с ним только потому, что они делят одну комнату. Было непонятно, обращает ли Эрлеберт внимание на такие тонкости, потому что вообще не было понятно, что у него на уме. Так и оставалось до того знаменательного случая.

***

Начиная со второго курса их часто отправляли на охоту, это считалось важной составляющей подготовки будущего рыцаря. Охотились только на крупных хищников: медведей, львов, волков, кабанов. Убивать безобидных оленей и зайцев рыцари считали ниже своего достоинства, мелкими хищниками вроде лис тоже пренебрегали. Кровавые и страшные поединки с волками и львами отчасти заменяли будущим рыцарям войну. К тому же они делали полезное дело. Если где-то расплодилось, к примеру, слишком много волков, от которых сильно страдали крестьянские хозяйства, воспитанники орденсбурга приходили на помощь.

Так было и на сей раз, их группа в сопровождении рыцаря и нескольких опытных сержантов отправилась на волчью охоту. Два дневных перехода в ускоренном темпе вымотали ребят до крайности. Можно было идти и помедленнее, они никуда не опаздывали, но наставники не упускали случая довести их до изнеможения, а ведь это были всё ещё дети, большинству из них едва исполнилось 13 лет, их ровесники всё ещё предавались безобидным забавам, и никому из мальчишек во всей империи не жилось так тяжело, как воспитанникам орденсбурга. Здесь наставники видели в своих подопечных не детей, а новобранцев, которых дрючили жестоко и беспощадно, хотя обычным новобранцам было не меньше 16 лет, но эти ребята к 16-и должны были уже стать рыцарями, или не стать ими никогда.

Волчья охота вовсе не была весёлым развлечением, юные охотники подвергались смертельной опасности. Наставники заставляли детей рисковать жизнью, но вот что удивительно: никому из этих детей это не казалось странным. Те, кто выдержал в орденсбурге целый год и не сошёл с дистанции, давно уже сами себя не считали детьми, они, напротив, были бы оскорблены, если бы их сочли слишком маленькими для того, чтобы рисковать жизнью.

Это была их первая охота, ребята были возбуждены, радостно взвинчены, много смеялись и грубо шутили. Эрлеберт, как всегда, оставался доброжелательно невозмутимым, а Северин во всём старался брать с него пример. Он уже понимал, что подражание сержантской грубости вовсе не делает его взрослее. Взрослым он станет, когда убьет волка. Если ему это доверят. Сегодня большинству из них суждено было остаться в роли наблюдателей.

Егеря обложили волчью стаю, у хищников остался только один выход: бежать туда, где их поджидали мальчики. Впереди всех сержант поставил Северина, заметив его невозмутимость, и коротко его проинструктировал: «Волк сильнее тебя, но твой меч длиннее, чем его зубы и когти. Значит, ты должен убить его раньше, чем он дотянется до твоего горла. Руби его мечом по голове. Не успеешь или промахнёшься, и ты труп».

Ждать пришлось недолго, волки пошли на прорыв. Впереди бежал вожак. Северин никогда не видел таких огромных волков, он был раза в полтора крупнее своих сородичей. Серая шерсть волка была густой и красивой, прекрасные желтые глаза оставались холодными, из оскаленной пасти торчали огромные острые клыки. Это был настоящий волчий рыцарь – сильный, опытный, умный. И бежал он прямо на Северина. Юноша выхватил меч, от столкновения его отделяли секунды. Сердце билось ровно, разум оставался ясным. Время бояться прошло, пришло время крови.

Волк прыгнул, Северин со всего размаха ударил его мечом по голове. Это был хороший рыцарский удар, сносящий голову на раз. Но волк оказался хитрее, чем можно было ожидать, он резко нагнул голову, и удар пришёлся оскользя, срубив ему ухо и срезав кожу на голове. Хлынула кровь, залив волку один глаз. С такой раной хищник был обречён истечь кровью, но он мог драться ещё несколько минут, а сейчас всё решали секунды. На рану волк и внимания не обратил, но его прыжок оказался не таким точным и не таким сильным. Уклониться Северин мог, только упав на спину и пару раз перекатившись, он сделал это так стремительно, что хищник приземлился не на него, а рядом.

Волк резко развернулся к человеку, их разделял всего шаг. Из положения лёжа Северин не мог размахнуться и нанести волку рубящий удар, вскочить на ноги не было времени, волк прыгнул ему на грудь, и юноша уже почувствовал не слишком свежее дыхание животного, зубы которого через секунду должны были сомкнуться на его горле. И вдруг волк замер. Северин увидел рукоятку кинжала, торчащую из его шеи. Волк хрипел, но всё ещё не падал, словно раздумывая, не стоит ли в последние мгновения жизни всё-таки сомкнуть челюсти на горле человека. Но тут Северин, наконец, сообразил нанести волку колющий удар справа мечом, который не выпустил из рук при падении. Тут уж волк рухнул рядом с ним. К Северину мгновенно подскочил сержант, в его глазах читался ужас от мысли, что мальчишка чуть не погиб. Но в тоже мгновение сержантские глаза посуровели, он подхватил юношу подмышки, легко поставил его на ноги и грубо спросил:

– Ты цел?

– Да вроде.

– Угораздило тебя так лоханутся. Ниже надо было рубить! Тогда ты раскроил бы серому башку, сколько бы тот не нагибался. А когда ты уже валялся, как дурак, не мог сразу колоть справа? Если в бою ты будешь думать по две секунды, первый твой бой станет последним. Если бы его высочество не метнул кинжал, мы бы тебя сейчас закопали вместе с волком. Впрочем, удар у тебя хороший. И в падении ушёл от волчьего прыжка грамотно. И меч не потерял при падении. И колоть справа всё же догадался, хоть и медленно. Так что в общем-то молодец. Но запомни: мёртвых молодцов не бывает.

Северин молча поклонился сержанту, потом поднял глаза и встретился со смеющимися глазами принца.

– Вы спасли мне жизнь, ваше высочество, – виновато выдавил из себя Северин.

– Я знаю, – глаза принца по-прежнему смеялись, но губы остались неподвижными.

Они убили семь волков, в основном – силами сержантов. Двое мальчишек отличились, уложив волков с первого удара. Другим, как и Северину, пришлось помочь. Двое в страхе побежали, увидев несущихся на них волков. Один остолбенел от ужаса и даже меч не достал. Их группа уменьшилась ещё на три человека.

Сержанты провозились, снимая с волков шкуры и закапывая туши, так что ночевать они решили на месте в палатках, с тем, чтобы поутру тронуться в обратный путь. Весь вечер Северин старался не встречаться с Эрлебертом глазами, бросившись помогать сержантам, а когда после отбоя лёг спать, то не мог уснуть. Несколько раз он медленно прокрутил в сознании поединок с волком, вспомнив каждое слово сержанта, сказанное по этому поводу. Тут всё было относительно нормально, Северин не сумел блеснуть, но и не опозорился, не струсил, не потерял самообладания. Имеет значение только результат, а он остался жив, и из орденбурга его не прогонят. Это нормальный результат. И психологически он пережил поединок неплохо, даже почувствовав себя в родной стихии. Тревога нарастала в душе совсем по другому поводу. Он чувствовал, что его отношения с принцем ещё более усложнились, достигнув предела невнятности. И обсудить что-либо с Эрлебертом не представлялось возможным. Принц казался ему хрустальной скалой, прекрасной и непроницаемой. Он был весь перед глазами, но оставался совершенно недоступным. С этим можно было смириться, сыну кузнеца вообще не сложно было смириться с недоступностью многого, но Северин чувствовал, что Бог не случайно свёл его с Эрлебертом, что Богу угодно, чтобы между ними существовала некая связь, но Северин никак не мог её установить, а сегодняшнее происшествие разрушило результаты всех его предыдущих усилий. Что-то очень важное могло навсегда ускользнуть.

Посреди ночи Северин вышел из палатки и сразу же увидел принца, который сидел на земле, прислонившись спиной к колесу телеги. Тогда Северин совершил чрезвычайно дерзкий поступок, после чего подошёл к принцу.

– Ваше высочество, я тут спер у сержанта флягу с вином. Предлагаю выпить по стаканчику.

– Тебя же выгонят за кражу, Северин, – рассмеялся принц.

– Не выгонят, – Северин тоже рассмеялся. – Сержант видел, как я беру флягу в телеге. Я молча показал ему в вашу сторону, а он молча кивнул и даже улыбнулся.

– Ну давай выпьем, а то что-то не спится.

– Вот и мне не спится. Сегодня вы поставили меня в крайне неловкое положение. Рыцарь должен стоять на защите своего принца, должен оберегать его жизнь. За это принц может щедро наградить рыцаря. Но если принц спасает рыцаря, это уже ни в какие ворота не лезет. Последствия совершенно непонятны. Ведь рыцарь ничем не может отблагодарить принца. Рыцарь ничего не может предложить, кроме верной службы, а он и без того должен верно служить трону. Это само собой разумеется. Что ещё есть у меня, кроме верности? Я мог бы предложить вам дружбу, но ведь вы ни в чьей дружбе не нуждаетесь.

Северин сделал из фляги несколько глотков и протянул флягу принцу. Тот тоже сделал один глоток и неожиданно сказал:

– Я очень нуждаюсь в дружбе, Северин. Но не уверен, что это для меня доступно. Твоё предложение очень смутило меня.

– Смотрите, ваше высочество. Сын кузнеца два раза дружбу предлагать не станет.

Эрлеберт сдержанно улыбнулся, потом серьёзно и внимательно посмотрел в глаза Северина. Они сделали ещё несколько глотков из фляги и некоторое время молчали. Наконец Эрлеберт спросил:

– Кого ты видишь перед собой, Северин? Мальчика из сказки?

– Ну… примерно так.

– Вот и все так же. Настоящее положение наследника престола никто не может понять, потому что наследник всегда один. Равных мне по положению нет и быть не может. А дружба предполагает равенство.

– Но ведь ты никогда не был надменным, никогда не подчеркивал своё превосходство.

– И слава Богу. Но я не об этом. Дело не в том, что я выше других. Дело в том, что я один. Если бы на всю империю остался всего один кузнец, он оказался бы точно в таком же положении. Никому о своих проблемах не расскажешь, потому что никто их не поймёт. Никто не разделит твоих радостей и огорчений, потому что ни у кого нет хотя бы примерно таких же. Жизнь наследника не похожа на сказку, уверяю тебя.

– Только не говори мне, что она похожа на кошмар.

– Дело опять же не в этом. В моей жизни радостей не меньше, чем в твоей, но твою радость могут понять если не все, то очень многие, а мою радость не поймёт и не разделит никто. Чем я по-твоему отличаюсь от других? Я питаюсь и одеваюсь так же, как вы, живу в таких же условиях. И, уверяю тебя, в доме отца императора никогда не питались и не одевались лучше, чем в орденсбурге. Никаких деликатесов я в жизни не пробовал, никакой роскоши никогда не знал. Дом императора, в котором я вырос, очень маленький и тесный, в орденсбурге куда просторнее. Я привык к таким же условиям, как и все, и в этом моя жизнь ничем не отличается от вашей. Единственное, чем я от вас отличаюсь, это то, что я единственный несвободный человек во всей империи. И это делает мою жизнь не похожей ни на одну другую. Все люди могут выбирать, а я никогда не имел такой возможности. Я прикован к своему предназначению стальной цепью и не могу сделать шага ни вправо, ни влево.

– А я думал, что всё наоборот: император делает, что захочет, он единственный человек во всей империи, чья воля ничем не ограничена. И наследника готовят к тому же: проявлять ничем не ограниченную волю.

– Император никогда не может делать то, что захочет. Он обязан делать только то, что на благо империи. Император захочет кого-нибудь казнить, но помилует. Потом захочет кого-нибудь помиловать, но казнит. То, что он хочет – это одно, а то, что он должен – это другое. Император – раб трона. Отец во всяком случае полжизни прожил свободным человеком, направляя коня куда захочет. Он мог служить в Ордене, а мог подать в отставку, мог жениться, а мог и не жениться, мог жить в пустыне, а мог в столице, мог отправиться во внешний мир, а мог и отказаться. Даже, когда он узнал, что принадлежит к династии Меровингов, он мог скрыть это от всех, это он сам решал. Но когда он решил открыть тайну своего происхождения, это было последним в его жизни самостоятельным решением. С этого момента он уже не принадлежал себе, его жизнь оказалась полностью подчинена долгу. А я уже родился несвободным, что это такое, даже моему отцу трудно понять. Я никогда не имел возможности выбирать свой жизненный путь. Жениться или не жениться – не я решаю. Быть рыцарем или не быть рыцарем – не я решаю. Изучать науки или пренебречь ими – не я решаю. Я вообще ничего не решаю, и никогда не решал, и никогда не смогу решать.

– Но ведь у каждого человека есть свой долг, каждый подчиняется его требованиям.

– Да в том-то всё и дело, что каждый человек сам решает, в чем именно его долг, а я никогда не мог этого решать. Мой долг был предопределён ещё в утробе матери. Обычный человек сначала принимает решение, а потом принимает его последствия, включая не самые приятные. А я никогда не принимал решения стать принцем, между тем, последствия наступили уже в колыбели. Я даже мечтать ни о чем не могу. Вот ты, например, мечтаешь стать рыцарем. Для тебя это очень трудно, потому что надо проломить сословную перегородку. Так ведь на то и мечта, чтобы стремится к ней, преодолевая трудности. А для меня любая мечта абсолютно лишена смысла. Рыцарем я, как принц, обязан стать, а если захочу, например, стать монахом, об этом даже думать бессмысленно. О чем я могу мечтать, Северин?

– О том, чтобы продолжить дело своего отца и принести империи максимальную пользу.

– А зачем мне об этом мечтать? Я и так на это обречен. Это та единственная дорога, по которой у меня будет возможность идти.

– Ты тяжело переживаешь свою несвободу?

– Да как тебе сказать… Я никогда не был свободным, мне и сравнивать-то не с чем. Просто иногда смотрю на людей и поражаюсь: говорят, что захотят, ходят, где хотят. Мне вообще не дано понять, как такое возможно. Едва я произнёс первые в своей жизни слова, как уже был обязан контролировать каждое слово. Едва сделал первые шаги, как уже должен был идти только туда, куда надо. Это вызывает постоянное напряжение, которое ничем не снять. Никогда нет возможности расслабиться и побыть хоть минуту не принцем, а просто Эрлебертом.

– Кажется, я начинаю понимать, о чем речь… Ты считаешь, что тебя никому не дано понять, а потому никому не можешь открыть свою душу, а значит не можешь ни с кем дружить. Но ведь ты этого хочешь?

– Хочу…

– Чем не мечта?

– Пожалуй…

– И вот сейчас ты стоишь на пороге осуществления этой мечты. Осталось сделать только шаг и спросить себя: насколько тебе доступен внутренний мир сына кузнеца, который сейчас сидит перед тобой? Ты думаешь, что ты абсолютно уникален, а я лишь один из миллионов одноклеточных?

– Я никогда так не думал, Северин.

– А ты вообще много обо мне думал? Ты думал обо мне столько же, сколько я о тебе?

– Прости.

– При чем тут «прости». Речь не про обиды. Каждый человек нуждается в понимании, и ты в этом смысле ни сколько не уникален, просто у тебя больше зажимов, перегородок. Но тот, кого поймёшь ты, обязательно поймёт тебя. Ты можешь всю жизнь чувствовать себя вселенской загадкой, а можешь просто постараться разгадать другого человека. Тебе не легче понять меня, чем мне тебя. Я твоей жизнью не жил, но и ты к моей не прикасался. Ты интересен мне не потому что ты принц, а потому что это ты. А тебе интересен хоть один человек?

– Теперь уже интересен, – улыбнулся Эрлеберт.

– Тогда послушай. Мне кажется, я знаю, что надо сделать, чтобы чувство несвободы перестало тебя угнетать. Надо полюбить свой долг.

– Долг любить невозможно. Это противоположность любви. Долг – это обязанность, а любовь может быть только добровольной.

– Вот и полюби свой долг добровольно, а не потому что обязан. Любить свой долг тебя никто не вынуждает, в этом ты совершенно свободен. Если любишь империю, то и долг перед ней будет окрашен искренним чувством свободного человека.

– Я люблю нашу империю. Это великое произведение человеческого духа, хотя ещё и не вполне законченное.

– А если любишь, значит свободен.

– Тут есть о чем подумать. Есть, что обсудить. Нам надо будет обязательно продолжить этот разговор. Только знаешь, мне уже стало легче. Кажется, впервые в жизни я чувствую, что на меня ничто не давит. Ты позволишь мне стать твоим другом, Северин?

Северин протянул Эрлеберту руку и улыбнулся ну совсем, как принц.

Часть вторая. Малые миры.

Глава I. Детство Иоланды.

Иоланда несколько лет не была в столице. Собственно, Бибрик уже давно не был столицей, оставшись просто самым крупным городом империи. Здесь по-прежнему размещались некоторые органы власти, хотя далеко не все и даже не самые главные. А императорский трон стоял там, где никакого города не было – в монастыре храмовников, рядом с апостольской горой и монаршей резиденцией. Первое время опытные люди пророчили, что здесь вырастет новая столица, сюда переедут знаменитейшие и богатейшие люди империи, здесь будут обитать бесчисленные имперские чиновники. Но этого не произошло, император запретил строить новые дома в радиусе 20 километров от апостольской горы, а имперская бюрократия так и не появилась на свет. Личная его императорского величества канцелярия состояла из трех человек, и ничто не предвещало её увеличения. Правительство, возглавляемое канцлером Перегрином, размещалось в соседнем с храмовниками монастыре, но ни в одном министерстве больше пяти человек не работало, и всё правительство едва перевалило за полсотни сотрудников.

После войны монахов стало гораздо меньше, столько монастырей им уже не требовалось, так что монастырь был полностью отдан правительству, и чиновники переезжали туда с семьями. Жены чиновников одна за другой сочли необходимым представиться императрице, но ни с одной из них у неё не сложилось близких отношений. Правительственный монастырь жил своей жизнью, во всех пяти храмах монастыря по-прежнему совершалось богослужение, балов здесь не устаивали из уважения к святому месту, чиновницы скучали, но терпели, потому что ничего другого им не оставалось. Ещё здесь появилось одно дивное диво, какого раньше свет не видывал: министры-монахи. Они ходили по монастырю в сутанах с надвинутыми на глаза капюшонами. Чиновников, принявших монашеский постриг, было немного, и никто их к этому не подталкивал, но вообще-то мысль о том, что власть и семья плохо совместимы, считалась правильной.

В монастыре редко находилось больше половины членов правительства, остальные пребывали в непрерывных разъездах по стране, поэтому лошадей здесь жило больше, чем людей. Чиновники не всегда и не везде могли побывать лично, так что здесь размещалась ещё курьерская служба, конные курьеры непрерывно сновали туда-сюда во все концы империи. Впрочем, и курьеров было не больше полусотни, а население империи, согласно данным последней переписи, уверенно перевалило за сто миллионов человек.

Император часто бывал в правительственном монастыре, но императрицу с собой не брал, потому что было не за чем. Императорская чета жила очень замкнуто, теперь они вообще остались в своей маленькой резиденции вдвоём, потому что их сын принц Эрлеберт уже четвёртый год учился в орденсбурге и домой приезжал только на каникулы. С мужем Иоланда общалась редко, он работал сутками. Вместе они ходили только в храм по воскресеньям, и она очень дорожила этой возможностью. В редких торжественных случаях она восседала на своём малом троне рядом с большим императорским троном. Никаких увеселений при императорском дворе не устраивали, потому что и двора-то собственно не было. Но Иоланда по этому поводу не переживала, потому что, сколько себя помнила, никаких особых увеселений в её жизни не было. Она по-прежнему ткала ковры, которыми с удовольствием украсила их резиденцию. Иногда она дарила ковры друзьям императора, которые очень дорожили этой честью. Иногда отдавала ковры детским дворцам, куда они отправлялись вместе с мужем. Эти совместные поездки дарили ей самую большую радость.

Иоланда взяла на себя попечение о всех детях империи, она часто посещала детские дворцы, детские больницы, школы не только с мужем, но и одна. Императрица старалась как можно глубже вникнуть в нужды детей, в проблемы детских учреждений. Некоторые проблемы она решала сама, потому что император доверил ей распоряжаться небольшим детским фондом. С некоторыми проблемами она обращалась к мужу. Её просьбы всегда были хорошо обоснованными и умеренными, поэтому император, улыбнувшись, обычно удовлетворял их. Спорить у них не получалось. Иоланда каждый раз готовилась к спору, но Дагоберт сдавался без боя. Империя жила небогато, денег ни на что не хватало, но дети у них были в приоритете, и для них император не жалел ничего.

Если императрица отправлялась куда-то без мужа, её всегда сопровождала верная Изольда с десятком боевых монахинь. Многие смертницы дожили до победы, смерть больше не была для них целью. Император подарил им монастырь у подножия апостольской горы. Изольда и её подруги сняли свои зловещие одежды с черепами и костями и облачились в обычные монашеские сутаны, но военного ремесла не оставляли и теперь делили время между богослужениями и боевыми упражнениями. После войны в их монастырь начали приходить женщины, а порою и совсем молодые девушки, войны не хлебнувшие и не имевшие желания держать в руках оружие. Их принимали на испытание, из многих со временем получились хорошие монахини, настоящие молитвенницы, на оружие смотревшие как на инструменты смертного греха. Но каждой из них для начала без настойчивости предлагали овладеть боевым искусством и войти в вооружённый эскорт императрицы. Пусть очень редко, но некоторые девушки на это соглашались, за полтора десятка лет таковых набралось пятеро.

Императрица любила бывать в этом монастыре, иногда проводила здесь несколько дней, молилась вместе с сестрами, исповедовалась и причащалась. Обучала молодых девушек боевым приёмам, которым в своё время научил её муж, тогда ещё безвестный рыцарь Ариэль. Война никогда не отпускает тех, кто через неё прошёл. Иоланду она тоже не отпускала, да императрица и не видела смысла в том, чтобы расстаться с частью своей судьбы. Она не участвовала в больших сражениях, но ей много раз приходилось видеть горы трупов, и не раз в сложных ситуациях она пускала в ход кинжал. Рыцарь, в своё время обучивший жену этому неженскому ремеслу, спас ей жизнь. А что ждёт их империю впереди? Им могут ещё не раз пригодится смертельно опасные девчонки в монашеских сутанах, с четками в одной руке и с кинжалом в другой. У Иоланды не было фрейлин и статс-дам, вместо них у неё были эти монахини. В их обществе она и путешествовала, не нуждаясь ни в какой охране.

Так вот, Иоланда много лет не была в Бибрике. Нечего ей там было делать. И вдруг она почувствовала, как соскучилась по этому городу, по его белокаменным домам, по широким набережным и изящным мостам, по маленьким кафе на широких бульварах. Как там всё теперь? Ей очень захотелось увидеть лица горожан. Они, конечно, стали другими. В прошлое не вернёшься. Но что она знает о настоящем? Какими стали люди Бибрика? Она вдруг почувствовала, что очень хочет прикоснуться к старому-новому городу. И побывать в своём маленьком домике, который она оставила за собой, но который много лет стоял под замком. Внутри там, наверное, уже пыли с палец. Пора прибраться.

Муж не возражал против её путешествия в Бибрик. Она решила отправиться туда инкогнито, чтобы не привлекать к себе внимания. Взяв десяток боевых монахинь во главе с Изольдой, она облачилась в такую же серую сутану, как и у них, заткнула за пояс четки и кинжал, и они отправились в путь.

Все в империи знали о существовании боевых монахинь, и люди, встречавшиеся им по пути, прекрасно видели, что перед ними монахини не простые, а в некотором роде особенные. На них поглядывали с уважением и с опаской. Никто с ними не заговаривал, люди вообще старались рядом с ними не находиться, это избавило путешественниц от многих обычных дорожным проблем. На постоялые дворы они не обращались, предпочитая ставить шатры в чистом поле, чтобы не попадать в гущу людской суеты и никого не смущать своим присутствием.

До Бибрика добрались за три дня, Иоланда решила для начала отправится к себе домой, чтобы прибраться там, обосноваться, отдохнуть с дороги и уже потом не торопясь прогуляться по городу. Но не успели они добраться до дома, как произошло событие, заставившее Иоланду позабыть обо всём на свете.

***

Они шли по тихой узкой улочке между маленьких одноэтажных домиков. Прохожие старались обращать на них как можно меньше внимания, хотя группа монахинь с кинжалами была очень заметна, но взгляды на них бросали украдкой, никто их тут не рассматривал. Императрицу, похоже, никто не узнавал. Вдруг одна пожилая женщина буквально бросилась ей на встречу с криком: «Государыня!». Две монахини мгновенно закрыли собой императрицу, но женщина не проявляла агрессивности, а только смотрела на Иоланду добрыми лучистыми глазами, как будто стараясь что-то сообщить этим взглядом. Иоланда смутилась, но чувства опасности у неё не возникло, и она дала знак монахиням расступиться. Те повиновались, но руки с рукоятей кинжалов не убрали.

– Вы не узнаёте меня, государыня? – ласково и тревожно спросила женщина.

– Ваше лицо кажется мне знакомым, хотя я не могу вспомнить, где и когда мы встречались.

– Я ваша бывшая служанка.

– Но у меня всего одна служанка уже много лет, а до войны у меня вообще не было служанки.

– А в детстве?

– В детстве?.. Всё, как в тумане… – голос Иоланды задрожал. – Так это ты? Почему ты тогда оставила меня?

– Это не я решала, государыня. Я всё вам расскажу. Мне надо очень многое вам рассказать.

– Хорошо. Пойдём в дом. Заодно поможешь прибраться.

Ворота, ведущие в сад, были плотно закрыты, хотя замка на них не было. Местные жители знали, чей это дом и приглядывали за ним, безобразничать здесь никто не решался. Иоланда потянула ворота на себя, они открылись легко, но петли так пронзительно заскрипели, что у неё замерла душа. В саду было травы по пояс, никаких тропинок. Стояло позднее лето, фруктовые деревья были покрыты красивыми увесистыми плодами, хотя многие деревья погибли, их ветвистые чёрные скелеты выглядели, как немой укор. Это был маленький заброшенный мир. Когда-то здесь звучал жизнерадостный смех маленькой девочки, и всё вокруг было ухоженным. Сердце Иоланды сжалось, руки задрожали. Они зашли в дом, здесь действительно было пыли с палец, как она и предполагала.

– Сейчас схожу на колодец за водой, – сказала служанка. – Надо бы ещё тряпок.

– В этом сундуке мои детские платья. Бери любое.

– Но государыня…

– Бери, – в голосе Иоланды прозвучали повелительные нотки.

За час они прибрались, монахини прокосили в саду дорожки, нарвали великолепных персиков и груш, а потом принялись на выкошенной лужайке ставить для себя шатры, в доме было очень мало места. Иоланда и служанка остались в комнате вдвоём, они сели за стол, на котором стояло большое блюдо с фруктами. Никто не решался сказать ни слова. Иоланда чувствовала себя очень уставшей с дороги, голова кружилась, руки по-прежнему дрожали. Она понимала, что ей бы сейчас лечь и отдохнуть, но отложить разгадку собственной судьбы она не могла уже ни на минуту.

– Я вспомнила, тебя зовут Марта.

– Да, государыня.

– Так как же я всё-таки попала в этот домик? Кто были мои родители? Почему ты бросила меня?

– Когда вы подросли, мне приказал вас оставить могущественный господин. Это не человек. Но он очень мудр и очень добр. Он вас спас. Он желал вам только добра. Ради вашего блага он на время заморозил вашу память о детстве, которое было у вас до того, как вы сюда попали. А недавно этот господин связался со мной и сказал, что пришло время вернуть вам память. Он сказал, что скоро вы приедете в Бибрик, велел с вами встретиться и объяснил, что надо сделать для того, чтобы вы всё вспомнили.

Марта достала небольшую серебряную иконку Спасителя и положила перед Иоландой. Императрица глянула на чудесный лик, и на душе стало тепло, она почувствовала к Господу такую нежность, такое доверие, что, казалось, больше у неё нет и не может быть никаких проблем. Тем временем Марта сказала: «Посмотрите внимательно на эту икону и попросите Господа вернуть вам память». Иоланда так и сделала, сразу же почувствовав, что внутри неё что-то изменилось, словно сознание расширилось. Она увидела лицо мамы, доброе и красивое, услышала её ласковый голос: «Что мы сегодня будем рисовать, моя дорогая?». Это было не видение, а именно воспоминание, но такое яркое, детальное, как будто она оказалась там. Голова Иоланды закружилась ещё сильнее, она испугалась, что сейчас потеряет сознание, и решила лечь на кровать. Но, едва она встала из-за стола, как ноги её подкосились, Марта тут же её подхватила и довела до кровати. Иоланда отключилась раньше, чем её голова коснулась подушки, но она не совсем отключилась, и во сне продолжая вспоминать.

***

Маленькая девочка лет пяти в нарядном розовом платьице гуляла по тропинкам прекрасного сада, который казался ей огромным, даже бескрайним, хотя был не столь уж велик. Она могла за час пробежать этот сад из конца в конец, но она никогда этого не делала, потому что ей надо было поговорить с каждым цветком, а это требовало времени. «Привет, колокольчики, – радостно кричала Иоланда, – как поживаете?». И колокольчики отвечали ей тихим-тихим радостным звоном. Наверное, не многие услышали бы этот звон, настолько он был тихим, но Иоланда его слышала и даже хорошо различала, что этим нежным звуком колокольчики сообщают ей, что у них всё хорошо. «Жуки вас не обижают? – на всякий случай спросила Иоланда. – Вообще-то жуки – хорошие, но любят иногда пошалить. Если что – скажите мне». И колокольчики опять отвечали ей своим еле слышным звоном, что с жуками у них никаких проблем не возникало.

Потом она бежала к хризантемам, которые смотрели на неё своими белыми лицами, как будто немного смущенно улыбаясь. Это только кажется, что цветы не могут улыбаться, а Иоланда хорошо чувствовала, как у них поднимается настроение, когда она к ним приближалась. Хризантемы были очень скромными и никогда не жаловались, лишь изредка могли попросить: «Не могли бы вы, госпожа, убрать вот эту парочку вредных сорняков, которые среди нас пробились?». Или о чём-нибудь подобном.

Потом Иоланда бежала к гиацинтам, астрам, герберам и ещё много каким цветам. Для всех у неё находилось доброе слово, все были ей рады. А вот с розами у неё отношения не ладились, они были очень гордыми, самовлюблёнными и никогда с ней не разговаривали. Иоланде было очень обидно, потому что розы были красивые и она хотела с ними дружить, а они не хотели. Однажды она прикоснулась к стеблю розы, желая проявить к ней внимание, но роза уколола её острым шипом, которого Иоланда никогда раньше не замечала. В слезах Иоланда прибежала к маме:

– Роза меня уколола! Зачем она так? Я ведь ей ничего плохого не сделала. Я хотела с ней дружить.

– Не обижайся на розу, она защищается, – ласково и немного грустно сказала мама.

– Зачем ей защищаться? Разве я могла её обидеть?

– Розы, доченька, происходят из далёкого мира, где многие могут их обидеть. Вот они и отрастили себе шипы.

– Но разве они не заметили, что теперь живут в добром мире, и с ними разговаривает хорошая девочка? Могли бы и сбросить свои шипы.

– Они недоверчивы. Всё никак не могут поверить своему счастью. Но не печалься, доченька, мы с тобой создадим новые розы, без шипов. И даже более того, наши розы будут синими. Нигде в мире нет синих роз, а у нас будут.

Мама взяла волшебные карандаши и за полчаса нарисовала на листе бумаги чудесную синюю розу, которая стояла в хрустальной вазе. Иоланда очень любила смотреть, как под мамиными карандашами на бумаге из ничего возникали чудесные картинки. Синяя роза была прекрасной, очень доброй и ни сколько не гордой. Утром, когда они с мамой проснулись, на столе стояла хрустальная ваза с живой синей розой, которая была ещё прекраснее, чем на бумаге. Мама сказала: «Теперь пойдем, посадим её у нас в саду. Польём, хорошо удобрим, и она обязательно отродится».

Синяя роза не только хорошо отродилась, но и очень быстро разрослась, вскоре это был уже огромный куст с большими, яркими и очень красивыми цветами. Шипов у них не было, цветы были очень приветливыми, ласковыми и хотя не очень разговорчивыми, но они так и льнули навстречу маленькой госпоже.

– Теперь красные розы можно убрать? – спросила мама.

– Как это убрать, мамочка? – растерялась Иоланда.

– Просто выкопаем их с корнем, и их не будет.

– Нет! – испугалась Иоланда. – Красные розы я тоже люблю.

– Но ведь они такие гордые, к тому же колют тебя.

– Они… – Иоланда задумалась и неожиданно для себя сказала: – Они очень много в этой жизни натерпелись.

По маминому лицу пробежала тень, теперь уже она растерялась, но Иоланда быстро её выручила:

– Я поговорю с ними, они изменяться, вот увидишь.

Иоланда побежала к красным розам и сразу заметила, что в них что-то изменилось, они выглядели немного грустными.

