Илья Латыпов

Один на один с жизнью: Книга, которая поможет найти смысл

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

В оформлении макета книги использованы фотографии из личного архива автора.

Редактор: Ахмед Новресли

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Марина Красавина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Чудинова, Ольга Улантикова

Компьютерная верстка: Максим Поташкин

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Илья Латыпов, 2024

© ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Предисловие

Я захожу в книжный магазин – уже после того, как написал эту книгу, но до ее издания – и смотрю на длинную вереницу трудов по психологии. Их много. Хорошие книги и, честно скажем, не очень. Почему следует обратить внимание именно на мою? Ведь я не могу обещать, что ваша жизнь перевернется от ее прочтения, – вряд ли. Моя книга не посвящена исцелению какого-то конкретного душевного недуга (впрочем, я вообще не верю в то, что книгами можно что-то исцелять). Управлять Вселенной вы тоже не научитесь. И какую-то принципиально новую информацию, за которую вручают Нобелевскую премию, вы здесь тоже вряд ли найдете. Но (здесь я многозначительно поднимаю указательный палец) есть один очень важный для меня как психотерапевта момент, который и позволяет мне надеяться, что эта книга может вам понравиться и быть полезной.

Одной из главных характеристик жизни современного человека (в том числе моей, я не исключение) является суета. Наша жизнь проходит на высоких скоростях, мы успеваем лишь думать о том, что происходит сию минуту, плюс тревожиться о будущем. Редко когда предоставляется возможность остановиться и задуматься о том, как в целом устроена наша собственная жизнь, – насколько нам в ней комфортно, есть ли в ней хоть какой-то смысл и вообще стоит ли она того, чтобы ее проживать. Лишь иногда перед Новым годом или днем рождения мы об этом задумываемся. Теперь можно провести с этой книгой несколько уютных вечеров (или не очень уютных – темы в ней поднимаются непростые), задавшись тем же вопросом. Возможно, получится посмотреть на свою жизнь под другим углом, высветив то, что раньше ускользало от мысленного взора или же было на самом видном месте, но как слон, которого никто не замечает. Осознанность – основа работы психолога и вообще любого самопознания. И во что я верю, так это в то, что моя книга сможет расширить сферу осознаваемого вами и подскажет, куда смотреть и двигаться дальше. А возможно, поможет примириться с собой и принять то, что уже есть и что отменить или изменить невозможно. Тоже хорошо. Я надеюсь, что у меня получилась книга-размышление о том, как мы, люди, живем в этом непростом мире, по каким принципам строим свою жизнь и какую цену платим за то, что выбираем, или, наоборот, за отказ от выбора.

У вас может возникнуть вполне закономерный вопрос, кто я и почему взялся за такую непростую тему. Формальный ответ – я психолог, гештальт-терапевт, супервизор и кандидат психологических наук, долгое время работавший на кафедре психологии в университете и уже десять лет занимающийся исключительно частной психологической практикой (а психологией в целом, академической и практической, более двадцати лет). Но за все годы практики ни один человек не спросил меня о регалиях и дипломах. Людям было интересно, сложится ли у меня с ними контакт, смогу ли я услышать их и понять, чем они живут. Поэтому ответ не формальный, а искренний будет другим.

В детстве я точно знал, кем стану. Конечно же, археологом или историком! Я увлекся археологией, когда вместе с родителями в конце 1980-х посетил Афрасиаб – древние руины близ Самарканда в тогда еще советском Узбекистане. В 1991-м мы переехали в Хабаровск, вскоре я связался с местными археологами и спустя несколько лет стал каждый год надолго уезжать в экспедиции.

Это затянулось на двадцать с лишним лет; даже когда я уже всерьез занимался психологическими исследованиями и преподавал в университете, я не отказывал себе в удовольствии использовать часть своего большого отпуска для участия в раскопках. И в одну из экспедиций в начале 2000-х я взял книгу Ирвина Ялома с непонятным для меня названием «Экзистенциальная психотерапия»[1]. Сел читать – и пропал. Удивительно было от раскопок древнего жилища каменного века возрастом около восьми тысяч лет с его давно потухшим очагом, битой керамикой с затейливыми орнаментами, каменными топорами и наконечниками переходить к экзистенциальным вопросам, мучившим людей с тех самых древнейших времен: о смерти, одиночестве, свободе, смысле. Практически никто раньше со мной на эти темы не разговаривал: религиозные ответы и размышления меня не устраивали, а других и не было. И получается, Ирвин Ялом с его книгой оказался первым собеседником, вместе с которым можно было попробовать осмыслить мой жизненный путь, еще небольшой на тот момент.

Это общение в итоге и повлияло на то, что я выбрал профессию психолога, а не археолога (к которой испытываю самые нежные чувства до сих пор). Причем выбор не созревал постепенно, а был сделан сразу, когда мой археологический шеф прямо предложил работать в музее научным сотрудником. Казалось бы, протяни руку – и твоя детская мечта, родившаяся на руинах древнего города, сбудется. Я стоял, думал, и ко мне пришел ответ: нет. Мой интерес к людям шире, чем то, что дает археология: она обращена в прошлое, я же интересуюсь не только жизнью людей в древности, но и современной.

Обращаясь к психологии и психотерапии, я все равно прикасаюсь к былому. Слой за слоем раскапывая прошлое, то, что влияло на выбор, сделанный человеком, узнаю́, как люди теряли и находили в своей жизни смыслы, как строили отношения и как их прошлое влияет на их жизнь. А еще глубже прячется семейная история, и тут она смыкается с мировой. И было еще одно очень банальное, но важное обстоятельство: психология давала больше возможностей зарабатывать на жизнь и кормить семью, чем археология, которая всегда держалась в первую очередь на энтузиазме и беззаветной преданности. Духовный и материальный аспекты здесь слились.

Так что почти двадцать лет я имею дело с экзистенциальными данностями, рефлексируя над собственной жизнью, обнаруживая, как сбегаю от ее сложностей, и возвращаясь к ним. То же самое я день за днем проделываю, работая в кабинете с клиентами и консультируя их онлайн (что еще в прошлом десятилетии было немыслимо), – мы вместе учимся смотреть жизни в глаза. Это непросто, но это всегда пробуждает наши души. Этим ощущением я тоже хочу поделиться в книге.

Мы начнем с разговора о том, что вообще значит с психологической точки зрения быть живым, зачем нам осознанность и что она дает. Как мы обходимся с вызовами жизни, что такое эмоциональная боль и почему важно ее не глушить, а уметь проживать, не превращая при этом в хроническое страдание.

Во второй части речь пойдет об основном, самом страшном для многих людей вызове – о нашей смертности и временности всего, что есть в жизни. Не научившись терять, мы не сможем освобождать в своей психике место для нового и в конце концов будем погребены под завалами того, что мы не отгоревали, не отпустили и с чем не смогли проститься.

Третья часть посвящена несовершенству – главному вызову нашей эпохи, в которой люди более, чем в другие времена, стремятся к идеалу, эффективности и безупречности. Нам трудно примириться с тем, что дела крайне редко идут так, как надо, что всегда что-то обязательно пойдет не по плану и что расхождение того, что есть, с тем, чего хочется, было и будет. Мы либо живем, либо пытаемся втиснуть себя в идеальную форму, и совместить эти задачи невозможно. Об этом кричит как мой собственный опыт, так и опыт моих коллег, клиентов и весь духовный опыт человечества на множестве языков мира во все эпохи. Но от этого принятие своего несовершенства не становится более легкой задачей.

Четвертая часть – про одиночество и изоляцию. Вступая в отношения, мы всегда рискуем оказаться в ситуации отвержения и стыда, который им вызывается. Или же мы не вступаем в эти отношения и остаемся изолированными не только от других людей, но и от самих себя. А в таком тотальном одиночестве – плохо, как бы ни воспевалась мифическая самодостаточность. Мы рассмотрим, каким бывает одиночество, зачем нам нужна сепарация и что можно противопоставить идее полной независимости от других (и нет, это не зависимость).

Как быть с другими, не теряя себя? Если не теряешь себя, то следующий вызов – вызов свободы. Свобода в сочетании с ответственностью – тяжелое бремя, далеко не всегда сулящее выгоды и победы. К тому же мы часто путаем свободу и гиперответственность, рискуя утонуть в чувстве вины и превращаясь в жертву. На чем основан наш выбор и как вообще выбирать, когда это делать трудно? Что значит быть свободным и как определять, где у нас долг, а где – жертва? На что опираться, если не искать опору вовне?

И наконец, мы подойдем к последнему вызову, который обычно венчает практически любой разговор об экзистенциальных данностях жизни, – вызов смысла. Кто я, зачем я здесь, зачем этот мир? Этими вопросами в явной или неявной форме задаются все, но во всей своей красе они перед нами встают в моменты больших жизненных кризисов, когда теряешь прежние опоры и становится непонятным, зачем вообще держаться за эту жизнь, которая стала такой чужой и неуютной. Как мы ищем смыслы, как заблуждаемся и как их все-таки искать и находить? И здесь я, как и во всей книге, не предлагаю готовые ответы (не мне говорить о том, в чем смысл вашей жизни), а показываю, в каком направлении можно посмотреть, чтобы найти что-то свое, уникальное. Но честный и ясный взгляд на это возможен тогда, когда мы уже встретились с предыдущими вызовами.

Часть I. Осознание себя живым

Из всех особенностей человеческого поведения я без сомнения выделю одну общую для всех нас – это попытка обмануть жизнь. Я много лет тратил огромные силы на то, чтобы аккуратно (или уж как получится) обойти на поворотах простые, но, увы, неотменяемые данности жизни – настолько же неотменяемые, как движение солнца по небу. И раз за разом я (как и множество других людей) в своих бесконечных попытках обойти эти данности расшибал лоб об простые истины:

● Силы не бесконечны, они рано или поздно заканчиваются.