– Я вас очень люблю, дорогие красные розы, – нежно сказала Иоланда. – Я знаю, что вы хорошие. Но вы, наверное, просто боитесь быть счастливыми?

И тут девочка заметила, что на лепестках роз появились капельки чистой росы. Цветы немного склонились, и роса закапала на землю. Розы плакали. Иоланда сама чуть не заплакала, когда увидела это. Она нежно и очень бережно коснулась их стеблей, совсем забыв, что можно уколоться. Но она не укололась. Внимательно посмотрев на стебли, она вдруг увидела, что шипов больше нет, они осыпались на землю. А цветы склонились перед ней, словно в почтительном поклоне.

– Я знала, что мы подружимся, – радостно засмеялась Иоланда, – теперь всё будет по-другому. А хотите подружиться с синими розами? Они тоже очень хорошие, вместе вам будет интереснее.

Иоланда почувствовала, что красные розы ответили радостным согласием. Они с мамой посадили черенок синей розы рядом с кустом красных. Вскоре синие красавицы разрослись, и теперь это был большой общий куст с красными и синими цветами. А потом они увидели новые цветы – красно-синие. Иоланда было особенно счастлива в тот день, когда это увидела.

Они с мамой жили посреди сада в высокой красивой башне из слоновой кости. Башня, конечно, была из камня, но и снаружи и изнутри она была облицована гладкими пластинами нежного молочного цвета. Однажды Иоланда спросила маму:

– А из чего это сделано?

– Это слоновая кость, – ответила мама.

– А кто такие слоны?

– Это большие, очень красивые и добрые животные. Давай я нарисую тебе слона, только карандаши возьму обычные, а не волшебные, а то у нас тут посреди сада появится слон.

– Пусть появится! – воскликнула Иоланда.

– Он очень большой, у нас для него не будет места. К тому же слоны живут большими семьями, если слон будет один, то он загрустит.

Мама поняла, что сказала лишнее, и молча погрузилась в рисунок, но Иоланда не обратила внимания на её последние слова и внимательно следила за тем, как на листе бумаги появляется удивительное причудливое животное. Наконец мама закончила и сказала:

– Вот посмотри, какой он – слон. А это у него бивни. Это и есть слоновая кость. Слон отдаёт свои бивни для того, чтобы маленькие девочки с мамами жили в замечательных башнях.

– А как же слон остаётся без бивней? Разве они ему не нужны?

– Ну… у него потом новые вырастают.

Мама, конечно, не могла сказать, что никогда у слона не вырастают новые бивни. Ради бивней слона убивают. Или находят умершего слона и спиливают бивни. Как такое можно сказать маленькой девочке? В её мире не должно быть смерти. Мама уже пожалела, что в своё время намечтала себе башню из слоновой кости, вполне хватило бы и мрамора, но, к счастью, дочка не особо заострилась на вопросе о том, при каких обстоятельствах и с какими последствиями слоны расстаются с бивнями. Слон на картинке так её заворожил, что она и думать ни о чем не могла кроме того, чтобы побольше узнать о жизни слонов. И тогда мама сочинила для неё сказку о приключениях маленького слонёнка в индийских джунглях, а попутно рисовала картинки, на которых очаровательный слонёнок срывал с дерева бананы или разговаривал с добрым крокодилом, который жил в реке и питался прибрежной травой.

– А я никогда не ела бананов, – грустно сказала Иоланда.

– О, это не проблема, – улыбнулась мама. Она взяла волшебные карандаши и нарисовала целую связку бананов.

Они положили этот рисунок на стол, а поутру вместо рисунка на столе лежали бананы. Мама показала, как их надо чистить, Иоланда попробовала и ей очень понравилось.

– Как вкусно! Мамочка, всегда рисуй для меня бананы.

– Хорошо, дорогая, – мама улыбалась счастливой улыбкой. Мамины волшебные карандаши решали все их проблемы. Мама рисовала зажаренную курочку, а утром эта аппетитная курочка уже лежала на тарелке. Или большой окорок. Или тыкву. Или хлеб. Всё, что захочешь. А иногда мама рисовала замечательные торты. Это было объедение. Конфеты тоже получались восхитительные.

У их служанки Марты было не так много работы. Иногда она стирала одежду, если маме не хотелось рисовать себе новое платье, топила камин дровами, которые мама рисовала, ходила на колодец за водой, чтобы маме лишний раз не утруждаться с рисунками. Марта даже выращивала в саду некоторые овощи, а потом очень вкусно их готовила, но и мамина нарисованная еда была такой же вкусной, просто Марта иногда хотела побаловать свою госпожу чем-нибудь настоящим.

Иоланда так и не могла допытаться у служанки, что значит «настоящая» еда. Разве та, которую мама рисует волшебными карандашами, не настоящая? Вкусная, питательная, ничем не хуже той, которую выращивает Марта. Да и что Марта может вырастить? Тыкву какую-нибудь. А мама рисует бананы.

Вообще Марта была немного странной. Когда Иоланда спрашивала её о чем-нибудь, та обычно отвечала одним словом. Причём, непонятным словом, а в ответ на просьбу объяснить, что это значит, только грустно улыбалась. Несколько раз было, что в ответ на вопросы Иоланды Марта просто разрыдалась. Иоланда очень переживала от того, что её вопросы так огорчали добрую женщину, и она старалась поменьше её о чем-нибудь спрашивать.

Дружбы у Иоланды с Мартой не получилось, хотя они любили друг руга. А Иоланде вдруг захотелось с кем-нибудь дружить. Мама это мама, считать её подругой всё же было бы странно. С цветами было интересно общаться и поговорить с ними тоже было можно, но они были не очень-то многословны, к тому же не умели бегать.

Однажды мама рассказывала Иоланде сказку про крохотную фею, которая жила в маленьком домике среди цветов, а Иоланда вдруг сказала: «Вот бы мне такую подружку». По лицу мамы опять пробежала тень, но дочка, как всегда не заметила этого, а мама, справившись с тревогой, ответила весело, как ни в чём не бывало: «Будет тебе фея подружка, нарисуем».

Утром у них на столе стоял красивый двухэтажный домик высотой чуть поменьше Иоланды, а из окна второго этажа немного испуганно выглядывала фея размером примерно с ладошку Иоланды.

– Здравствуй, фея, – радостно сказала Иоланда. – Как тебя зовут?

– Просто фея, – ответила та тоненьким голоском.

– Ты не понимаешь. Вот я, например, девочка, а зовут меня Иоланда.

– Девочек в мире много, поэтому им дают имена, – ответила фея. – А фея только одна, поэтому ей не нужно имя.

– Ты ещё маленькая, поэтому многого не знаешь, – ответила Иоланда голосом, похожим на мамин. – Девочка во всём мире тоже одна. Но хорошо, я буду звать тебя просто фея.

Иоланда не видела, что у мамы, которая стояла у неё за спиной, на лице отразился самый настоящий страх, как будто она вдруг стала несчастной. Даже если бы Иоланда увидела мамино лицо в этот момент, она всё равно ничего не поняла бы, потому что она не знала, что такое страх и несчастье, и как они выглядят.

Домик феи поставили в саду рядом с любимыми колокольчиками Иоланды, а рядом – скамейку для маленькой госпожи. Иоланда часто теперь там сидела, болтая с феей о том, о сём. Иногда девочка ставила фею к себе на ладошку, и она очень красиво танцевала. Потом садила малышку себе на плечо, и они вместе бегали по саду. Они придумывали для себя всё новые и новые развлечения и стали настоящими подружками. Иоланда попросила маму нарисовать для феи множество маленьких платьиц, а так же маленькую мебель для её домика. Иногда девочка заглядывала в домик через окно и любовалась маленькой уютной комнатой феи.

– Вот бы мне там у тебя оказаться.

– Но ведь у тебя в башне тоже замечательная комната.

– Конечно. Но когда всё такое маленькое, оно очень хорошенькое.

– Если бы ты оказалась в моём домике, тебе всё казалось бы большим. Ведь чтобы сюда попасть, тебе самой пришлось бы стать маленькой.

– Интересно, – задумалась Иоланда.

С этого момента с ней как будто что-то произошло. Она начала задумываться. Однажды она спросила у феи:

– Где ты была до того, как оказалась в этом домике?

– Не знаю. Может быть, в сказке. Только я не помню, в какой. А может быть, меня нигде не было.

– Так не бывает, – рассмеялась Иоланда. – Если кто-то есть, его не может не быть, потому что он есть.

– Ты думаешь, мы с тобой были всегда? – грустно спросила фея.

– Конечно. А как иначе? – не очень уверенно ответила Иоланда.

– Тогда где ты сама была, до того, как оказалась в этой башне?

– Не знаю. Не помню, – по лицу Иоланды впервые пробежала тень, совсем как тогда у мамы. – Я так раньше ни с кем не разговаривала, как с тобой. Хорошо, что теперь у меня есть такая замечательная подружка.

– А разве я твоя подружка, Иоланда? Я ведь просто твоя игрушка.

– Как это игрушка, – удивилась Иоланда. – Мы с тобой вместе играем. Я с тобой, а ты со мной.

– Когда ты со мной наиграешься, ты идёшь к маме, а я остаюсь одна. Как думаешь, что со мной происходит, когда тебя нет рядом?

– Никогда об этом не думала. И что с тобой происходит?

– Игрушки не живут, когда с ними не играют. Я просто неподвижно замираю, как только ты перестаёшь меня видеть.

– Тебе бывает плохо? – Иоланда не на шутку встревожилась.

– Мне никак не бывает. Я просто перестаю существовать, когда тебя нет рядом.

– Но ведь это ужасно! Так не должно быть. У тебя должна быть своя жизнь. Хочешь, я познакомлю тебя с кротом? Он интересный. Если я его позову, он вылезет из-под земли.

– Крот он и есть крот. Подземный житель. А я живу в домике.

– Ну тогда мама нарисует ещё десять фей, и они станут твоими подружками.

– И все мы станем твоими игрушками. И будем замирать, когда ты уходишь.

– Надо что-то придумать, – чуть не плача, сказала Иоланда.

– А ты многое в своей жизни придумала, Иоланда? Всё придумывает мама. Может быть, и тебя она тоже придумала?

Тут Иоланде впервые в жизни стало плохо, по щекам её потекли слёзы, хотя раньше она никогда не плакала. Мысли роились в её маленькой головке, а ведь раньше она вообще ни о чем не думала. О чем думать, когда и так всё хорошо? А сейчас появились мысли, и это оказалось не очень приятно. Вдруг одна мысль буквально пронзила её душу:

– А что если я тоже просто мамина игрушка?

– Может быть, – грустно улыбнулась фея.

– Но ведь я не замираю в неподвижности, когда мама меня не видит.

– А может, всё-таки замираешь? Ты продолжаешь бегать, смеяться, веселиться, а твоя душа остаётся неподвижной. Может быть так?

– Ты такая крохотная, фея, а такая умная. Ты умеешь думать. Почему?

– Когда я замираю в неподвижности, только и остаётся, что думать. А когда ты замираешь, то продолжаешь бегать и думать тебе некогда, вот ты этого и не умеешь.

– Скажи мне, фея, чего ты хочешь?

– Не знаю. Я не умею хотеть.

– Зато ты умеешь думать. Значит и хотеть научишься. Не замирай сегодня, а просто ложись спать. Ложись в свою кроватку, пока я ещё здесь.

– Спасибо, маленькая госпожа, – фея сделала изящный реверанс и пошла спать.

Когда Иоланда вернулась в башню, выглядела она очень неважно, мама сразу встревожилась:

– Ты не заболела, доченька?

– Нет, мамочка, всё хорошо, просто я очень устала. Можно я покушаю и сразу лягу спать?

– Хорошо, – согласилась мама, но дочкины объяснения её не успокоили. Она сразу поняла, что случилось нечто такое, что постепенно уничтожит их маленький уютный мирок.

В ту ночь они обе не спали, но обе делали вид, что спят. Мама лихорадочно пыталась понять, что именно надо устранить из их прекрасного сада, чтобы дочка перестала тревожиться. А дочка пыталась понять, кто она и откуда взялась. И как сделать фею счастливой. И как ей теперь общаться с мамой? Иоланда чувствовала, что эти вопросы нельзя задавать маме, и это было очень странное чувство. Немного горькое, но вместе с тем увлекательное. Раньше она вообще не отделяла себя от мамы, ощущая себя с ней единым целым, а вот сейчас почувствовала себя отдельным человеком, у которого есть свои мысли, которые идут совсем не от мамы, и лучше бы маме об этом и не знать.

Иоланда полюбила фею и очень хотела, чтобы фее было хорошо. Но девочка уже поняла, что фее не может быть хорошо, пока она остаётся игрушкой, не имеющей собственной жизни. При этом она уже не сомневалась в том, что и сама она тоже лишь игрушка, которую мама очень любит и готова всё для неё сделать. Всё, кроме одного: мама не хочет, чтобы она перестала быть игрушкой, чтобы у неё была собственная жизнь. При этом она не почувствовала к маме никакой враждебности, просто она внутренне от неё отделилась. Может быть, только сейчас она по-настоящему поняла, что любит маму. Раньше она, наверное, не знала, что такое любовь, потому что они с мамой были одним целым, а любить саму себя как-то странно, любить можно только другого. И вот теперь она стала другой. Для маленькой головки, которая вообще не привыкла думать, это были очень тяжёлые и сложные мысли, но какие они были завораживающие и увлекательные.

И мама, и дочка уснули лишь ближе к утру на несколько часов, а проснулись одновременно. Мама ошарашено посмотрела на Иоланду:

– Доченька, ты за ночь выросла не меньше, чем на дюйм.

– Дети растут, мамочка, что в этом удивительного? – Иоланда постаралась улыбнуться как можно более весело, но маме её слова кинжалом вошли в сердце, хотя она постаралась не подать вида.

Иоланда сразу побежала к фее, та распахнула окно своего домика и сидела на подоконнике, весело болтая ножками.

– Спасибо вам, маленькая госпожа, сегодня я впервые в жизни выспалась, и это благодаря вам.

– А при чем тут я? – удивилась Иоланда.

– Вы этого захотели и это произошло. Это ведь ваш мир.

– Да не очень-то он мой.

– Теперь уже и ваш тоже, потому что у вас появились желания. Для начала вы пожелали мне спокойной ночи. Получилось просто замечательно.

– А как у тебя с желаниями? Ты поняла, чего ты хочешь?

– Не просто поняла, но даже увидела. Мне приснился замечательный сон. Будто бы я оказалась в большом городе.

– А что такое город?

– Представьте себе, что таких домов, как мой, стоит целый длинный ряд, а рядом – ещё ряд. Между ними улица. В городе много таких улиц. И в каждом доме кто-то живёт.

– Но ведь это же невозможно, – испуганно сказала Иоланда.

– Возможно, моя госпожа, ещё как возможно. Ведь я это видела. В том городе обитает множество народа: феи, эльфы, гномы, леприконы, кого только нет.

– Они там все такие же маленькие, как ты?

– Там все примерно одного роста, поэтому нельзя сказать маленькие они или большие. Ведь я маленькая только по сравнению с вами, госпожа, а там и я – обычная.

– И что они там все делают, в этом своём городе?

– Там очень много разных дел, там надо трудиться, невозможно просто так нарисовать еду, чтобы она стала настоящей. Но трудиться – это замечательно, если найдёшь себе дело по душе. Я, например, видела, как пекут пирожки, и мне очень понравилось. Как я хочу печь пирожки!

– Хочешь, значит будешь. Надо подумать, как бы нам переправить тебя в этот город.

– Нет ничего проще. Вам достаточно этого захотеть.

– И всё?

– Ещё надо попросить об этом Господа. Просто скажите: «Господи, помоги фее оказаться в её городе». И очень-очень сильно захотите этого.

– А кто такой «Господи»? Мама мне о нём ничего не рассказывала.

– Вы узнаете о Нём. Обязательно узнаете. Если захотите. А вы обязательно захотите. Я и сама многого не знаю, но мне известно, что Он всех любит. И всё решает.

По лицу Иоланды потекли слёзы, хотя она улыбалась. Она была очень рада тому, что сможет сделать фею счастливой, но как горько было терять подружку, которая, оказывается, никогда не была её подружкой.

– Как я тут останусь одна без тебя, моя дорогая фея?

– Вы не останетесь одна, моя госпожа. Я, увы, из другого мира, а вы попадёте в свой мир, и там вы не будете одна.

– А почему ты называешь меня госпожой? Я ведь всегда общалась с тобой на равных.

– Конечно. Но вы всегда будете госпожой моей души. Вы первая, кто меня полюбил и первая, кого полюбила я. Это никогда не изменится. Я всегда буду молиться о вас Господу.

– Что значит «молится»?

– Это значит обращаться к Тому, Кто всех любит и всё решает. Я узнала о Нём во сне. Оказывается, это Он меня создал, а вовсе не волшебные карандаши вашей мамы.

– И меня тоже Он создал?

– Вы всё узнаете, госпожа, но вряд ли крохотной фее суждено стать вашим учителем.

– А что это за мой мир, в который я, по-твоему, попаду?

– Мне это неизвестно, госпожа, но вам это со временем станет известно.

– Ну что ж, долгие проводы – лишние слёзы, – сказала Иоланда, и сама удивилась тому, как это у неё сказалось.

Она крепко закрыла глаза, сосредоточилась и проговорила: «Господи, сделай так, чтобы фея оказалась в своём городе». Она повторила это трижды. Ещё некоторое врем молча посидела, а потом осторожно открыла глаза. Домик феи исчез. Слёзы опять потекли у неё в три ручья. Потом слёзы прекратились и на душе стало светло. Она посмотрела на колокольчики и услышала очень тихий и нежный звон. Колокольчики приветствовали её, и она была этому рада. Она очень любила их, но их язык был слишком немногословен, и мыслей у них не было.

До обеда она бродила по саду, разговаривала с цветами, они отвечали ей, как могли, но могли они не многое. А после обеда она попросила у мамы:

– Можно мне подняться на самый верх нашей башни?

– Ну хорошо. Давай вместе поднимемся, – обречённым голосом сказала мама.

– Здорово! – воскликнула Иоланда, окинув взглядом их маленькие владения. – Какое всё красивое сверху! Весь сад, как на ладони. А за ним – лес. Почему я никогда раньше не гуляла в лесу?

– Не хотела, – пожала плечами мама. – Да ведь там и делать нечего, и ходить трудно. В лесу мы не косим траву, там много упавших деревьев и колючие кустарники. Всё равно никуда не придёшь, только оцарапаешься.

– А если всё-таки пройти через лес, то куда придёшь?

– Никуда. За лесом ничего нет.

– Совсем-совсем ничего? Разве так бывает?

– Иоланда, дорогая, разве тебе плохо вместе со мной в нашем саду?

– Ну что ты, мамочка, мне с тобой хорошо. И сад у нас прекрасный, лучше просто не бывает, – сказала Иоланда, а про себя подумала: «А может бывает? Я ведь не знаю. Лес такой таинственный, загадочный, там, наверное, много всего интересного».

Но вслух хвалить лес она не решалась, понимая, что маме это не понравится. У неё теперь появились секреты от мамы, а кроме того она поняла, что и у мамы всегда были от неё секреты. Мама, наверное, просто не хотела огорчать дочку, рассказывая ей о чём-нибудь печальном. Вот и дочка теперь не хотела огорчать маму и не собиралась говорить ей о том, о чём она думает.

– Мама, а что это за тропинка, которая проходит через сад и исчезает в лесу? Я никогда раньше её не видела.

– Дорогая, тебе показалось, никакой тропинки нет.

– Ну как же, вот ведь она.

– Что за фантазии, доченька, пойдём-ка вниз.

Когда она спустились в свою комнату, мама заботливо сказала:

– Может быть, тебе лечь и поспать до ужина? Ты ведь у меня ещё совсем маленькая. Хотя, кажется, выросла ещё на дюйм.

Иоланда послушно легла в кроватку. Она и сама чувствовала, что начала быстро расти. Может быть, поэтому у неё появились мысли? А, может быть, наоборот: у неё появились мысли, поэтому она начала расти? Всё это было непонятно, необычно, немного страшно, но очень интересно. Иоланде показалось, что в душе у неё появился какой-то свой мир, о котором невозможно никому рассказать.

Мама присела на край её кровати и погладила её по голове.

– Как поживает твоя фея?

– Фея исчезла вместе с домиком.

– Вот как? Что за чудеса? Нарисовать тебе новую фею?

– Нет, мама, не надо.

– Как хочешь. Постарайся немного поспать.

Иоланда повернулась на бочёк, закрыла глаза. Ей было о чём подумать. Тропинку, уходящую в лес, она видела совершенно явственно. Почему же мама сказала, что никакой тропинки нет? Может быть, мама почему-то не видела тропинку? Или не хотела, чтобы дочка её видела? На маму, конечно, невозможно сердится, потому что она хочет для своей дочки только хорошего. Но почему же тогда эта тропинка так её манит? Почему ей так сильно хочется пройтись по ней и узнать, куда она ведёт? Ведь она должна куда-то вести, иначе бы её не было.

Эти мысли так утомили Иоланду, что она действительно уснула, а проснулась как раз перед ужином. После ужина они с мамой пошли гулять по саду. Мама предложила прогуляться вместе, Иоланда не спорила, потому что она никогда не спорила, но сейчас прогулка с мамой её не радовала. Хотелось подумать о своём, а при маме это было невозможно. И мама тоже была не разговорчива, у неё, наверное, были какие-то свои взрослые мысли, которыми она никак не могла поделиться с маленькой дочкой. Ох уж эти мысли, они навязчивые, тяжёлые, сложные. С мыслями всё-таки жить гораздо труднее. Но теперь от них уже никуда не деться. И тут Иоланду осенило: если уж у неё теперь всё равно есть мысли, то пусть тогда они ей помогают, а не мешают. Она просто пойдёт по той тропинке и придёт туда, куда она ведёт. Думать о том, куда приведёт тропинка бесполезно. Тут никакие мысли не помогут. А вот если идти вперёд, то мысли могут пригодиться, а может быть даже появятся новые. Так она всё решила.

На следующий день утром, позавтракав, она сказала маме, что пойдёт гулять в сад, а сама отправилась искать тропинку. Иоланда хорошо запомнила, в какой части сада видела тропинку, и сразу же её нашла, и устремилась по ней неведомо куда.

Идти вперёд оказалось так радостно, что она совершенно отдалась этой радости и ни о чём не думала. Вскоре сад закончился, начался лес. Здесь всё было по-другому. По краям тропинки стояли огромные деревья, названий которых она не знала. У них были очень толстые могучие стволы и длинные крепкие ветви. Иногда эти ветви смыкались у неё над головой, но идти не мешали. Здесь было сумрачно и прохладно, солнце едва пробивалось сквозь густую листву, но ей не было холодно. И страшно тоже не было. Ведь она никогда не встречалась с чем-то таким, чего можно бояться.

Заглядывая с тропинки в гущу леса, Иоланда сразу поняла, что там и правда невозможно ходить, сплошной бурелом. А что такое бурелом? Ну вот это он и есть, Иоланда даже не задумалась откуда знает это слово. Она шла уже, наверное, целый час, её маленькие ножки начали понемногу уставать, но всё ещё очень хотелось идти вперёд. Кто бы мог подумать, что это так здорово, двигаться навстречу неизвестности всё дальше и дальше.

Вот на тропинку выбежал ёжик. Мама как-то рисовала его, но обычными карандашами, она не хотела, чтобы ёжик жил у них в саду, ведь у него – колючки. И вот наконец Иоланда увидела настоящего ёжика. Он тоже её увидел. И сразу замер. Иоланда подошла к нему, хотела взять его в руки, но сильно укололась и чуть не заплакала: «Зачем ты так?». И тут она почувствовала, что ёжик дрожит. Значит, он боится? Но зачем ему бояться маленькую девочку? Разве она страшная? Иоланда подумала и сказала ему: «Милый ёжик, зря ты меня уколол. Ты совсем, как мои красные розы, хотя ты, конечно, не мой. Но ведь ты даже посмотреть на меня не захотел, а если бы посмотрел, то увидел бы, что я улыбаюсь, а это значит: всё хорошо. Но мне с тобой некогда, может, ещё увидимся».

Иоланда зашагала дальше, она шла, наверное, ещё час, а может два и очень устала. Ей захотелось отдохнуть, она увидела мох на обочине, он показался ей очень мягким, и она на него села. Мох оказался мягче, чем кресло. Но тут она услышала рядом с собой шипение и увидела змею, которая подняла голову и смотрела на неё. «Я тебе помешала, змея? Но тут ведь всем места хватит». Мама говорила ей, что змеи очень добрые, так что Иоланда смотрела на неё и улыбалась. Змея уползла. Это показалось Иоланде странным, но она решила, что у змеи могут быть какие-то свои дела.

Хорошенько отдохнув, Иоланда снова пошла по тропинке. Вскоре она почувствовала, что очень хочет есть, а мамы с её волшебными карандашами здесь не было. Откуда вообще берётся еда? Марта иногда что-то выращивала у них в саду и без карандашей, но здесь и Марты не было. Тут она увидела на обочине гриб и очень обрадовалась. Ведь грибы едят. Но, откусив кусочек гриба, она сразу его выплюнула. Так она впервые узнала, что еда бывает невкусной. Марта свои овощи как-то готовила, наверное, и гриб надо было приготовить, но как?

Вскоре она увидела на обочине кусты, сплошь покрытые крупными красными ягодами. Она положила одну ягоду в рот и осторожно раздавила её языком. Оказалось очень вкусно. Лучше, чем конфеты. Иоланда с удовольствием съела много ягод, голод уже не мучил её, но она всё равно не наелась. Сейчас бы куриную ножку, да где её взять?

Иоланда всё шла и шла вперёд. Она так устала, что по сторонам смотреть ей было уже не интересно. Она всё чаще садилась отдыхать, но её ножки уже никак не могли отдохнуть, ей было больно на них вступать. Иоланде очень хотелось лечь на тропинку и заплакать, но она чувствовала, что лучше от этого не станет, а будет только хуже. Ей стало так жалко себя, но и тут она поняла, что нельзя себя жалеть. Жалеть человека должен кто-нибудь другой, а здесь никого нет, значит и жалости тоже нет. Иоланда подумала, что надо возвращаться назад, но она уже столько сегодня прошла, что у неё не хватит сил вернутся домой. Вперёд, наверное, всё-таки будет ближе. О том, что именно будет впереди, она не думала. Оказывается, сильная усталость это очень хорошее лекарство от всяких там мыслей.

И вот наконец её ножки подогнулись, и она упала на тропинку. Отползла чуть в сторону и, почувствовав под собой мягкий мох, поняла, что не встанет. Ноги болели так, как будто ей по пяткам били палками. Она решила, что надо бы ей поспать, но, оказывается, очень трудно уснуть, когда голоден. Глаза Иоланды были совершенно сухими, она не жалела себя, а потому и не плакала. Все мысли будто ветром унесло. Она словно оцепенела. Так же, наверное, цепенела фея, когда Иоланда её не видела. Значит, она всё-таки мамина игрушка, и без мамы она не живёт. Это была её последняя мысль.

Вдруг она услышала, как вдалеке, там, оттуда она пришла, кто-то кричит: «Иоланда!». Ей очень хотелось крикнуть в ответ: «Я здесь», но сил на это уже не было. Но этот крик помог ей стряхнуть с себя оцепенение. Через некоторое время она опять услышала своё имя, теперь оно звучало уже ближе. Потом ещё ближе. Это был голос Марты. А вскоре появилась и сама Марта.

– Как вы, госпожа? – Марта бросилась к Иоланде.

– Очень устала, – еле выдавила из себя девочка.

– И проголодалась, наверное. Вот я принесла тебе сдобных булочек и кувшин молока. Обязательно поешь.

Иоланда с трудом съела булочки, попила молока и сразу же заснула. Когда она проснулась, в лесу было светло, а вокруг пели птицы. Самые разные птицы. А у них в саду жил только один соловей, других птиц мама рисовать не умела. Соловей пел очень красиво, но он был всего один, а здесь её приветствовал целый птичий хор. Иоланда открыла глаза, увидела Марту и улыбнулась. Марта сказала: «Надо позавтракать». Иоланда съела сразу две булочки и выпила полкувшина молока.

– Ты отведёшь меня домой, Марта?

– Не могу. Тропинка за нами уже заросла лесом. Мы можем идти только вперёд.

– Это хорошо. Мы должны идти вперёд. Тебя послала мама?

– Мама не успела меня послать. Я заметила, что ты исчезла, бросилась тебя искать, увидела тропинку, которой раньше не было, схватила еду, которая попалась под руку, и бросилась вперёд по тропинке. Что же теперь с нами будет, госпожа?

– Главное, что с нами что-то будет. А если бы мы остались дома, с нами бы ничего и никогда не случилось.

– Вы так говорите… Сразу видно, что госпожа. Я, конечно, ничего такого не понимаю.

Иоланда встала на ноги, и ей сразу же захотелось упасть обратно на мох. Всё тело болело, в ступнях она чувствовала острую боль. Ей, конечно, было гораздо лучше, чем вчера, перед тем, как она упала, но всё-таки очень тяжело. Иоланда сделала несколько шагов вперёд и поняла, что идти она может, хоть и с трудом. И она пошла, а Марта за ней. Обе не говорили ни слова.

Они шли так, наверное, час и вдруг увидели на своём пути странную преграду. Перед ними была словно стеклянная стена, не вполне прозрачная, хотя угадывалось, что за стеной уже не лес, а нечто другое. Иоланда хотела дотронуться до стекла, но её рука без усилия прошла сквозь преграду.

– Пошли, Марта, нам туда.

– Мне страшно, госпожа.

– А от этого что-нибудь меняется? – спросила Иоланда как-то уже совсем по-взрослому и даже усмехнулась, чего раньше за ней не водилось.

– Госпожа! – вдруг воскликнула Марта. – Ваше платье – до колена, а раньше было до земли.

– Дети растут, моя добрая Марта. Неужели ты не знала об этом? – немного грустно сказала Иоланда и подумала, что ещё неделю назад она сама об этом не догадывалась.

Они взялись за руки и шагнули прямо сквозь стеклянную стену, которая легко их пропустила. Не успели они рассмотреть тот мир, в котором оказались, как сразу же увидели перед собой мальчика лет десяти. Раньше Иоланда никогда не видела мальчиков, но кажется в маминых сказках что-то о них говорилось, потому что Иоланда сразу поняла: это мальчик. Он был очень красивым. Волнистые черные волосы ложились на плечи, черты бледного лица были тонкими, блестящие карие глаза смотрели на неё спокойно и внимательно, а одет он был в длинный чёрный плащ. В этом красивом мальчике было что-то немного странное и пугающее, но Иоланда подумала, что, наверное, все мальчики немного странные, а потому пугающие. Между тем, мальчик сказал:

– Добро пожаловать в мои владения, юная леди. Я – принц Зигфрид.

– А я – Иоланда.

– Мне известно кто вы, и как вас зовут. Не угодно ли вам будет проследовать в мой замок?

Иоланда осмотрелась и увидела, что рядом с ними на скале стоит могучий замок, скала обрывается в море, а где-то там внизу плещутся волны. Здесь всё было не таким, как у них с мамой. Скалу окружала блёклая растительность: маленькие деревца с листьями скорее серыми, чем зелёными, пожухлая трава тоже не вызывала желания назвать её зелёной. Вокруг было много больших вросших в землю камней, а на вершину скалы к замку вела вымощенная ровными плитами дорога.

– Моя госпожа устала и вряд ли сможет одолеть такой подъём, – рискнула заговорить Марта.

– Это не проблема, – сказал принц. Он хлопнул в ладоши и откуда-то появилась карета, запряжённая парой вороных коней.

Они уселись в карету и поехали по дороге, которая вилась серпантином, наверх, к замку. Иоланда никогда не ездила в каретах, немного трясло, но ей нравилась. Домик, который сам едет – это было здорово. Она улыбнулась принцу, который сидел в карете напротив неё. Принц в ответ сдержанно и немного холодно улыбнулся.

– Вы одолели такую тяжёлую дорогу, юная леди, которая не каждому взрослому оказалась бы по силам. У вас железный характер. Мои комплименты, – вежливо сказал принц.

– А откуда вы знаете? – удивленно выпалила Иоланда и тут же подумала, что это прозвучало как-то по-детски.

– Я видел вас на той дороге. Я могу видеть на расстоянии. Я, знаете ли, немного волшебный принц, – Зигфрид говорил совсем по-взрослому, казалось даже странно, что десятилетний мальчик может говорить с такой спокойной и холодной уверенностью.

Тем временем карета подъехала к воротам замка. Зигфрид помог Иоланде выйти и, не отпуская её руки, ввёл её во двор. Здесь было много огромных построек, Иоланда была так ошарашена, что ничего толком не могла рассмотреть, а Зигфрид сказал: «Сейчас вас проведут в вашу комнату. Обед принесут туда. Потом отдыхайте, вам надо восстанавливать силы. А на ужин жду к себе, там и поговорим обо всём. Позвольте откланяться», – принц сделал изящный полупоклон и удалился. К Иоланде и Марте подошёл слуга, лицо которого было удивительного шоколадного цвета, и жестом предложил следовать за ним. После небольшого путешествия по длинным узким сумрачным коридорам, они зашли в свою комнату. Здесь было даже две смежные комнаты, в одной из них не трудно было узнать спальню госпожи, а вторая была отведена для служанки.

Марта сразу же придирчиво всё осмотрела и в основном осталась довольна, а Иоланда оставалась, как в полусне и плохо воспринимала то, что её окружало. «Здесь ванна, госпожа, а горячая вода течет прямо из крана, обязательно примите ванну». Иоланда как-то механически приняла ванну, ничему не удивляясь, а Марта продолжала приходить в восторг: «Здесь чистые рубашки и халаты, как раз вашего нового размера». Когда Иоланда оделась во всё новое, уже принесли обед. Иоланда всё съела, даже не обратив внимания, что это была за еда, и сразу же пошла в спальню, сквозь сон ещё успев услышать: «Госпожа, здесь для вас новое чудесное платье».

Спала Иоланда очень тревожно, ворочаясь и дёргаясь. Ей казалось, что её душа сжимается, в сознании возникают какие-то неприятные, пугающие образы, хотя потом она не могла вспомнить, что её снилось. Это был не сон, а какое-то тревожное забытьё. И всё-таки проснувшись, она поняла, что спала очень долго. Иоланда открыла глаза и увидела, что рядом на стуле сидит улыбающаяся Марта с новым платьем для госпожи на коленях. «Вот, примерьте-ка». Иоланда надела элегантное тёмно-серое платье совсем взрослого фасона. Платье ей идеально подошло, в чём она убедилась, посмотрев в большое зеркало. Но что это за девочка была внутри платья? На вид ей было теперь лет десять, примерно, как принцу Зигфриду. Большие фиолетовые глаза смотрели немного грустно и очень серьёзно, детская беззаботность совершенно из них исчезла. Не то чтобы Иоланде было жаль вдруг куда-то пропавшей пятилетней девочки, но душу опять сжала тоска.

Иоланда не успела осмыслить перемен, которые в ней произошли, как в дверь постучали. На пороге их комнаты стоял всё тот же арап, жестом предложивший следовать за ним. Когда Иоланда вошла в огромный зал с очень высокими потолками, её встретил принц, вежливо ей улыбнувшийся.

– Кажется, я проспала и опоздала на ужин? Вам пришлось меня ждать? – смущённо улыбнулась Иоланда.

– Ничего страшного. Я немного задержал закат солнца. Для меня это не проблема, – трудно было понять, шутит принц или говорит всерьёз. – Позвольте вам представить моего отца, – Зигфрид указал на элегантно одетого старичка, который стоял неподалёку. Старичок с медовой улыбкой поклонился Иоланде, не сказав ни слова. – Впрочем, у него дела сегодня вечером, так что на ужине он присутствовать не сможет, – старичок опять поклонился и вышел из зала.

Когда они сели за стол, Иоланда спросила:

– Ваш отец не смог присутствовать на ужине из-за меня?

– Да, – просто ответил принц.

– Мне, право, неловко.

– Не думайте о нём. Это мой мир, а не его. Я терплю его скорее по привычке, чем с какой-то целью. Он не имеет значения. Попробуйте лучше мясо. Моя любимая ягнятина. Надеюсь, и вам понравится.

Иоланда последовала совету принца. Мясо было и правда прекрасным, нежным, оно буквально таяло во рту. В голове у Иоланды всё перевернулось, и она прятала свою растерянность, делая вид, что увлечена едой. На десерт подали пирожные с большими синими розами из сливочного крема. Иоланда невольно вздрогнула, было похоже, что принц много знает о ней, но она быстро справилась с собой и, как ни в чём не бывало, съела пирожное. Потом принесли крохотные чашечки с горячим чёрным напитком непривычного запаха.

– Это кофе, – пояснил принц. – Вкус его может показаться вам странным, но этот напиток хорошо бодрит. Детям обычно не дают кофе, но мы-то с вами, если разобраться, не такие уж и дети.

– А кто же мы, ваше высочество? Кажется, так обращаются к принцам?

– Вы тоже принцесса, Иоланда, и нам с вами нет смысла мериться тем, чьё высочество выше, так что обращайтесь ко мне просто по имени. А вот что касается того, кто мы… Мы те, кто сами выбирают свою судьбу. Мы призваны решать за других, а за нас никто решать не может. Вырвавшись из-под опеки своей мамы, вы доказали, что принадлежите к породе повелителей. Поэтому вы здесь.

– Что значит «вырвавшись из-под опеки»?

– Вы жили в мире, который создала душа вашей мамы, в мире, по её представлениям, идеальном. Этот мир стал воплощением её желаний, и вы тоже стали воплощением её желаний – очаровательная маленькая дочка, которая больше всего на свете любит маму, потому что больше ей в общем-то и некого любить. Ваша мама говорила себе, что подарит вам счастливое детство, но на самом деле её интересовало только собственное счастье, только собственные желания, а вы права на желания не имели ни малейшего, вашей маме никогда даже в голову не приходило, что вы можете хотеть чего-то своего. Не то чтобы ей было наплевать на ваши желания, она просто не думала, что они у вас могут быть.

– Получается, что мама меня выдумала, а на самом деле меня не существует?

– Не совсем так. Когда-то вы с мамой жили во внешнем мире, она была женой могучего принца из династии Каролингов. Это был великий человек. Для того, чтобы взойти на трон, он готов был рвать глотки зубами. А вашей маме это не нравилось. Ей бы всё изящные башенки, да цветочки, да милые картиночки. Жестокость этого мира её сильно удручала, как будто мир может не быть жестоким. В общем, она не хотела вместе с мужем шагать по трупам к трону, в её душе никогда не было мечты о величии. Она мечтала о крохотном уютном мирке, где она будет жить вместе со своей любимой дочкой, и чтобы никто не мешал её маленькому счастью. А вам тогда было два года. И вот её мечта сбылась. Ведь мечты обладают огромной материальной силой. Каждый в конечном итоге получает именно то, что хочет. Так что мечтайте осторожнее, дорогая Иоланда. Но это к слову. И вот вы с мамой оказались там, где она хотела. Первое время её дочка росла, но лет с пяти расти перестала. Год за годом ты, Иоланда, оставалась пятилетней девочкой, и внешне, и по внутреннему развитию. Твоей маме вовсе не хотелось, чтобы ты выросла, стала взрослой девушкой, вышла замуж и покинула её. И с дочкой-подростком она совсем не хотела возиться. С подростками трудно, они начинают своенравничать, а твоя мама хотела именно маленькую, милую, во всем послушную ей дочку, лишённую своей воли и своих желаний.

Но из истории с феей вышло то, чего ваша мама никак не ожидала. Ты захотела сделать фею счастливой, признала за ней право на самостоятельное бытие. Твоё желание осчастливить это мелкое бессмысленное существо было не слишком разумным, но важно было то, что у тебя появилось собственное желание, к тому же довольно сильное. С этого момента ты начала расти, начала обретать своё личное самостоятельное бытие. И вот тогда ты увидела тропинку, которая появилась для того, чтобы ты могла покинуть мамин мир. Мама не обманывала тебя, когда говорила, что никакой тропинки нет, она действительно не видела её, потому что ей это было не надо. Ведь она обрела всё, что хотела, и никуда не стремилась. А тропинка стала материализацией твоей мечты вырваться. Мама не смогла бы по ней пройти, потому что эта тропинка появилась лично для тебя.

– Но почему же тогда Марта увидела тропинку и смогла по ней пройти?

– Потому что Марта признала за тобой самостоятельное бытие. Ты не была для неё исполнением её желаний, ты была для неё госпожой. И её тревога за маленькую госпожу сделала твою дорогу так же и её дорогой.

– А как ты сам оказался в этом замке?

– Моя история совсем другая. Я родился в семье обнищавшего рыцаря, мой отец никогда ничего не значил, да и не хотел значить. Он не был никем и не хотел никем стать. А ведь он был потомком сразу нескольких династий внешнего мира, в его жилах текла кровь великих монархов, с той лишь досадной подробностью, что он не был их наследником по прямой линии. Но происхождение для него ничего не значило, он всегда хотел лишь того, чтобы у него было вдоволь еды, и чтобы все оставили его в покое. А для меня королевская кровь значила очень много, сколько себя помню, я всегда мечтал о троне, о том, чтобы создать великую империю. Я всегда знал, что обладаю достаточными для этого силами. Моей воли хватит на то, чтобы разрушить целый мир и построить из его обломков новый мир, какого никогда не бывало. И вот я оказался здесь. Отсюда, из этого замка я начну созидание великой империи. А папа получил то, чего хотел: теперь у него всегда достаточно еды, и его все оставили в покое.

– Но почему я оказалась здесь?

– Потому что я этого захотел.

– Теперь я стану твоей игрушкой?

– Не совсем так. Императору нужна императрица для того, чтобы создать династию. Тебе суждено стать матерью наследника престола, а это, дорогая Иоланда, совсем не игрушки. Когда мы вырастем, поженимся и пойдём по жизни одной дорогой. А ведь это от нас зависит, как быстро мы вырастем.

– Значит тебя, любезный Зигфрид, совершенно не интересует, чего хочу я, и согласна ли я с твоими планами?

– Не надо путать меня со своей мамой. Твои желания для меня очень важны. Величие невозможно навязать. Овечка на верёвочке не может стать императрицей. Я не случайно выбрал тебя. Я увидел в тебе твёрдую волю. Если две наши воли сольются, вместе мы сможем перевернуть мир. Но твоё решение разделить мою судьбу должно быть добровольным и осознанным.

– Но я понятия не имею ни о каких империях.

– Ты очень скоро получишь понятие обо всем, о чем захочешь. И тогда ты полюбишь величие, и поймёшь, что твоё место рядом со мной. Я вовсе не решаю за тебя, дорогая Иоланда, я просто знаю, каким будет твоё решение.

– А как ты вообще обо мне узнал?

– Есть один способ. – Зигфрид подошёл к стене, на которой висел непонятный черный прямоугольник, блестевший, как обсидиан. – Вот, смотри, – сказал он, и прямоугольник вдруг засветился, как матовая лампа, а потом на нём появилось движущееся изображение. Иоланда увидела тропинку, пролегавшую через лес, по которой шла она сама. Потом она увидела рядом с собой Марту, вместе с которой они продолжили свой путь. Зигфрид махнул рукой и изображение исчезло. – На этом черном камне, – сказал он, – я могу увидеть всё, что захочу. И прошлое, и будущее, и любой из миров, которых тут разбросано великое множество. Потом покажу тебе много интересного. Я наблюдал за малыми мирами и только в одном из них увидел девочку, которая в будущем будет достойна разделить со мной власть. Я долго наблюдал за тобой и всё больше убеждался, что ты моя судьба. А потом я увидел тебя взрослой женщиной с короной на голове.

– Ты был рядом со мной?

– Себя я почему-то не увидел, но ты была императрицей, а это значит, что я был императором, это само собой разумеется.

Иоланда отвернулась от Зигфрида и немного прошлась по огромному залу. Ей вдруг очень захотелось не видеть его лица. Потом она повернулась к нему и сказала:

– Сегодня было столько новых впечатлений… Мне пока трудно привыкнуть к себе, какой я никогда не была. Не позволите ли откланяться?

– Конечно, дорогая Иоланда. Отдыхайте.

– И ещё. Пообещайте не подсматривать через свой волшебный камень за тем, что происходит в моей комнате.

– Даю слово чести, – улыбнулся принц. – Теперь ты здесь и у меня нет необходимости наблюдать за тобой через камень.

Оказавшись в своей комнате, Иоланда почувствовала, что в её душе нарастает тревога. Её не хотелось обсуждать это с Мартой, но больше было не с кем, и она спросила:

– Что не так с этим принцем?

– Принц, как принц, ничего особенного. Такой же самовлюблённый и высокомерный, как и вся их братия.

– Ты видела много принцев?

– Да уж, насмотрелась. Ведь и ваш отец был принцем. Он всегда вращался в высшем свете. А там если кто не принц, тот герцог, кто не герцог, тот граф. Всё едино.

– И что ты можешь о них сказать?

– Для них люди – мусор. Они слишком в себя влюблены, чтобы думать о ком-то ещё. Может быть, ваш отец был не совсем таким, он всё-таки любил и вашу маму, и вас, но, конечно, не больше, чем самого себя. И этот Зигфрид просто один из них. А вот вы – не такая.

– Откуда ты знаешь, какая я? Я ведь уже не та, какой была неделю назад. Я и сама-то о себе имею довольно смутные представления.

– А я чувствую. И не настолько вы изменились, моя госпожа. Повзрослели, конечно, но от вас исходит всё тот же тихий ясный свет. А вот из этого замка весь свет словно выкачали. И Зигфрид – темный. Как же ты, мой светлячок, рядом с ним будешь, ума не приложу.

– Но ведь не случайно же мы сюда попали.

– Случайно-то, конечно, ничего не бывает, всё по Божьей воле.

– Божья воля… Почему мы раньше никогда не говорили о Боге?

– Госпожа строжайше запретила мне говорить вам о Боге. Она сама хотела быть богиней в своём маленьком мирке. Но здесь её нет, нет её воли, и без Бога нам тут никак.

– Расскажи мне о Боге.

– Много-то о Нём я и сама не знаю, но могу вам сказать, что Бог – великий и добрый Повелитель всего мира и вообще всех миров. Он невидимый, и мы не можем с Ним просто так поговорить, но если мы будем к Нему обращаться, Он обязательно нас услышит и просьбы выполнит, если мы, конечно, будем просить о хорошем, а не о плохом. Помолитесь-ка Богу, моя госпожа, и Он поможет вам разобраться, как быть.

– Зигфрид сказал, что я стану его женой, императрицей. Он это видел. Наверное, Бог ему открыл.

– Мало ли что этот Зигфрид видел. Можно много что увидеть и ничего не понять.

Перед сном Иоланда вспомнила, что фея называла Бога Господом, и подумала: «Господи, помоги разобраться, как мне быть». Она уснула легко и спала мирно. Ей приснился сон. Она увидела себя императрицей, красивой взрослой женщиной. Её, конечно, было не узнать, но всё-таки она знала, что это была она сама. А рядом с ней стоял император, её муж, очень красивый, властный и светлый. Это был не Зигфрид. Император посмотрел на неё, и она почувствовала, что очень сильно любит его. Больше она ничего не видела, но и этого было достаточно.

Проснувшись, Иоланда хорошо помнила этот сон. Её сердце опять сжала тоска, но теперь было легче, она уже знала, что отсюда ей надо исчезать. Пока было непонятно, как это сделать, но она верила, что Бог ей поможет.

Вскоре в их двери постучался арап и пригласил Иоланду на завтрак. Они поели и Зигфрид сказал: «Я приготовил для вас, госпожа, великолепное зрелище, извольте проследовать во двор».

Замок занимал обширную территорию, там нашлось место и для большого пруда, по берегам которого стояли скамейки. А на пруду плавало много всего непонятного. Зигфрид пояснил: «Это модели боевых галер. Они в точности такие же, как настоящие, только сильно уменьшенные. Причем, заметь – с экипажами».

Тут Иоланда увидела, что по корабликам снуют маленькие человечки, они были примерно такого же размера, как её фея. Некоторые человечки отдавали команды, другие ставили паруса, третьи сидели на вёслах. Иоланда пришла в восторг от этого необычного зрелища. Между тем, галеры медленно расходились в разные концы пруда, белые в одну сторону, черные – в другую.

– Сегодня мы увидим настоящее морское сражение, – радостно сказал Зигфрид.

– Это как?

– Одни будут стараться потопить других. Сама увидишь.

И вот галеры начали медленно сходится. Одной белой галере удалось ударить медным тараном, закреплённым на носу, в борт чёрной галере. Раздался треск, крики боли и ужаса, белая галера отошла, а черная стала погружаться под воду. Множество маленьких моряков беспомощно барахтались в воде.

– Их надо спасти! – крикнула Иоланда.

– Это бой, моя леди, – спокойно сказал Зигфрид. – Сегодня многим морякам суждено погибнуть, а мы только зрители и не можем вмешиваться.

Бой между тем разгорелся. Галеры пытались таранить друг друга, но это не всегда удавалось. Иные, убрав свои весла, старались ломать весла противника, другие шли на абардаж, моряки прыгали на корабли противника, начинались жаркие схватки, было хорошо видно, как палубы покрываются кровью. И тут с одних галер на другие полетели маленькие шарики, падая на палубы, они разбивались, всё вокруг заливая огнём. По палубам метались горящие человечки, они ужасно кричали, не так громко, конечно, как большие люди, но их крики были хорошо слышны. Несколько галер уже превратились в факелы, остальные старались их огибать, в воде становилось всё больше человечков, они цеплялись за обломки галер, но вода вокруг бурлила от вёсел, погибающих сбивали в воду, и они шли ко дну.

Иоланда наблюдала за этим зрелищем с ужасом всё нарастающим. Никогда в жизни она не была свидетелем такого концентрированного всеобщего страдания. Ей казалось, что это она идёт ко дну, это на неё падает горящая мачта, это её пронзают мечём насквозь. Душа разрывалась от боли, но глаз она не отводила, распахнув душу навстречу этому ужасу, как будто готова была его впитать весь целиком. В этот момент Зигфрид воскликнул от восторга, и она посмотрела на него. Лицо принца искажала дикая безумная радость.

– Чёрные победили! – Кричал Зигфрид, вскочив. – Они всегда побеждают! Я вовсе им не подыгрываю, но белые слабее.

– Тебе… это… нравится? – убитым голосом спросила Иоланда.

– Не то слово! Ничто так не захватывает сердце, как зрелище сражения, тем более – победоносного.

– А эти моряки, они… настоящие?

– Конечно настоящие, только очень маленькие. Иначе было бы не интересно. Они такие же живые и мыслящие, как твоя фея.

– Но ведь сейчас сотни моряков погибли на наших глазах в ужасных страданиях.

– Война, Иоланда, война, она не бывает без страданий, как впрочем, и жизнь вообще.

– Но зачем они умирали? Неужели только для того, чтобы вас позабавить?

– И это, конечно, тоже, – криво усмехнулся принц. – Но не только. Те, кто выжил и победил, стали героями, они покрыли себя славой. Они получат в награду ордена, звания, титулы, дворцы, земли. Слышишь, как они кричат: «Да здравствует император!». И ещё: «Да здравствует императрица!». Они признали тебя Иоланда, они поняли, кто находится рядом с их повелителем.

Иоланда посмотрела на пруд. Все белые галеры были уничтожены, некоторые из них ещё догорали. Из чёрных галер наплаву осталось не более половины. На окровавленных палубах радостно бесновались чёрные моряки. Они показались Иоланде такими же безумными, как и Зигфрид.

– Для вас это просто игра?

– Не только, – улыбнулся Зигфрид. – Это ещё и обучение. Если мы хотим править миром, то должны привыкать к зрелищу войны, к страданиям и крови. Пока – в таком уменьшенном формате, но постепенно формат увеличится до натуральной величины, и мы начнём свои завоевания.

– А зачем нужно править миром?

– Это бессмысленный вопрос. Власть нужна ради власти. Абсолютная власть над миром – главный приз в этой жизни.

– Но неужели вы готовы заплатить за этот приз страданиями множества людей?

– Юная леди пока ещё многого не понимает. Страдания подданных не имеют ни малейшего значения для повелителя. Они рождаются для того, чтобы удобрить своими трупами землю, которую я завоюю.

– А меня одна слезинка моей феи делала несчастной.

Зигфрид некоторое время молчал, а потом заговорил очень тихо и любезно:

– Я виноват перед вами, юная леди. Мне не следовало предлагать чисто мужское зрелище девочке с нежной и ранимой душой. Мне казалось, что и вам тоже надо закалять свою душу, но я, очевидно, слишком с этим поторопился.

– Не стоит извинений, любезный принц, вы преподали мне очень убедительный и весьма наглядный урок.

– Рад, что вы на меня не сердитесь, – улыбнулся Зигфрид, не заметив иронии. – Как вы хотели бы провести время?

– Кажется, ваш замок стоит на берегу моря? Покажите мне море, я никогда не видела его.

– Охотно, моя госпожа, мы поднимемся на башню, оттуда всё видно, как на ладони.

На вершине башни их сразу окутал лёгкий прохладный ветерок, впрочем, здесь не было холодно. Внизу разбивались о камни серые волны, их шум едва доносился на высоту. И вдаль, насколько видел глаз, простиралась бескрайняя серая равнина.

– Как пасмурно… У вас всегда так?

– Всегда. Мне нравится.

– Вы не любите солнце?

– Закройте глаза, госпожа, сосчитайте до десяти, а потом откройте.

Когда Иоланда открыла глаза, ярко светило весёлое солнышко, а море внизу стало прекрасного бирюзового цвета. Оно было такое красивое, что на душе сразу стало радостно. А принц стоял рядом и брезгливо морщился.

– Неужели так лучше? – спросил он. – Картинка, способная обрадовать только примитивное неразвитое существо, начисто лишённое вкуса. Аристократизм требует сдержанных тонов, отвергая всё крикливое. Ты согласна со мной?

– Верните, как было, Зигфрид. Это ваш мир.

После обеда Иоланда сказала:

– Мне что-то нездоровится. Видимо, обилие новых впечатлений дурно на мне сказалось. Будьте любезны, принц, не беспокоить меня до завтрашнего утра.

– Как вам будет угодно, моя госпожа.

На самом деле Иоланда чувствовала себя довольно неплохо, хотя была потрясена тем, что увидела и узнала. Но она твёрдо решила покинуть мир Зигфрида, и ей требовалось время на то, чтобы обдумать, как это лучше сделать.

Когда она вернулась в свою комнату, первым делом увидела на стене большую красивую картину. На ней серебряный дракон сидел на земле, расправив крылья, а взгляд больших драконьих глаз был устремлён прямо на неё. Глаза дракона были мудрыми и добрыми, серебристый гигант словно хотел утешить её.

– Откуда это, Марта? – спросила Иоланда.

– Не знаю, госпожа. Я пошла позавтракать в помещение прислуги, а когда вернулась, эта картина уже висела на стене. Наверное, Зигфрид вам её подарил.

– Это вряд ли. У дракона слишком добрые глаза. Зигфрид, полагаю, преподнёс бы мне немного иную живопись. Но ладно. Марта, мы должны срочно отсюда исчезнуть.

– Но как? Наша тропинка заросла сразу вслед за нами, а другие выходы из этого мира нам не известны и никто не позволит нам их искать. Только Бог может помочь нам, надо хорошенько Ему помолиться. Знаете что, госпожа, у меня есть замечательный образок, – она вытащила из-за пазухи за длинный шнурок небольшой серебряный прямоугольник. – Вот. Здесь изображен Господь Иисус Христос.

– Господу можно молиться, только глядя на Его образ?

– Не обязательно, можно и так, но с образом всё же лучше.

Иоланда взяла в руки иконку и посмотрела на Христа. Его лик поразил девочку. Он был строгим, и добрым одновременно. Иоланда никогда не знала отца, но была уверена, что отец должен быть именно таким: строгим и добрым. А ещё таким, которому можно рассказать обо всём на свете, потому что он всегда поймет и поможет. Иоланда не знала, как надо молится, поэтому она просто начала разговаривать со Христом. Рассказала, что она очень любит маму, сокрушалась о том, что мама сейчас, наверное, очень огорчается и попросила как-нибудь успокоить её. Потом сказала, что Зигфрид очень сумрачный мальчик, и она не хочет расти вместе с ним в этом угрюмом замке, ей не нравятся его жестокие забавы, хотя она не обижается на Зигфрида, он был очень любезен с ней, но она совсем не хочет быть рядом с ним, и просит Господа как-нибудь вызволить её отсюда.

Иоланда сама не знала, долго ли она так разговаривала с Господом, ей очень понравилось с Ним разговаривать, она всей душой чувствовала, что Господь слышит её. Она даже не заметила, что в комнате стало почти совсем темно. И вдруг она услышала тихий, но очень глубокий и низкий голос:

– Иоланда, – голос шёл от картины с драконом, который как будто ожил. – Прошу прощения, что прерываю твою молитву, но она уже услышана.

– Дракон, ты живой? – удивилась Иоланда.

– Вполне живой, хотя сейчас ты видишь не меня, а только моё изображение. Я – слуга Божий. Из тех, кого не многим случается увидеть. Но сейчас особая ситуация. Господь послал меня к тебе, чтобы я помог.

– Ты отнесёшь меня обратно к маме?

– Могу и к маме. Но тогда ты никогда не вырастешь. Тебе всегда будет пять лет. Хотя сейчас тебе уже десять, но снова станет пять.

– Нет, я так не хочу. Мне надо вырасти. Только маму жалко.

– Не передживай. Господу известны способы её утешить. Но куда же ты хочешь?

– Я видела во сне императора, сильного и доброго. Я была рядом с ним, когда выросла. Хочу туда, где он.

– Хорошо. Я сейчас внизу под скалой. Спускайтесь ко мне вместе с Мартой. Вас никто не остановит. Все спят.

– Уже ночь? Или какое сейчас время суток?

– Пока никакого. Пока мы не выберемся отсюда.

Иоланда и Марта быстро сбежали вниз со скалы и увидели серебристого дракона. Теперь он не говорит, но как будто улыбался, хотя драконья морда явно не была создана для улыбок. Беглянки сразу поняли, что им надо делать, по крылу дракона забравшись к нему на спину, и он тут же поднялся в воздух.

***

Императрица вспоминала всё это целый день, купаясь в мельчайших деталях своего сказочного детства. Марта строжайше запретила монахиням к ней подходить, и сама не пыталась заговорить с государыней. Наконец Иоланда молча подошла к ней и крепко обняла. Марта даже прослезилась:

– Девочка моя… Ты всё-таки стала императрицей.

– Да разве это важно?

– А что тогда?

– То, что мы с Ариэлем любим друг друга. Если завтра он скажет мне, что должен отказаться от трона, я буду только рада. Положение жены императора лишь со стороны кажется блестящим, а на самом деле это тяжкий крест, который я тащу, как могу, и пусть бы кто-нибудь сделал это лучше меня. Я так и не научилась любить власть. Но об этом можно долго говорить. А вот детство… Я не всё вспомнила. Чем закончился наш полёт на драконе?

– Мы приземлились на окраине Бибрика. Кругом всё было неподвижным, как будто время замерло. Похоже, нас никто не видел. Дракон сказал мне, что я должна приобрести дом, во времена пресвитера Иоанна это было несложно. Он поручил мне вас воспитывать, сказал, что заморозил вашу помять, но в своё время вернёт её вам. Мы с вами стали жить в этом доме, я научила вас стирать, готовить, ну и всё такое. Вы были очень смышленой девочкой и вскоре уже могли обходиться без помощи служанки. О детстве вы не спрашивали, считая, что мы всегда так жили вдвоём. Но вот однажды дракон явился мне во сне и сказал, что я должна вас покинуть, потому что вскоре вопросов о детстве будет уже не избежать. Я обливалась слезами, но выполнила его волю, потому что он – слуга Божий, ослушаться его нельзя. Так я ушла куда глаза глядели, даже не попрощавшись с вами. И вот однажды дракон опять мне приснился, сказал, что пришло время вернуть Иоланде память о детстве и объяснил, что для этого нужно сделать. Как видите, сработало.

– Почему сейчас? Это могло быть и сразу после войны, и десять лет назад. Этого могло никогда не быть. Мне ничто не мешало и дальше жить, ничего не зная о своём детстве. Почему именно сейчас дракон решил вернуть мне память? Что-то должно произойти?

– Сами понимаете, государыня, это не моего ума вопрос.

– Да тут ничей ум не поможет. Видимо, мне надо быть внимательнее к тому, что в ближайшее время произойдёт. А как тебе живётся в нашей империи?

– Интересная у нас империя… Когда-то я вместе с вашими родителями жила во внешнем мире. Это был непрерывный кошмар, хотя тогда мне казалось, что иначе и быть не может. Потом – маленький мирок вашей мамы. Сначала казалось – счастье, но вскоре стало невыносимо скучно. Вроде всё есть, а жизни нет. Потом – царство пресвитера Иоанна. Там было неплохо, но там люди вообще не понимали, что важно, а что нет. Говорят они, бывало, о своих проблемах, а я слушаю их и думаю: не знаете вы, что такое проблемы. Так я там и осталась чужой. Потом война со всеми кошмарами. Пришло время вспомнить молодость. Тогда я была уверена, что у нас всё будет так, как во внешнем мире. Потом поняла, что так, да не совсем. В нашей империи настоящая жизнь со всеми её трудностями и гадостями, но император у нас особый: он на самом деле думает о людях, а не о себе. В итоге у нас в основном всё справедливо, по-честному, хотя, конечно, всякое бывает, но правду можно найти. Говорю так не потому, что император – ваш муж, а потому что так и есть.

– А что лично тебе дала эта в общем-то справедливая жизнь?

– А что мне надо? Живу в служанках у состоятельных людей, обращаются со мной нормально, кормят не плохо.

– Переезжай жить в этот дом. Будешь за садом ухаживать, дом в порядке содержать. Дам тебе небольшую пенсию.

– Как прикажите, государыня, – Марта старалась держать себя сдержанно, но не могла скрыть радостной улыбки.

– Могу служанку тебе дать.

– Это ни к чему, государыня, я не привыкла, чтобы за мной ухаживали, и силы пока есть.

– Ну смотри. А я буду сюда приезжать хотя бы раз в год.

– Тогда мне и мечтать будет не о чем.

Глава II. Денежный оборот

– У нас очень плохо с золотом, ваше величество, – медленно и раздельно проговорил канцлер Перегрин. – Так плохо, что это, кажется, уже тупик. Монету чеканить не из чего. Мы не можем повышать зарплаты просто потому, что нет монеты. Ситуация сложилась совсем идиотская: товаров в торговле завались, а купить их люди не могут, потому что золота не хватает.

– Но если прибудет золота, просто вырастут цены.

– Нет, не вырастут. Это произошло бы только в том случае, если бы у людей на руках было гораздо больше золота, чем стоят все товары империи. Но сейчас у нас обратная ситуация, мои спецы посчитали, что товарной массы в империи в два раза больше, чем денежной массы. Нам надо в два раза увеличить денежную массу, это не приведёт в росту цен, просто товары будут раскупаться.

– Но не проще ли снизить цены? Можно за 10 монет продавать работнику то же, что раньше продавали за 20.

– Но мы не можем снизить цены ни императорским указом, ни постановлением правительства. Мы отказались от регулирования цен, потому что поняли, это приведёт к товарному дефициту. Цены может снизить только торговля.

– Так поговорите с торговцами.

– С ними без толку говорить. Они не снизят цены. Мы и так на них узду накинули, но в чем они свободны, в том они будут поступать исходя из своей выгоды. Если мы лишим их свободы устанавливать цены, мы просто уничтожим торговлю.

– Какая же тут для них выгода? Они ведь убытки несут, потому что товары распродать не могут.

– Они не несут убытков, они просто недополучают прибыль. Говорят, что лучше придержат товары, но за бесценок их не отдадут.

– Но на скоропортящиеся товары они всё равно вынуждены снижать цены?

– Это да. Но знаете, что получается в итоге? Скоропортящиеся товары просто исчезают с рынка, потому что ими невыгодно торговать. В итоге ремесленники уже не помнят, когда пробовали молоко, а крестьяне упиваются молоком до полного отвращения. Из-за недостатка денежной массы в жизнь начинает возвращаться натуральный обмен, а это штука очень неповоротливая. Курс топора к сыру кое-как можно высчитать, но тут ведь и зерно, и кирпичи, и вино, и ткани, и ещё сотни товаров. Непонятно, сколько на сколько менять, а в итоге все чувствуют себя обманутыми. Да людям уже и работать некогда, они только обменами и озабочены. Тут нет иного выхода, государь, кроме увеличения денежной массы.

– А почему из серебра до сих пор монету не чеканили?

– У нас серебра гораздо меньше, чем золота, а потому оно гораздо дороже золота.

– Так чеканьте серебряную монету с номиналом выше золотой.

– Это сделаем, но это не решение проблемы. Серебряной монеты будет слишком мало.

– А почему нельзя чеканить медную монету, как это делают во внешнем мире?

– Меди у нас наоборот очень много, и стоит она дёшево. Люди не примут медной монеты, не будут ей доверять.

– При чём тут доверие? Мы вроде про финансы говорим.

– Финансовые дела требуют ещё большего доверия, чем отношения влюблённых. Попробуйте выдать людям зарплату медной монетой, и вы получите медный бунт. Они это воспримут так, как если бы им заплатили морскими камушками. Империя хочет золота.

– Куда же у нас всё золото подевалось?

– Первое время его вроде хватало на чеканку монеты, потом мы заметили, что золота на рынке становится всё меньше и меньше. Начали разбираться и выяснили, что богачи просто зажимают золото в кубышках. Копят. Мы забираем у них половину прибыли, но у них ещё неплохо остаётся. Всё они стараются не тратить, приберегают на чёрный день.

– Так и хочется отобрать у них кубышки.

– Очень хочется. Но нельзя. Силой отобрав золото у богачей, мы просто уничтожим экономику империи. Кто же станет трудиться, если потом у него отбирают результаты труда?