● Если не отдыхать, силы сами собой не восстанавливаются.

● Чем мы старше, тем быстрее устаем и дольше восстанавливаемся.

● Все на свете конечно, и наша жизнь тоже.

● Если не заботиться о теле, то оно может умереть раньше, чем душа.

● Душе необходимо подпитываться образами, чувствами, фантазиями, а они не терпят суеты.

● Энергия психики не в том, чтобы что-то накопить и удерживать, а в том, чтобы обмениваться ею с другими людьми, а от сдержанности устаешь не меньше, чем от постоянной отдачи – жертвенности.

● Боль, болезни, неудачи и ошибки – не аномалии, а естественные и неизбежные составляющие жизни, и нельзя их избежать иначе, чем отложив жизнь.

● Если ты оказался в болоте, то не сможешь бежать так же, как на стадионе.

● Насилие над собой может работать только на очень коротких дистанциях.

● Всякие неприятности в нашей жизни часто случаются вне зависимости от того, сделали мы все, что могли, или нет, – они просто случаются.

Удивительным образом синяки на лбу от столкновения с этими истинами не приводили к пересмотру стратегии, а стимулировали надежду: «Ну вот в следующий-то раз!..» И я продолжал закрывать глаза на признаки истощения, удивляться тому, что в сорок успеваю не так много, как в двадцать, воспринимать неудачи и ошибки исключительно как личные проступки, которых можно было избежать, недоумевать от того, что из-за ежедневного насилия над собой нам почему-то становится плохо… И самое главное – где-то в глубине души хотелось (и всегда хочется) верить: «Я – исключение из правил».

При этом одна из непреложных истин жизни гласит: ты – не исключение. И как бы мы ни пытались обойти и обмануть жизнь, постоянно оказываемся в той же точке, разбитые телом и душой. Жизнь не жестока. Просто мы – не исключение из правил. И каждый раз, когда начинаем осмыслять то, что происходит с нами, упираемся в эти самые неотменяемые данности жизни, которые не перепрыгнуть, не обойти и через которые не прорыть подземный ход.

Глава 1

Экзистенциальные данности

В подростковом возрасте я очень любил лозунги в стиле «жизнь без границ», «ты можешь все, что захочешь», «нет пределов!» и тому подобные мотивирующие на подвиги установки. «Это верная дорога, // Мир иль наш, или ничей, // Правду мы возьмем у Бога // Силой огненных мечей» – любимые в те годы строчки из Николая Гумилева. Чуть позже добавились другие, Андрея Макаревича: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, // Однажды он прогнется под нас». Со временем я обнаружил, что мир не только не прогибается под меня – он сам так и норовит согнуть меня и к тому же раз за разом вычерчивает мне мои же пределы и ограничения и смотрит: как я с ними обойдусь, если отбросить всю эту героическую патетику про огненные мечи? Об этих пределах и нашей реакции на них – эта глава.

Вызовы жизни

Так что же это за правила или данности? Думаю, многие из вас так или иначе знакомы с их перечнем, который стал хрестоматийным, а психологам, обучающимся в рамках экзистенциальной психотерапии, или просто любителям философии уже, наверное, просто надоели их упоминания. Но куда деться от них в книге, которая им же и посвящена? Экзистенциальные данности – это неотъемлемые особенности (правила, законы – как угодно) нашего существования, с которыми мы имеем дело вне зависимости от того, хотим этого или нет (а чаще всего не хотим). Одновременно они являются вызовами нам по принципу «таковы правила жизни в этом мире – что ты будешь с ними делать, каков будет твой ответ на осознание тех ограничений, которые правила накладывают на твое существование?».

Например, ребенок, родившись, не может выбирать, расти ему или нет, – он будет расти, взрослеть, его тело станет меняться, и любое сопротивление здесь бесполезно (хотя и возможно: множество людей пытаются бороться с бегом времени). Более того, мы и родиться-то не выбирали – ну, если не верить в мистическое переселение душ и ее способность выбирать себе семью для «усвоения кармических уроков прошлого». Есть люди, которые через всю жизнь пронесли ощущение, что, будь у них выбор, они бы вообще не рождались (и это не поза, а искреннее ощущение, обусловленное не эпизодическими катастрофами или неудачами, а самим устройством их психики).

Запрограммированный рост, изменение тела и психики, старение – это сочетание сразу двух экзистенциальных вызовов, которые жизнь бросает нам. «Твоя жизнь не бесконечна; ты, включая твое тело, несовершенен и не станешь совершенным никогда. Что будешь делать с этим?» Во многом наша жизнь, наша удовлетворенность тем, как мы существуем, удовольствие от этого процесса зависят от того, какой мы дадим ответ на эти вызовы.

Философы-экзистенциалисты, наблюдая за метаниями человеческой души на протяжении ее существования, выделили следующие экзистенциальные данности – вызовы жизни:

● Смерть (все в этом мире, включая нашу жизнь, имеет завершение).

● Свобода (и связанные с нею выбор, неопределенность и ответственность).

● Одиночество – изоляция (и попытки их преодолеть).

● Бессмысленность существования (отсутствие заранее заданного смысла).

Нередко добавляют еще одну категорию, с которой нам приходится иметь дело на протяжении всей жизни. Это несовершенство – вечное расхождение между идеалом и тем, что мы имеем на самом деле (об этом расхождении писал еще в V веке до нашей эры Платон, рассуждая о мире идей и мире вещей). В нашу эпоху нарциссизма она особенно актуальна, так как соцсети с их поощрением «жизни напоказ» просто переполнены отчаянным отрицанием несовершенства, созданием иллюзии того, что идеал возможен. Вместе с вами на страницах этой книги я попробую поразмышлять о пяти вызовах, с которыми мы сталкиваемся, и о том, какую цену платим в повседневной жизни за свои ответы на эти вызовы.

Я надеюсь, что книга также поможет вам задуматься о том, как устроены ваши отношения с жизнью, в которую нас, по выражению известного философа Мартина Хайдеггера, «вбросили», не спрашивая, хотим мы вообще рождаться или нет. Задуматься и, возможно, пересмотреть привычные взгляды. Мы родились, наша жизнь началась и уже продолжается какое-то, иногда довольно долгое, время. Какая она – тяжелое бремя, которое мечтаешь поскорее завершить, победная поступь, сменившаяся ковылянием, тяжелое начало и последующее обретение свободы? И как нам живется в этом далеко не простом мире?

Встреча и избегание

Если максимально обобщить жизненные пути людей, то можно выделить две базовые стратегии ответа на данности жизни (да и вообще на всё, с чем сталкиваемся): это встреча (проживание, переживание) и избегание (уклонение, игнорирование). Мы или встречаемся с вызовами, с болью, которую они могут причинить, и со всеми эмоциями, сопровождающими эту встречу, или же подчиняем свое существование тому, чтобы избежать этого. Хороший для нас вариант – вовсе не бесконечная встреча (так и с ума сойти несложно), а возможность сознательного выбора, внутреннего разрешения себе же: вот здесь я иду навстречу, принимая то, что выпадает на мою долю, а тут уклоняюсь, прячусь, сжимаюсь (эмоционально и физически), чтобы брошенный мне вызов пролетел мимо, не попал в меня или вовсе плюхнулся в никуда.

Но рано или поздно все равно придется выпрямиться и взглянуть в лицо собственному страху, если он встал между нами и тем, к чему мы стремимся. Просто хорошо, когда есть выбор: сейчас или позже. И следующим шагом после проживания является действие. Это очень важный момент, так как наши эмоции – это не только оценка ситуации, но и выделение энергии для того, чтобы действовать в соответствии со своими желаниями (а если находишься «в бегах» от переживания, энергии нет, она рождается из контакта с вызовом жизни). Под «действием» я понимаю любую целенаправленную активность, исходящую от человека. Это может быть принятие конкретного решения, после которого отпадают другие варианты: произнесение слов, которые должны быть сказаны (от признания в любви до выражения возмущения или протеста), любая физическая работа, переезд и т. д. Само по себе переживание без какого-либо действия имеет ценность только как внутриличностная оценка происходящего и не более того (но и не менее!).

Другое дело, что нередко мы можем не ощущать, что у нас есть выбор, и доминирующим способом жить становится избегание – без варианта «отложить, собраться с силами и ответить», а только как «затаиться, сжаться, подавить, отвлечься, задержать дыхание в надежде, что само пройдет». Собственно говоря, значительное количество того, что называют психологическими защитами, – это разные формы избегания (а способ встречи – только один). Мы уклоняемся от невыносимого напряжения, которое возникает при приближении к тому, с чем мы, как нам кажется, не справимся: разрушимся душевно или физически, и нас не станет. Это напряжение может проявляться в виде токсичного стыда, когда мы думаем, что проще умереть, чем оказаться на людях после «позора», давящей вины из-за каких-то серьезных проступков, которые считаем непростительными, ужаса быть отвергнутым, сопровождаемого ощущением одиночества, гнева и тоски. Это могут быть любые чувства, которые, как нам кажется, мы не можем пережить, настолько они болезненны.

Чужие примеры успешного совладания с тяжелыми чувствами и преодоления трудных жизненных ситуаций далеко не всегда убеждают и успокаивают. Что с того, что кого-то много раз отвергали женщины, но он смог это как-то пережить и в конце концов нашел «ту самую»? Это он справился, а я – нет, не смогу. Или кто-то может успешно выступать на публике, а я – нет, обязательно провалюсь и не выдержу этого позора, со мной непременно случится что-то невыносимо ужасное. Да что далеко ходить за примерами! Мой зуб может разрушаться и ныть, а я буду бесконечно откладывать визит к стоматологу, не забывая при этом постоянно трогать языком больное место. Страх перед встречей с чем-то болезненным часто не осознается разумом, а проживается всем существом, всем организмом в виде тягостных физических ощущений. При таком положении дел все наши действия могут быть направлены на ослабление этих ощущений, тогда как при встрече-проживании они ориентированы на удовлетворение потребностей.