– Слушай… тут вот какая мысль. А не организовать ли нам хранилища золота? Богачи зарывают кубышки в саду, или ещё где, переживают, нервничают, что их обворуют. А мы построим крепкий имперский замок и скажем: несите хранить золото сюда, сохранность гарантирована всей мощью империи. Так мы скопим в подвалах замка огромное богатство. А они ведь разом его обратно не потребуют, так что мы сможем часть этого богатства время от времени использовать на государственные нужны.

– Гениально… Только тут опять всё упрётся в доверие. Если богачи поймут это, как хитрую форму ограбления, ничего не выйдет. И если хоть раз мы по первому требованию не вернём золото – всё рухнет. Тут надо всё продумать до деталей, если поспешим – угробим хорошую идею. А золото требуется прямо сейчас.

– Что с золотыми рудниками?

– Работают кое-как. Но крупных запасов золота мы у себя в империи не нашли. Рудники – тощие. Ищем новые месторождения, но пока – безрезультатно. От золотоносных муравьёв и след простыл. Мы там всё перерыли на три метра вглубь и никакого золота не обнаружили. Сказка кончилась.

– А когда-то во дворе у пресвитера Иоанна столешницы были из золота…

– Их мы, кстати, тоже не нашли. Когда после победы вошли в бывший дворец пресвитера, и золотинки там не обнаружили. Сейчас бы нам эти столешницы.

– Драконы – те ещё скупердяи. Переправили золото куда-то по воздуху, потом сами все передохли, а золото теперь где-то там лежит.

– У драконьих пещер кончается наш мир, ваше величество. Если полезем за его пределы, можем соприкоснутся с каким-нибудь другим миром, и тогда все наши труды пойдут прахом. Нам многое удалось сделать лишь благодаря изоляции. Внутренние вопросы один за другой цепляются: что-то улучшили и этим одновременно что-то ухудшили. Мы идём к созданию уравновешенной системы, но пока у нас куча нерешённых проблем. А теперь представьте, что каждый внутренний вопрос мы будем решать в привязке к целому вороху внешних вопросов. Добиться равновесия внутри системы станет в разы труднее и, думаю, не удастся никогда.

– Разделяю эти опасения. А всё же, согласись, было бы здорово найти золото драконов.

Глава III. Отпуск императора

Вечером Дагоберт ужинал вдвоем с женой. Она сама приготовила ему мясо и сейчас с удовольствием поглядывала за тем, как он ел. Вечером за ужином они обычно не разговаривали, император приходил поздно, уставший и наговорившийся за день до того, что уже языком не ворочал. Иоланда просто радовалась тому, что он рядом и не докучала ему всякими женскими проблемами, а о делах империи они никогда не говорили. Но сейчас что-то было не так, Иоланда сразу это почувствовала. Дагоберт как бы невзначай бросал на неё нежные взгляды, хотя и не говорил ни слова. Когда он поел, она уже было собралась уходить, но он её остановил:

– Подожди. Посиди со мной.

– Что-то случилось?

– Почему обязательно что-то должно случится? Каждый день, конечно, что-то случается, но не в этом дело. Посиди, – он некоторое время молчал, а потом спросил:

– Скажи, власть сильно меня изменила?

– Конечно, изменила, – улыбнулась Иоланда. – Ты стал таким властным… И со мной, порою, разговариваешь короткими приказами, забываешь дома свой империум выключать, – Иоланда говорила так нежно, что трудно было заподозрить её в наличии претензий к мужу.

– Я стал гордым?

– Нет. Гордости в тебе никогда не было ни грамма, и сейчас её не появилось. А спина у тебя всегда была прямой. Рыцарь Ариэль обладал таким личным достоинством, что император Дагоберт не смог его в этом превзойти.

– Говорят, что власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно. Я уже 18 лет обладаю абсолютной властью, не может быть, чтобы это меня не развратило, но человек обычно не замечает изменений в своей душе, поэтому и спрашиваю.

– Власть развращает только плебеев, а ты – прирождённый аристократ. Когда-то ты был безвестным рыцарем, не имевшим в подчинении ни одного человека. И тогда ты был аристократом. Не удивительно, что став императором, ты так же остался аристократом. Твоя карьера могла пойти по другому пути, ты мог стать не императором, а, например, чернорабочим, и всё равно остался бы аристократом. Настоящий аристократ со всеми держит дистанцию, но ни одного человека не считает хуже себя. Это про тебя, дорогой.

– Но иногда я чувствую в своей душе проявления высокомерия.

– В том и дело, что ты их чувствуешь. И сокрушаешься, и каешься потом. Это сбои в твоей душе, это не твоя суть. Говорят: хочешь узнать человека, дай ему власть. Это так, ведь человек, обладающий властью уже может не притворяться, он весь становится, как на ладони. А я смотрю на тебя и вижу, что ты никогда не притворялся, ты всегда был таким же. Власть не столько меняет человека, сколько проявляет его, а в тебе почти ничего нового не появилось. Ну вот только властная манера поведения. Но без этого, какой бы ты был император? – Иоланда опять очень нежно улыбнулась.

– Да, говорят, я стал неплохим правителем. Сам от себя не ожидал, боялся не справиться. А ничего так, справляюсь вроде. Но я был уверен, что стану хорошим мужем, а вот этого-то у меня, похоже, и не получилось. Я совсем не уделяю тебе внимания.

– Если бы ты только знал, как я люблю тебя, Ариэль, никогда бы такого не подумал. Помню, как ты уехал во внешний мир. Я ждала тебя каждый день, я не жила, а только ждала. А теперь ты каждый вечер дома. И каждый вечер я благодарю за это Бога. Да, мы почти перестали разговаривать, но разве в словах дело? Ты не можешь быть плохим мужем, дорогой, просто потому что это ты.

– За что Бог дал мне такую прекрасную жену?

– Ни за что. Просто так. Это подарок, – рассмеялась Иоланда.

– А помнишь, как мы жили после свадьбы вдвоем в пустыне?

– Да, тогда мне не приходилось делить тебя с империей.

– Поехали туда вдвоем. Наш домик цел, я узнавал.

– А как же твои важные государственные дела?

– Всех дел не переделать. К тому же именно сейчас такой момент, когда основные решения приняты, а с текучкой Перегрин хорошо справляется. И неужели император впервые за 18 лет не может взять отпуск дней на десять.

– Теперь нас, очевидно, будет сопровождать многочисленная охрана, – с лёгкой иронией заметила Иоланда.

– Зачем многочисленная? Возьму десять гвардейцев, этого будет достаточно. Парни у меня тактичные, будут следовать за нами на расстоянии, так что мы будем вдвоём.

– И когда выезжаем?

– Завтра утром. Разбужу Перегрина пораньше, отдам ему несколько распоряжений и сразу в путь. Гвардейцы всегда наготове.

***

Двадцать лет назад, когда Ариэля срочно вызвал канцлер, они бешенным галопом неслись по этой дороге. Сейчас ехали спокойно, не торопясь, решив саму дорогу через пустыню обратить в отдых. Гвардейцы следовали за ними на почтительном расстоянии. Они были вдвоем посреди бескрайнего безмолвия. Иоланда давно уже не испытывала такой полноты счастья, хотя она вполне искренне говорила мужу, что счастлива всегда, и ей достаточно для этого сознания, что он существует, но сейчас началось настоящее волшебство, какого стоило подождать 20 лет.

Иоланда никогда не понимала рассуждений о том, что брак должен выдержать испытание временем и вовсе не считала, что их брак такое испытание прошёл. Какие могут быть испытания? Она не могла любить никого, кроме Ариэля, а его она не могла разлюбить, как нельзя разлюбить жизнь или красоту. Он был прекрасен, и она знала, что он считает её прекрасной. Чего же ещё? Говорят, надо учиться терпеть недостатки любимого человека. Что за ерунда? У него есть свои особенности, это и есть он сам, и если она его любит, то терпеть ей ничего не приходится, остается только радоваться.

Их любовь осталась такой же, какой она когда-то была в царстве пресвитера, на их любви никак не отразилось то, что старый мир рухнул, а новый был уже совсем не похож на сказку, их любовь оставалась сказкой, наверное, она родилась в вечности, и никакие изменения, происходящие во времени, никак не могли на неё повлиять.

Узнав о своём детстве, Иоланда пережила настоящее потрясение, но это потрясение вовсе не стало для неё судьбоносным. Ведь ничего не менялось от того, что стало ей известно. Оказывается, она из династии Каролингов, но для неё, императрицы, это практически не имело значения. Волнующим в этом известии было лишь то, что в жилах их сына, оказывается, соединилась кровь Меровингов и Каролингов, но ведь и Эрлеберт от этого не станет лучше, он и так замечательный, такой же прирождённый аристократ, как и его отец. Было немного жалко маму, ей казалось, что мама избрала не самый лучший путь, но это был её путь. Иоланда была уверена, что Бог не оставил её маму и дал ей то, что она хотела. Было жаль, что им никак не суждено увидеться, но она и так прожила с этим всю жизнь, а теперь стала только богаче, потому что теперь с ней всегда была мамина улыбка.

Она собиралась обо всём рассказать мужу, но это требовало времени, которого никогда не было, а теперь время появилось. И она рассказала. Ариэль слушал очень внимательно. Потом долго молчал, похоже, в нём шла внутренняя работа. Потом он спокойно заговорил:

– Поразительные вещи… Я чувствовал, что ты у меня «не от мира сего». Потому и на наших отношениях изменения в мире никак не отразились. Для меня ты всегда была благороднейшей из принцесс, и в этом смысле ничего не изменилось. Да ведь и не в том дело, чем ты была для меня, любой, посмотрев на Иоланду, увидел бы воплощённое благородство. Так что Каролинги не сделали тебе чести, это ты сделала им большую честь, а то, что они об этом так и не узнают, ни для кого из нас не имеет значения. А серебристый дракон… Оказывается, он уже давно за нами приглядывает. Может быть, он и ещё появится, хотя он этого и не обещал. Дракон… Золото драконов… Империя страшно нуждается в золоте. Прости, что перевожу разговор на дела империи, но эта проблема не выходит у меня из головы. Серебристый, наверное, знает, где золото драконов, так ведь не спросишь у него.

– А я-то всё никак не могла понять, почему серебристый дракон именно сейчас решил вернуть мне память. Может быть, это как-то связано с делами империи?

– Может быть. Но как?

– Весь вопрос в том, где именно я провела своё детство.

– Может быть, это и нигде.

– А может быть, это довольно точно локализовано. Вспомни границы империи. С одной стороны пограничные горы, за которыми внешний мир. С другой – море, за которым тоже внешний мир. Потом зыбучие пески и наконец – драконьи горы. Моё детство прошло уж точно не во внешнем мире. Остаётся то, что за песками и драконьими горами. А дракона скорее всего можно было встретить за теми горами, где обитало его племя. Думаю, мы с мамой там и жили.

– Что же там вообще такое?

– Малые миры. Есть люди, которые хотят жить в очень маленьком мире, и в конечном итоге их мечта сбывается. Такой была моя мама, таким был черный принц, а как сказал один мудрец: число два не имеет смысла. Если что-то по природе своей не единично, если есть два, значит должно быть больше.

– Ты думаешь, эти малые миры в совокупности образуют общий мир?

– В том и дело, что нет, там каждый сам по себе, и всё-таки границы между малыми мирами проницаемы, что я в своё время доказала своими детскими ножками. Там всё зависит от собственного желания: не хочешь никого видеть, так и не увидишь, а захочешь – пожалуйста. Хотя народ там не сильно общительный, не случайно ведь они там оказались. Для драконов это идеальное место, где они могли бы спрятать своё золото.

– Но ведь ты считаешь, что, имея сильное желание, можно пройти все эти миры насквозь.

– Я не уверена в этом. Может быть мне, несмотря на сильное желание вырваться из маминого мирка, и не удалось бы это сделать, если бы не воля черного принца, которая тянула меня к себе, как магнитом. А из мира принца я вырвалась исключительно по Божьей воле.

– Не исключено. Ты молилась, этим выражая собственную волю, иначе Бог оставил бы тебя с этим принцем. И я тебе приснился только потому, что ты этого хотела.

– Возможно. В малых мирах всё возможно, а это значит, что там может оказаться невозможным, что угодно. Есть подробная карта нашей империи, не сомневаюсь, что существуют так же подробные карты внешнего мира. Но карты малых миров нет и быть не может. С одной стороны эти миры размещены в пространстве, за драконьими горами, а с другой стороны, они вне пространства. Может быть, миллионы малых миров умещаются на острие иглы. Очевидно, эти миры могут находиться меж собой в каких-то отношениях, но если бы те, кто там живёт, хотели отношений, они бы там не оказались. Поэтому нельзя сказать, что мамин мир граничит с миром принца, там ничто ни с чем не граничит, последовательность в пространстве отсутствует, но некоторые силы притяжения всё же сохраняются и иногда могут себя проявить.

– Иоланда, ты начинаешь меня пугать, – улыбнулся Ариэль.

– Прости, дорогой, кажется, я заболела интуицией. Это всё моё художественное воображение. И я сама не заметила, как начала сочинять сказки.

– Всё хорошо. С годами я начал любить сказки. Кажется, без сказок в этом мире вообще ничего не понять.

***

Наконец, они подъехали к маленькому домику, где когда-то жили. Здесь всё оставалось по-прежнему, но теперь на этих камнях уже конечно не будут, как по волшебству, расти овощи. А колодец был по-прежнему полон чистейшей родниковой воды. Дом к их приезду прибрали, но мебель здесь стояла другая, и ковров Иоланды не было. Во время войны дом был разграблен и загажен. Ариэль, осмотревшись в доме, вышел на воздух и сел на свой любимый камень у входа. Вечерело, в небе появились звёзды, он хотел погрузить свой взгляд в небеса хотя бы на часок, но быстро понял, что сейчас его душа не может раствориться в звёздном безмолвии пустыни. Он обошёл домик вокруг. Гвардейцы поставили четыре шатра на значительном удалении от дома, как бы поместив дом внутрь большого квадрата, незримые стороны которого теперь никому не позволялось пересечь. Ариэль зашёл в дом, Иоланда уже застелила кровать и поставила на стол небольшой холодный ужин. Они поели, помолились и легли спать.

Утром он встал рано, не спалось. Вот тебе и отдых. Император думал на некоторое время сложить с себя груз государственных забот, но только растревожил душу и вовсе не чувствовал облегчения. Он надеялся, что, оказавшись здесь, они с женой будут весело смеяться под бесконечные: «А ты помнишь…», но ничего такого пока не получалось. Завтракали молча. Потом Ариэль сказал:

– Давай проедемся немного в сторону драконьих гор.

– Говорят, что после войны там развелось великое множество разбойников.

– Разбойников давно перебили. Да мы и не поедем до самых гор. И в пещеры драконов не полезем. Ну их. Просто прогуляемся в ту сторону. На всякий случай возьмем с собой трёх гвардейцев.

– Можем и гвардейцев не брать. С тобой мне ничего не страшно.

– Они не отпустят нас двоих. С ними придётся полдня спорить, чтобы они позволили нам куда-то ехать без конвоя.

И они поехали в сторону гор с тремя гвардейцами на почтительном удалении.

– А ведь когда-то здесь был наш с тобой малый мир, – задумчиво сказала Иоланда. – Нам было хорошо вдвоем.

– Конечно. Но ни при каких обстоятельствах мы не прожили бы здесь всю жизнь. Даже если бы царство пресвитера простояло ещё десять лет, мы покинули бы этот малый мир гораздо раньше. Мы созданы для большого мира.

– Без трона ты себя уже не представляешь?

– Не в троне дело. Наша судьба среди людей. Не думая о людях, ни я, ни ты не смогли бы себя реализовать. Я очень устаю от человеческого мельтешения, но это мой крест. Он тяжелый, но я не смогу без него жить. Моя душа должна быть связана с душами других людей пусть даже очень тонкими и длинными ниточками, но совсем без этих ниточек я не смогу. Да ведь и ты такая же.

– Пожалуй. Я смогла бы прожить в пустыне пару лет и создавать ковры, которых никогда не позволила бы мне создать людская суета. Но после этого мне уже было бы не придумать ни одного рисунка, если бы я осталась в пустыне. Даже если бы здесь был роскошный сад. Ведь это же смерть. А мы с тобой бессмертны. Как думаешь, наш сын такой же?

– Такой же. Он ни одного человека не подпустит к себе слишком близко, но и без людей жить не сможет. Это делает его прирождённым правителем. Иногда я ему завидую, его путь будет прямее.

– Но с этим, наверное, связаны и некоторые потери?

– Так вот о потерях. Я хочу послать Эрлеберта во главе небольшой экспедиции за золотом драконов.

– Ариэль! – воскликнула Иоланда, но тут же сбавила тон. – Прости. Но ведь он же ещё совсем юный, неопытный.

– На прошлой неделе его посвятили в рыцари. Тренировки закончились. Пришло время действий. Он должен через что-то пройти, чтобы в будущем стать императором. Так же, как и я в своё время. Я не смог бы состояться, если бы не экспедиция во внешний мир.

– Но тебе тогда было 29, а ему сейчас всего 16.

– Он в свои 16 взрослее, чем я был в свои 29. Вот я и правда был большим ребёнком с хорошей боевой подготовкой. Я совершенно не был готов ко встрече с реальной жизнью. А он – готов. Если бы ты знала, какими бесчеловечными методами Марк куёт рыцарей…

– Хорошо, что не знала.

– Может быть, но если бы знала, то не усомнилась бы в том, что наш сын уже взрослый.

– Для меня он всегда останется ребёнком.

– А империи не нужен ребёнок на троне.

– Начинаю понимать свою маму. Но не пойду по её пути. Если для тебя важно моё мнение, то я согласна.

– Я не принял бы решения без твоего согласия. Спасибо. Думаешь, у меня сердце не разрывается, но чем больше думаю, тем лучше понимаю, что так надо. Перегрин говорит, что нам лучше не трогать заграницу, а то потом хлопот не оберемся. Но там, видимо, и правда малые миры, а это очень специфическая заграница. Воевать с ними не будешь и дипломатические отношения устанавливать не потребуется, и негативное влияние с их стороны исключено. Но что если все наши догадки ошибочны? Там ведь вообще не известно что. Империя не может позволить себе роскошь не знать, с чем граничит. Но экспедицию я соберу маленькую, без расчета на боевое столкновение. Что бы там ни было, но ещё одной войны империя сейчас не потянет. Так что риск, полагаю, будет минимальным. Я же его не в мясорубку бросаю. Думаю, что там будет больше опасностей для души, чем для тела. Пусть Эрлеберт столкнётся с неизведанным, пусть научится принимать решения в неожиданных ситуациях. У каждого поколения свои трудности, через которые обязательно надо пройти. К тому же империи очень необходимо золото.

– Всё правильно, дорогой, конечно, всё правильно, – убитым голосом сказала Иоланда. – Дети должны взрослеть. Я хотела сказать, что мужчине никогда не понять сердце матери, а потом подумала, что женщине тоже не понять сердце отца. Тебе ведь тоже не легко далось это решение.

Император кивнул и ничего не ответил.

***

Эрлеберт и Северин покинули Орденсбург в белых рыцарских плащах. Оба хотели подвигов, хотели войны, считая, что пока они ещё не настоящие рыцари, это достоинство им надо подтвердить, да кто им даст. Эрлеберт был уверен, что отец ещё долго не поручит ему никакого серьёзного дела, а спорить с отцом не имело смысла, так что принц приготовился к тусклым будням рыцаря мирного времени. Каково же было удивление Эрлеберта, когда в первую же встречу с отцом, едва они успели обняться, тот сообщил ему, что принцу вскоре предстоит возглавить экспедицию в неведомый мир.

– Не уверен, что готов к этому, государь, – официально ответил принц.

– Разумеется не готов, сынок. И никогда не будешь готов, пока до дела не дойдёт. Если учебники и тренировки закончились, то что по-твоему началось?

– Жизнь, – улыбнулся Эрлеберт.

– Вот именно. А к жизни невозможно быть готовым. Так же как и к смерти. И та, и другая всегда приходят неожиданно. Если завтра я умру, ты станешь императором. Ты готов?

– Отец, неужели ты уже готовишься к смерти?

– А я советовал бы, сынок, и тебе начинать готовиться к смерти. Жизнь, собственно, для того и дана нам, чтобы к смерти подготовится. И не только к своей.

Эрлеберт заметил, что сегодня отец мрачнее обычного, он никак не мог найти верный тон в разговоре с ним, и брякнул банальность, чего обычно старался избегать:

– Я постараюсь не подвести тебя, отец.

– Ты не сможешь меня подвести ни в каком случае. Не думай об этом. Главное – себя не подведи. Тогда всё будет нормально и со мной, и с тобой, и с империей.

– Что-то случилось, отец? – решился спросить Эрлеберт.

– Да, случилось. Сын вырос.

– Но ведь это радостное событие.

– Конечно, радостное. И страшное. Ладно, давай о деле. Как у тебя отношения с этим парнем, Северином?

– Мы стали друзьями.

– Вот так прямо друзьями?

– Смею надеяться. Во всяком случае, я именно так понимаю наши отношения.

– Хорошо. Северин будет твоим заместителем в отряде. Ещё обязательно возьми Аслана, сына эмира Измаила, он вам с Северином ровесник. Тебе нелегко будет найти правильный тон в общении с ним, но это важно. Ему надо оказывать почтение, но он не должен забывать, что перед ним его будущий повелитель. От споров о религии уклоняться, в исламской душе есть такие струны, которые лучше не трогать.

– А наша группа не будет напоминать детский сад на каникулах?

– Я дам вам опытных матёрых сержантов, если что, они поддержат. Но никогда не забывай, что они – слуги, а вы – господа. Учись приказывать людям, которые вдвое тебя старше, при этом используй их опыт. Может быть, сам кого-то хочешь взять?

– Пожалуй, Робера. Он нас старше лет на десять, то есть ещё довольно молод, но это мудрый человек.

– Да уж, убедился. А сражаться он может?

– Робер – неплохой фехтовальщик, хотя, в большей степени – мастер слова.

– Да, такой человек вам потребуется. Если ваша экспедиция не принесёт заметных результатов, то, по крайней мере, Робер составит описание того, что вы увидите. Ещё вам обязательно надо взять с собой священника. Думаю, лучше из Ордена Храма, там батюшки боевые, хоть за оружие и не берутся. Пожалуй, всё.

– Но что может сделать такая маленькая группа?

– Я могу послать туда тысячу опытных рыцарей. Они многое смогут сделать. Многое такое, чего мы потом за тысячу лет не разгребём. Там совершенно неведомая реальность, очень тонкие миры, избави вас Господи от боевых столкновений с ними. В идеальном варианте вам вообще не придётся обнажать мечи. Для тебя это должно стать опытом иного рода. Научись ориентироваться в неожиданных ситуациях и принимать решения.

– Но если золото драконов где-то там, его, должно быть, охраняет целая армия?

– Не думаю. Вряд ли там вообще есть место для армии. Если всё-таки встретите значительные боевые силы, значит ваша задача – разведка. Если не удастся напасть на след золота драконов – не переживай. Во всяком случае, мы будем знать, что находится за драконьими горами, это главное.

***

Группу собрали быстро. Вместе со слугами и священником их собралось 9 человек. Император решил глянуть на них, перед тем, как они выступят. Не успел Дагоберт поздороваться с Северином, как увидел у него на поясе кинжал, рукоятка и ножны которого были усыпаны рубинами.

– Откуда у тебя этот кинжал, сынок? – император выглядел ошарашенным.

– Отцовский. Наследство.

– Так вот значит чей ты сын… А отец рассказывал тебе при каких обстоятельствах у него появился этот кинжал?

– Отец никогда не показывал мне этот кинжал. Я нашёл его уже после смерти отца в его вещах.

– Это на него похоже. А история была такая. Мы наступали на столицу, дракониды всеми средствами старались замедлить наше продвижение, им требовались время на то, чтобы собрать дополнительные силы, а мы хотели лишить их этой возможности, но большая армия движется медленно, с этим ничего не поделаешь. Нам предстояла переправа через реку, не трудно было догадаться, что дракониды уничтожат мост. Тогда я решил послать вперёд конный отряд, задачей которого было захватить мост и удерживать его до подхода главных сил. Задача была смертельно опасной, шансы выжить – минимальны, а потому отправили только добровольцев. Вызвались с десяток рыцарей и конных сержантов. Когда основные силы подошли к мосту, там были горы трупов, но бой уже отшумел. Сначала я подумал, что и наши все полегли, но единственный оставшийся в живых сержант, весь израненный, встал при моём появлении.

– Поздравляю, отныне ты рыцарь, – сказал я ему.

– Эта честь слишком велика для кузнеца, ваше величество.

– Может быть, ты позволишь императору судить о том, кому какая честь впору?

– Не позволю. Послать меня на смерть – ваше право. Я выполнил свой долг. Но рыцарем от этого не стал. Я – кузнец. Прошу вас не делать из меня пугало в белом плаще.

Я оценил его достоинство и подарил ему этот кинжал. Когда-то, ещё в эпоху пресвитера, я увлекался ювелирным делом и украсил кинжал рубинами. Рад, что он теперь твой. А ты можешь с полным правом считать себя сыном рыцаря.

– С вашего позволения, государь, я буду по-прежнему считать себя сыном кузнеца.

– Твоё право. А как отец?

– Умер. От запоя.

– Многие наши так закончили. Так и не смогли вернуться с войны. Поздравить я их не могу, но и судить не стану. Ну что, друзья мои… В путь. С Богом.

Глава IV. Бабушка

В дороге они почти не разговаривали, лишь изредка обмениваясь короткими необходимыми фразами. Не все тут были знакомы друг с другом, хотя их, конечно, представили, но они понимали, что настоящее знакомство состоится лишь когда дойдёт до дела, а о деле никто их них не имел ни малейшего представления. Эрлеберт ни с кем первым не заговаривал, подчёркивая свою равноудалённость от всех членов группы. Северин не лез к принцу, не желая подчеркивать свои дружеские с ним отношения, а разговаривать с другими считал неуважением к принцу. Аслан впервые оказался в компании христиан и чувствовал себя очень напряжённо. Робер ко всем присматривался, не желая прослыть единственным болтуном в группе. Ну а сержанты в присутствии господ и рта не смели открыть. Так прошло несколько дней. Драконьи горы приближались.

– Пограничные камни, – сказал Эрлеберт задумчиво. – Когда-то мой отец патрулировал эту границу. Дальше начинается территория, которая раньше принадлежала драконам.

– Говорят, после войны драконьи горы кишели разбойниками, – заметил Северин.

– Тех бандитов давно уничтожили, впрочем, на то они и разбойники, что их довольно затруднительно полностью истребить, так что будем настороже. Нормальным людям здесь делать нечего, любой, кого мы встретим – источник опасности.

– А патрулей Ордена здесь нет? – спросил Робер.

– Нет. Наверное, стоило бы время от времени проверять эту территорию, но людей не хватает, – всё так же задумчиво ответил принц. Он начал всё больше нервничать, вскоре ему надо будет принимать первые решения, которые определят судьбу экспедиции. Впервые в его жизни мало будет держаться с достоинством, чтобы выглядеть принцем.

– Как же мы всё-таки через горы перемахнём? И возможно ли через них вообще перемахнуть? Они могут тянуться на тысячу километров вглубь, – тревожно проговорил Робер.

– В горах должны быть тропы, – вставил Аслан.

– Это вряд ли, – ответил принц. – Здесь не такие горы, которые ты знаешь, Аслан, здесь не может быть горцев. Видишь – зелени нет. Голые мертвые камни. Некому здесь тропы проложить. Хорошо хоть эти горы не такие высокие, как пограничные, там вообще снег на вершинах лежит, а драконьи горы словно кто-то сверху сплющил. У подножия очень много пещер, некоторые могут оказаться сквозными, через них мы можем попасть в другой мир.

– А если нет?

– Тогда мы просто полезем в горы без пути и без дороги. Если эти горы тянутся на тысячу километров, тогда мы там просто все передохнем. Но обратно не повернём, – принц сохранял самообладание, но последние слова произнёс так жестко, что все поняли: лучше его пока вопросами не изводить.

Постепенно они приближались к горам. Пещеры у их подножия тянулись бесконечной цепочкой, но больших было мало. Принц направил коня к одной из них. Вскоре все заметили, что у входа в пещеру стоят два человека оборванного и замызганного вида. Они тоже заметили приближающийся отряд и исчезли в пещере.

– Видимо, в пещере – банда, – сказал принц, заметно повеселев, – Мы должны её уничтожить. Уже не зря сюда тащились. Всем спешится. Сержантам – зарядить арбалеты. В пещеру входим медленно и осторожно.

Вход в пещеру был метров пять в ширину и метра три в высоту. В начале пещеры было довольно светло, дальше простирался огромный сумрачный зал, в глубине которого горела пара факелов, от входа они выглядели, как маленькие яркие точки, ничего не освящая. Втянувшись в пещеру отряд, остановился, чтобы осмотреться и дать время глазам привыкнуть к полумраку. Но им не дали этого времени. Сразу с двух сторон откуда-то из темноты на них набросились разбойники. Отряд был готов к нападению, эффекта неожиданности у разбойников не получилось. Закипел бой. Юные рыцари спокойно и хладнокровно отрабатывали задачу, как на учениях. Аслан бросался на противников, как молодой лев. Сержанты сделали по выстрелу из арбалетов и тоже обнажили мечи, эти вояки прошли всю войну и стычку в пещере с каким-то отребьем и за бой не считали. Боевая подготовка у разбойников была не блестящей, вскоре они все валялись на земле, кто неподвижно, кто, корчась от боли. Поверженных противников насчитали 17 человек.

Слуга Эрлеберта, Жак, грузный мужчина с крупной лысой головой, подошёл к одному из разбойников, раненному в ногу, и тихо, почти ласково спросил:

– В пещере есть ещё ваши?

– В глубине – двое.

– Позови их, иначе всё равно убьем.

Разбойник позвал своих, те опасливо, понурив головы, вышли.

– Перевяжите своих, – скомандовал Жак, видимо желая освободить принца от необходимости распоряжаться по пустякам.

Из 17 разбойников 12 оказались мертвы, ещё двое тяжело ранены, троих едва зацепило, видимо, они просто не горели желанием драться. В рыцарском отряде все отделались царапинами, которые и за ранения можно было не считать.

– Вы идиоты, – усмехнулся Жак, обращаясь к одному из разбойников. – кто же выставляет караул на всеобщее обозрение? Ваш караул просто предупредил нас о скорой встрече.

– В соседних пещерах ещё кто-то есть? – спросил принц.

– Нет. Никого. Мы бы знали. Здесь на сотни километров в округе одни камни, делать совершенно нечего.

– А вы что здесь делали?

– Искали золото драконов. Мы не разбойники.

– Вы только что напали на отряд Белого Ордена.

– Так… с перепугу. Думали, вы нас перебьете.

– Действительно идиоты. Мы бы вас и пальцем не тронули, но с чего вы взяли, что золото драконов в этой пещере?

– Оно не в пещере. За горами. Мы ещё в войну видели, как драконы летают туда, таскают золото. И приземлялись они тут рядом. Но по верху не пройти. Пробовали – глухой номер. Вот мы и углубляли пещеру. Камень мягкий, песчаник. Вот-вот уже должны были на ту сторону пробиться. Теперь всё ваше. Что с нами будет?

– Ничего особенного. Для начала похороните своих.

Уцелевшие кладоискатели выволокли трупы на улицу и принялись долбить могилу у входа в пещеру. С ним пошёл отец Пьер, священник Ордена Храма, за всю дорогу не сказавший ни одного слова от себя, только слова молитв утром и вечером. Он начал служить панихиду по убитым. Про отца Пьера знали, что он прошёл войну, но не убил ни одного человека, иначе уже не мог бы служить священником. Сейчас он делал свою привычную работу, провожая души убитых в иной мир. Хотел исповедовать двух тяжелораненых, но они уже умерли. Завершив отпевание, священник присел неподалёку от могилы, которую долбили в каменистом грунте незатейливые кладоискатели. Его лицо не выражало ничего.

Тем временем Жак с парой других сержантов дошли до конца пещеры и вернулись. «Всё чисто, ваше высочество». Принц и Северин пошли посмотреть, что там. Пещера оказалась длинной, а в конце её начался узкий коридор, вырубленный кладоискателями, он тянулся метров на 200.

– Ребята неплохо поработали, – усмехнулся Северин. – Нам логичнее всего было бы продолжить их труды.

– Пожалуй, – кивнул Эрлеберт. – Пусть сами и долбят, когда с похоронами закончат. Потом – сержанты, потом – рыцари. Работать будем в три смены, не хотелось бы застрять здесь на пару месяцев.

Собрав уцелевших кладоискателей, Эрлеберт сказал:

– За нападение на Орден вам полагается смертная казнь. Я могу вас помиловать, если вы продолжите работать и не преподнесёте больше никаких сюрпризов. Вы работали ради золота, теперь ваш приз стал куда более ценным – жизнь. Прошу стараться.