Подобное невыносимое психологическое напряжение, встречу с которым мы откладываем, часто называют эмоциональной болью. Что мы обычно понимаем под болью в физическом смысле? Это выраженный телесный дискомфорт, возникающий при нарушении целостности тканей организма. Переломы, нарывы, укусы насекомых, атака вирусов или бактерий – все это нарушает целостность организма, вызывая весьма неприятные ощущения и воспаление. Если то, что разрушено, не восстанавливается, но при этом нет угрозы физическому существованию, то мы испытываем хроническую боль – не слишком острую, но зато постоянную и никак не желающую стихать.

Эмоциональная боль функционирует похожим образом, за исключением того, что она не локализуется где-то в частях организма – душевная боль заполняет все пространство психики, серьезно нарушая ее деятельность.

Эмоциональная боль возникает при угрозе разрыва или прямом разрыве значимых эмоциональных связей с чем-либо (с людьми, местами, привычками, вещами) или же как реакция на неудовлетворение или резкое прекращение удовлетворения базовых потребностей человека в безопасности, принятии и признании.

Это может быть боль, вызванная любыми чувствами, которые достигают высокой интенсивности: стыдом, виной, отвращением, горем, страхом быть отвергнутыми. Боль может возникать как в межличностных отношениях, так и по отношению к самому себе как крах иллюзий: я поступил хуже, чем ожидал от себя, и никуда от этого деться не могу. В этом случае боль может проявиться в виде сильного разочарования, сигнализирующего о том, что новый опыт не соответствует нашему прежнему мнению о себе.

Когда мы теряем ощущение безопасности (вследствие физического нападения, оскорблений), мы испытываем страх или ужас, а в случае, когда источник опасности неизвестен, – сильную тревогу. Когда нам отказано в принятии («ты – не наш» или «мы не любим тебя»), это переживается как хорошо знакомая всем без исключения боль отвержения. Если не удовлетворяется потребность в признании («ты плох», «у тебя нет никаких достоинств», «я презираю тебя»), человек испытывает сильное унижение и стыд, вплоть до жжения в груди. А когда он теряет смысл существования, такая утрата часто ощущается как тянущая, ноющая, фоновая тоска и безнадежность – аналог хронической боли в теле.

Мы стараемся уходить от болезненных эмоциональных состояний точно так же, как стремимся избегать физической боли. Мы избегаем не самих неудач и данностей жизни – большинство их как таковые не угрожают нашей жизни, а боли и страданий, которые их сопровождают. Человек боится не темноты, а того, что в ней прячется. Мы избегаем переживаний, которые могут возникнуть, если что-то не получится или, наоборот, если получим желаемое (а это частый вариант, когда одновременно чего-то жаждешь и страшишься). И тогда рождается следующая модель поведения: «Я попытаюсь сделать что-то, но только при гарантии, что мне не придется испытывать то страшное переживание, встречи с которым я боюсь», «Напишу книгу или выступлю публично, только если гарантированно это будет гениальный перформанс (помогающий избежать ужасного стыда)», «Возьму на себя обязательства, только если гарантированно достигну успеха (потому что не в состоянии справиться с виной, если что-то не получится)», «Буду знакомиться только с теми женщинами и мужчинами, которые, как мне кажется, не отвергнут меня, а не с теми, кто мне нравится…»

Нередко самым недоступным или подавляемым из всех чувств является горе – а ведь именно оно помогает нам отпускать, прощаться, отказываться. Ведь за «я не могу решиться» может прятаться «я не готов плакать, если у меня что-то не получится».

Часто возникает закономерный вопрос: а что плохого в том, чтобы избегать? Какой будет награда за то, что пережил некие мучительные чувства? Проблема с избеганием кроется в том, что каждое успешное уклонение от встречи с экзистенциальными вызовами жизни оплачивается увеличивающимся напряжением в психике, которое на эмоциональном уровне ощущается как возросшая тревога. Это может быть едва заметное нарастание, но, накапливаясь, оно начинает существенно отражаться на психическом и даже физическом уровнях, влияя на качество и полноту жизни.

Приведу показательный пример из своего детства (уверен, что и у вас нечто подобное случалось). Съел я как-то все конфеты, которые родители спрятали в одном из кухонных ящиков. Съел не сразу: сначала одну, потом парочку, потом еще несколько… Постепенно пакет с конфетами сильно похудел, и когда осталось совсем немного, я резонно решил: ну, недостача все равно будет обнаружена, поэтому доем-ка я все. И вот, обнаружив пропажу, родители, люди далеко не глупые, спрашивают меня: «Это ты съел конфеты?» Я возмущенно заявляю: «Нет!» Родители злятся, но у них нет прямых доказательств, только резонное предположение, что слопать их мог кто-то из двоих детей – и, скорее всего, младший сын, а не более рассудительная старшая сестра. Но я все равно упираюсь, настаиваю на своем.

В душе два противоположных чувства. С одной стороны, мне неприятно врать, я вижу, как сердятся родители, чувствую себя виноватым, и мне очень хочется признаться, чтобы выдохнуть это напряжение, возникшее из-за лжи и притворства. С другой стороны, я очень боюсь наказания и того, что родители во мне разочаруются. Встретиться с реальностью, признать правду, пережить огорчение родителей – и потом выдохнуть? Тело и душа расслабятся, отпустят энергию, которую тратишь на ложь, тревога уйдет – и можно будет с бо́льшими силами включаться в жизнь, оставив конфликт позади. Или же настаивать на своем и, возможно, избежать переживания стыда (который есть, но хорошо сдерживается активным внешним отрицанием, ведь не пойман – не вор)? Если получится избежать, я этому буду рад, но напряжение останется – как между мной и родителями, так и во мне. Может, небольшое, в виде фоновой тревоги. И в других ситуациях мне еще страшнее будет признавать собственные проступки, и еще изощреннее будет ложь, приводя к постепенному возрастанию напряжения. На конечный выбор, разумеется, влияет много факторов, включая прошлый опыт и отношения с родителями, но сам выбор таков.

Опыт встречи с экзистенциальными вызовами, несмотря на боль, приводит к развитию личности и расширению ее возможностей, ее гибкости и способности полно проживать жизнь. Путь к новому часто лежит через слезы утрат и неудач – так и физическое развитие может сопровождаться болью или дискомфортом (хорошо знакомыми во время занятий спортом или появляющимися на следующий день после посещения спортзала). Избегание дает ощущение безопасности, но ограничивает диапазон наших возможностей. Сильная тревога, ставшая постоянным спутником жизни, помимо прочего, может указывать на то, что человек упорно пытается не замечать слона в комнате – какого-то актуального для него экзистенциального вызова, требующего внимания. И тогда любые попытки заглушить тревогу (навязчивым сексом, алкоголем, наркотиками, азартными и компьютерными играми и т. д.) обречены на провал – тревога неизменно возвращается.

Простой призыв «встань и иди, с этого момента ты станешь другим человеком и будешь гордо встречать все невзгоды» не работал и не будет работать никогда. Даже если говоришь себе это сам, давая зарок «начать жизнь с понедельника». По словам моего тренера в фитнес-клубе, самый большой наплыв новых посетителей наблюдается после Нового года, в январе, и перед летними отпусками. А потом всегда и закономерно – спад. Не хватает запала на «тотальное обновление» или на «быстренько подготовлюсь к лету».

В нашей культуре, к сожалению, принято за «негероическое» поведение стыдить, тыкать пальцем: «Трус!», «Смалодушничал», «Боишься преодолевать и превозмогать!», «Соберись, тряпка, тебя ждут великие дела или же ты – жалкий неудачник, не приспособленный к суровым и жестоким условиям этого мира!» Поэтому я считаю очень важным обратиться к вам, читатели, привыкшим сталкиваться с подобным отношением извне или к самим себе (в виде пресловутого внутреннего критика).

Избегание, которое становится главной стратегией жизни, – не ваша вина, это общая беда. За избеганием прячется опыт неудач, в котором не удалось пережить и осознать, что жизнь-то продолжается.

А не удалось это отчасти потому, что при переживании провала рядом с нами, когда мы были детьми, не оказалось мудрого и спокойного взрослого, который, вместо того чтобы унижать или стыдить за страх и ошибки, поддержал бы нас. Или в нас не осталось «хорошего объекта» – своего рода доброжелательного внутреннего голоса, который знает: чувства не могут нас убить. Этот «хороший объект» рождается из опыта поддержки, который мы получали от разных людей на протяжении жизни, и, опираясь на этот опыт, мы учимся поддерживать себя. А значит, можем пережить чувства, продышать их – и продолжить жить… Но в ряде случаев, если у нас было мало отношений, которые нас поддерживали, или же мы пережили много насилия и невзгод, этот «хороший объект» в нашей душе так и не формируется, а способность поддерживать себя утрачивается.

Вот и приходится иногда долго работать над тем, чтобы создать в себе эту способность – быть таким «хорошим объектом» для себя самого. В конце концов, что означает «собраться с духом и сделать», если не обретение готовности пережить любые чувства, которые поджидают на том конце действия? Будь то радость или грусть. Освобождает именно это, а не жестокость к себе.

Хорошо, а что значит тогда – как нередко спрашивают на психотерапии – «пережить чувства» и как это сделать? Не лучше ли научиться игнорировать их, решать возникающие проблемы и вызовы без их дестабилизирующего влияния или хотя бы взять чувства под полный контроль? Или, как иронично спросил однажды один из клиентов, «как перестать чувствовать и начать наконец жить?». Ответы будут звучать просто: игнорировать – не лучше. Полный контроль невозможен, но перестать чувствовать как раз означает перестать жить в психологическом смысле. Поэтому я бы сформулировал вопрос иначе:

КАК СО ВСЕМ ЭТИМ НАУЧИТЬСЯ ЖИТЬ?

Глава 2

Осознание жизни

Я люблю ходить на работу пешком. Это занимает примерно полчаса, во время которых можно о чем-то подумать. Дорога знакомая, по этому маршруту я хожу много лет. Тем удивительнее было открытие, сделанное во время недавней прогулки. Я вдруг обнаружил высокое мощное дерево, которое внезапно «выросло» передо мной – рядом с тротуаром. Я же столько раз тут проходил, и не было никакого дерева! Но ему явно было лет тридцать как минимум. Оно всегда находилось здесь, с первой моей прогулки. И я множество раз смотрел сквозь него. И не видел. Точнее, информация-то в мой мозг поступала, но я ее не осознавал в принципе. Потому что мало просто что-то видеть, слышать, ощущать – важно еще и осознание, и только тогда то, что мы встречаем на своем жизненном пути, может превратиться из потока стимулов в опыт.

Суетливый бег

Вспомните обычную ситуацию: вас одолела суета, масса больших и маленьких задач, требующих скорейшего решения. Утром встать пораньше, разбудить детей, потом собраться и отвезти их в садик/школу (если они еще маленькие). Хорошо, если дети сразу встают, а не ноют, пряча головы под одеяло, не упрямятся и не заявляют, что сегодня они никуда ни за что не пойдут. И не совершают, например, какие-то телодвижения, но так ме-е-е-едленно, что в конце концов у вас от ярости приливает кровь к лицу. А на работе куча дел, коллеги постоянно отвлекают, приходят сообщения в мессенджеры от разных людей или же из детсадовских и школьных чатов, а еще постоянно лезут мысли о том, где бы дополнительно заработать, чтобы расплатиться с кредитами, как договориться о встрече с одним человеком и выяснить отношения с другим… Заехать вечером в магазин за продуктами. Переждать пробки. Проследить, чтобы дети сделали уроки, уложить их, вымыть посуду… Выходные? Все отложенные на выходные срочные дела вопиют о себе. Отпуск? Перед его началом нужно непременно провести генеральную уборку, ведь вы не делаете этого каждую субботу. А еще надо на этот отпуск запланировать много чего, а в итоге вместо всего этого потом просто лежать и тупо смотреть в небо или в потолок из-за нервного истощения…

И вот в этой суете-беготне, прерываемой редкими паузами, проходит день, месяц, может быть год. Это немного похоже на жизнь муравья: почти все делается на автоматизме, под влиянием импульсов и сигналов извне, в едином потоке с миллионами таких же замороченных гонкой людей, живущих в «человейниках». Всё – на фоне тревоги. И в какой-то момент вы вдруг замедляетесь или даже останавливаетесь, замираете и внезапно словно просыпаетесь. Смотрите на суету как бы сверху (психолог или философ сказал бы «из метапозиции») и задаетесь вопросом:

А ЧЕМ Я, СОБСТВЕННО ГОВОРЯ, ЗАНИМАЮСЬ?

ЧЕМ ЗАНЯТА МОЯ ЖИЗНЬ, ХОТЕЛ ЛИ Я ЭТОГО?

И ВООБЩЕ, ЧЕГО Я ХОЧУ ОТ ЖИЗНИ-ТО? НЕ ДУРЬЮ ЛИ МАЮСЬ В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ?

Бывают у вас такие моменты озарения?

– Бывают, – ответил на подобный вопрос один из моих однокурсников, с которым я как-то встретился. – Но эти паузы в суете, когда я задумываюсь о жизни, у меня только по спецпропускам.

– Что за пропуска? – удивился я.

– Сигареты и кофе. Я не могу вдруг взять и выйти на балкон, чтобы подышать свежим воздухом, подумать о жизни или просто помолчать. Мне нужно оправдание для себя самого. Я и сигарету-то выкуривать не хочу, она у меня как пропуск, размахиваю ею, как корочкой: смотрите, я не халявщик, у меня просто перекур! А по факту у меня не перерыв на перекур, а перекур ради перерыва. То же самое с «приготовить кофе». А без этого – чувство вины: чего мол, без дела сидишь?

Мне в силу профессии этими вопросами приходится заниматься часто, а в мою допсихологическую жизнь они меня в основном посещали во время абсолютно бессмысленных пар в университете (в бытность как студентом, так и преподавателем) или во время завершения любимых мною археологических экспедиций, когда нужно было возвращаться к ненавистной рутине. Или, бывало, иду куда-то и вдруг замираю у цветущего абрикоса или яблони, любуюсь, и приходят те же вопросы.

Есть такая английская притча. Едет человек мимо небольшого городка. Вдоль дороги кладбище, на крестах и памятниках выбиты имена погребенных и возраст, когда они умерли. «Джон. 3 года, 11 месяцев, 5 дней». «Мэри. 10 лет, 3 месяца и 2 дня». «Клэр. 5 часов». Путешественник понимает, что на кладбище (довольно большом, надо сказать) похоронены только дети и подростки, и лишь одному человеку, погребенному под самым красивым и древним крестом, было 25 лет. Удивленный и опечаленный этим обстоятельством, путник обращается к местным жителям: «Скажите, а почему на этом кладбище похоронены только дети и юноши? Где покоятся зрелые и старые люди?» Ему отвечают: «Это и есть зрелые и старые люди, многим из них было далеко за восемьдесят. Просто мы на надгробиях и крестах выбиваем не формальные даты рождения и смерти, а то количество времени, когда они ощущали себя по-настоящему живыми».

Один из распространенных приемов манипуляторов, который используется для того, чтобы человек принимал неверные решения, – создание искусственной суеты, ощущения дефицита времени. «Скидки вот-вот закончатся, торопитесь!» или «остался последний экземпляр, спешите купить!» Другой вариант – постоянно что-то говорить, бомбардировать обещаниями, байками и тому подобным. Все ради того, чтобы наше сознание металось в текущем моменте, не имея возможности немного отстраниться от суеты и задаться вопросом: «А что вообще происходит? Нужно ли мне это? Чего от меня хочет этот человек?»

Парадоксальность человеческой психики заключается в том, что нередко мы сами для себя такого рода манипуляторы. Мы окружаем себя суетой для того, чтобы не задумываться над сложными или неприятными вопросами, которые могут сопровождаться сильным чувством тревоги. Это, кстати, совершенно нормальное и естественное действие – избегать; все живые существа ведут себя по этому принципу. В гештальт-терапии такой способ обходиться со своей жизнью называется «дефлексия». Это ситуация, когда энергия, выделенная нашим организмом на разрешение вполне определенной, но уж очень эмоционально трудной для нас ситуации, расходуется на побочные вещи. Мой любимый пример дефлексии: подросток, собравшийся признаться в любви девушке, вместо этого говорит с ней о чем угодно – о погоде, о школе, о лете и т. д., – но только не о своих чувствах, так как очень боится возможной негативной реакции. Пресловутая прокрастинация – характерный пример дефлексии, когда мы делаем массу иногда вполне полезных дел вроде уборки – за исключением того, что делать вроде бы нужно, но уж очень неприятно.

И снова повторю то, что мне кажется весьма важным.

Для любых живых существ, будь то животные или люди, нормально и естественно избегать неприятных переживаний. Это не повод начать себя бесконечно стыдиться или заняться самообвинением, сравнивая себя с пресловутым сыном маминой подруги, который уж точно ничего и никогда не откладывает.

Беда ведь не в избегании, а в его количестве в нашей жизни. Из всех живых существ его цену может прочувствовать только человек, и рано или поздно все равно ее ощутит. Цена – это, как правило, непрожитая или бессмысленная жизнь. Цифра «ноль» на том самом кладбище из притчи.

К сожалению, бывает трудно найти достаточно времени, чтобы бездействовать, поставить суету на паузу, выдохнуть накопившееся напряжение и оглядеться, прислушаться к тем сигналам, которые посылает нам организм. Но если мы этого вообще никогда не сделаем, то рискуем провести всю жизнь в гонке или же загнать себя в кризис. В моей преподавательской практике я не раз предлагал студентам закрыть глаза и просто посидеть минуту в тишине, при этом не отсчитывая секунды. И открывать глаза тогда, когда им покажется, что минута прошла. Большинство студентов открывали глаза раньше, а самые тревожные – намного раньше. А уж если я предлагал закрыть глаза на пять минут… Время для них тянулось крайне долго: по истечении уже двух минут некоторым начинало казаться, что все отведенное время истекло. Попробуйте сами! Даже пяти минут тишины может быть достаточно, чтобы замедлить бег или осознать, что участвуешь в непрерывной и напряженной гонке. Для этого не нужен специально выделенный день или отпуск.

Наблюдающее «я»

С рождения нам известна базовая для всех живых существ позиция по отношению к собственному процессу жизни: слияние со своими переживаниями и опытом. Младенец – это сплошное переживание, в малыше нет ни капли рефлексии, размышления над тем, что, как и зачем он делает. Стимул – и немедленная реакция, без паузы, без выбора. Все на автомате, которым обеспечили нас миллиарды лет эволюции. То есть первая позиция – эмоционально-реактивная, опирающаяся на опыт, видовой и индивидуальный. Это своего рода эмоционально-переживающее «я». Со временем оно дополняется установками других людей, которые диктуют организму и сознанию человека, в частности, как устроен мир и как на него реагировать, если что-то происходит. Главный вопрос этой точки: «Что я чувствую?»

Вторая позиция по отношению к жизни обнаруживается существенно позднее и не у всех людей. Это рациональная позиция, то есть способность действовать на основании не сиюминутных импульсов или привычных шаблонов, а анализа данных и извлечения новой информации. Основой, «топливом» для действий по-прежнему остаются потребности и эмоции, но отношение к жизни здесь не реактивное, а аналитическое. Опираясь на эту позицию, человек выстраивает рациональную картину своего поведения, объясняет себе и другим причинно-следственные связи происходящих событий. Не «на меня накатило непонятно что», а «произошло то-то, и это привело к таким-то последствиям». Главный вопрос в этой позиции: «Что я думаю?»