Кладоискатели охотно закивали. Рыцари на ночь поставили шатры у входа в пещеру, ночевать в пещере принц не захотел. Поутру начали долбить проход. Песчаник подавался легко, но скорость работы не сильно радовала, потому что было неизвестно, сколько ещё предстоит долбить – может километр, а может два. Когда последняя смена отработала свою задачу, Эрлеберт сухо бросил Северину: «Пошли». Жак стеной встал у них на дороге:

– Ваше высочество, вам не подобает браться за работу сержантов.

– С каких пор, дорогой Жак, ты начал решать, что мне подобает делать?

– Ваш отец приказал мне заботиться о вас.

– Тот же человек назначил меня командиром отряда. Решения здесь принимаю я, – спокойно, но властно сказал принц и сделал шаг вперёд так, как если бы перед ним никого не было, Жак невольно отступил.

Они долбили скалу около часа, наконец, Северин, задыхаясь, с трудом проговорил:

– Давай передохнём.

– Благородному рыцарю не понравилась сержантская работа? – иронично улыбнулся Эрлеберт.

– Ты лучше других осведомлен о моём высоком происхождении, – так же иронично заметил Северин. – Зачем тебе потребовалось браться за кайло? Смотри, сержанты уважать перестанут.

– Не научился ещё сидеть, пока другие вкалывают. Может, и никогда не научусь. А сержантам я постараюсь дать другие поводы для уважения ко мне.

– Кажется, влипли мы с вами в эту гору, ваше высочество. Выйдем отсюда лет через двадцать, седые, оборванные и очень довольные тем, что прорубили самый длинный в мире тоннель, который правда никуда не ведёт, но всё равно прекрасен.

– Мне нравится твой настрой, Северин. Я так понял, что ближайшие 20 лет ты жаловаться не будешь.

– Схожу за факелами. Эти сейчас потухнут.

– Подожди. Пусть потухнут. Помечтаем в темноте.

– Тогда надо Робера позвать. Он ещё и стихи напишет о гномах, которые вгрызаются в горы и мечтают при свете гаснущих факелов.

Эрлеберт ничего не ответил. Некоторое время они стояли молча, всё больше погружаясь в темноту. Факелы уже едва тлели и, наконец, потухли.

– Хотел проверить свою догадку, – сказал, наконец, Эрлеберт. – Смотри, – он показал на тонкий, едва заметный лучик света, который пробивался сквозь трещину в камне. – Похоже, мы не успеем поседеть в этом тоннеле. Теперь иди за факелами.

Когда Северин вернулся с огнём, они продолжили работу, и вскоре кайло принца проскочило в пустоту. Они пробили проход в другой мир. Отверстие было пока всего в кулак. Заглянув туда, Северин увидел сплошную стену ельника. Больше ничего не удалось рассмотреть, потому что в том мире стоял поздний вечер, хотя у них ярко светило солнце. Они расширили проход так, чтобы в него мог свободно пройти человек, но не полезли туда.

– Там не просто то, что за горой, там – другая реальность, прошептал Эрлеберт, когда они возвращались к своим. – Сегодня отдыхаем, ложимся спать пораньше, встаём на рассвете, в том мире будет примерно полдень.

Никому ничего не сказав, Эрлеберт объявил отдых, а на рассвете сам протрубил в рожек. Военные вскочили, как заводные, кладоискатели сидели на земле, ошарашено протирая глаза. Когда все наспех позавтракали, принц объявил: «Вчера мы пробили проход и сейчас идём туда, то есть вообще неизвестно куда. Кладоискатели свободны. С собой я вас не приглашаю, вас кроме золота ничего не интересует, а мы если найдём золото, всё до единого грамма сдадим в казну. Так что для вас нет смысла лезть в неизвестность. Но вам повезло, вы можете взять себе наших коней, это целое состояние».

– Кони нам самим могут потребоваться по ту сторону, – пробурчал Жак.

– Не могут. Там особо некуда скакать, – отрезал принц.

Кладоискатели заоблизывались, глядя на прекрасных коней, рыцари и сержанты быстро сняли шатры и собрали вещевые мешки. «Позвольте я пойду первым, ваше высочество», – холодно и бесстрастно сказал отец Пьер. Было трудно понять, то ли он спрашивает разрешения, то ли ставит в известность. Принц кивнул.

Священник перекрестился и сделал шаг в другой мир, все последовали его примеру. Они оказались на прилегающей к горе крохотной полянке, где с трудом уместились 9 человек. Вокруг была сплошная стена могучих елей, которые так плотно переплетались ветвями, что продраться через них казалось невозможным. «Помолимся, братья», – сказал отец Пьер и громко прочитал несколько молитв, все дружно крестились. Закончив молиться, они начали внимательно присматриваться к ельнику и вскоре Жак крикнул: «Сюда. Вот тут тропинка за этим деревом, только надо встать на колени». Отец Пьер сокрушённо покачал головой: «Господи, прости. Молиться надо было на коленях, как же я этого не понял. Теперь мы поневоле встанем на колени, только прошу вас, братья, вложите в это молитвенный смысл».

С лесом, через который они шли, что-то было не так. Вроде бы их окружали самые обычные деревья, но какие-то они были калиброванные, однотипные, так редко бывает в настоящем лесу. И птицы здесь не пели, здесь, похоже, просто не было никакой необходимости в птицах. А ветви по краям тропинки смыкались так плотно, что заглянуть в глубь леса было невозможно, как будто у этого леса не было глубины. И тропинка, вроде бы такая живая и естественная, шла как-то уж очень прямо, словно специально для них расстеленный ковер.

Эрлеберт подумал о том, что бывают дороги, имеющие собственное значение, помимо той цели, к которой ведут. Такие дороги сами по себе способны что-то подарить, на них надо быть очень внимательным. Эта дорога словно давала понять, что никакого собственного значения не имеет, она – лишь способ попасть туда, куда надо, и не стоит на неё отвлекаться, больше смысла в том, чтобы заглянуть в собственную душу и приготовить себя к цели пути.

Эрлеберт вспомнил, что перед экспедицией мама рассказала ему о своём детстве и предположила, что там, куда он отправляется, ему может быть суждено встретить свою бабушку. Принц немного боялся этого. Он никогда не знал ни бабушек, ни дедушек и вообще не представлял себе, что значит иметь их. Словосочетание «мама мамы» звучало для него довольно странно. И вместе с тем волнующе. Это как будто ещё одна мама. А маму он очень любил и встреча с бабушкой обещала удвоить эту любовь, но ведь могла и разочаровать очень сильно. И всё-таки в лесу было логичнее бояться волков, а не бабушек. Эрлеберт понимал, что золото драконов не единственная, а может быть и не главная цель их экспедиции, а потому он мог позволить себе очень сильно захотеть увидеть бабушку. И, подняв глаза, он увидел, что тропинка упирается в куст великолепных и необычных роз – синих и красных. Цветы были очень крупными, каждый из них словно являл собой законченное произведение искусства, но вместе с тем эти розы выглядели очень естественно и безусловно были живыми, пожалуй даже чуть живее живых.

Любуясь розами, Эрлеберт стал обходить куст и сам не заметил, как оказался в прекрасном саду, полном самых разнообразных цветов. Незадолго до его отъезда мама закончила великолепный ковер, на котором был этот сад. Эрлеберт сразу понял где находится. Позабыв про отряд, он пошёл по садовой дорожке к башне, которая стояла в глубине сада. У дверей башни его встретила очень аккуратная и, по всему было видно, весьма благовоспитанная служанка.

– Что вам угодно, господин? – спросила служанка смиренно и вместе с тем высокомерно.

– Доложите госпоже, что странствующие рыцари просят оказать им гостеприимство.

– Госпожа не принимает, – отрезала служанка.

– Надеюсь, она здорова?

– Здоровье моей госпожи я вряд ли буду обсуждать с незнакомыми гостями. Госпожа никогда не принимает. Никого. Тем более – рыцарей.

– Скажи, что я сын её дочери Иоланды.

– Вы предлагаете мне доложить, что у нашей двери стоит сумасшедший, который несет всякую околесицу?

– Будет лучше, если ты повторишь мои слова дословно, – Эрлеберт сказал это так властно, что служанка тут же исчезла.

Через некоторое время спустилась хозяйка, красивая элегантная дама лет 35-и. Она попыталась окатить гостя надменно-снисходительным взглядом, но у неё не очень получилось, в её взгляде Эрлеберт почувствовал тревогу.

– Позвольте представиться, моя госпожа. Я – принц Эрлеберт, сын императора Дагоберта и вашей дочери Иоланды.

– Но это невозможно. Моей дочери всего пять лет, – дама как-то беспомощно пожала плечами и крикнула: – Дорогая, подойди ко мне.

Откуда-то из сада выбежала маленькая симпатичная нарядная девочка. Увидев Эрлеберта, она нисколько не смутилась и выпалила:

– Здравствуй. Ты, наверное, эльф?

– Почему ты так решила? – улыбнулся Эрлеберт.

– Мама рассказывала мне сказку про эльфов. Ты похож на них.

Эрлеберт растерялся, но девочка уже не смотрела на него, увлекшись большим жуком, который появился на тропинке. Потом, заметив что-то в глубине сада, она побежала туда, и вскоре её смех раздавался шагах в 20-и от них. Хотя девочка была очень хорошенькая, Эрлеберту она не понравилась, глаза её были бессмысленными и вся она выглядела как-то очень фальшиво, словно была ненастоящая.

– Это моя единственная дочь, юноша, так что, сами понимаете, вашей бабушкой я никак не могу быть, – дама постаралась проговорить это как можно беззаботнее, дескать, мало ли бывает недоразумений, но тревога так и не исчезла из её голоса и её взгляда.

Эрлеберт готовил себя к чему угодно, но такого приёма он никак не мог ожидать. Внимательно посмотрев на хозяйку, он уловил в её лице некоторые черты своей мамы, впрочем, тоже тронутые непонятной бессмысленностью, как и у её странного ребёнка.

– Но вы ведь понимаете, госпожа, что сюда кто угодно просто так попасть не мог.

– Мне, собственно, нет дела до того, как вы сюда попали и почему говорите такие странные вещи.

– Хорошо, мы уйдём, но позвольте хотя бы переночевать.

– В башню я вас не впущу, там для мужчин нет места.

– Тогда позвольте поставит шатры в саду.

– Марта! – неожиданно визгливо крикнула хозяйка. Служанка выросла рядом словно из-под земли. – Участок в конце сада, где мы никак не можем выполоть сорняки, они всё лезут и лезут… лезут и лезут… покажи этот участок господам, они могут поставить там шатры. И принеси им что-нибудь поесть.

Эрлеберт разместил людей, все молчали, обсуждать тут было нечего. Они попали в очень милый и уютный мирок, где им совершенно не было места. Надо было идти дальше, но ведь не на ночь же глядя, а на рассвете они должны были найти выход из этого детского садика.

Принц растянулся в шатре на спине, полежал некоторое время с закрытыми глазами и понял, что не должен уйти отсюда просто так. Он встал и пошёл к башне. Уже смеркалось, в окне наверху он увидел огонёк. Хозяйка ещё не легла. Он решил просто побродить у входа. Через некоторое время госпожа спустилась вниз.

– Вы так назойливы, молодой человек. Кажется, ваше воспитание оставляет желать лучшего.

– Моё воспитание не уступает вашему гостеприимству. Впрочем, я не намерен обмениваться колкостями. Хочу рассказать вам одну историю.

И он рассказал о том, что узнал от мамы о её детстве. Дама слушала, не перебивая, а потом сказала тоном обиженного ребёнка:

– Дрянная девчонка бросила меня.

– Она вовсе не хотела вас бросать. Она всего лишь хотела повзрослеть, вырасти. Но в вашем мире не было места для взрослой дочери. И не дочь была в этом виновата.

– А мне-то что было делать? Когда она исчезла с этой гадкой Мартой, я места себе от горя не находила.

– Но ведь вы быстро нашли выход из положения. Просто нарисовали себе волшебными карандашами дочь и служанку. И у вас теперь всё в порядке. Ведь так?

– Так, – неожиданно охотно согласилась дата. – Всё было бы нормально, если бы ты не появился. А сейчас я посмотрела на свою дочку и подумала: зачем мне этот ненастоящий ребёнок.

– Ты забудешь о нашей встрече, бабушка. В твоём мире все так, как ты хочешь. Если память о чём-то неприятна тебе, она просто исчезает. И о том, что твоя дочка ненастоящая, ты тоже забудешь.

– Конечно… Только я вот сейчас подумала, что это замечательно, иметь такого взрослого внука. Но ведь ты из этих… из мясников…

– Если бы ты только знала моего отца. Это самый благородный человек на свете. Если бы ты знала, как любит его твоя дочь. И как они оба любят меня. И как я их люблю. В нашей семье столько тепла и света…

– Чудеса, – усмехнулась бабушка. – Что-то я не видела таких семей. Может быть, и ты нарисовал себе родителей?

– Не думаю. Мама так переживала, когда я отправлялся в эту экспедицию… Я чувствовал, что у неё сердце разрывается. У нарисованных такого не бывает.

– Тогда ты, может быть, поймёшь меня. Я просто устала от боли, от ужаса, от бесконечных страданий…

– И выбрала мир, в котором нет любви. Потому что нет никого, кроме тебя. Здесь только твои желания. Но в мире, в котором нет страданий, и жизни тоже нет.

– Сейчас мне так сильно захотелось туда, к вам. Туда, где моя дочь – императрица, её муж – император, мой внук – принц.

– И все исполняют твои желания.

– Ты жесток, Эрлеберт.

– Мне больно, бабушка.

– Прости. Я всё забуду. Мой выбор уже сделан. Обратного пути нет.

– Мой выбор тоже сделан. Я не забудут тебя никогда.

– И будешь страдать, вспоминая меня?

– Да.

– Мне жаль… Подожди минутку, – она исчезла в башне и вскоре вернулась с прямоугольной пластиной слоновой кости.

– Передай это Иоланде. Вчера одна пластина отвалилась. Думаю, с чего бы? Оказывается, вот с чего. Передай. Она поймёт. Нельзя сказать, что я совсем её не любила. В этой слоновой кости тепло моей души, которое я хотела подарить ей. Но моя любовь к самой себе взяла верх над любовью к дочери. Сегодня рядом с тобой я вновь испытала живые человеческие чувства. Эта хмельная смесь из радости и боли… Нет, не хочу… Уходите на рассвете. Утром, когда я проснусь, уже не буду помнить о нашей встрече.

Глава V. Император всегда один

Тропинку, которая вывела их из сада, они нашли без труда. Опять вокруг был ельник, опять они вытянулись в цепочку по одному. И опять молчали. Все понимали, что принц только что пережил нечто важное для себя и не особо приятное. Эрлеберт не проявил ни малейшей склонности обсуждать свою беседу с бабушкой, и никто не осмелился задавать ему на эту тему вопросы. Да и не всем это было интересно.

Интересно стало, когда тропинка вывела их на большое, усеянное камнями поле, с которого открывался вид на величественный замок, стоящий на скале. В воздухе запахло опасностью. В любой момент с любого направления можно было ожидать атаки. Рыцари и сержанты сразу напряглись, прочесали взглядами местность, невольно положив руки на рукояти мечей. Пока вокруг не было ни души. Они пошли в замок, потому что ничего другого им не оставалось. Ситуация не предлагала им вариантов, и хотя всё вокруг дышало враждебностью, они сохраняли спокойствие.

Отряд пересек унылое поле, покрытое пожухлой травой, и начал подъём к замку по мощёной камнями дороге. Камни были очень ровными, идеально подогнанными, а дорога была такой чистой, как будто её каждый день не только подметали, но и мыли, хотя по-прежнему трудно было понять, кто это делал, вокруг не было ни одного человека. Шли они медленно, как опытные воины, понимая, что торопливость приводит к утрате бдительности, а если опасности не видно, значит она может быть везде. Дорога, вьющаяся серпантином, вывела их наконец к воротам замка. Высокие окованные сталью створки были наглухо закрыты. Жак подошёл к воротам и три раза ударил о сталь рукояткой кинжала. И в ту же секунду ворота стали медленно отворятся, как будто с той стороны с нетерпением ждали гостей.

В открывшихся воротах они увидели рыцаря, полностью одетого в серое. Лицо его тоже казалось серым и не выражало вообще ничего. Даже не глянув на гостей, рыцарь бесстрастно проговорил: «Следуйте за мной» и пошёл во двор, не оглянувшись и не убедившись, что за ним действительно следуют. Он вёл их по глухим и пустынным коридорам замка. Вокруг по-прежнему не было видно ни души, хотя такую мощную твердыню не могли не охранять, но, видимо, охрана была надёжно спрятана.

Наконец они зашли в сумрачный просторный зал с высокими стрельчатыми сводами. В зале не было вообще ничего, кроме стоящего в глубине трона. Трон, похоже, был стальным, а на нём сидел человек, полностью одетый в черное. Сержанты остались у входа, а рыцари и священник шагнули в глубину зала, остановившись шагах в десяти от трона. Теперь они могли лучше рассмотреть того, кто на нём сидел. Лицо с короткой седой бородой, казалось, не имело возраста. Оно словно переливалось, являя попеременно то детские, то взрослые, то старческие черты. Голову венчал стальной обруч с огромным алмазом. Лицо этого человека ничего не выражало, и взгляд, казалось, никуда не был направлен. Он вроде бы смотрел на гостей, но как будто не видел их, хотя его глаза, блестящие, как обсидиан, были красивыми и явно зрячими.

– Пришли наниматься на службу, – проговорил восседавший на троне совершенно без выражения. Голос его был красивым, глубоким, ровным, но словно не живым.

– Не имеем такого намерения, – спокойно ответил принц. – Позвольте представиться. Принц Эрлеберт.

– Я знаю, кто ты. Сын Иоланды.

– А вы кто? – спросил Эрлеберт, решивший игнорировать требования этикета.

– Император.

– Мой отец – император Дагоберт. У вас, очевидно, тоже есть имя?

– Император, как и Бог, не имеет необходимости в имени, потому что император, как и Бог, всегда один.

– Вы не признаёте моего отца императором?

– Мне нет необходимости признавать его им или не признавать. Он из другого мира. В моём мире есть только я, и только моя власть.

– Пока не вполне понятно, над кем вы имеете власть, если даже ваш замок совершенно пуст.

– Здесь на самом деле непрерывно роятся тысячи моих вассалов и слуг, – снисходительно улыбнулся император. – Но они становятся видимыми, только тогда, когда я на них смотрю и только если я хочу их видеть. Моя власть – это власть в таком чистейшем виде, какого ещё никогда не бывало. Во всей империи есть только одна полноценная личность – император. Подданных нельзя в полном смысле слова считать действующими субъектами, само их бытие имеет источником волю императора, только я могу наделить их некоторыми чертами личности и лишь в той мере, в какой мне это необходимо. Они, можно сказать, светят отражённым светом, а источник света только один – император. Если на них не падает мой свет, им нечего отражать, их даже увидеть невозможно. Только я наделяю своих подданных способностью действовать. И действовать они могут только в исполнение воли императора. И желание у них может быть только одно – исполнять мои желания.

– Как у вас тут всё просто, – в свою очередь снисходительно улыбнулся Эрлеберт. – А мой отец император не щадит себя, стараясь доставить благо каждому из ста миллионов своих подданных. Для него и последний нищий – полноценная личность, желания которой имеют значение.

– Но разве не приходиться твоему отцу ограничивать желания своих подданных, вынуждая их делать то, чего они не хотят?

– Разумеется. На то он и повелитель. Если каждый подданный будет творить свою волю, начнётся хаос и распад, в итоге все слезами умоются.

– Но если власть, для того чтобы себя реализовать, вынуждена ограничивать желания подданных, значит их личные желания – препятствия на пути власти. К какой бы цели человек не стремился, он всегда должен устранять препятствия на своём пути. Я устранил эти препятствия, вот и всё. А в итоге я обладаю не просто властью, а чистейшим экстрактом власти.

Эрлеберт растерялся. Ему казалось, что земля, на которой он всегда так твёрдо стоял, теперь уходит у него из-под ног. Это был уже не урок политологии, не учебный диспут, он столкнулся с реальностью – отточенной, изощрённой, безжалостной и совершенно неожиданной. Перед ним действительно сидело живое воплощение власти в её чистейшем проявлении. Он столкнулся с чудовищем, это чудовище было столь совершенно, утонченно и блистательно, что он уже готов был поддаться его очарованию. Он вдруг почувствовал себя жалким и ничтожным мальчишкой, разом утратившим все свои ориентиры, оказавшиеся столь непрочными. Император не торопил его с ответом, явно наслаждаясь растерянностью гостя. И тут принц услышал голос Северина:

– Ваше величество, а чего вы хотите? В чем ваша цель?

– Носитель верховной власти может стремиться только к одному: максимально реализовать свою власть.

– А в чем цель этой самой максимальной реализации власти?

– Не понял вопроса.

– Что же тут непонятного? Ну вот реализовались вы на все сто, а зачем?

– В каждом человеке заложено стремление к максимальной самореализации, вот и всё.

– Если это всё, тогда получается нелепость. Вот, скажем, некий человек – строитель. Он стремиться к максимальной самореализации, хочет построить самый лучший в мире дом. Он идёт в пустыню, где никто не живёт и жить не собирается, и строит дом. Действительно, самый лучший в мире. Время от времени кто-то проходит мимо и восхищается этим домом. Все признаки, что строитель превзошёл всех своим искусством. Но жить в этом доме никто не собирается. Так неужели не логично спросить у этого строителя: зачем ты построил дом? Итак, цель строителя не в том, чтобы стать самым лучшим в мире строителем, а в том, чтобы строить дома для людей, чтобы людям хорошо жилось в этих домах. Вы говорите: воля подданных, их разнообразные стремления – это препятствия на пути реализации власти. На самом деле благо подданных – это цель, к которой должна стремиться власть. Вне этой цели во власти нет смысла.

– Очень интересно, – император чуть оживился. – Дома, значит, стоят для людей. Хорошо. Ну вот, скажем, строитель решил построить дом, в котором сто квартир. Позвал сто будущих жильцов и спросил: какие вы хотите квартиры? А все хотят разные, включая такие, каких вообще не может быть, но на другие они не соглашаются. А кто-то хочет такую квартиру, которая в этот проект не впишется. А кто-то требует, чтобы ему дали две квартиры, потому что семья у него большая, и ему нет дела до того, что тогда одна семья останется вообще без квартиры. А кому-то приспичило жить на чердаке, хотя проект не предусматривает жилого чердака. Итак, строитель имеет дело с сотней несовместимых стремлений. Если он постарается сделать так, чтобы всем было хорошо, дом никогда не будет построен. Если он постарается добиться уступок от некоторых жильцов, дом, может и построит, но он будет уродливым, как и любой результат компромисса. Хороший дом может получиться как результат единого, цельного, гармоничного замысла. Итак, разнонаправленные импульсы заказчиков – это главное препятствие на пути единой воли строителя. Можно подавить волю заказчиков, но с этим много возни, идеальный вариант в том, чтобы заказчики вовсе не имели своей воли, чтобы никто из них не смел не только что-то требовать от строителя, но даже о чём-то его просить. И вот тогда дом получится хорошим.

– А что значит «хорошим»? Он может быть очень красивым и прочным, но совершенно непригодным для проживания, или таким неудобным, что все жильцы будут проклинать строителя. Дом, построенный без любви к людям, это плохой дом. А любить можно только самодостаточную личность, наделённую свободной волей. Привидения, которые вас окружают, любить нельзя. Вы для того и сделали ваших подданных привидениями, чтобы не любить их и не считаться с ними. Управлять стало гораздо легче, но смысл управления исчез. У вашей империи нет цели.

– Но как всё же добиться единства замысла, если считаться с миллионами разнонаправленных волевых импульсов?

– Ну, во-первых, не надо путать желания подданных и благо подданных. Наш император Дагоберт – не джин из бутылки, чтобы исполнять любые, самые глупые и злые желания людей. Он часто поступает против воли подданных ради их же блага. А, во-вторых, империя всё же не дом, а миллион домов. Есть много разнонаправленных желаний, которые общему благу не противоречат, но которые невозможно совместить в одном доме. Вот почему дома в империи такие разные, а все вместе они создают общую гармонию.

– А в чем благо людей кто решает? Ваш император. Всё равно торжествует его единая воля. Если кто-то имеет о благе другие представления, Дагоберт не станет с ним считаться, а если станет – единство замысла рухнет. Всё и всегда сводиться к тому, что полноценный субъект лишь один.

– Да. Но это не император, а Бог. Только Бог есть безупречная совершенная Личность. Это у людей представления о благе, которые могут не совпадать, а Бог – Сам и есть Благо. Только Он знает, что для людей лучше. А император следует воле Бога. На этом и строиться подлинная империя. А в вашем мире разве нет Бога?

– Мы с Богом договорились: Он Сам по Себе, а я сам по себе. Не то что бы мы с ним посидели и поговорили, но я именно так понимаю наши отношения, и Он, похоже, не против. Бог – Повелитель вселенной, а в этом мире я – повелитель. Здесь только моя воля. Если будет ещё Его воля – чистота власти исчезнет.

– Но зато появится цель и смысл.

Император немного растерянно посмотрел на принца и, кивнув в сторону Северина, спросил:

– Это кто?

– Рыцарь Северин.

– Он, должно быть, сын философа.

– Он сын кузнеца. Усыновлённый императором. Любовь императора к своим подданным позволила Северину стать рыцарем. Когда-то на охоте я спас его жизнь. А он сегодня спас мою честь. И честь нашей империи. Северин мой друг, но дело не в этом. Дело в том, что он, как и любой подданный императора, готов отдать за меня жизнь, а я готов отдать жизнь за любого подданного императора.

– Странные дети… Но вы, должно быть, устали и проголодались с дороги. Сейчас вас разместят, а потом прошу ко мне на ужин.

– Ты когда так начал разбираться в политике, двоечник несчастный? – добродушно улыбнулся Эрлеберт, когда они шли по коридору.

– А я и сейчас ничего не понимаю в политике. Меня вроде обвинили в том, что я – прирождённый философ.

– Но ты и в философии не был особо силён.

– Что правда, то правда. Но это просто жизнь, как я её понимаю. Это воздух нашей империи.

– Да… Дышим и не замечаем. А тут другой воздух. Только тут и становится понятно, кто чем дышит.

***

За ужином их угощали очень простыми, но прекрасно приготовленными блюдами. На столе был лишь один сорт вина, впрочем, великолепного. И на каждый кувшин с вином на столе приходилось по два кувшина родниковой воды. Потом подали персики – в меру сочные, в меру твёрдые. Больше никаких фруктов не было. Эрлеберт подумал о том, что это трапеза настоящего аристократа, знающего, что такое умеренность и не склонного к глупой роскоши. Их хозяин к тому же великолепно умел себя держать, слова не экономил, но и ни одного лишнего не говорил. Держался доброжелательно, без нарочитой суровости, но очень сдержанно, улыбка на его лице появлялась точно к месту и была едва заметной. Он умел спорить, но не злоупотреблял своим полемическим искусством, а лучше всего он умел молчать, так что это не вызывало напряжения у гостей. Он явно никогда не выходил из себя и не терял самообладания. Он тонко чувствовал ситуацию и с элегантной непринуждённостью определял своё отношение к ней. Это безусловно был прирождённый повелитель. У него хотелось учиться. Но не всему и не во всём.

Эрлеберт чувствовал в этом человеке что-то низкое и мелкое, странно противоречащее его аристократизму. Вокруг стола роились слуги, теперь они были видимыми, их можно было хорошо рассмотреть, но оказалось, что рассматривать особо нечего. Их лица казались стёртыми, сглаженными, лишёнными индивидуальности. Невидимость, кажется, шла им больше и даже свой зримый облик они старались сделать как бы невидимым. Это не были люди в полном смысле этого слова, и сами себя они не считали за людей, и хозяин видел в них не более, чем приспособления для домашних нужд. Эрлеберт вдруг понял, что в этом и была низменность, мелкость здешнего императора. Личность формируется и растёт только развивая свои отношения с другими личностями. Если человек не видит вокруг себя никого, то и сам он никем не станет, во всяком случае не будет расти и развиваться, останется мелким, а потом и вовсе сморщиться. Эта империя не была системой отношений, но лишь порождением сознания ни во что не встроенного императора. Такая империя могла вырасти хоть до размеров всей земли, но император никогда не вырос бы вместе с ней, не стал бы великим.

Тем временем они закончили трапезу и император обратился к принцу:

– Как поживает ваша матушка Иоланда?

– У неё всё хорошо. Полагаю, она счастлива.

– Да… Иоланда создана для счастья. Когда-то я хотел видеть её рядом с собой, полагал, что мы вместе будем править миром. Но она не захотела. Сбежала от меня, словно я был прокажённым. Серебристый дракон помог ей. Драконам не следовало вмешиваться в дела людей. А серебристый вмешался, – всё это император проговорил очень спокойно, немного задумчиво и с легкой грустью, в его интонации появилось что-то живое или почти живое.

– Серебристый дракон – слуга Божий. Он мог появиться и вмешаться только по Божьей воле. А это значит, что судьба моей мамы была не здесь, – так же тихо и задумчиво, почти в тон императору проговорил Эрлеберт.

– Видимо, так и есть. Бог не вмешивается в дела моего мира, Его здесь нет. Но тогда ещё не было и самого мира, он существовал в моём сознании лишь как черновой набросок. Я полагал, что мне нужна императрица, которая подарит мне наследника. Но когда Иоланда сбежала, я задумался: а почему бы мне не жить вечно? И наследник не нужен. К тому же на самой вершине власти есть место только для одного человека. Здесь и двоим тесновато. А в титуле императрицы есть что-то неестественное. Это как будто женская ипостась императора. Но такое раздвоение не позволяет добиться чистоты власти. Тогда я понял, что императрица мне не нужна. Бог последний раз вмешался в дела моего мира и правильно сделал: надо было устранить последнее, что здесь могло быть от Бога. Теперь здесь всё только от меня.

– Но что являет собой ваша империя? Кажется, у вас есть только этот замок, и тот довольно призрачен.

– Сколько подданных у твоего отца?

– Около ста миллионов.

– А у меня уже почти десять миллиардов.

– Но такого количества людей и всей земле не вместить. И вам за десяток жизней не побывать на всех территориях, где могли бы проживать 10 миллиардов человек.

– Жизнь у меня одна. Но вечная. И для того, чтобы побывать во всех уголках своей империи, я не имею необходимости покидать этот зал. Смотри.

Император показал на стену за спиной у Эрлеберта. Принц встал из-за стола и посмотрел туда, куда показывал император. Стена исчезла, вместо неё теперь была огромная движущаяся картина. Это была картина страшного сражения, в котором с двух сторон участвовало не меньше миллиона человек. Сражение было видно с высоты птичьего полёта. Серое воинство, состоящее в основном из рыцарей, закованных в броню, явно одерживало верх над примитивно вооруженными врагами, имевшими лишь деревянные щиты, кожаные панцири и короткие мечи против огромных рыцарских двуручников.

– Как видишь, мои побеждают. А в результате мы присоединим к империи новые обширные территории. Могу увеличить изображение. (Эрлеберт вдруг увидел самую гущу боя, мог рассмотреть искажённые отчаянием лица воинов, которые проигрывали. Он различал каждую заклёпку на шлемах серых рыцарей. Их лиц под закрытыми шлемами не было видно, они казались просто железными машинами смерти). Могу дать звук. (В комнату ворвался грохот битвы, скрежет железа, вопли раненных, боевые кличи). Могу показать, что происходит на другом конце империи. (Картинка битвы вдруг исчезла, вместо неё появилась другая – утопающий в снегу городок с расчищенными улицами. Изображение приблизилось и все увидели, как по улице идёт серый рыцарь, без шлема, но в меховой шапке. Его лицо было бессмысленно жестоким. Местные жители в меховых одеждах жались к стенам домов). В эту сторону империя расширяться не будет. Холодновато. Дальше пришлось бы воевать с белыми медведями, а их в чисто подданных не включить. Но в другие стороны империя может расширяться практически бесконечно. Ну как вам?

– Впечатляет. Но что если это только картинки, образы, и ничего такого на самом деле нет? Вы ведь никогда там не были.

– Ах, дорогой мой, – снисходительно улыбнулся император. – Любой правитель получает представление о своей стране через систему образов. Вот разведчик рассказывает о том, что видел и слышал, вот министр делает доклад о положении дел в своей отрасли, вот данные о собираемости налогов. Всё это образы, к тому же всегда искажённые. Любой правитель всегда мучается вопросом: что тут правда, а что нет, особенно когда ему докладывают взаимоисключающую информацию. Мои образы куда точнее. Но мне докладывают и маршалы, и министры, и губернаторы. Иные по итогам своих докладов лишаются голов. Меня нельзя обмануть. Впрочем, давно уже никто и не пытается. Ни один правитель в мире не имеет такой всесторонней информации о положении дел в своей стране, как я. Грань между образом и тем, образом чего он является, на самом деле весьма размыта. Человек – это сознание, а сознание – сумма образов. Вы смотрите на цветок, и в вашем сознании возникает его образ. Может быть, искажённый? Может быть, на самом деле, цветок не таков, как вам говорят ваши органы чувств? А, может быть, цветка и вовсе нет? Ни один человек не станет об этом думать. Так же и моя империя. Если она существует в моём сознании, значит, она существует.