Собственно, этих двух позиций бывает достаточно, и люди часто перемещаются между ними, от одной к другой. Однако периодически наступает момент столкновения с экзистенциальными вызовами, когда эти позиции – эмоциональное и рациональное отношение к миру – не справляются. Когда эмоции только затрудняют контакт с людьми, превращая человека в сгусток импульсов и паники, а рациональные конструкции оказываются бессильны связать одно с другим и успокоить человека.

В кабинете психолога часто звучит фраза: «Я все понимаю, но сделать ничего не могу». В результате сбоя кто-то прикладывается к бутылке, кто-то давит в себе эмоции (считая именно их причиной бед). В общем, действия происходят в рамках привычных позиций – как-нибудь заткнуть дыры в своем восприятии реальности: здесь замазать истерикой или залить водкой, здесь укрепить рациональными конструкциями, лишь бы привычное здание реальности держалось, пусть даже с каждым разом оно все сильнее расшатывается. И тогда человек, уже отчетливо слышащий в своей душе треск ломающегося привычного мира (тяжелая болезнь, смерть близких, угроза развода, увольнение и т. д.), может прийти к психологу. Или к священнику. Или еще к кому-нибудь. С вопросом: «Что не так с миром или со мной? Как все вернуть как было?»

Обнаружение третьей позиции часто описывается как «пробуждение». Если оно происходит, изменения часто неизбежны. Оказывается, есть не только эмоциональное реагирование или напряженный мозговой штурм. Третья позиция, с трудом нащупываемая в процессе психотерапии, – позиция отстранения как от эмоционального, так и от рационального полюса и наблюдения за тем, как разворачиваются наши эмоции и как мы мыслим. Это позиция вдумчивого наблюдателя-исследователя, который не ставит себе задачу немедленно что-то сделать (как требует эмоционально-реактивная позиция) или объяснить (как привыкли делать «рационалисты»).

Оказывается, жизнь можно не только эмоционально переживать и потом бесконечно анализировать. За жизнью – в том числе и за своей – можно наблюдать. И главный вопрос с этой точки: «Как я думаю и чувствую?»

Звучит банально? Возможно. Но этот сдвиг для многих людей бывает очень сложным. Нередко мне как психологу не удавалось наладить продуктивную работу с клиентом, потому что все, что было нужно человеку, – это понять, что делать, чтобы немедленно заглушить какое-то тяжелое переживание или найти ему объяснение. На экзистенциальный сдвиг, переход к вопросам «Как устроен мой мир?», «Как устроен я сам?», «Как я организую взаимодействие между собой и миром?» не было либо сил, либо желания. А у меня, соответственно, не хватало то ли терпения, то ли наблюдения за собственными переживаниями, возникающими в ответ на состояние бессилия, когда в очередной раз звучит вопрос «Так что делать?» или «Как мне избавиться от этого?». В неудаче в процессе психотерапии виноваты двое, а не кто-то один… А ведь именно вопрос «Как устроено?» и содержит в себе ответы на многие вопросы: что делать, зачем и почему. Вопрос «Что делать?», обращенный к другому человеку, а не к себе, часто рождается из непонимания, что с тобой происходит, по какой причине и чего ты хочешь. Позицию наблюдателя называют экзистенциальным или наблюдающим «я» – это своеобразный внутренний центр, основа рефлексии, «точка сборки» нашей личности. Только отстранившись от эмоциональных и рациональных бурь, поднявшись над ними, можно увидеть, как эти бури организованы, как они работают. При этом важно различать отстранение и отчуждение. При отчуждении мы теряем контакт с личностью, перестаем видеть ее целиком или отдельные ее части, переживать или думать. А для наблюдения – подлинного – контакт с наблюдаемым необходим. Экзистенциальное «я» – не бесстрастный наблюдатель, а включенный, сопереживающий, но все же не захваченный с головой мутным потоком.

Здесь можно провести границу между самокопанием и рефлексией. Как правило, самокопанием под видом самоанализа мы начинаем заниматься тогда, когда нам плохо, а рефлексировать можно и над хорошими моментами жизни. Кроме того, самокопание, которым люди могут заниматься до истощения и сопутствующего ему раздражения, это зачастую бесконечное умственное упражнение на уровне рационального «я» в поисках ответа на вопрос «Почему так?» (с вариацией «Что я сделал не так и почему?»). То есть человеку нужно «просто» понять причины, определить «виновных» и наказать их (чаще всего виновным назначается сам «копатель»). Самокопание сочетается с бесконечной самокритикой, переживаниями по кругу («Ну как же так?») и намерением избежать повторения плохой ситуации. Самокопание обращено в прошлое, это своеобразная археология миновавшей ситуации в сочетании с детективным расследованием – кто убийца-то? Причем первый подозреваемый – сам детектив-археолог. Что-то там откопал в себе – и давай интерпретировать. Вот основные признаки самокопания (навязчивого самоанализа):

● Концентрация на прошлом («почему»).

● Перескакивание с темы на тему, расфокусировка внимания (начали думать об одной ситуации, а через пять минут уже перебираете пятую-шестую, которые по ассоциации всплывают в памяти).

● Чередование самообвинения и самооправдания.

● Сравнение себя с другими людьми.

Основная задача самокопания – снизить эмоциональное напряжение ситуации через нахождение причины, виноватого и способа впредь не сталкиваться с подобными переживаниями. Тогда как рефлексия и самоосознание опираются на вопросы «что», «как» и «зачем». Разница между «почему» и «зачем» заключается в том, что первый вопрос фактически означает «Какие силы и обстоятельства в прошлом побудили меня что-то сделать?», а второй – «Какую цель я преследую, делая это?» И здесь мы уже не археологи-детективы, а наблюдатели-натуралисты, которые где-то в лесу наблюдают за жизнью обезьян, фиксируя, что и как те делают.

Здесь нет задачи выявить и наказать, задача – понять и услышать своих внутренних обезьян. Увидеть, как они взаимодействуют друг с другом, и если результат вам не нравится, то подумать, что можно сделать иначе, чтобы он пришелся по душе. То есть выглядит это примерно так: «Вот я чувствовал то-то и сделал то-то, а получил вот это, и результат не понравился. А вот в этой ситуации я подумал так-то, и мое эмоциональное состояние резко изменилось. Любопытно, что же такого было в этих мыслях? А что будет, если сделать вот это?» А кто виноват, кто хороший или плохой, кто тварь дрожащая или право имеет и почему так вышло – это вообще неинтересно или глубоко второстепенно.

Я вам сейчас скажу кощунственную вещь: сознательные волевые усилия (то есть через напряжение и насилие), прилагаемые для изменения себя ради душевного благополучия, только вредят этому душевному благополучию. Когда начинаешь изо всех сил стараться поскорее найти выход, быстро успокоиться, избавиться от какой-либо эмоции или решить застарелую проблему, не вникая особо в то, что, собственно, с тобой происходит, эмоциональная чувствительность ослабевает и ты снова оказываешься на проторенной дорожке рационализации или навязчивого бега мыслей по кругу.

Выход не в сверхусилии, а во внимательном, чутком и доброжелательном наблюдении за тем, как психика отзывается на разные идеи и варианты. Причем отклик может быть очень небольшим, но он будет, если внимательно прислушиваться к своему телу и душе, то есть присутствовать рядом с собой, а не рвать жилы. Снижение эмоционального напряжения наступает от узнавания и распознавания, а не от сверхусилия. И этот навык формируется довольно сложно. Дело небыстрое, увы. Кто-то, привыкший ощущать себя хозяином собственной жизни, эту зависимость от неконтролируемой сознанием эмоциональной части психики воспринимает даже как унижение и «рабство».

Для экзистенциального наблюдателя-исследователя характерно осознание нескольких важных вещей, придающее особую резкость наблюдаемой картинке.

Осознание экспериментаторской природы нашего «я». Наша психика – великий экспериментатор. Она постоянно выдвигает гипотезы о том, как устроен мир, другой человек или мы сами, проводит эксперименты по проверке этих гипотез и интерпретирует полученные данные, и все это делает в бессознательном режиме, на автопилоте. Находясь в «точке сборки», в нашем экзистенциальном «я», мы можем наблюдать, как этот внутренний экспериментатор работает, насколько корректно проводит исследования.

Почему это важно? Потому что многие люди начинают со стадии гипотез (предположений о других людях и т. п.) и сразу переходят к интерпретации этих гипотез, как будто они уже доказаны. То есть стадия эксперимента – непосредственный контакт с миром для того, чтобы проверить верность или неверность предположений, – игнорируется. Так формируются внутренние миры, зацикленные на самих себе, и именно они создают самосбывающиеся пророчества (о них немного поговорим в части III).

А кто-то проводит эксперименты, но интерпретирует их странным образом. Мой любимый пример: молодой человек жалуется, что никак не может познакомиться с «нормальной» девушкой. Возникает вопрос, как он умудряется знакомиться только с «ненормальными» (что бы это слово ни означало, это отдельная история). Юноша заранее уверен, что симпатичная и «нормальная» девушка его отвергнет. Она этого не делает, соглашается на свидание, и тогда этот молодой человек приходит к заключению, что девушка не так уж и хороша (то бишь «ненормальная»). И не приходит сам. Или же есть запасной вариант: быть настолько напряженным и подозрительным во время встречи, что в итоге девушка больше никогда не придет. И убедить себя: «нормальная» меня отвергла! Замкнутый круг, очевидный для наблюдающего «я», но скрытый от непосредственного участника. Более того: если другой человек расскажет юноше, что происходит, тот, скорее всего, не поверит. Нужен собственный опыт наблюдения за собой, а не чужой, пусть и сто раз верный.

Восприятие сложного контекста событий. Способность видеть мир как сочетание различных, зачастую противоречащих друг другу явлений и процессов. Наша психика стремится к упрощению восприятия, и поэтому очень важным для нас лично является вопрос, который мы задавать себе не любим: «Чего я не хочу видеть?» В себе, в близких людях, в «своих» и «чужих» (ведь в «чужаках», бывает, не хочется видеть ничего хорошего). Способность смотреть в разные стороны не означает нейтральности: ничто не мешает нам придерживаться той или иной точки зрения, осознавая ее слабости и недостатки. Абсолютная правота – крайне редкое в жизни явление. Честное признание недостатков собственной позиции приводит к отходу от радикализации и повышает способность к диалогу и принятию сложности нашего мира.

Здесь мы подходим к еще одному важному аспекту пребывания в экзистенциальном «я»: смирению как принятию ограниченности нашей способности влиять на мир и на других людей. Более того, мы не можем непосредственно наблюдать чью-либо внутреннюю жизнь. Поэтому наблюдающее «я» концентрируется на своих, а не на чужих чувствах, мыслях и делах. Хочешь «прояснения отношений» – для начала ясно обозначь свою позицию, а не требуй ясности от другого. Или прежде всего разберись с тем, какое оно, твое собственное отношение.

Экзистенциальный сдвиг, обнаружение в себе не только эмоциональной и рациональной, но и наблюдающей части, делает возможными перемены, но для этого нужно сначала добраться до собственной «точки сборки».

Ощутить, что привычные наши способы мыслить и чувствовать – это еще не мы. Осознать, что бесконечная шарманка «ты никто, ты никто, ты никто» – это просто мелодия, которая прокручивается безо всякой связи с реальностью. Например, человек, в чьей голове непрерывно играет обесценивающая песенка «если ты с первого раза не смог разобраться с проблемой, ты – ничтожество, а если смог, то это слишком легкая проблема, с которой справился бы и идиот», учится просто наблюдать за этой беспрерывной навязчивой песней, вместо того чтобы бороться с ней с помощью разума или эмоционально присоединяться к ней. Просто наблюдает, как от ситуации к ситуации эта мелодия звучит одинаково, и в какой-то момент понимает, что она никогда не оставит ему ни малейшего шанса что-либо изменить. Наблюдает – и привычный механизм шарманки начинает давать сбой, потому что внутренний шарманщик очень не любит настойчивых наблюдателей.

Моя любимая иллюстрация процесса осознанного наблюдения – момент из фильма «Игры разума» с Расселом Кроу (если не смотрели – дальше спойлер). Главный герой – гениальный математик, страдающий шизофренией, и у него имеются «невидимые друзья» – агент спецслужб, а также однокурсник и его племянница. При этом математик не понимает, что они – лишь галлюцинация. Но в какой-то момент наступает прозрение: главный герой вдруг осознаёт, что за многие годы девочка, племянница соседа, ни на дюйм не выросла, совершенно не изменилась, она всегда маленькая, одного возраста. Как дети Симпсонов за тридцать лет, что идет мультсериал. Галлюцинации не исчезли, но у героя появилось критическое отношение к ним, и это позволило ему лучше взаимодействовать с миром реальным.

Критическое отношение, кстати, необязательно значит, что нужно сразу же ставить под сомнение все, что говорит, например, внутренний критик. Это часто провоцирует защиту, внутренний критик может начать звучать еще громче, чем раньше – и неслучайно. Дело в том, что недоброжелательные «голоса» появляются у нас не просто так, это результат адаптации психики к каким-то сложным жизненным условиям, пережитым в прошлом (насилие, эмоциональная холодность близких, смерть кого-то очень важного и т. д.). Защита тем сильнее и яростнее, чем глубже эмоциональная катастрофа в прошлом, и она требует быть увиденной, услышанной и принятой, а не раскритикованной в пух и прах. Поэтому «критическое отношение» – это в первую очередь просто отношение к собственному восприятию мира, других людей и себя не как к отображению объективной реальности, а как к кривому стеклу собственного опыта, через которое мы смотрим на мир.

Наблюдать за собой бывает не менее интересно, чем подглядывать за соседями. Но важно помнить, что тщательное наблюдение приводит к открытиям, а открытия – к новым чувствам и знаниям, превращающимся в опыт. Невозможно все время быть над схваткой, всему свое время, есть время и для чувств, и для рассуждений. Просто когда чувствуете, что вас явно несет не туда, хорошо иметь частичку себя, к которой можно обратиться: «Эй, давай вставай! Помощь нужна! Понаблюдай, пожалуйста, что я такое творю и как участвую в происходящем. Ты ведь высоко сидишь, далеко глядишь…»

Есть несколько простых вопросов, которые способны активизировать наблюдающее «я»:

1. Как устроен мир в моем представлении? Из каких аксиом об устройстве мира и других людей я исхожу, когда очень эмоционально реагирую на что-то? Как эти аксиомы появились у меня? Например, идея «в моей семье человек человеку волк», сложившаяся из-за крайне жестокой атмосферы в родной семье, переносится на весь мир.

2. Какие свои представления и предположения о людях и о мире я не проверяю? Или если проверяю, то как? Как я интерпретирую информацию, полученную в результате этих проверок? Например, «если я опираюсь на тезис "человек человеку волк", то никому не доверяю, ну а если вдруг человек заслужил мое доверие, то объясню это тем, что ему не подвернулась хорошая возможность меня обмануть. Была бы возможность – обманул бы. Конечно, это экстремальный пример, но как-то так работает неосознаваемый механизм адаптации.

3. Какие у меня есть аксиомы насчет меня самого? Как я их приобрел?

Каким образом мы можем отличить истинные ответы на все предыдущие вопросы из списка от надуманных, то есть тех, которые мы изобрели, чтобы иметь хоть какое-то объяснение? По телесному отклику. Когда мы попадаем в цель в своих ответах, следует немедленная телесно-эмоциональная реакция (она может быть разной силы, от слабой до ярко выраженной): мурашки по телу, расслабление или, наоборот, сильное напряжение, выдох, волнение или трепет в груди. На рациональные построения (надуманные вопросы), оторванные от субъективной правды, такой реакции нет. Люди так и говорят: «Нет, ничего не происходит».

Осознанно наблюдать – это значит иметь отношение к тому, что со мной происходит и как я реагирую на мир, а не только реагировать на стимулы внешней среды. Мы на шаг отходим от потока суеты и разглядываем этот поток – можно сказать, выхватываем из тьмы бессознательного что-то очень важное, «подсвечиваем» свой внутренний мир фонариком. Одна из главных задач этой книги – помочь укрепить ваше наблюдающее «я» и высветить для него какие-то аспекты жизненного пути, которые оставались без внимания.

Само по себе «пробуждение» метафорически описано еще в Библии, когда речь идет об Эдемском саде. Сорвав плоды с древа познания, Адам и Ева обрели самосознание («и открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги»[2]), и это закончилось изгнанием из первичного рая, мира, где не было забот и тревог. Так и рождение человека само по себе изгнание из рая материнской утробы, из тепла в холод, где в легкие врывается неизвестный доселе воздух, где ты одинок, где больше не слышно глухого биения материнского сердца.

Моменты нашего озарения часто похожи на многократное изгнание из рая, потому что именно тогда мы и начинаем осознавать экзистенциальные вызовы жизни, и от этого может стать так тяжело и некомфортно, что, кажется, легче снова «уснуть». Опять окунуться в суету, бесконечно себя загружать все новыми и новыми занятиями, лишь бы не оставаться один на один с собой и своими тяжелыми переживаниями о том, во что твоя жизнь превращается. Иногда бывает так: обращается к психологу человек с проблемами, связанными с тревожностью, а по мере работы, когда тревожность снижается, обнаруживается, что тревога «защищала» его от тяжелых депрессивных переживаний. «Я перестал сильно тревожиться – и начал плакать», – сказал мне как-то клиент.

Тревога была защитой от депрессии, а депрессия – реакцией на то, что человек в своей жизни оторван от того, что его питает и поддерживает. И только осознав подавленные переживания горя и тоски, часто лежащие в основе депрессивных состояний, он может начать поиск того, что его поддерживает и дает силы жить дальше.

«Точка сборки» личности

В моем позднем детстве и в отрочестве был один вопрос, за незнание ответа на который можно было получить в ухо. Вопрос фундаментальный, экзистенциальный. Его задавали уличные философы в кепках, спортивных штанах и длинноносых ботинках, которые представляли философскую школу под названием «гопники». «Ты кто по жизни?» – спрашивал меня кто-нибудь из них, проникновенно глядя в глаза, а остальные, полные жажды узнать ответ, обступали со всех сторон. «Кто я по жизни… Кто я…» – я задумывался и, признаюсь, до сих пор не выяснил, каков правильный ответ на вопрос, над которым бились лучшие умы человечества на протяжении тысяч лет. Только «школа гопников» его знала, но не спешила им делиться.

Вопрос-то «кто я» действительно сложный. Известный американский психолог Альберт Эллис, представитель когнитивно-поведенческого направления в психотерапии, и вовсе считает его «несомненно, бессмысленным и глупым»:

Вопросы «что я делаю», «каковы мои особенности», «какова ценность этого поступка» являются осмысленными, так как они – об особенности, характеристике или поступке, которые можно наблюдать и как-то измерить или оценить… Но если я спрошу себя, «кто я», как я могу ответить на этот вопрос, если не в свете своих особенностей, характеристик и поступков? Как я должен осмысленно ответить на такой неопределенный, неясный, достаточно бессмысленный вопрос?[3]

Многие люди склонны соглашаться с Эллисом. Действительно, вопрос «кто я» – какая-то невразумительная философская муть. Но так ли это на самом деле и как действительно можно ответить на него?