– Так зачем же вам всё-таки ваша империя?

– Чтобы бесконечно её расширять. Чтобы выигрывать войны, которые я веду ради её расширения. Чтобы увеличивать объём своей власти.

– Значит, власть для вас – самоцель?

– Видите алмаз на моей короне? Самый крупный в мире, к тому же самой чистой воды. В чем цель его существования? В чём его смысл? Бесцельные и бессмысленные вопросы. Он просто есть и всё. Он абсолютно уникален. Я создал империю, которой никогда не было, ни по территории, ни по количеству подданных. Я добился такой чистоты власти, какой не обладал ни один повелитель. Я поставил перед собой эту цель, и я её добился. Но моя душа находится в непрерывном движении, а потому империя будет непрерывно расширяться. Моя душа не имеет пределов, поэтому империя беспредельна.

– Нафантазировать можно всё, что угодно.

– О нет, дорогой друг, это далеко не так. Большинство людей способны нафантазировать себе только заячью нору, а в конечном итоге у них вырастают длинные уши. На великую мечту способна только великая душа. А уникальную мечту может породить только душа уникальная. Я ещё в детстве понял этот секрет. Каждый человек получает то, что он хочет. Но хотеть надо уметь. Великая мечта требует великих жертв, потому что для её достижения требуется предельная концентрация энергии, необходим отказ от распыления энергии на другие цели.

– Я понял. Вы принесли свою жертву. Вы обрекли себя на абсолютное одиночество. И как вы себя теперь чувствуете?

– Ты не поймёшь меня, мальчик. Это никому не дано понять. Да я в этом и не нуждаюсь. Того, кто остался один, не может понять уже никто, потому что если кто-то его поймёт, то будет уже не один, а два, а этого я не могу допустить. Власть на два не делиться.

– Не хотел бы я оказаться на вашем месте.

– Можешь быть спокоен. На моём месте ты не окажешься никогда. Ты не любишь власть. Ты не способен любить её так, как я. У вас вроде бы империя, но я не понимаю, зачем она вам нужна.

– Наша империя существует для того, чтобы люди жили лучше. Всё, что делает мой отец император всегда имеет одну цель: чтобы среди подданных стало меньше горя и больше радости.

– Тогда получается, что император служит людям?

– В общем-то да.

– Значит, они имеют власть над ним, а не он над ними?

– В известном смысле.

– Как же можно настолько не любить власть.

– Наш император сделал другой выбор. Он любит людей. Он живёт ради того, чтобы завтра они стали счастливее, чем были вчера.

– А как же единая воля?

– Воля императора направлена на то, чтобы гармонизировать интересы подданных.

– Гармонизировать интересы ста миллионов человек?

– Интересов на самом деле гораздо меньше, может быть, всего несколько десятков. Их можно до определённой степени гармонизировать, хотя создать совершенную систему человеческих отношений мы не сможем никогда, но мы всегда будем к этому стремиться. Это наша бесконечность.

– И в каждом из своих подданных вы видите полноценную личность? Они же сами в себе не видят личностей. Они не хотят быть личностями. Вы даёте им то, в чем они не нуждаются.

– У каждого свой размер. К каждому размеру надо относиться с уважением.

– Как можно уважать мечту о заячьей норе?

– В заячьей норе нет ничего плохого, если выглядывая из неё человек смотрим добрыми глазами. Бог любит всех людей одинаково, император старается брать с Него пример.

– Ну да, Бог… С этой вводной всё невероятно усложняется. Вроде бы миром правит император, а вроде бы Бог. Да этот Бог ещё хочет, чтобы император в каждом подданном видел полноценную личность с собственной волей. Такой подход порождает хаос. Столь запутанные отношения невозможно гармонизировать никогда.

– Поэтому мы никогда не останемся без дела.

– В каждой избушке свои погремушки… А сюда зачем тебя отец послал?

– Мы ищем золото драконов. Империя нуждается в золоте, для того, чтобы чеканить монету.

– Какие вы смешные… Видишь сундук? Открой его и закрой. Убедился, что в нём ничего нет? Теперь снова открой.

Теперь сундук был полон золотой монеты.

– Твой отец так не умеет? – усмехнулся император.

– Думаю, он никогда не пытался проделывать такие штуки. И никогда не будет пытаться, – в свою очередь усмехнулся ничуть не удивлённый принц.

– Вот об этом и речь. Вы сами всё усложняете.

– Зато мы живём в мире, который наполнен людьми.

– Ваш выбор понятен. Вы принесли свою жертву. Если человек хочет разменивать себя по пустякам – его право. Вы хотите найти золото драконов? Значит вы его найдёте. Это где-то здесь, в одном из соседних миров, которые, впрочем, совершенно меня не интересуют, так что дорогу туда я вам не могу подсказать, но это не составит проблемы. Я чувствую, как сильна твоя воля, она тебя туда выведет. Нам больше нечего обсуждать. Выбор каждого из нас окончателен. Остаться здесь не предлагаю. Не смогу сделать тебя вторым человеком. Здесь есть только первый человек, все остальные – последние. А на роль последнего ты не годишься.

В этот момент к императору подошёл Жак, стоявший у принца за спиной, и решительно выпалил:

– Ваше величество, примите меня к себе на службу.

– Ты не нужен мне, так же как и никто не нужен, – император пожал плечами. – Ты хоть слово понял из того, о чём мы говорили с твоим господином?

– Я не понял ни слова, государь.

– Это хорошо. А чего хочешь?

– Хочу воевать. В нашей империи война закончилась, а я не живу без войны. Это мой мир.

– Значит, кое-что ты всё-таки понял. Ровно столько, сколько тебе надо. Ну что ж, будь по-твоему.

Император хлопнул в ладоши, и Жак буквально растаял в воздухе.

– Сколько у тебя ещё таких? – равнодушно спросил он принца.

– Думаю, что много.

– И ради каждого из них ты готов рисковать собственной жизнью?

– Да.

– Выбор сделан, – развёл руками император.

Глава VI. Мастер и Донна

– У нас первые потери, – грустно улыбнулся Северин, когда они брели по тропинке, уводившей их от замка императора.

– Не ожидал от Жака, – растерянно сказал принц. – Был уверен, что он бесконечно предан нашей династии. Ну ладно, про меня можно сказать, что я по молодости в людях не разбираюсь, но ведь и отец ему полностью доверял.

– Жак действительно был предан династии. До тех пор, пока выбор не появился. Если бы в начале путешествия Жаку сказали, что он вас бросит, он бы страшно оскорбился. Человек и сам себя не всегда знает, пока до дела не дойдёт. И вот вдруг оказалось, что для Жака важна сама война, а не то, ради чего она ведётся.

– Как можно любить войну?

– Любить – не очень подходящее слово. Это скорее зависимость, а зависеть можно от чего угодно. Боюсь, у нас ещё будут потери. Мечами вряд ли удастся помахать, но потери будут.

Тем временем тропинка вышла из леса и бежала теперь среди красивых зелёных холмов. Весело светило солнышко, легкий ветерок слегка колыхал невысокую травку, в которой то здесь, то там были рассыпаны очень милые полевые цветы.

– Прямо пастораль какая-то, – мечтательно улыбнулся Робер.

– Сейчас, должно быть, встретим пастуха и пастушку.

Перед ними показался высокий холм, взобравшись на который они увидели небольшую тихую речку, через которую был переброшен очаровательный деревянный мостик, а дальше виднелся уютный домик. Перебравшись через мостик, они увидели, что навстречу им идёт пара, совсем не похожая на пастуха и пастушку. Это были мужчина и женщина, одетые в черные шёлковые плащи до земли. Они смотрелись весьма живописно и даже торжественно, что казалось не очень уместным среди окружающей сельской простоты.

– Смотри, дорогой! Рыцари! Настоящие рыцари! – звонко крикнула женщина.

Пара остановилась, поджидая гостей с нарочито гостеприимными улыбками. Когда рыцари приблизились, мужчина с некоторой важностью сказал:

– Позвольте представиться. Я – Мастер, а это моя сиятельная Донна, – оба слегка поклонились. – По четвергам у нас обычно бывают гости, а сегодня как раз четверг. Мы с Донной гадали, кого же увидим на сей раз, и вот к нам пожаловали древние герои. Мы очень рады. Не угодно ли вам будет проследовать в наше скромное жилище?

Рыцари насколько могли любезно согласились. И вот они уже рассаживались за столом в уютном домике. Обстановка здесь была слегка странновата. Тяжёлые бордовые шторы на окнах создавали атмосферу немного гнетущую. Массивная дубовая мебель, кажется, была призвана выглядеть старинной, хотя явно была новой. В массивных бронзовых подсвечниках слегка потрескивали и умеренно чадили свечи. На столе стояли массивные серебряные кубки и такие же блюда.

Робер не сразу понял, что не так с этой комнатой, а потом почувствовал: здесь всё было рассчитано на то, чтобы произвести впечатление, а потому выглядело искусственно, нарочито и фальшиво. Это была имитация эпохи, к которой хозяева не принадлежали, причем имитация не слишком удачная. Если бы плебеи захотели выглядеть патрициями, у них получилось бы нечто в этом роде. Хозяева явно были расположены казаться чем-то таким утончённым, немного даже сумрачным, и если угодно – слегка зловещим, но это только если угодно.

Вскоре на серебряных блюдах появилось по жаренному гусю, они приступили к трапезе, а потом служанка всех обнесла чашами с розовой водой, чтобы сполоснуть руки. «Как это изысканно», – про себя усмехнулся Робер.

– Попробуйте фалернского, – загадочно улыбнулся хозяин. – Этому вину без малого две тысячи лет. Рекомендую.

Вино было густым, терпким, источавшим сильный аромат. Вряд ли это было фалернское, но, видимо, вино в точности соответствовало представлениям хозяина о фалернском, так что приходилось удовлетворённо улыбаться, хотя Робер терпеть не мог кому-то подыгрывать.

– Теперь мы ждём рассказа о рыцарских турнирах, – весело прощебетала Донна.

– Робер у нас знает о рыцарях гораздо больше, чем они сами о себе, так что все вопросы такого рода к нему, – улыбнулся принц.

– Но о турнирах мне нечего сказать. У нас в империи не проводят турниров. Как-то всё не до забав.

– А как же культ Прекрасной Дамы?

– Всё это выдумки богатых бездельников, которым нечем себя занять. Когда юноша из рыцарского рода вступает в брачный возраст, он ищет себе невесту. Иногда она бывает прекрасна, иногда – не очень, красавиц на всех не напасёшься. Рыцари создают семьи, а стихи о прекрасных дамах создают поэты. Это два разных занятия. Так, во всяком случае, в нашей империи.

– Как у вас всё скучно, – почти обиделась Донна.

– Между прочим, – вставил принц, – мессир Робер написал книгу о рыцарстве, в своём роде уникальную.

– Вот как? А расскажите нам какую-нибудь занимательную рыцарскую историю.

Роббер немного подумал и рассказал про битву под Хаттином и про последующую казнь храмовников. Эта «рыцарская история» больше других потрясла рассказчика, а Донна как бы украдкой, но так чтобы все видели, смахнула слезинки, и огорченно сказала:

– Как всё грубо и жестоко. Никакой романтики.

– А что такое романтика?

– Это когда всё красиво и возвышенно.

– В смерти мало красивого. В массовом убийстве тем более. Рыцари делают очень грубую и грязную работу.

– Но зачем храмовники позволили себя убить? Могли бы просто притвориться, что отреклись от Христа, и жили бы себе на здоровье.

Робер почувствовал, что сердце прыгает у него где-то в горле. Он уже готов был сказать этой куколке что-нибудь очень резкое, но вклинился Мастер:

– Мне тоже, знаете ли, не близок такой вот религиозный фанатизм. Одни фанатики режут других фанатиков, а головой никто не думает.

– Но Церковь стоит на костях мучеников.

– А что такое Церковь? Всего лишь институт, созданный людьми. Люди очень часто ошибаются, к тому же большая часть людей доверчива, как дети. Разве можно принимать какие-то обрывки древних рукописей за истину в последней инстанции? А отдавать свою жизнь за древние легенды это, воля ваша, что-то совершенно несусветное.

– Вы не верите в Христа?

– Да как вам сказать… Кем он был на самом деле? Мне кажется, в этом вопросе много путаницы. Свидетельства не слишком достоверны. В тайну этой Личности нам поможет проникнуть лишь творческая интуиция. Я предпринял такую попытку, но это чуть меня не погубило, потому что мир полон злобных дураков. Когда-то сжигали на кострах, тех кто не верил в Бога. Потом стали расстреливать тех, кто верил в Бога. Ничего не меняется. Идиоты видят мир черно-белым. Их тупая злоба остаётся неизменной на протяжении тысячелетий, они ненавидят любой намёк на работу мысли, их смертельно пугает любое творчество. А я написал книгу, в которой дал своё осмысление евангельских событий. Религиозные дураки возненавидели мою книгу, объявив её еретической, а безбожные идиоты обвинили меня в пропаганде религии. Как я мог жить в таком мире?

– Мастера ужасно травили, – грустно сказала Донна. – Эти негодяи набросились на него, как стая голодных шакалов. Все они – полные бездари, а потому завидовали его таланту. Ведь он ужасно талантливый, а можно даже сказать гениальный. Нашёлся тот, кто нам помог.

– Кто же это был?

– Личность, – сухо отрезал Мастрер. – Личность, которую не надо называть. Может быть, я и сам не до конца понимаю, кто это был. Может быть, это был волшебник изумрудного города. Не важно. Когда против человека ополчился весь мир, он примет любую помощь.

– А что в итоге?

– А в итоге всё хорошо. Нам с Донной подарили этот домик. Она единственная не бросила меня, когда меня травили, как дикого зверя. И вот мы вместе. Теперь уже навсегда. Я занимаюсь творчеством. Скрипит перо, трещат в шандалах свечи, а вокруг нас разлит целый мир покоя. По четвергам к нам приходят гости. Все – исключительно творческие личности. Гении человечества. Я заслужил право провести вечность в их обществе.

– Как-то к нам пожаловал сам Леонардо, – вставила Донна. – Он оказался таким болтливым. Без умолка рассказывал о своих грандиозных замыслах. Считает себя полубогом. Он – гений, имеет право. Вот только от него шёл такой трупный запах… фу… А потом был этот немец, как его… Ницше. Такой угрюмый. И очень циничный, – Донна хихикнула. – Но ему можно. Он всех послал куда подальше и был прав. Был Ван Гог. Ещё один непризнанный гений. Сидит тут, а из отрезанного уха кровь течет. Я ему говорю: «Господин Ван Гог, давайте я вас перебинтую». А он: «Нет, не надо…». Странный вообще-то. Как и все они. Слышат только себя. С гениями трудно. Но с дураками ещё труднее. Мы выбрали гениев. Ведь так, дорогой?

– Конечно, – неожиданно угрюмо буркнул Мастер.

– А о чем вы сейчас пишете? – спросил Робер. – Ведь в вашей жизни теперь ничего не происходит, и писать вам вроде бы не о чем.

– Мой дорогой Робер, о чем бы Мастер не писал, он всегда пишет только о Мастере. Это единственная и воистину неисчерпаемая тема для любого гения. Душа художника так многогранна, что и вечности едва ли будет достаточно для того, чтобы подробно остановиться на каждой из этих граней.

– Но ведь каждый писатель хочет, чтобы его читали, а кто вас теперь читает?

– С этим нет проблем. У меня тут есть специальная комната, там я кладу готовую рукопись на стол, а на следующий день имею полностью отпечатанный тираж. Вся комната бывает завалена, а потом она пустеет – мои книги разлетаются по всему свету.

– А вы уверены, что ваши книги кто-то где-то читает?

– Разумеется. Ведь я получаю письма от читателей.

– Хвалят?

– Сначала приходило много ругательных писем, это меня так злило, что отрицательные отклики прекратились, теперь во всех письмах только похвалы. Впрочем, часть восторгов была очень глупой, эти люди хвалили только потому что ничего не поняли. Такие восторги резали мне душу сильнее, чем злоба моих ненавистников. Но постепенно и эти глупые поклонники писать перестали. Теперь мне пишут только настоящие интеллектуалы, способные оценить мои книги по достоинству. Количество писем, конечно, резко сократилось, но оно и лучше. Ни человеческая глупость, ни человеческая злоба больше не терзают моё сердце. Настоящих читателей так же мало, как и настоящих писателей. Это нормально.

Рассказывая о своём счастье, Мастер почему-то всё больше мрачнел и наконец сказал: «А знаете что, дорогой Робер, пойдемте-ка мы с вами прогуляемся. Сиятельная Донна тем временем развлечет наших гостей игрой на флейте. Она прекрасно играет». Мастер встал из-за стола и, ни на кого не глядя, вышел на улицу. Роббер поневоле вышел за ним. Они не торопясь пошли по тропинке обратно к мостику. Мастер некоторое время молчал, а потом вдруг выпалил:

– Как я устал от своей Донны. Она ведь полная дура.

– Но она восхищается вами.

– Да бросьте… Её восторги – это те самые глупые похвалы, которые терзают сердце ещё больше, чем откровенная ругань. Но от писем такого рода я смог избавиться усилием воли, а от Донны мне не суждено избавиться никогда. А ведь она возомнила себя великим знатоком литературы, читает всё, что я пишу, указывает, что я должен переделать, при этом порет такую дичь, что я просто немею от её самоуверенной глупости. Первое время я был благодарен ей за интерес к моему творчеству и относительно легко прощал ей некомпетентность суждений, но постепенно её глупость стала доводить меня до бешенства. Мне всё чаще хочется сказать ей: «Помолчи, женщина, и не берись судить о том, о чем тебе судить не дано». Но я не могу ей это сказать. Она – это всё, что у меня осталось от целого мира.

– А мне показалось, что ваша история – это история великой любви.

– Как же… Знаете, как всё было на самом деле? Жила была посреди огромного города скучающая женщина. Муж обеспечил её всем, чем только можно было обеспечить женщину в тех условиях, но ничего её не радовало. Мужа она не любила, детей у неё не было. Жить ей было незачем, и она сильно от этого переживала. Она и сама не знала, чего хотела, эта довольно примитивная и совершенно пустая особа. И вот она встретила писателя, такого яркого, загадочного непризнанного гения. Ей показалось, что в её жизни появился смысл, все вокруг вспыхнуло яркими красками, теперь ей было зачем жить. А писатель тем временем работал над романом – делом всей своей жизни. Она читала его роман главу за главой, ничего не понимая и не будучи способной оценить книгу по достоинству, но восторгам её не было предела. Она вбила себе в голову, что роман – гениальный, хотя и не было понятно, с чего она это взяла, но ведь если бы решить, что книга – заурядная, значит автор – обыкновенный бездарь и неудачник, и тогда из её жизни опять исчезнет смысл. А этого очень не хотелось.

Писатель был человеком одиноким, истосковавшимся по человеческому теплу. И вдруг он увидел перед собой сияющие женские глаза. Конечно, он растаял. Эта удивительная женщина восхищалась его романом, то есть содержанием его души. Он наконец встретил родственную душу. Ему так этого хотелось, что он не усомнился: так оно и есть. Уже тогда он мог бы обратить внимание на то, что она не сказала о его книге ни одного умного слова, не сделала ни одного замечания, по которому можно было бы судить о том, что она хоть что-нибудь поняла. Но до этого ли ему было? Его романом восхищалась прекрасная женщина. Он был счастлив, и никакие силы во всём мире не смогли бы убедить его в том, что всё это выдумка, и не он ей нужен, а ощущение собственной значимости. Они были совершенно чужими людьми, но уже не сомневались, что они – самые близкие люди. Его роман казался им обоим воздушным шаром, который поднял их над землёй. Но тупые и злобные литературные критики пробили в их шаре порядочную дыру. И они начали падать.

Писатель пережил такое отчаяние, которое чуть не лишило его разума. Ему казалось, что из его груди вырвали сердце и топчут его посреди площади с шуточками и прибауточками. Женщина возненавидела критиков писателя такой лютой ненавистью, которая и чертей в аду могла заставить содрогнуться. Уже тогда можно было понять, что никогда они друг друга не любили. Она всего лишь хотела наслаждаться ролью музы великого писателя. А он всего лишь хотел видеть восхищение в прекрасных глазах. Но и тогда они ничего не поняли, а вместо этого возненавидели весь мир, который их не принял и не оценил. Больше всего на свете они захотели избавиться от холодного враждебного мира и остаться вдвоём, потому что только они друг у друга и есть, как им казалось. И тогда появился тот, кто исполнил их желание. Как вы считаете, это история великой любви?

– Я понял, – печально сказал Робер. – Это действительно не про любовь. Знаете, что самое удивительное? После того, как критика оплевала ваш роман, ничего по сути не изменилось. Вы остались таким же, каким и были. Она осталась такой же, какой и была. И ваш роман остался таким же, каким и был. Почему же всё рухнуло? И что именно рухнуло?

– Произошёл маленький забавный пустячок. Мир меня не принял.

– А что вы хотели, когда писали роман? Какова была ваша цель?

– Когда писал, я об этом совершенно не думал. Но где-то на подсознательном уровне я, наверное, хотел просто… состояться. Я хотел, чтобы меня признали писателем, хотел получить за свой писательский труд пусть и небольшое, но достаточное для жизни вознаграждение. Хотел заниматься творчеством, чтобы этому ничего не препятствовало. Хотел, чтобы у меня были читатели, потому что без читателей не бывает писателей. Не так уж много я хотел. Но моя мечта рухнула, а в итоге рухнула жизнь.

– Но ведь сейчас вы всё это имеете. Ваша мечта сбылась. И как?

– А никак. Фигня всё это.

– А как вы сейчас думаете, вы написали хороший роман?

– Весьма неплохой. Яркий и самобытный. В своём роде уникальный. Эта книга стоила того, чтобы её написать, и она стоит того, чтобы её прочитать.

– А если её прочитать, то что будет? Что-нибудь измениться в душе у читателя? Что вы предложили людям?

– Робер, вы чудовище, – Мастер рассмеялся сухим мелким смехом. – До сих пор я знал лишь две породы людей, которые терзали мою душу: злобные идиоты и ласковые болваны. Вы являете собой нечто третье: безжалостный умник. Но с вами интересно. К тому же вы правы. Я хотел предложить внешнему миру свой внутренний мир, полагая его содержание весьма интересным. Хотел ли я своей книгой как-то изменить жизнь людей к лучшему? Нет, мне это и в голову не приходило. В моей книге много правды, но там нет и намёка на истину. Да ведь истина всё равно не достижима.

– Христос есть Истина.

– Христос… Я так хотел его понять…

– Нет, вы просто хотели самовыразиться, но в итоге даже самого себя понять не смогли, а Христа вы и не пытались понять.

– Да причем тут… Робер, я был рождён обреченным на отчаяние. Я не мог не писать, потому что в этом моя сущность, единственный возможный для меня способ существования. При этом я не мог писать о том, о чем хотел читать мир идиотов, я мог выражать только то, что жило и пело в моей душе. А мир не мог принять того, что я пишу, потому что ему ничего такого не надо. И то, что мир растоптал моё сердце было совершенно неизбежно, мир не мог отреагировать иначе на содержание моей души. Но сердце художника сверхчувствительно, любое неосторожное прикосновение к нему, пусть даже самое лёгкое, уже вызывает боль. А если на него обрушивается град ударов, боль бывает такая, что в глазах темнеет. Человек в таком состоянии может думать лишь о том, чтобы избавиться от боли, спрятаться от мира так, чтобы он не мог его достать. Мир неизбежно свёлся для меня к моей сиятельной Донне, единственному человеку, который не причинял мне боль. Я просто не мог не оказаться здесь с ней вдвоём. А потом выяснилось, что моя Донна на самом деле пустышка, и творчества здесь никакого нет. Я так мечтал о покое, но он обернулся пустотой. Писать-то не о чем. Когда сердце перестало кровоточить вдруг выяснилось, что оно ничего не рождает. Представьте себе человека, который выковыривает у себя из носа козявки, бесконечно их описывает, и вы получите мой портрет. Теперь я узнал, что такое настоящее отчаяние, из которого нет уже совсем никакого выхода. Но всё было предопределено. Ничего не могло быть иначе. В чем я не прав?

– Вы безусловно правы в том, что были обречены на боль, такова судьба настоящего художника. Но вы не были обречены на отчаяние, с этим вы уже сами постарались. Ваша беда в том, что вы никогда, ничем и никем не интересовались, кроме самого себя. Когда-то вы описывали собственную боль, ну а теперь собственные козявки. Если бы вы по-настоящему любили кого-то или что-то, это стало бы для вас спасением. Тот, кто готов принять в свою душу чужую боль, уже не так обострённо переживает собственную. Если бы вы по-настоящему любили хотя бы свою Донну, это уже стало бы для вас спасением.

– Да было бы там что любить.

– О том и речь, что вы так чувствуете, но на это вы отнюдь не были обречены. Сначала вы любили её восхищение вами, потом вы поняли, что это восхищение ничего не стоит, и она сразу же стала вам не интересна. А вы когда-нибудь пытались увидеть в ней самостоятельную личность, источник собственного света, а не только отражение вашего сияния? Устав от её восторгов, вы тут же объявили её примитивной и пустой. Но ведь так не бывает. Каждая человеческая душа, может быть, и не слишком богатая, и не очень глубокая, всё же чрезвычайно интересна. Вы говорили, что она играет на флейте. Вам нравится, как она играет?

– У неё в общем-то неплохо получается. Она даже сочиняет свои небольшие пьесы.

– Но вы никогда не относились к её творчеству всерьёз?

– Да о чём там говорить. Женское рукоделие.

– А если вслушаться? Может быть, её пьесы и не шедевры, но в этих звуках – её душа. Знаете что, Мастер, постарайтесь целый месяц не думать о себе, и думать только о ней. Слушайте и обсуждайте её музыку, поговорите с ней о её детстве, задумайтесь посерьёзнее о той жертве, которую она принесла. Представьте себя художником, который хочет написать её портрет, но думайте не о том, чтобы написать лучший в мире портрет, а о том, чтобы как можно глубже отразить её внутреннее содержание. Пусть это довольно простенькое содержание, но тем интереснее будет работа. Хватит уже дарить себя ей. Подарите её себе. И тогда вас станет двое. И вы, может быть, напишите хороший роман о своей сиятельной Донне. А может быть, вы целую вечность будете писать этот роман. А она будет писать о вас музыку.

– Вы думаете, ещё не поздно? Мне казалось, что я уже в аду.

– Не знаю. Но у вас нет другого выхода, кроме как полюбить Донну. Я не могу вам в этом помочь. Но Бог поможет, если вы к Нему искренне обратитесь. Если не будете молиться, вам точно конец. У вас тут Библия есть?

– Разумеется.

– Читаете?

– Листаю, когда нужны цитаты для моих книг.

– Знаете, в чем ваша главная беда, Мастер? Бог всегда был для вас лишь игрушкой в ваших интеллектуальных построениях. Вы никогда не пытались постичь совершенство Христа, не пытались приблизиться к Нему. Ваши мудрования о Нём всегда были для вас дороже Его самого. Знаете девиз храмовников? «Не нам, Господи, не нам, но Имени Твоему дай славу». Если бы все писатели руководствовались этим девизом, если бы стремились не к своей славе, а к славе Божией…

– Бессмысленная чернь всё равно топтала бы их сердца на площадях.

– Конечно. Но если бы вы писали для этой «бессмысленной черни», если бы постарались её полюбить…

– И всё равно бы топтали. Стало бы только больнее.

– Наверное. Но появился бы смысл. Предложи людям не образцы своего суемудрия, а Божью правду, и ты по крайней мере будешь знать, зачем страдаешь. Будет по-прежнему больно, но отчаяния уже не будет.

– Ты не такой как я, Робер, – задумчиво сказал Мастер, очень внимательно слушавший своего собеседника.

– Я ничем не лучше тебя, а, вероятнее всего, хуже. Но я Божий. Я стараюсь служить Богу, хотя на каждом шагу чувствую, что вместо этого служу самому себе. Но я стараюсь исправлять свои пути, разворачивая их к Богу. Те храмовники, которые погибли за Христа, не были фанатиками. Их глаза не горели, а светились. Они любили Господа и умирали с лёгким сердцем, без отчаяния. Я хочу быть похожим на них. И книгу свою написал для того, чтобы обозначить контуры рыцарского пути к Богу.

– А не для того, чтобы самовыразиться, – усмехнулся Мастер.

– Ну, конечно, я хотел самовыразиться. И мне было очень больно, когда мою книгу не приняли. Рыцари над ней просто посмеялись, это люди, которые не склонны к рефлексии, им смешно над любой рефлексией. Горожанам, торговцам и ремесленникам вообще смешно над рыцарством, так что моя книга не для них. Кто-то любит книги о рыцарстве, но сюжетные, развлекательные, моя книга для них слишком скучна и занудна. А крестьяне книг не читают вообще. Душа разрывалась от сознания того, что моя книга пролетела мимо всех целей. Но я не мог не написать эту книгу. И я не мог написать её иначе. Отчасти потому что иначе я не умею, отчасти потому, что не считаю нужным. Впрочем, нескольких возвышенных юношей моя книга очень увлекла и, может быть, повлияла на них. И я понял, что мне стоило стараться ради этих нескольких человек. Ведь это живые души, а каждая человеческая душа дороже, чем весь мир. Может быть, моя книга перед Богом что-нибудь стоит? Хотя это, конечно, не шедевр, совсем не шедевр.

– А я хотел написать шедевр. И, кажется, у меня получилось. А теперь вот думаю: сколько душ отравит моя книга? А сколько исцелит?

– Не берусь судить, но думать действительно стоит именно об этом. Зачем нужна дорога, если она не ведёт к храму? Зачем нужна книга, если она не ведёт к Богу?

– Как бы я хотел, чтобы ты остался здесь, Робер. С тобой можно говорить об окончательных смыслах. Раньше я таких людей не встречал.

– Поговори об этом с Богом. Он обязательно тебя услышит. Главное, тебе услышать то, что Он ответит.

Глава VII. Хутор

Перед ними простиралось обширное хлебное поле. Колосья так красиво колыхались под лёгким ветерком, что рыцари невольно залюбовались этой картиной. Слуга Северина Иаков подошёл к краю поля и сорвал один колосок, глядя на него с такой нежностью, как будто это был красивый ребёнок. «Удивительная пшеница. Зерно полновесное, ядреное. Счастливы крестьяне, которые вырастили такой хлеб». За полем они заметили добротный сельский дом и пошли к нему. Переступив порог, путники увидели большую крестьянскую семью, сидевшую за столом и доедавшую свой обед. Мать с отцом и семеро ребятишек всех возрастов уже управились с кашей, отодвинув от себя пустые глиняные миски, и пили молоко из таких же глиняных кружек.

– Проходите, люди добрые, – добродушно улыбнулся хозяин, крепкий бородатый мужчина в льняной рубахе. Вот только присесть у нас некуда. А ну-ка, ребятня, быстро допиваем молоко и марш на улицу, – дети залпом осушили кружки и с весёлым смехом друг за другом выбежали из дома. – Вот теперь присаживайтесь. Каши хотите? – не дожидаясь ответа, хозяин кивнул хозяйке и та, нырнув в какой-то закоулок, вскоре начала приносить одну за другой тарелки с кашей, ей помогала миловидная девушка лет 16-и, видимо, старшая дочь. – Не обессудьте, разносолов у нас нет, по-простому живём, – всё так же добродушно улыбался хозяин. – Но каша хорошая, с маслом, и молоко жирное, в городах такого нет. Там торговля сильно молоко разбавляет.

Хозяйка присела за стол рядом с хозяином. С её лица не сходила удивительная солнечная улыбка. Путники, так и не успевшие до сих пор сказать ни слова, с аппетитом ели кашу, которая действительно была замечательной. Когда все наелись, хозяин степенно спросил:

– Куда путь держите?

– Из ниоткуда в никуда, – немного грустно сказал Эрлеберт.

– Понятно. Дела господские. Нам всё это ни к чему, мы люди простые. А гостеприимство окажем. В доме, правда, нет места, но можете переночевать на сеновале, там хорошо.

Гости удовлетворённо закивали. За столом повисло молчание. Никто не знал, о чем говорить. Из тех миров, которые они уже видели, этот был самым обычным, здесь не было ничего фантастического. Таких вот домов и крестьян, и полей, и тарелок с кашей, было полно по всей империи, но рыцари почти никогда не пересекались с крестьянами, и этот уютный, вполне заурядный мир оказался для них самым чужим, несмотря на гостеприимство хозяев. Хозяин не захотел вникать в господские дела вовсе не из скромности, а потому что они были ему не интересны. Так же и рыцари, ничего не знавшие о крестьянских делах, и не стремились о них ничего узнать. Если бы рыцари встретились с драконом, которого никто из них ни разу в жизни не видел, они сразу же почувствовали бы себя в своей тарелке, но вот они встретили крестьян, которых часто видели, во всяком случае, мельком, и почувствовали себя, как среди фантастических существ. Ситуацию разрядил Иаков:

– Пшеница у вас прекрасная. Никогда в жизни такой не видел.

– Хорошая пшеница, – удовлетворительно хмыкнул хозяин. – Особый сорт. Знал бы ты, сколько лет мы его выводили.