Есть один эксперимент, предложенный американскими психотерапевтами Джеймсом Бьюдженталем и Ирвином Яломом. Я впервые столкнулся с ним на семинаре по экзистенциальной психологии, который проводил российский психолог Дмитрий Алексеевич Леонтьев. Нам было предложено взять десять маленьких листочков и на каждом написать один ответ на вопрос «кто я». Потом каждый из нас собрал свои листочки в стопку в порядке убывания значимости снизу вверх: внизу – самые важные ответы, вверху – наименее ценные. (Если вы хотите выполнить это упражнение-эксперимент, то проделайте сейчас то же самое, прежде чем продолжите чтение. Впрочем, можно его не выполнять, просто прочитать о нем, но тогда вы его не прочувствуете во всей полноте.) Затем наш ведущий попросил взять верхнюю карточку и поразмышлять над тем, как мы бы себя чувствовали, отказавшись от этой части своего «я». Через две минуты мы убрали карточку в сторону и перешли к следующей. Мы делали это, пока не избавились от всех десяти ответов. Выполняя задание, очень важно не просто думать «что было бы, если бы у меня не было этого варианта ответа», а прочувствовать этот момент, запомнить ощущения. Когда закончатся все карточки, важно прислушаться к своим ощущениям: что-то еще осталось? Что-то еще чувствуется, воспринимается? Потом можно вновь интегрировать с собой эти качества, проделав все в обратном порядке.

Это упражнение на разотождествление нередко вызывает сильные эмоции. Какие ответы дают часто? Описывающие обычные характеристики «я»: мать, отец, брат, сестра, муж, жена, любовник, студент, мужчина, женщина, психолог, банкир, генерал, человек… Иногда встречаются не социальные, а личностные характеристики: жизнерадостный человек, добросовестный работник, теннисист, книголюб, мечтатель… Но так или иначе, большинство вопросов вполне согласуются со словами Эллиса о том, что ответить на вопрос «кто я» можно только в свете своих особенностей, характеристик и поступков.

Эта согласованность сохраняется до тех пор, пока разотождествление не набирает обороты. От первых своих характеристик и особенностей (верхних карточек) отказываться не очень трудно, но чем дальше… Например, на семинаре одной девушке было невыносимо сложно отказаться от такого определения себя, как «я – сексуальная стерва», и после того, как она отложила в сторону эту карточку, в ее душе воцарилась пустота и тоска. Спортивного вида молодой человек «завис» над ответом «я – спортсмен с отличным телом». У всех вызывал ступор отказ от «я – мужчина» или «я – женщина». Кто-то не мог представить себя в отрыве от ролей «мамы» или «сына»… Эксперимент безжалостно отреза́л то, что казалось незыблемой частью «я», жизни человека, оставляя все меньше места для привычного и понятного и погружая в состояние изоляции от всего привычного, что питало и давало опору.

Что же осталось в конце? Кто-то не чувствовал ничего, кроме пустоты и тоски. Кто-то и вовсе не смог довести начатое до конца, остановившись на последнем или предпоследнем определении. Лишь немногие сказали, что в воцарившейся «пустоте» что-то все-таки есть, что-то осталось. Они не могли описать это «что-то», но оно точно было, и попытка описать его упиралась в «это я… но не могу это описать».

Такое «я», не поддающееся описанию, поскольку оно не обладает никакими качественными или количественными характеристиками, но которое можно ощутить, почувствовать, – это тоже экзистенциальное или наблюдающее «я». Но экзистенциальное «я» не только наблюдает за тем, что происходит с нами, – это центр нашего самосознания, при помощи которого мы выбираем указанные варианты идентичности. Это то, что я люблю называть «точкой сборки» личности. Вот что Ирвин Ялом говорит по этому поводу:

Проблема невротика состоит в сомнениях по поводу собственной безопасности, что заставляет его далеко расширять свои защитные ограждения. Иными словами, невротик защищает не только ядро своего существа, но также множество атрибутов (работу, престиж, роль, тщеславие, сексуальные доблести, атлетические возможности…). Фактически люди убеждены: «я есть моя карьера» или «я есть моя сексуальная привлекательность»… Нет, вы – это не ваша карьера, вы – не ваше великолепное тело… Вы – это ваше «я», ядро вашей сущности. Обведите его линией: другое, что остается снаружи, – это не вы; эти другие вещи могут исчезнуть, а вы по-прежнему будете существовать[4].

Что станет с человеком, если он вдруг перестанет быть, например, банкиром или потеряет базовую опору в виде представления о себе как о преуспевающем человеке? Немецкий миллиардер Адольф Меркле ответил сам себе: не останется ничего. И бросился под поезд, потому что определение «я – успешный бизнесмен» оказалось стержнем его жизни, и когда он во время кризиса потерял сотни миллионов долларов, не осталось ничего, его «я» рухнуло. Не помогли другие, значительно более слабые опоры – например, то, что у него остались немалые сбережения, жена и четверо детей… А что произойдет, если потеряешь не огромные деньги, а любимого человека? Если все твое «я» строится вокруг «я – частичка любимого», то тоже останется пустота, и тогда пойдешь на все, лишь бы с этой частичкой остаться. Многие женщины выстраивают вокруг мужей всю свою жизнь и забывают о прежних увлечениях и занятиях, пытаясь жить интересами мужчины.

Способность ощутить свое экзистенциальное «я» позволяет сохранять устойчивость даже в самые тяжелые периоды жизни, когда значимые составляющие «внешнего "я"» шатаются и падают, выдирая целые куски души.

Кроме того, это позволяет принимать новые образы «я» и добровольно отказываться от старых, отживших свое, трансформировать уже устоявшиеся. Например, перейти от «я – всемогущий родитель, распоряжающийся судьбой своих детей» к «я – старый и мудрый друг для своих взрослых детей» или от «я – юная красавица» к «я – зрелая женщина» (как трудно иногда проходит смена этих «я», и странно может выглядеть шестидесятилетняя женщина, центр «я» которой по-прежнему «я – юная сексуальная стерва»).

В противном случае, если мы теряем ощущение своего экзистенциального «я», то застреваем в ролях. Генерал и дома может остаться генералом, «строя» близких, а не быть мужем и отцом. Помню, дал задание студентам нарисовать семью. Среди всех рисунков нетрудно было узнать нарисованный ребенком военного. Все домочадцы были изображены стоящими строем с вытянутыми по швам руками (стойка «смирно»), отец семейства – во главе шеренги, пусть и не в военной форме. «Папа военный, наверное?» – спрашиваю, и студент с удивлением говорит: «Да… А как вы догадались?»

Наши идентичности – важные составляющие образа «я», это наши опоры. Поэтому речь идет не о том, чтобы от них отказываться или принижать их значимость, а скорее о том, чтобы не сращиваться с ними, чтобы можно было их перестраивать в соответствии с теми процессами, которые происходят во внешнем мире. В гештальт-терапии этот процесс очень удачно, на мой взгляд, называют «творческое приспособление». И это значит не сращиваться до конца, изменять внешнюю идентичность, опираясь на ощущение собственного «я», или принимать нежеланную утрату некоторых составляющих «я». По мере взросления эти роли нарастают на нас, как слои одежды. Например, в юности, когда этих слоев меньше, нам проще знакомиться и заводить друзей (даже попросту сказать «давай дружить»). Чем мы старше, тем больше пафоса и важности, тем сложнее вот так просто обратиться к людям – «ищу друзей». Но мы – не эти «слои одежды».

Так что отчасти прав Эллис: невозможно внятно ответить на вопрос «кто я». Можно только ощутить это. Но часто возникает большой соблазн это ощущение анестезировать, потому что если наше «я» живое, то оно может и болеть.

Замороженная боль

В кабинет психотерапевта часто приходят люди, которых так и тянет назвать «безжизненными». Это ощущение возникает оттого, что они «заморозили» в себе переживания, которые были источником постоянной душевной боли. Иногда эта «заморозка» частично компенсируется за счет интеллекта, и тогда в ответ на вопрос «что вы сейчас чувствуете» следует рассуждение о том, что человек сейчас думает.

– Я думаю о вчерашней встрече с…

– А что вы чувствуете, когда думаете об этой встрече?

– Я считаю, что он неправ!

– Это вы считаете, а что вы чувствуете, когда так считаете?

И иногда следует недоуменный взгляд: «Ничего». Или догадка: «А, вы хотите намекнуть мне, что я должен чувствовать злость?» Живое переживание заменяется интеллектуальной, рациональной деятельностью. Но это еще не самый печальный вариант, иногда весь диапазон доступных переживаний ограничивается словами «нормально», «плохо», «хорошо», «никак».

Можно встретить и людей, попытавшихся отрезать от себя негативные переживания, при этом оставив «хорошие». Я с раздражением отношусь к манере иных людей размещать в соцсетях сообщения с обилием смайликов, эмодзи в виде сердечек и сложенных ручек, призванных свидетельствовать об исключительно доброжелательном отношении ко всем и ко всему. Однако если их собеседник эту доброжелательность не поддерживает, он может столкнуться с мощным катком пассивной агрессии, обвинениями и упреками в «недостаточной позитивности», «негативном мышлении» и тому подобной реакцией, причем свою агрессию люди не замечают в упор. Весь негатив в виде зависти, злости, ненависти, желания доминировать или отвергать, переживаний уязвимости или стыда – все это вытеснено в «Тень», в ту «плохую» часть своей личности, с которой контактировать не хочется и которую легко обнаружить у кого угодно, кроме себя. Один из моих коллег раздраженно называет такое явление «ложным жизнелюбием». Жизни, кстати, в этом «жизнелюбии» мало – это маска, за которой скрыто огромное количество посаженной под замок энергии.