– Сколько? – по-деловому уточнил Иаков.

– Да почитай лет десять. С каждого урожая самое лучшее зерно отбирали на семена. Пришлось повозиться.

– Тут не только семена. И земля у вас особая.

– Неплохая землица, хотя ничего особенного.

– Так в чем же ваш секрет?

– Да в том, что мы каждое зернышко любим, и в землю его отправляем с любовью, и урожай собираем с нежностью. Колосок ведь тоже хочет, чтобы его любили, у него душа есть, и она на любовь откликается.

– Правда ваша! – воскликнул Иаков. – Я в деревне вырос. Крестьянский сын. Так ведь не все крестьяне это понимают, а потом жалуются, что хлеба тощие уродились: и земля, дескать, плохая, и удобрений не хватает, и плуги примитивные. А зернышко надо ладонями согреть, колосок надо любовью удобрить, тогда дело-то и пойдёт. А у ваших соседей хлеба такие же?

– У нас нет соседей.

– А я думал, вы на краю деревни живёте.

– Здесь нет деревни. Это хутор, – довольно равнодушно сказал хозяин.

– Раньше деревня была, – вмешалась в разговор хозяйка. – Дворов тридцать. Что твой улей. И народу, как пчел. Но пчела по делу жужжит, а человек не по делу. Не ладилось у нас с соседями, не любили они нас. Да и мы их не очень. Они самогонку сильно любили, а мой к этому равнодушен. У них как праздник, так вдоль деревни стол ставят, самогонки нанесут, напьются до беспамятства, песни орут. Передерутся ещё. Что за радость, до сих пор не пойму. Мой к ним на праздники никогда не ходил. Так они обижаться стали. Ты, говорят, единоличник, ты людей не уважаешь. А он, если праздник, лучше с детишками поиграет. А соседи напьются, как свиньи, и их уважать надо. Не понятно только за что. Потом ещё завидовать нам стали. У нас и хлеба лучше растут, и скотина упитаннее, и доится лучше. Нам говорят, колдуете вы. Нашли колдунов. Ко всему надо с любовью относиться, вот и всё колдовство. Коровушкам нашим как в глаза посмотрю, так, кажется, последний свой хлеб им отдала бы. Коровушка это чувствует, она отблагодарит. А у соседей глаза завидущие. У нас как-то одна корова заболела да померла, так на всю деревню радость была. Ходили, ухмылялись. Только на следующий день из деревни сразу несколько домов исчезли. Не сгорели, нет, просто в воздухе растаяли. Ну тогда оставшиеся соседи нас совсем возненавидели, думали, это всё наше колдовство, а мы и сами ничего не поняли. Потом было посреди ночи скотный двор у нас пытались поджечь. Мой-то вовремя проснулся, словно его толкнуло что. Накостылял этим дуракам. Он сильный. А они убежали с проклятиями, как будто не они нас поджечь пытались, а мы им что-то плохое сделали. Поутру смотрим: полдеревни как корова языком слизнула. Оставшиеся после этого к нам вообще боялись подходить, только искоса поглядывали, злобно так. А мы никогда им зла не желали, да в общем-то и ничего мы им не желали, просто не нужны они нам были, вот и всё. Они сами по себе жили, а мы сами по себе. Хотя, конечно, неприятно было, когда на нас злобиться начали. Не понятно, главное, за что. Но мы на них всё равно не злились, просто души окончательно от них затворили. Потом оставшиеся дома начали один за другим исчезать, и вот мы остались одни. Теперь хорошо. Никто нам не завидует, никто зла не желает, никто по пьянке песен не орёт. Живи да радуйся.

Северин вырос в деревне и хотя крестьянином не был, но крестьянскую породу знал хорошо. Сейчас перед ним сидели самые типичные крестьяне, и вместе с тем они были совершенно нетипичными. Он не мог понять этого парадокса. Хозяин немного хмурый, хотя вполне доброжелательный, гостеприимный, хозяйка к тому же очень улыбчивая, по всему видно – добрая. Чем же они так отличаются от обычных крестьян? И вдруг Северин понял: в них нет веселья, они слишком серьёзны. Для таких людей необходимость веселиться вместе со всей деревней должна быть страшнее любого наказания. А ведь деревня живёт большой семьёй, здесь слово «единоличник» звучит страшнее самого последнего ругательства. Таких, как эта семья, в деревне обычно не любят. И не потому что завидуют исправности их хозяйства, хотя не без этого, а потому что они «какие-то не родные». Северин ещё раз внимательно глянул в глаза хозяину и хозяйке, почувствовав, что словно натолкнулся на стену. В свой мир они никого не пустят, и никакой другой мир им не интересен. Они никогда не относились к односельчанам плохо, они никак к ним не относились. Такие люди никогда не тратят силы души на презрение к окружающим, они их просто не видят в упор. Вот и исчезли отсюда все соседи, потому что по большому счёту соседи для этих людей и раньше не существовали. Было в этом что-то пугающее, даже зловещее, но, если разобраться, то, может быть, и нет в этом ничего плохого?

Одни любят жить посреди толпы, они могут быть счастливы, только если вокруг них постоянно крутиться множество людей. Другие совершенно не переносят человеческого мельтешения, им хорошо только тогда, когда вырвутся из людской круговерти. Одно другого не хуже, просто люди разные. Кто-то хочет чувствовать себя частицей огромного мира, а кому-то это совсем не надо, и они создают для себя свой маленький мирок, за пределами которого их не просто ничего не интересует, там для них вообще ничего не существует. Но почему бы и нет, если души у этих людей такие? В слове «единоличник» на самом деле нет ничего плохого, но в деревне это слово всегда будет ругательством, если не проклятием. Деревня это и есть мир, но не все способны в этом мире жить. А эти люди – прирождённые крестьяне, но совершенно не способные жить в деревне. Ну так вот они и оказались на хуторе. У Бога для каждого есть вариант. Интересно, как они относятся к своим детям? Может быть, они так же никогда не вырастут, как маленькая дочка у бабушки Эрлеберта? Тот мирок принадлежит исключительно молодой старушке, а этот? Мысли Северина прервал вопрос Иакова, обращённый к хозяину:

– А гости у вас тут часто бывают?

– У нас не бывает гостей. Вы – первые. В пустынных местах гостеприимство – закон. Но, если честно, гости нам не особо нужны.

– А старшая дочь у вас уже совсем невеста.

– Ну не невеста ещё, – по-прежнему спокойно, но уже довольно жёстко отрезал хозяин.

– Но ведь вот-вот.

– Ты к чему клонишь, парень? – спросил хозяин уже совсем сурово.

– А вот к чему… – начал речь ни сколько не смутившийся Иаков. – Земли у вас тут, я посмотрел, очень много, вам столько не вспахать. Чтобы вы сказали, если бы я поставил себе дом ближе к лесу и стал бы пахать землю, которая всё равно пустует?

– Ничего не сказал бы. Запретить не могу. Эту землю нам Бог подарил, она не наша. Если Бог отдаст часть той земли кому-то другому, например, тебе, спорить не стану. Не привык Бога гневить.

– Но не обрадуетесь?

– Не обрадуюсь. Потому что ещё не известно, что ты за человек, и какой из тебя выйдет хозяин. Придурки рядом с нами уже жили, да все куда-то подевались. А вдруг ты такой же, как они, да ещё и не исчезнешь никуда?

– Хвалить себя не стану, сами увидите, какой я хозяин. Я так по земле истосковался… Пошёл на военную службу, думал себя найду, да не срастается. Землица к себе зовёт. А как увидел глаза вашей дочери, так сразу подумал: или это моя судьба, или у меня вовсе нет судьбы. Но вы не переживайте, посватаюсь к ней через пару лет, не раньше. А до той поры буду видеть её только в вашем присутствии. С этим не стану торопиться, надо сначала дом поставить, землю распахать, на ноги встать. К тому времени вы уже увидите, смогу ли я стать для вас достойным зятем. Тогда и об остальном поговорим.

– Ну что ж… Говоришь разумно. Посмотрим, как работаешь. Дом поставить помогу.

– Не надо. Я сам справлюсь.

– Не выделывайся. Вот когда я тебе дам от ворот поворот, тогда и будешь выделываться. Дом поставить помогу, семена дам, лошаденку землю вспахать. Хозяйствуй. А там посмотрим.

Тут все заметили, что по лицу хозяйки текут слёзы.

– Ты чего, мать? – спросил обеспокоенный хозяин.

– Знала, что так будет.

– Правильно знала. Дети вырастают. Ничего не поделаешь.

– Ты бы хоть дочку спросил, правитель великий.

– Не о чем пока спрашивать. Придёт время – спрошу. Неволить не стану, не переживай. Она против моей воли не пойдёт, но и я против её желания ничего не решу. Так ли говорю?

– Так, отец. Пока и правда больше нечего обсуждать. Только что-то душу захолонуло, – хозяйка махнула рукой и вытерла слёзы.

– Отпустите меня со службы, господин, – обратился Иаков к Северину.

– А ты разве нуждаешься в моём разрешении?

– Всё же хотелось бы добром.

– Он у тебя, молодец, Северин, – улыбнулся Эрлеберт. – Мой Жак растаял в воздухе, даже не попрощавшись. Остались мы с тобой без слуг, мой благородный рыцарь. Но если уж принц сам себе носки стирает, то и тебе не грех.

– Принц? – хозяин удивлённо поднял бровь.

– Пустое, уважаемый, в вашем мире я просто путник.

– Ладно, Иаков, – улыбнулся Северин. – Всё нормально.

– Вы тут, кстати, драконов в воздухе не видели? – спросил Эрлеберт.

– Одно время они тут летали, как по расписанию. Всё что-то в лапах таскали. Но это было давно, потом они исчезли.

– Если, конечно, про ваш мир можно говорить «давно» или «недавно». А в каком направлении они летали?

– Вот туда. Если у нас есть направления.

Глава VIII Одинокий охотник

Они не были готовы к зиме. Кое-какие тёплые вещи у них с собой были, но они не могли согреть посреди настоящей зимы. И настоящего снега они, оказывается, никогда в жизни не видели. В самых холодных областях Христианум Империум снег выпадал не каждый год и быстро превращался в слякоть, противную, но привычную. А здесь снега было по колено, и лежал он сплошным ковром. Сначала это всех привело в восхищение, заснеженный лес показался путникам сказочным, они весело с шутками брели среди огромных зелёных елей, но вскоре так замёрзли, что шутки смолкли, а потом они совсем перестали говорить, тоскливо постукивая зубами.

– Ещё час и мы замёрзнем насмерть, – еле выговорил Северин.

– Если Бог привёл нас сюда для того, чтобы мы замёрзли в снегу, так и будет, – Эрлеберт говорил так же с трудом, но, не теряя самообладания. – Впрочем, я в это не верю. Человек, который ищет в жизни смысл, вряд ли погибнет бессмысленно. Могу, конечно, и ошибаться, так что к смерти лучше всего приготовиться, – Эрлеберт обратился ко всем: – Молитесь, друзья. Молитесь так, как в последний раз. Не отчаивайтесь, страдать нам осталось недолго. Уже через час мы либо найдём спасение, либо навсегда уснём под этими снегами. У нас только один вариант: идти вперёд. Если бы все решения в жизни были настолько же простыми.

Снег становился всё глубже и вскоре местами доходил до пояса. Тренированные вояки почти выбились из сил, потому что привыкли преодолевать любые трудности, но только не такие. Эрлеберт на несколько секунд остановился, глянул на лица людей и увидел в их глазах обреченность. Все, как один, приготовились к смерти. И тогда он до глубины души почувствовал, что находиться в обществе избранных. Никто не паниковал, не жаловался и вообще не говорил ни слова, только посиневшие губы беззвучно шептали слова молитв.

Они продолжали идти вперёд, хотя, по-видимому, в этом уже не было смысла, к тому же идти становилось всё труднее, они проваливались в снег по пояс, и всё-таки они шли, потому что перед смертью должны были сделать всё, чтобы дойти, только так можно было умереть с честью. Вдруг Эрлеберт провалился глубже обычного и почувствовал, что его ноги упёрлись во что-то мягкое, живое. Он начал барахтаться в снегу, пытаясь выбраться на поверхность, и, кажется, на ком-то топтался. Едва принц смог выбраться и с трудом встал на ноги, как перед ним прямо из снега вырос огромный медведь. Страшный зверь встал на задние лапы и дико зарычал. Эрлеберт рефлекторно выхватил меч и взмахнул перед собой. Взмах меча, конечно, получился нелепым, как будто он пытался отмахнуться от стрекозы. Кажется, он всё-таки зацепил зверя кончиком клинка, медведь взревел ещё сильнее и уже поднял лапы, чтобы задушить человека в своих объятиях. Эрлеберт невольно попятился и упал на спину. Чему их точно не учили, так это сражаться в глубоком снегу. Он попытался перевернуться, чтобы медведь обрушился мимо него, но его тело впечаталось в снег, а он никак не мог изменить своё положение. Принц ещё пытался махать мечём перед собой, но разъярённого зверя это остановить не могло. Он увидел морду медведя так близко перед собой, что понял: пошли последние секунды его жизни. И тут произошло то, чего вообще не могло быть. На медведя прыгнул огромный волк, не понятно откуда взявшийся.

Звери сцепились в смертельной схватке. Волк был силён, но против медведя у него не было шансов. Эрлеберт хотел помочь волку, но коротким клинком это было трудно сделать, к тому же он не привык работать в одной команде с волками, которые, кстати, никогда не нападают на медведей, так что принц совсем растерялся.

Про своих товарищей он совершенно забыл, но тут услышал у себя за спиной страшный человеческий крик. Обернувшись, он увидел, что в спину Робера вцепилась крупная рысь, видимо, прыгнувшая на него с дерева. Он рванул было на помощь, но она уже не требовалась. Оказавшийся по близости Аслан зарубил рысь точным взмахом сабли. Обернувшись к схватке медведя и волка, принц увидел, что и здесь уже всё кончено. Медведь лежал на снегу с длинной рогатиной в спине. Волк с окровавленной мордой тяжёло дышал и преданными глазами смотрел на человека, одетого в звериные шкуры. Человек вытащил из медведя рогатину, недружелюбно глянул на принца и сухо сказал: «Следуйте за мной».

Когда Робер поравнялся с принцем, тот спросил:

– Ты как? Идти можешь?

– Могу. Раны пустяковые. Эта дикая кошка не успела на мне толком порезвиться, спасибо Аслану.

Аслан, который шёл рядом, лишь криво усмехнулся, как бы не принимая благодарности. За всё их путешествие он сказал не больше десятка самых необходимых слов, не желая ни с кем общаться, и к нему никто не лез. Лишь изредка Аслан перешёптывался со своих слугой Хасаном, суровым, поседевшим в сражениях воином. Шёпот Хасана казался рыцарям змеиным шипением, чтобы старый мусульманин говорил на человеческом языке, никто не слышал.

Теперь они все молча шли за своим спасителем, фигура которого маячила где-то впереди, потому что он шёл гораздо быстрее. Путники страшно запыхались, но и разогрелись, замерзать уже никто не собирался. Шли они совсем недолго, вскоре увидев небольшой деревянный дом, в котором уже скрылся хозяин. Шагнув в дом, они оказались в сумрачной тесной комнатушке, половину которой занимало странное сооружение из кирпича. В комнате было теплее, чем на улице, но не на много. «Сейчас печку затоплю, станет тепло», – сказал хозяин и побросал немного дров в небольшое отверстие в кирпичном сооружении. Быстро разведя огонь, он закрыл отверстие и буркнул: «Грейтесь пока. Схожу за медвежатиной. Не хочу тратить на вас свои припасы». Хозяин исчез, путники постарались разместиться в домике, хотя это оказалось нелегко, настолько здесь было тесно.

Вскоре вернулся хозяин с большим куском медвежьего мяса. Разделав мясо, он разложил его по чугункам и рассовал куда-то в странное сооружение, которое он называл печкой. Потом подбросил в печку дров и присел у печки на маленькую скамеечку. Некоторое время он не говорил ни слова. Гости тоже не решались заговорить. В комнате постепенно теплело и темнело. Хозяин, наконец, встал, зажёг лучину и заговорил:

– Из-за вас мне пришлось убить медведя.

– Медведь хотел убить нас, – спокойно заметил Эрлеберт.

– Вы потревожили его зимний покой и, по медвежьим представлениям, вполне заслужили смерть.

– Но раз уж вы нас спасли, значит, ваши представления всё же отличаются от медвежьих.

– Да… Во мне всё ещё слишком много человеческого. Самому противно. Зачем вы пришли в мой лес?

– Мы не имели такого намерения, нас занесло сюда случайно. Мы ищем золото драконов, которое должно быть где-то здесь неподалёку.

– Ну да, конечно… Чем ещё может заинтересоваться человеческое отродье, кроме золота? А вы когда-нибудь пытались есть золото? Или одеваться в золото? А, может быть, когда-нибудь золото согрело вас в холод? Вы помешаны на золоте, вы одержимы жёлтым дьяволом. Если ты голоден, пойди и убей зверя, который тоже может убить тебя и съесть, так что всё по-честному. Ешь грибы, орехи, ягоды, в лесу полно еды. Сними со зверя шкуру и сшей себе одежду. Возьми топор и сруби дом. Что ещё нужно человеку? Зачем ему золото? Вы просто помешанные.

– Будем исходить из того, что ты ничего не знаешь о нас, так же, как и мы о тебе.

– Это само собой… В лесу есть старая традиция: человек должен спасти человека. Я исполнил эту традицию, хотя и не вижу в ней никакого смысла. Если бы меня не оказалось рядом, и звери разорвали бы вас на части, я пожалел бы об этом гораздо меньше, чем о бессмысленно убитом медведе. Его шкура сейчас не нужна мне, мясо вы же и сожрёте. Да ещё и рысь убили. До неё я и сам добрался бы, но своей дурацкой саблей вы испортили шкуру, а мясо рыси не съедобно. Вы не нужны в лесу, лес должен был вас поглотить, жаль у меня сработали человеческие привычки. Значит так. Сейчас поедим, переночуете здесь у меня, отогреетесь, а утром – выматывайтесь.

– Но в нашей одежде мы в вашем лесу через час замерзнем.

– Я покажу вам, в каком направлении идти, чтобы за час покинуть мой лес. Там другой мир, другие времена года. Я туда не лезу, и оттуда ко мне тоже не ходят. Но там точно теплее. У меня климат суровый, хотя мне нравится. Вам ещё повезло, что сейчас морозов нет, март уже.

– Какой март? В марте вишни цветут.

– Это где-то там у вас, а здесь вишни вообще не растут. Здесь март вот такой.

Эрлеберт напряг зрение, пытаясь рассмотреть охотника в тусклом свете лучины. Лицо его заросло бородой чуть ли не до глаз, края бороды были грубо и неровно обрезаны. Глаза были очень колючие, но не злые. Совсем не злые глаза.

– Значит вы живёте в этом лесу совершенно один?

– А зачем мне кто-то ещё? Лес – это такой мир, в котором никогда не будет скучно. Я здесь каждое дерево знаю, каждый муравейник, каждую тропинку. Зверья здесь полно. Они бы меня сожрали, да не могут. А я без смысла их никогда не убиваю. Я так же понятен лесному зверью, как и любой хищник. Я – один из них, они меня принимают.

– И даже служат тебе?

– Это ты про волка? Нет, волки мне не служат, а Серый – ручной. Мой волк. Я его крохотным волчонком подобрал. Кормил мясом. Потом бил. Кормил и бил. Он понял, что я для него полезен и страшен. Решил жить со мной. Подчиняется и уважает. Волк – не собака, он к человеку не привязан. Но я чувствую волчью душу, она мне ближе и понятнее, чем собачья, а Серый чувствует, что у меня тоже душа волчья. Он мне дороже любого человека. Люди – народ мудрёный, путанный, а зверь прост. И лес тоже прост. А город сложен. Мне уже и не понять, как вы там живёте в своих городах.

– Да, мы городские. Нам лес кажется слишком сложным.

– В лесу очень много всего, поэтому можно сказать, что лес сложен. Но здесь правила простые. С непривычки, конечно, одуреть можно, но если эти правила один раз понять, то сложностей уже не будет. А город можно хоть семь раз понять, и всё равно не будешь знать, на что наткнёшься. Потому что в городе всё ненастоящее, выдуманное, извращённое. А в лесу всё настоящее, такое, какое оно и должно быть по законам жизни.

– Но это законы, данные зверью. А ты человек.

– Всё ещё человек, иначе с вами не говорил бы. Но уже не только человек. Я самый сильный зверь в своём лесу. Я – часть леса.

Глава IX Чертог Одина

Они выбрались туда, где было гораздо теплее, снег уже не лежал здесь сплошным ковром, хотя по-прежнему было холодновато, но это был уже вполне привычный для них холод, от которого их утеплённые плащи нормально защищали. Леса больше не было, они брели по каменистой равнине, покрытой пожухлой травой. Низкое небо в серых тучах казалось похожим на потолок. Их окутал унылый полумрак, никто не радовался тому, что они выбрались из смертоносных снегов. Здесь, казалось, вообще невозможно радоваться.

Через некоторое время они заметили на холме проблески каких-то мутных огоньков. Приблизившись, увидели большой деревянный дом, больше напоминающий бессмысленно высокий загон для скота. В крохотных окошечках тускло мерцал свет, видимо там горели факелы. Из дома доносились громкие пьяные голоса, там горланили песни, если это можно было назвать песнями. Они бесконечно выкрикивали одну фразу: «Сто черепов расколол Рагнар в битвах кровавых». Видимо, всё никак не могли до конца насладиться волнующим смыслом этих слов. Потом начала раздаваться другая фраза: «Сигурд сто животов вспорол в схватках жестоких». Потом эти фразы начали звучать одновременно и беспорядочно, певцы всё никак не могли добраться до продолжения песни, а, может быть, никакого продолжения и не было.

– Судя по словам возвышенных гимнов, которые мы слышим, здесь пируют викинги, – усмехнулся Робер.

– Видимо, так, – кивнул Эрлеберт. – Зайдём?

– Что мы хотим узнать от пьяных викингов? О золоте драконов у них лучше не спрашивать.

– Важно не только золото драконов. Есть причины, по которым мы должны увидеть всё, что здесь можно увидеть.

Эрлеберт решительным шагом направился ко входу в дом, остальные последовали за ним. Их взорам открылось зрелище такого непотребства, какое редко кому доводилось увидеть трезвыми глазами. За длинным дощатым столом сидели викинги в полном боевом снаряжении, только без шлемов. В руках у каждого был рог, заменявший кубок. Они почти непрерывно пили, их варварские сосуды, видимо, как-то сами по себе наполнялись. Многие тут же блевали на стол, частенько попадая в большие серебряные блюда с кусками мяса, другие не обращая на это внимания, брали мясо руками и запихивали себе в рот. Стоял почти невыносимый смрад из перемешанных запахов блевотины, прокисшего пива и давно немытых тел. Глаза викингов были совершенно бессмысленны, как у мертвецов, бороды нечёсаны, одежда грязная до такой степени, что в обычной жизни ею побрезговал бы последний нищий.

Один из викингов заметил гостей и заорал: «Франки!». В его мутных глазах появился проблеск смысла. Все сразу же вскочили из-за стола, похватав мечи и топоры, и тут же набросились на «франков» мгновенно выхвативших мечи. Викингов было раза в три побольше, чем гостей и атаковали они так яростно, как будто вовсе не были пьяны. Впрочем, мощные удары викингов, были слишком бесхитростны для того, чтобы поразить опытного мечника. Рыцари и сержанты, парируя удары и уворачиваясь, понемногу отступали, атаковать этих дикарей не было совсем никакого смысла, не только потому что они обладали тройным численным превосходством, но и потому что победа над ними была ни за чем не нужна.

Вскоре натиск викингов стал ослабевать, им, похоже, становилось скучно, а потом произошло нечто совсем несусветное. Один викинг толкнул другого плечом, тот в ответ ударил его топором по плечу, но, похоже, не сильно ему навредил, и они набросились друг на друга. Тут же все остальные викинги начали колошматить своих, начисто позабыв про франков. Вскоре они все валялись на залитой кровью земле. У кого-то из головы торчал топор, у другого кишки были выпущены наружу, а один викинг вцепился зубами в горло другому, да так и замер, поражённый мечём в спину.

– Ну вот и всё, господа, больше ничего интересного не будет, – рассмеялся Робер.

– Да уж, такого гостеприимства нам ещё не оказывали – задумчиво промолвил Северин.

– Свиньи, какие же свиньи, – скривился Аслан. – Воины Аллаха никогда бы не дошли до такой мерзости.

– До такой, конечно, не дошли бы. У каждого что-то своё, до чего он может дойти, – Эрлеберт посмотрел на Аслана спокойно, но твёрдо, тот в ответ сверкнул глазами, но ничего не ответил.

– Смотрите, тропинка ведёт куда-то вниз, – сказал Робер.

Они пошли вниз по тропинке, которая бежала между скалами, и вскоре увидели море – сумрачное, холодное, но совершенно спокойное. На берегу, у самой кромки воды, спиной к ним стоял викинг и смотрел на море. Услышав за спиной шаги, он обернулся и усмехнулся:

– Разве они вас не убили?

– Они почему-то решили поубивать друг друга, – в тон викингу усмехнулся Северин.

– Такой у них обычай. Весь день они пьют, к вечеру набрасываются друг на друга, обычно все до единого погибают, но по утру оживают и опять начинают пить. Они получили, что хотели. Ничего другого им никогда не было надо, только пьянствовать да драться, а с кем – без разницы. Им даже враги не нужны, они вполне могут драться друг с другом.

– А ты разве не один из них?

– Один из них. Но я другой. Раньше казалось, что мы одинаковые: ходим в морские походы, делаем набеги, грабим и убиваем, потом возвращаемся домой и пируем. Но вот мы оказались здесь, и стало понятно, что мы всегда хотели разного. Они ходили в походы только для того, чтобы, вернувшись, пировать. Убивать они тоже любили. Я никогда не любил убивать, это была просто работа. Жрать-то надо, а ведь мы не сеем. Но в походы я ходил ради моря. Только в море моя душа оживала. И только сейчас я понял, что без моря всё для меня теряет смысл.

– Ну так вот же оно – море.

– Не то. На берегу моря нет. Море – это когда не видно берегов.

– Что же ты делаешь на берегу?

– Жду корабля, который заберет меня. Мне нужен такой корабль, который не пристаёт к берегу. В море я смогу жить.

– А жрать-то уже не надо? У твоих товарищей хоть мясо есть.

– Здесь всё по-другому. Чтобы насытиться мне достаточно нескольких глотков морской воды. Морская соль – единственный вкус, который я согласен чувствовать во рту.

– Смотри, кажется, парус.

– Корабль! – радостно заорал викинг и бросился в воду. Он поплыл крупными саженками навстречу кораблю.

Глава X. Райский сад

– Неужели мы никогда не согреемся, – бурчал Аслан. – Почему в ваших скотских мирах всегда так холодно?

– У викингов было не так уж холодно.

– Там я от тоски продрог до костей.

– Ну значит скоро согреешься. Здесь желания исполняются быстро. Хотя стоило бы мечтать о чем-то более важном, чем хорошая погода, – философически промолвил Северин.

Они брели по унылому полю, где почти не было красок, и вдруг увидели впереди яркое зелёное пятно. По мере приближения стало видно, что это лес, но совсем не такой, какие они видели до сих пор. Лес был полон диковинных экзотических деревьев, с такими яркими зелёными листьями, что они казались изумрудными. Почти все деревья были усыпаны крупными цветами самых разнообразных и причудливых форм и всех возможных расцветок. Красные, фиолетовые, бордовые, белые цветы были повсюду. На деревьях висело множество плодов, похожих на персики, яблоки, груши, виноград. Трудно было поручиться, что это именно они, потому что плоды свисали не с деревьев, на которых обычно росли. Например, увесистые кисти винограда свисали с мощного кедра, яблоки облепили пальму, а груши просто расположились среди крупных листьев магнолии.

– Да это не лес, а сад, – улыбнулся Эрлеберт. – Почти, как у моей бабушки. Только над этим садом потрудилась куда более причудливая фантазия.

– Ужасающая безвкусица, – сморщился Аслан. – Плод воображения идиота. Здесь может понравится разве что маленькому ребёнку, который любит всё яркое и не понимает разницы между грушей и магнолией.

– Ты прав, мой друг, – охотно согласился Эрлеберт. – Создатель этого сада явно не обладает тонким вкусом. Но здесь тепло. А ведь ты хотел, чтобы было тепло.

Аслан ничего не ответил, а Эрлеберт в очередной раз подумал о том, что с исламским принцем невозможно общаться. Аслан или молчал, или ворчал, всем своим видом изображая неудовольствие. Ему, похоже, было неприятно находиться в обществе христиан, которые были для него просто свиноедами. Император послал с ними сына Измаила для того, чтобы они подружились, но как можно подружиться с человеком, который тобою демонстративно брезгует? Принц старался быть с Асланом подчеркнуто любезным, в разговоре с ним подбирал каждое слово, но не было похоже, что сын эмира это ценит, и принц реагировал на его бурчание всё более жёстко. От прямой ссоры их отделял лишь один шаг. Эрлеберт уже не исключал вероятности того, что ему придётся поставить вассала на место.

Тем временем тропинка вывела их к зрелищу воистину изумительному. Посреди небольшой поляны на горе подушек восседал маленький человек в драгоценном халате из золотой парчи. Халат был щедро усыпан самоцветами, на голове громоздилась чалма с огромным изумрудом, а вокруг этого чуда весело роились красавицы в шикарных шёлковых одеждах. Одна из них, стоя у него за спиной, плавно помахивала огромным опахалом, другая, стоя на коленях перед троном из подушек, чистила его ногти, другая, так же стоя на коленях, держала в руках большое золотое блюдо, на котором громоздились фрукты и стоял хрустальный кувшин со щербетом. Увидев гостей, человечек взвизгнул:

– Как вы посмели войти в мой гарем? За это полагается смерть!

– Ты что ли меня убьёшь? – усмехнулся Аслан, сделавший шаг вперёд.

– Но ты же знаешь, что в чужой гарем заходить запрещено, – немного испуганно проговорил тщедушный человечек. Сабли у него на боку не было, и среди его свиты не видно было ни одного воина, а рука Аслана уже легла на рукоять сабли.

– Мы здесь по воле Аллаха. Ты что, станешь спорить во Всевышним?

– Конечно, не стану. Если так, то всё нормально. Хотите фруктов? – лицо человечка расплылось в медовой улыбке.

– Я – Аслан, сын эмира Измаила. Это мои друзья, – твёрдо проговорил Аслан, проигнорировав предложение хозяина гарема. – А ты кто такой, и что ты делаешь в этом дурацком саду?

– Я – любимый раб Аллаха. За мои заслуги Всевышний подарил мне этот прекрасный сад и неисчислимое множество прекрасных гурий, которые теперь составляют мой гарем.

– Ты мнишь себя имеющим заслуги перед Аллахом? – грозно спросил Аслан. – Кем ты был до того, как попал сюда?

– Горшечником, – грустно улыбнулся хозяин гарема. – Ничтожным горшечниокм, который никак не мог вырваться из нищеты. У меня была уродливая и сварливая жена, за другую я не смог бы заплатить калым, а ещё – множество оборванных грязных ребятишек, которые часто ложились спать голодными. Ни жена, ни дети меня не уважали, мы жили в убогой лачуге, я ничего не мог им дать, кроме презрения окружающих. А ведь я работал день и ночь, гнул спину за гончарным кругом, редко разгибаясь. Но горшки у меня покупали только такие же нищие, как я, а что они могут заплатить? Состоятельные горожане брезговали убогой лавкой ничтожного горшечника. Нищета стала моей неразлучной подругой, в её верности мне не приходилось сомневаться.

И вот великий султан начал войну, на военную службу приглашали всех боеспособных мужчин. Я никогда не держал в руках оружия, да и крепким здоровьем не отличался, а, если честно, то и храбростью не блистал. Но я пошёл к вербовщикам, потому что больше не мог переносить собственного ничтожества. Мне дали в руки ятаган, но едва только увидев, как я его держу, рассмеялись и хотели прогнать. Тут кто-то сказал, что на войне найдётся немало работы для таких доходяг, как я. Дескать, доходяги тоже нужны, чтобы не отвлекать на пустяки настоящих воинов.

Так я попал на военную службу. Во всей нашей армии не было осла, к которому относились бы хуже, чем ко мне. Я чистил сортиры, стирал грязную одежду, хоронил убитых, ухаживал за раненными. Питался объедками, побои сыпались на меня непрерывно. Но вот однажды наше войско понесло крупные потери, оружие начали раздавать всем подряд, мне тоже дали ятаган и поставили в строй.

Тогда я впервые почувствовал себя человеком. Очень меленьким, но человеком. Мулла говорил нам, что если мы умрём на пути Аллаха, то попадём в рай, а там чудесный сад, там прекрасные гурии. И я мечтал о рае, я представлял его себе во всех деталях. Я так хотел попасть в рай, что наконец поверил: я обязательно туда попаду. Я уже не хотел вернуться с войны, я хотел туда. Потом нас погнали в бой. Я бежал вперёд, ничего не соображая, до одури кричал: «Аллах акбар». Потом всё исчезло, а очнулся я уже здесь. В том самом раю, о котором мечтал. Аллах справедлив, он дарует счастье своим любимым рабам.

– То, что ты получил, слабо похоже на счастье.

– Ты сын эмира. Такие, как ты, никогда не удостаивали таких, как я, даже презрения. Мы были для вас всего лишь грязью под копытами ваших коней. А теперь посмотри на меня и посмотри на себя. Моя одежда в тысячу раз дороже твоей.

– Я одет, как воин, а ты – как пугало.

– Больше никто не смеет меня оскорблять!

– У меня нет желания тебя оскорблять. Но есть желание тебя понять. Этого ты, очевидно, тоже удостоился впервые в жизни. Это часть твоего счастья. Скажи, ты был хорошим горшечником?

– Я ненавидел своё ремесло.

– Вот в этом и была твоя главная беда. Твои горшки не покупали, не потому что ты был таким убогим, а потому что ты делал их без души, они просто были плохими. А о жене и детях ты когда-нибудь вспоминал?

– Ни разу с тех пор, как попал сюда. Они меня не уважали, а потому не достойны разделить моё счастье. Я был не нужен им тогда, они не нужны мне сейчас.

– А ты хоть кого-нибудь любил за всю жизнь?

– Тот, кого никто не любит, и сам не может никого любить.

– А гурии вон как вокруг тебя вьются. Их ты любишь?

– Кто они такие, чтобы мне любить их? Они существуют для того, чтобы меня радовать, и они с этим справляются, вот и всё. Любить их глупо.

– Так что же ты здесь получил?

– Вечный кайф! Здесь всё существует только для того, чтобы меня радовать. Дурь такая, что обалдеть можно. Гурии мне травку приносят, трубочку набивают. Пару раз затянешься – чудеса начинаются. Один раз видел, как по небу стая розовых слонов пролетела. А фрукты? Мечта. А сами гурии? Во всём мире не найти столько красавиц. И все они мои. И радовать они умеют, можешь мне поверить.

Аслан посмотрел на гурий. Все они действительно были очень красивы, хоть и одеты безвкусно. Но что-то ещё было с ними не так. Глаза у них были совершенно пустые, мертвые. У них как будто вовсе не было души. Их неторопливые плавные движения с явной претензией на изысканность отдавали чем-то механическим, словно они были заводными игрушками, а может так оно и было. Эти создания могли радовать только того, кто и сам не имел души, или во всяком случае имел столь ничтожную и примитивную душу, что её почти что не было. Вместо презрения Аслан вдруг почувствовал острую жалость к этому «падишаху вселенной».

– Значит тебе здесь не скучно? – спросил он почти сочувственно.

– Как здесь может быть скучно? Здесь я получил всё, чего был лишён в той жизни, да ещё и умноженным на тысячу. Здесь есть всё, чего только может желать человек. Ведь ничего другого для радости уже и придумать невозможно, – почему-то не слишком уверенно сказал хозяин гарема.

Аслан внимательно посмотрел «счастливцу» в глаза и ничего в них не увидел. Вообще ничего. А тот под взглядом гостя как-то весь съёжился и сморщился. Похоже, ему поломали кайф.

– Не переживай, мы уходим, – ответил Аслан на немую мольбу.

– Я остаюсь здесь, – неожиданно прошипел слуга Аслана Хасан.

Аслан глянул на него с тоской и ничего не сказал.

***

Они вновь брели по унылой равнине междумирья. Аслан подавленно молчал. Он выглядел, как человек, который потерял самое дорогое, что только было в его жизни и вряд ли он так скорбел по Хасану. Эрлеберт не хотел тревожить Аслана, но тот сам с ним заговорил:

– Поверить не могу, что это и есть исламский рай.

– Ты получил исламское образование, Аслан, и тебе, наверное, не трудно сравнить то, что говорили тебе улемы, с тем, что ты увидел здесь.

– Да в том-то всё и дело, что улемы описывали рай очень похоже на то, что я увидел. Сад, гурии, вечный кайф, ещё, может быть, что-нибудь забыл, но всё в этом же роде. Я никогда в серьёз не задумывался над тем, насколько всё это хорошо и правильно, во мне всегда всё было очень просто. Я думал, если в этой жизни мы будем верно служить Аллаху, то в будущей жизни Он подарит нам счастье. А что значит счастье? Это бездушные куклы, от которых веет тоской? Это спелые персики, которыми за один день можно обожраться до отвращения? Халат в алмазах – это мечта идиота. Дурь тоже может радовать только полного болвана. И это всё? Таким и будет воздаяние за правоверие?

– Аслан, мы видели воплощение мечты совершенно ничтожного человека. Всевышний ничего иного не мог бы ему дать, потому что ничего иного он не смог бы принять. Это предел его желаний. Бог каждому готов подарить радость, беда лишь в том, что представления о радости у людей очень разные. Кто хочет вечной дури, получит вечную дурь. Будет ли ему при этом хорошо – другой вопрос, но что же делать, если ничего иного он не воспримет?

– Я не верю, что этому несчастному на самом деле хорошо в его убогом раю.

– И я не верю. Но похоже, что в любом другом месте ему было бы ещё хуже.

– А Хасан, как дурак, попался на эту приманку.

– Не думаю, что Хасан ошибся. Если он почувствовал, что это и есть его мечта, значит, теперь ты знаешь, кем был Хасан на самом деле.

– А я кто? До сих пор я считал, что всё просто: я мусульманин. Но вот увидел осуществление исламской мечты и понял, что это не моё. Мне стало страшно. Я как будто потерял себя.

– Когда вернёшься, найди самых мудрых улемов и поговори с ними. Может быть, там у вас всё сложнее, может, то, что говорит ислам о рае, надо понимать иносказательно, в каком-нибудь возвышенном смысле.

– С улемами я обязательно поговорю, но вот что я начал понимать: ни один улем не подскажет мне, о чем я должен мечтать, к чему стремиться.

– Это плохо. Должны бы подсказать. Иначе зачем они нужны?

– А что говорят о рае ваши богословы?

– Да в общем-то ничего конкретного. Дескать, райское блаженство неизъяснимо. Это, наверное, так и есть. Наши почему-то больше любят поговорить про ад, вот тут у них сразу появляется множество подробностей. И раскалённые сковородки, на которых жарят грешников, и огненное озеро, в котором они горят. Много интересного. У нас даже картины пишут, где изображают адские муки во всех деталях. А вот картины рая не пишут. А ваши их живописуют весьма охотно. Я вот сейчас подумал: ваша картина рая – такая же дурацкая, как наша картина ада. Или мы чего-то не понимаем. Не богословы же.

– Но ведь не только богослов, но и каждый человек должен знать, к чему стремиться. Вот этот убогий, он как раз знал. Но я в такое счастье не хочу. Ты говоришь: не переживай, это просто мечта ничтожества, тогда чего я должен хотеть? О чем я должен мечтать, к чему стремиться? Вот ты, например, к чему стремишься, если у вас картина счастья не нарисована?

– Ко Христу.

– И всё?

– Этого более, чем достаточно. Христос – это совершенство, я стремлюсь к совершенству. Христос – Истина, и я стремлюсь к Истине. Христос – Любовь, и я стремлюсь туда, где торжество любви. Это и правда никак не нарисовать. Зато понятно, что надо делать, чтобы туда попасть, как преодолеть ничтожность: надо учиться любить.

– Вот как. Интересно. Надо подумать.

Глава XI. Остров отшельника

За разговором они не заметили, что бредут уже в траве по пояс. Трава становилась всё гуще, идти было всё труднее. Наконец они вышли на берег озера, довольно большого, хотя противоположный берег был отчётливо виден. Им сразу же врезалась в глаза высокая колокольня с крестом на вершине. Она словно вырастала из воды, хотя такое вряд ли было возможно. Присмотревшись, путники заметили, что колокольня стоит на крохотном островке, а вокруг неё непонятные руины. Все сразу поняли, что им надо туда, но как было попасть на остров? Начали искать лодку на берегу, но её не было. Островок был совсем недалеко от берега, но добраться до него вплавь было вряд ли возможно. И тут отец Пьер воскликнул: «Смотрите, под водой – каменная гряда, она ведёт к острову. Если пойти по гряде, то будет неглубоко». И они осторожно вступили на скользкие камни подводной гряды. Шли по колено в воде, в самом сложном месте оказалось по пояс, и вот они выбрались на сушу. В длину островок был шагов 50, в ширину – не более 20-и. Похоже, здесь когда-то был монастырь, от которого уцелела одна колокольня. Храм, когда-то занимавший чуть ли не четверть острова, был развален так основательно, как будто целая армия демонов била по нему огромными молотами с воздуха. Двухэтажный дом, где раньше, видимо, жили монахи, тоже был разрушен, но не полностью. Окна дома зияли чёрными провалами, крыши и вовсе не было. Жить здесь никто не мог, но они всё-таки решили осмотреть развалины изнутри. Внутри дома всё было завалено битым кирпичом, остатками переломанной мебели, какими-то гниющими тряпками, но они сразу же почувствовали посреди этой мерзости запустения тонкий аромат, идущий откуда-то изнутри дома, и тихий, едва заметный свет, струившийся оттуда же через полумрак.

Они пошли на это едва уловимое свечение и вскоре оказались на пороге комнаты, которую здесь трудно было ожидать обнаружить. Комната была очень чистой, стены и потолок крепкие, хотя и ободранные, а вот мебель здесь совсем отсутствовала. На стене висела большая икона богородицы с Младенцем, перед которой теплилась лампада. Перед иконой на коленях стоял спиной к ним человек, одетый в старый, линялый, но аккуратный подрясник, руки его были молитвенно сложены на груди. Всю комнату наполнял тихий неяркий свет, которого никак не мог дать крохотный огонёк лампадки. Эрлеберту показалось, что колени этого человека не касаются пола, хотя, судя по его позе, колени должны были упираться во что-то твёрдое. Человек явно не обратил внимания на шаги у себя за спиной, но что-то заставило его обернуться. Он с тихой радостью посмотрел на отца Пьера и ласково прошептал:

– Петя пришёл… Где же ты был столько времени?

– На войне… А потом всё никак не мог вернуться с войны.

– Хлебнул ты горюшка, дорогой. Но ничего, всё в прошлом.

– Кто вы, отче? – спросил отец Пьер, похоже, ни сколько не удивлённый тем, что его здесь ждали.

– Я не отче. Простой монах. Брат Андрей. А ты – отец Пётр. Ведь так?

– Похоже, что так.

– Как же ты здесь живёшь один на острове, брат Андрей? – спросил Эрлеберт.

– А разве я один?

– Монастырь разрушен, брат, вокруг одни руины.

– Надо же… не знал. Был на молитве и не слышал, как рушили монастырь.

– Но на руинах уже выросли деревья. Монастырь разрушен несколько десятилетий назад.

– Вот как? Братья, значит, ушли? Очень жаль.

– Но неужели вы за всё это время ни разу не покидали кельи?

– Зачем? Остров очень большой. Человеку для жизни столько земли не надо.

– Ваш остров крохотный… Но чем же вы питаетесь?

– Ворон приносит хлеб, как пророку Илие. Мне даже кажется, что это тот самый ворон. Хлеб очень вкусный. И очень сытный. Ломоть съешь, и можно день о еде не вспоминать. Хотя в последнее время ворон почему-то начал приносить сухарь вместо свежего хлеба.

– Так ты, брат, наверное, хлеб не сразу съедал, всё равно питался сухарями, вот ворон и начал тебе сухари приносить, – улыбнулся отец Пьер.

– Да? А ведь точно. Ты, Петя, из нашего рода. Ты понимаешь.

– Но ведь у вас тут даже кровати нет. Как же вы спите? – не унимался Эрлеберт.

– Не думал об этом. И правда кровати нет. Похоже, я давно не спал. Но зачем, если Господь дарует бодрость?

– Но ведь вы тут совсем один. По людям не соскучились?

– Я не смог бы жить без людей. Бог создал людей для того, чтобы они были вместе, чтобы любили друг друга. Как же можно без людей? Тогда ведь и в жизни смысла не будет. Но у меня очень много друзей. Я помню каждого, с кем когда-то в жизни встречался, даже если видел его всего минуту. В последнее время вспомнил даже тех, кого видел лишь из колыбели, а потом уже не встречал. Все, кого я видел – мои друзья, потому что все они – замечательные люди, хотя, конечно, разные. Некоторые много страдают, и даже не всегда могут понять из-за чего. Вот я за них за всех и молюсь, хотя большинство людей ближе к Богу, чем я, им, наверное, от моих молитв пользы мало. Но я так ими восхищаюсь, мне так хочется поговорить о них с Богом, что я всё-таки за них молюсь, хоть и не достоин этого. Братья почему-то остров покинули… Но я помню каждого. Только помяну любого из них на молитве, и он передо мной, как живой. Но их судьбу мне Бог не открыл. Значит, мне это не надо. Вы не представляете себе, какие это замечательные монахи, какая прекрасная иноческая семья была на этом острове. Была, есть и будет. Я когда в монастырь пришёл, сразу в келье затворился, выходил только в храм. С братьями не разговаривал, но я их видел, я чувствовал их души, и молился за них, как за людей, которых очень хорошо знал. И они за меня молились, я чувствовал это. Настоящая семья. А иногда Бог знакомит меня с людьми, которых я раньше не знал. Так я с Петей познакомился. А теперь вот он сам пришёл. Такое счастье. И всем вам я очень рад, хотя о других раньше не знал. Я вас чувствую, вы, наверное, и не знаете, какие вы замечательные.

– Даже не догадываемся, – улыбнулся Эрлеберт.

– Ну это не беда. Это, наверное, даже лучше. Если, конечно, не отчаиваться. Теперь я всех вас знаю и за каждого буду молиться. Теперь в моём мире стало ещё больше замечательных людей. Может ли быть радость больше этой?

– Но ведь я – мусульманин, – хмуро заметил Аслан. – Я не вашей веры.

– Ты пока ещё не знаешь, какой ты веры. Ты очень сильно растерялся. Но твоя душа стремится к Истине. Бог не оставит тебя.

– Но я ничего не знаю о христианстве. Скажите, что в христианстве самое главное?

– Христос.

– И всё?

– Да чего же ещё?

– Но… какой Он, Христос?

– Если ты увидишь на земле хотя бы тень от тени Христа, вечно будешь счастлив. Хотя легко, конечно, не будет, но ведь и Христу не легко с нами.

– А вы видели рай?

– Господь показал самый краешек. Не спрашивай, как там. Не смогу сказать.

– Господь запретил?

– Господь ничего не запрещает. Просто ни в одном из человеческих языков нет слов для того, чтобы описать радость рая.

– Но что там самое главное, в раю?

– Христос.

– Но как мне хоть что-нибудь узнать о Христе?

– Читай Евангелие и молись Ему.

– И тогда я стану христианином?

– Не знаю, мне известно только то, что Господь открывает мне, а твоя судьба от меня сокрыта.

– Ваше высочество, я… – попытался вставит отец Пьер.

– Понял. Остаёшься здесь. Ты единственный из тех, кого мы потеряли по дороге, за кого я искренне рад. Прости, брат Андрей, что отвлекли тебя от молитвы.

– Вы не отвлекли. Я не переставал молиться. Был очень рад увидеть ваши души. А золото драконов вы найдёте. Я знаю, что вы ищите его ради блага людей. Поэтому и найдёте. Сейчас вернитесь на берег, пройдите пару верст и увидите большой серый камень. Он него поверните направо, там будет гора, а в горе – пещера. Заходите в эту пещеру, и всё будет хорошо.

– Моли Бога о нас, брат Андрей.

– Конечно. Вы теперь всегда будете со мной. А я с вами. И все мы будем с Богом.

***

– Ты решил стать христианином? – спросил Эрлеберт у Аслана, когда они брели вдоль берега.

– Не знаю. Отец проклянёт меня, если я приму христианство.

– Твой отец – друг моего отца. Он – друг христианина, значит в его душе не может быть ненависти к христианству.

– Ты не представляешь, что такое ислам. Это мощнейшая традиция, которая пронизывает всё общество, все сферы жизни, всю душу человека до самых потаённых уголков. Если мусульманин меняет веру, он не просто становится изгоем, он отрекается от самого себя, превращается в калеку. Смерть близкого человека мусульманин перенесёт гораздо легче, чем его вероотступничество. Если я приму христианство, у моего отца будет такое горе, которое вы вряд ли можете себе представить.

– Тем более удивительно, что ты так серьёзно задумался о христианстве. Что же случилось?

– Я увидел свет. Келья отшельника была наполнена тихим, спокойным, радостным светом. Он исходил не от лампады и даже не от отшельника, хотя был с ним связан. Этот свет не имел источника, он был, как воздух. И он не просто озарял темноту, он дарил такую радость, такой чистый незамутнённый покой, какого я вообще не мог представить себе на земле. Теперь я знаю, что такое рай. Это свет. Никакие иные образы не нужны. Оказывается, важно не то, что там будет, а то, как душа будет чувствовать себя там. И похоже, что только христиане знают дорогу к этому светлому покою. Тот отшельник уже в раю. Для него исчез весь окружавший его мир, но вместо этого Всевышний подарил ему другой мир, неизмеримо лучший. Я, как дурак, просил его рассказать о рае, а он просто дал мне к нему прикоснуться. И вот я вышел из света, и на душе такая тоска, такой мрак внутри, что его не разгонит и самое яркое солнце.

– Тебе придётся выбирать между Истиной и Традицией. Выбор не просто тяжёлый, но трагический. Но ты пока ничего не решай. Вернёмся – поговоришь с улемами, потом с нашими богословами. Хорошо бы тебе в монастыре месяцок пожить.

– Но отец…

– Мой отец не раз говорил, что эмир Измаил являет собой образец искренней религиозной воодушевлённости. Ты просто сын своего отца.

Глава XII. Золото драконов

Они добрались до пещеры в точности так, как и сказал отшельник. В пещеру зашли без страха, зная, что на этом пути им ничего не может угрожать. Проход в горе был узкий и низкий, но достаточный для того, чтобы пройти человеку. Ход петлял, так что скоро они совершенно потеряли направление, впрочем, это не имело значения. Они уже должны были погрузиться в полный мрак, в сводах пещеры не было ни единой трещинки, через которую мог бы проникнуть хотя бы луч света, но здесь, хоть и не было светло, а дорогу они по-прежнему хорошо различали. Так они прошли около двух километров, и вот наконец впереди показался яркий свет.

Они вышли на небольшое открытое пространство, затерявшееся среди высоких непроходимых гор. Первое, что они увидели, был огромный серебристый дракон. Он лежал на большой груде золотых монет, слитков и самых разнообразных изделий из золота. Голову дракон положил на вытянутые лапы, глаза его было закрыты. Почувствовав появление путников, дракон открыл глаза и, не поднимая головы, сказал голосом очень глубоким и низким, но совсем тихим:

– Явились наконец. Думал не дождусь. Взялся для вас сокровища посторожить и уже сто раз пожалел об этом. Жизнь уходит из меня, я с трудом удерживаю душу в теле, так что на длинные разговоры у нас времени нет. Вот золото, получите и распишитесь.

– Столько золота и на ста телегах не вывести, мы не можем протащить его обратно через все миры, – покачал головой Эрлеберт.

– Обратно не придётся. Видишь пролом в скале? – дракон показал на него одними глазами. – Это тот самый пролом, который вы прорубили в начале пути. За ним – ваш мир.

– Но как же мы тогда оказались в малых мирах? Где они вообще находятся?

– На острие иглы. В математической точке, которая, как известно, не имеет площади. Господь, прежде чем вывести вас к золоту, показал вам то, что счёл необходимым.

– Но ведь нам и отсюда золото на себе через пустыню не протащить, – продолжал сокрушаться Эрлеберт.

– Практичнейший принц, сразу думает о деле… Пошлёшь пару гонцов за телегами и охраной, остальные пока тут золото посторожат. Не переживай, здесь на вас никто не нападёт. Силовое поле пропустит только тех, кого надо. Это умное поле.

– А ты – тот самый дракон, который помог отцу выиграть войну?

– Тот самый. Передай императору, что я ушёл к своим братьям. Больше в вашем мире нет драконов. И никогда не будет. У тебя есть ещё несколько минут. О чем хочешь спросить?

– Малые миры – это уже жизнь после смерти? Рай или ад?

– Бессмысленный вопрос. Во всяком случае – некорректный. Смерть не делит жизнь на две разных жизни. Жизнь – единый процесс, протекающий от рождения к вечности. Смерь меняет в жизни гораздо меньше, чем принято считать. Рай или ад для человека начинаются уже на земле, в условиях времени, а потом переходят в вечность. Земная жизнь, собственно, для того и дана человеку, чтобы он создал тот мир, в котором он проведёт вечность. Отшельник, которого вы только что видели, уже в раю, совершенно независимо от того, умерло ли уже его тело, или ещё нет. Он в непрерывном общении с Богом. Это и есть рай. А викинги, как думаешь, где?

– В аду.

– А разве при этом имеет большое значение, по которую сторону похорон они находятся? Разница лишь в нескольких технических деталях, которые, прямо скажем, не принципиальны. И во времени, и в вечности они могут только пировать и убивать. Такой мир они сами себе создали.

– Они убили собственные души.

– Верно. Смерть души – это и есть ад. Никому не дано убить душу человека кроме него самого. Если кто-то решил потратить земную жизнь на создание личного ада, никто этому не воспрепятствует. Разве раньше ты не встречал людей, которые сами для себя строят ад?

– Наверное, встречал, но в нашей жизни всё не так очевидно. Бывает трудно разобрать, погибает человек или уже погиб, или он уже построил для себя рай, а может ещё не достроил, может ещё бросит постройку или разломает всё собственными руками.

– Только в этом и разница. В очевидности и окончательности выбора. Но и после смерти до Страшного суда всё может быть ещё не окончательно.

– Но там человек уже ничего не сможет изменить.

– Там ещё многое могут изменить молитвы за человека, а если за кого-то молятся, это результат его жизни.

– А Мастер? – вмешался в разговор Робер. – Мне показалось, что Мастер ещё способен к изменению.

– Мастер своими руками построил для себя ад. И построил он его ещё на земле, чтобы в этом состоянии и перейти в вечность. По какую сторону могилы ты встретил его – не имеет значения, важно только то, что происходит в душе, а присутствует ли при этом тело, не так уж важно. Ад Мастера мог только углубляться, становится всё более адским, но твоя молитва, похоже, стронула с места камень его души, у него появилась надежда на улучшение. В его душе ещё оставался неизрасходованный крохотный положительный ресурс, который разбудила твоя молитва. В его отношении к Донне, которое никогда не было любовью, всё же была маленькая крупица настоящей любви. Может быть, из этого зёрнышка что-нибудь ещё вырастет. Главная его беда: он давно уже прервал живые отношения с Богом, считая, что Бог ему не нужен. Только поэтому он возненавидел людей, причинявших ему боль. Но, похоже, разговор с Богом не полностью прекратился в его душе, сохранилась ещё некоторая тонкая связь со Спасителем, за которую он может ухватиться и хотя бы немного вытянуть себя из болота кромешности. Вечный дом мастера ещё не достроен, каким он будет в окончательном варианте, не стоит гадать.

– А бабушка? – продолжил Эрлеберт. – Мне показалось, что её прекрасная башня из слоновой кости, её чудесный сад – это и есть ад, хотя очень похожий на рай.

– Тебе не показалось. Она хотела устранить из своей жизни всё, что причиняло ей боль, и этим обрекла себя на тотальное одиночество, а это и есть ад. Она не хотела любить, потому что это больно, в итоге любовь исчезла, а боль осталась, и эту боль теперь никак не устранить, потому что её источник уже не вне, а внутри души. Впрочем, в её душе, как оказалось, жила крупица любви к её дочери, к настоящей дочери, а не выдуманной. То, что она передала для неё пластину слоновой кости – робкая попытка установить отношения с живым человеком. Пусть твоя мама молится за неё, и если будет хотя бы некоторое встречное движение, они ещё могут встретиться в вечности. Ты тоже молись за бабушку, это надо вам обоим.

– А мой отец? Я так хотел встретиться с ним, и здесь такая встреча была возможна, но Бог не дал, – развёл руками Северин.

– Ни тебе, ни твоему отцу такая встреча сейчас совершенно не была нужна. Вы любили друг друга и продолжаете любить, между вами нет нерешенных вопросов, а встретиться ещё успеете. Вы, друзья мои, похоже, не очень поняли, что это не было путешествие через загробный мир.

– Но где же мы путешествовали? – спросил принц.

– Через пространство человеческих душ, независимо от того, где они находятся.

– И зачем это было надо?

– Сам ответь на свой вопрос, дорогой принц.

– Мне кажется, я стал больше любить нашу империю, стал лучше её чувствовать.

– Об этом и речь. Вы – те, в чьих руках через некоторое время окажется Христианум Империум. Вы – первое поколение тех, кто не знал ничего другого. Для того, чтобы править империей мудро и ответственно, вам надо было увидеть и понять кое-что другое. Когда уйдут император Дагоберт и эмир Измаил, какие отношения будут между христианами и мусульманами империи? Может опять вспыхнет война? Или то, что увидел и почувствовал Аслан, поможет её предотвратить? Хотя не стану гадать о его личной судьбе. Что будет писать наш великий теоретик Робер? Не вспомнит ли он Мастера? Как будет воспитывать своего наследника император Эрлеберт? Сейчас он думает: так же, как отец воспитывал меня, но пример отца надо ещё понять, а для этого надо очень серьёзно отнестись к опыту бабушки. А как ты будешь решать крестьянские проблемы, будущий император?

– Крестьяне на хуторе мне, откровенно говоря, понравились. Они немного замкнутые, какие-то внутренне отгороженные, но, в общем-то, нормальные. Это ведь не ад и не рай?

– Это человеческая жизнь. Они не плохие и не хорошие, они просто такие, какие есть. Империя состоит из ста миллионов малых миров, потому что каждый человек живёт в том мире, который сам себе создал. В чем же задача императора?

– В том, чтобы максимально гармонизировать отношения между ста миллионами миров.

– Умница. Теперь ты понимаешь, что императору суждено иметь дело не с городами и графствами, не с сословиями и гильдиями, не с христианами и мусульманами, а с миллионами относительно самостоятельных миров. Конечно, они будут сливаться перед твоими глазами в территории, группы, религии, это неизбежно, иначе твой разум не выдержит. Но теперь ты будешь помнить, что имеешь дело с миллионами миров, а не с несколькими группами. И твоя задача – гармонизировать отношения между бесчисленными мирами, за каждым признавая самостоятельную ценность.

– Даже за адскими мирами?

– Вы краем глаза заглянули в ад и увидели, что там тоже люди. Если ты начнёшь их просто давить или игнорировать, полагая не заслуживающими внимания, сам рано или поздно окажешься в крохотном мирке черного императора, который, полагаю, тебе не особо понравился. Он решил, что монарх всегда один, что этого требует власть, и обрёк себя на тотальное одиночество. Но это была ловушка. Правитель, для которого люди перестают иметь значение, переселяется в свой крохотный мирок, уже не имеющий отношения к жизни страны. Это его личный ад, но и стране тем временем, можешь поверить, становится далеко до рая. Император должен жить в мире империи, которая состоит из множества миров, на то она и империя.

– И всё-таки для императора чем меньше миров, тем лучше. Наверное, это не очень хорошо, когда миры слишком маленькие?

– Это не хорошо и не плохо. Вспомни хуторян. Они смогли гармонизировать отношения внутри своей семьи, и это замечательно. Но им оказалось не по силам перейти на следующий уровень гармонизации и стать органической частью деревни, как единого целого. В деревне много семей, у каждой свои особенности, свои интересы, свои колючие стороны. Чтобы жить с деревней одним миром, надо ко всем семьям приспособиться, но не каждой семье это по силам, и не надо за это осуждать. Лучше уж обособиться и никого не пожирать, чем остаться в деревне и пожирать всех. Или одинокий охотник. Может быть, ему не суждено было стать органичной частью хотя бы маленькой человеческой общности, но он не один, поэтому он не в аду. Он гармонизировал свои отношения с природой, стал органичной частью леса. Скромный результат, но этот результат достоин уважения. А отшельник? Его мир кажется самым маленьким, но на самом деле он огромен, больше, чем вся империя. Ему не суждено было жить в гуще людей, но он совершил невероятное, он полюбил всех людей и нашёл к ним свой путь, самый лучше в мире путь – через молитву. Он гармонизировал свои отношения со всеми, кого хоть раз в жизни видел, при этом отказавшись от прямых отношений с людьми. А другой всю жизнь проживёт в толпе, среди людской круговерти, имея отношения с сотнями людей и заработав репутацию очень общительного человека, но всегда оставаясь в полном одиночестве, потому что ни один из его бесчисленных знакомых ему не дорог по-настоящему. Нет более страшного одиночества, чем одиночество в толпе. Поэтому будь осторожен в суждениях, когда ты видишь, что человек живёт в очень маленьком мире.

– Тут целая наука жить.

– Не только наука, но и самый смысл жизни. Мы говорим, что человек приходит в этот мир, чтобы сделать выбор. Это так, но это не совсем точно. Человек приходит в этот мир для того, что построить свой собственный мир, в котором он потом будет жить вечно. А строительство своего мира – это процесс гармонизации отношений с теми, кто рядом, порою, с теми, кто далеко, иногда с теми, кто жил в другие эпохи, в других странах. Но в первую очередь с теми, кто рядом. Если человек хочет построить для себя хороший мир, он должен приложить все возможные усилия, чтобы гармонизировать свои отношения с близкими. Чем-то пожертвовать ради них, в чем-то ради них измениться, в чем-то пытаясь на них повлиять, проявить бесконечное терпение, и не боясь боли, во всяком случае до тех пор, пока она выносима и пока терпеть её имеет смысл. Так, воздействуя друг на друга, люди начинают совпадать большинством граней, образуют органическое единство. Постарайся гармонизировать свои отношения с как можно большим количеством людей, это и есть главная жизненная задача, и тогда ты будешь жить в уютном мире, где царит любовь и радость. Но помни: у каждой души свои силы и свои способности. Лучше создать малый, но вполне гармоничный мир, чем взяться за строительство большого, пытаясь гармонизировать отношения на том уровне, который тебе недоступен, и провались задачу. Тогда можно озлобится и остаться в полном одиночестве, а это и есть ад. Если человек будет любить хотя бы одного человека, но любить по-настоящему, как Христос учил, и создаст с ним гармоничные отношения, это уже не будет адом. Впрочем, если ты сможешь создать гармоничные отношения с одним человеком, то сможешь и не с одним. И тогда твоя малая гармония станет частью великой вселенской гармонии будущего века. Знаешь, что такое Царство Небесное? Это сверхгармония, которую Бог составит из невообразимого количества малых гармоний, которые создали мы. Это огромная мозаичная картина, камушками в которой может быть только то, что внутренне гармонизировано. В Царство Небесное по одному не входят. Если человек за всю свою жизнь не смог создать гармоничных отношений ни с кем, он не сможет попасть в Царство Небесное, потому что не сможет стать частицей единой сверхгармонии. Вот поэтому тот жалкий мусульманин вовсе не в раю, хотя и похоже на исламские представления о рае.

– Но он, вроде, неплохо себя чувствует.

– Он чувствует себя настолько неплохо, насколько способен. Он живёт в том мире, который сам для себя создал, и ни в каком ином мире он жить не сможет. Вообще-то он чувствует себя довольно скверно, потому что человеку, который обрёк себя на тотальное одиночество, не может быть хорошо. Теперь ты понимаешь, принц, в чем задача императора?

– Помогать людям создавать гармоничные отношения, гармонизировать миллионы малых гармоний. Но ведь это очень похоже на то, что делает Бог.

– Масштаб не тот и возможности не сопоставимы, но похоже. Бог от каждого из нас хочет сотворчества, а на императора возлагает задачу воистину грандиозную: гармонизировать отношения между теми гармониями, которые создали другие.

– О таком страшно и думать.

– Но твой отец это и делает. У тебя ещё будет время поучится у него. Передай императору Дагоберту…

Голова дракона, пока он говорил, бессильно лежала на лапах и вдруг, не закончив фразы, он резко поднял голову, посмотрев куда-то ввысь, и его голова вновь упала. В то же мгновение от дракона отделилась сияющая полупрозрачная сущность, переливающаяся всеми цветами радуги и напоминавшая по форме его тело. Это была душа дракона. Она была прекрасна. Аслану показалось, что он вновь увидел тот чудесный свет, который видел в келье отшельника. Душа дракона некоторое время парила над путниками, распростёрши свои огромные сияющие крылья, а потом растаяла в воздухе. Тело дракона сразу же начало оседать, словно проколотый воздушный шар, и вскоре на груде золота лежала только его шкура, покрытая серебристой чешуёй.

– Что же он не успел сказать? – задумчиво спросил Северин.

– Думаю, ничего важного, – спокойно произнёс принц. – Просто хотел попрощаться.

31.05.2018 г.

Content

Сергей Катканов
Христианум Империум, или Ариэля больше нет. Том III