На сильнейшем избегании определенных эмоциональных состояний частично основано то, что в клинической психологии и психиатрии называют расстройствами личности (или расстройствами адаптации). Некоторые мои коллеги, уходя от чрезмерной патологизации человеческих особенностей, используют более точное определение: «стиль присутствия в контакте». Контакт в нашем случае – это взаимодействие людей друг с другом, то есть люди, избегающие встречаться с определенными эмоциональными переживаниями, будут вести себя в общении так, чтобы не испытывать эти переживания. Поэтому, когда мы говорим о «стилях присутствия в контакте», речь необязательно идет о расстройстве в клиническом смысле, а еще и о том, чего люди привыкли избегать в рамках «нормы» (что бы ни подразумевалось под этим словом). Так, для человека, обладающего нарциссическим стилем присутствия в контакте, невыносим стыд и все, что с ним ассоциируется (например, ощущение уязвимости или слабости), и личность может деформироваться вплоть до нарциссического расстройства, чтобы свести встречу с этими переживаниями к минимуму.

При пограничном стиле присутствия в контакте человек избегает близости: одновременно и жаждет, и ужасно боится столкнуться с отвержением – настолько сильно, что или сам заранее отвергает тех, кто ему дорог, или до самоотречения пытается добиваться близости и удерживать ее, избегая любых намеков на «неблизость». А уж если эти намеки появились (реальные или мнимые), следует эмоциональный взрыв.

Люди с шизоидным стилем присутствия в контакте не могут никому доверить заботу о себе, их чувство безопасности в детстве было нарушено так сильно, что человек стремится стать полностью самодостаточным и независимым, тоскуя, однако, по состоянию доверия и безопасности в отношениях.

Примеров может быть больше, но главная мысль, которую я ими иллюстрирую, – люди идут на усечение спектра переживаемых чувств, если те причиняют сильную душевную боль. Жизненный тонус, витальность (то есть уровень энергии в человеке) от этого снижается, и нередко очень сильно, но зато боль затихает или вовсе перестает ощущаться – как при анестезии. Как сказала моя коллега о людях, которые сталкиваются с тяжелыми эмоциональными проблемами и не могут их преодолеть, «это не их вина, это их беда». Эти же слова я обращаю и к себе, когда сталкиваюсь с собственными обостренными реакциями, о которых потом сожалею, на какие-то внешние триггеры: «Это не моя вина, это моя беда», – и как будто к моей душе прикасается нечто легкое и нежное, смягчая остроту реакции и возвращая способность к рефлексии.

Для людей, которые сталкивались с разрушительными последствиями очень сильных чувств, также характерно относиться к эмоциям и чувствам как к помехам, мешающим жить.

Эти сильные чувства могли, например, демонстрировать их родственники с психическими нарушениями, которые взрывались аффективной яростью из-за собственной тревоги или подозрительности. Так, ребенок, наблюдая неконтролируемую истерику взрослого из-за пролитого чая, приходит к выводу, что эмоции – это страшно и разрушительно (в силу возраста не понимая, что дело не в эмоциях, а в психическом состоянии человека, который их проявляет).

Бояться неконтролируемых эмоциональных реакций, аффектов, могут и солдаты с посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР), при котором характерны флешбэки и очень острая реакция на звуки или образы, напоминающие войну. Как, впрочем, и другие люди, получившие психическую травму. Только важно не путать в этом случае психическую травму и просто сильные негативные эмоции, обусловленные каким-то событием, которые в обычных разговорах также называют травмой.

Психическая травма возникает вследствие того, что человек из-за какого-то чрезвычайного события (кратковременного или же длительного, например домашнего насилия) столкнулся с эмоциональными переживаниями такой интенсивности, что его психика не смогла с ними справиться и прожить, принять ситуацию. В результате в душе человека образуется эмоциональная непереносимость всего, что так или иначе связано с травмирующим событием, – человек «проваливается» в непрожитые эмоции, снова и снова переживая тот страшный стресс, с которым столкнулся, и – что очень важно подчеркнуть – не находя выхода из этой утягивающей на самое дно воронки. Никакого просвета, только мрак и ужас.

Поэтому совершенно неудивительно, что у людей формируется поведение, помогающее избегать как ситуаций, напоминающих травматичную, так и сильных, интенсивных эмоций. При этом никто из «здоровых» людей не застрахован от получения психической травмы – вероятность ее зависит от многих факторов, а наличие не может характеризовать человека как «слабого». Душевный надлом так же возможен, как и перелом костей.

А может, оно и к лучшему? Заморозить то, что болит, и продолжить жить с анестезией? Ну да, полуживыми, но зато без этого перманентного страдания! В качестве временной меры – да, это возможный способ себе помочь. Как при зубной боли или переломе. Однако если при повреждении тела оно при должном уходе может само восстановить свою целостность, с психикой дело обстоит сложнее.

Психическая боль, как я уже упоминал, не локализована в какой-либо части тела, она разливается повсюду, не давая покоя, и анестезировать ее не так-то просто – обычно это возможно при полной «отключке» каких-либо состояний. Если бы мы так обходились с физической болью, пришлось бы отключать саму возможность переживать это ощущение, а не только его локализацию в определенном участке. И онемение охватывает не руку/ногу/зубы, как бывает при местной анестезии, а все тело человека. То же происходит и с душой. И жизнь теряет всякий смысл.

Когда клиент впервые приходит к психологу или психотерапевту, то приносит с собой привычные способы контактирования с другими людьми. А точнее, способы избегания подлинной, эмоциональной и искренней встречи, так как когда-то он очень сильно обжегся (и не один раз), и теперь вместо открытости демонстрирует защиту.

Например, люди с выраженными нарциссическими чертами приносят с собой обесценивание. Кто-то его вываливает сразу. Помню, как однажды клиент, пришедший на первую встречу, расположившись на стуле, заявил: «Я тут посмотрел и думаю, что зря пришел… Как-то тут у вас не так… Дешево все тут. Да и вы какой-то слишком молодой». Кто-то сначала пытается очаровать психолога, говорит «вы мне показались наиболее заслуживающим доверия», «я читал ваши статьи», но вслед за очарованностью неизбежно приходит разочарование, иногда нескрываемое. Следуют уколы, даже попытки учить, как правильно с ним работать. То же самое клиент делает и за пределами кабинета психотерапевта. В основе этой нарциссической преграды, стены между клиентом и терапевтом, спрятано много «замороженного» стыда, при приближении к которому защита становится все активнее.

Замкнутые, шизоидные клиенты, боящиеся, что им придется жертвовать тем, что им дорого, в обмен на близость, привычно воздвигают стену отчуждения между собой и тем, к кому пришли за помощью, одновременно тяготясь этого отчуждения. Обычный парадокс человеческого существования. Тревожные люди приносят с собой тягу к контролю, которая может проявляться в дотошном расспрашивании психолога о том, что он будет делать и зачем. Или в постоянной потребности получать подтверждение, что они «нормальные». «Параноики» ищут в психологе союзника в борьбе с разного рода жизненными угрозами, и несогласие воспринимается как предательство. А жаждущие одобрения и принятия с самого начала изо всех сил пытаются быть хорошими и правильными клиентами, игнорируя свое состояние (в том числе недовольство психологом).

Кто-то, сгорая от стыда, извиняется за то, что побеспокоил психолога своими мелкими проблемами, ведь «наверняка к вам приходят люди с гораздо более серьезными ситуациями». И это ощущение бывает принесено из «большого мира», в котором ты – никчемный и ничего не значащий, а вокруг множество более важных людей…

Все особенности наших контактов с другими, мешающие нам, – следствие того, что когда-то мы приняли решение «заморозить» ту нашу часть, которая очень уязвима и болит, и выстроить вокруг нее систему защит, позволяющую не раниться. Да, это избегание, но кто мог нас ранее научить обходиться с болью как-то иначе?

Энергия жизни

Помните глубоко субъективное ощущение, когда вы чувствовали себя по-настоящему живыми? Перебирая подобные моменты, я ловлю себя на мысли, что это не только мгновения счастья. Живым и свободным я себя ощущал и тогда, когда разрешал себе плакать от отчаяния и горя. Переживал неудачи, искал поддержку, честно признаваясь как себе самому, так и людям, к которым обращался за помощью, что мне сейчас трудно. Когда, замирая от волнения, говорил о своей уязвимости, признавался в любви или просто в теплых чувствах (а это бывает даже сложнее, чем выражать неприязнь). Когда разрешал себе открыто злиться и выплескивать гнев, не зажимая его из страха «как бы чего не вышло», «что подумают люди, как я буду выглядеть в их глазах» (такого, увы, в моей жизни было немало). Живым я ощущаю себя, когда мне доступен весь спектр переживаний от отвращения и ненависти до любви и нежности и они текут через мой организм, находя хорошие и не очень (увы) формы выражения.

Мне нравится образ энергии жизни, предложенный экзистенциальным психотерапевтом Эмми ван Дорцен[5]. Это напряжение между полюсами. Она говорит о том, что вся человеческая жизнь умещается между полюсами: доминирование – подчинение, брать – давать, принятие – отвержение, идентификация – отчуждение, уверенность – сомнение, сила – слабость, безопасность – уязвимость и т. д.

Напряжение между этими крайностями и создает энергию жизни. Как электрический ток перетекает от одного полюса к другому, так и энергия жизни «плещется» между полюсами жизни, и попытки заблокировать или «приглушить» какой-либо полюс приводят к остановке этого движения или утрате в нем энергии. Это отражается и в теле: голос становится глухим и безжизненным, тело – жестким и напряженным или вялым и апатичным, мимика – тусклой и скупой. Эмоциональная жизнь застывает, становясь плоской.

На физическом уровне мы тоже можем наблюдать нечто похожее: в частности, наше тело и мышцы «заряжаются» потенциальной энергией, кровью и кислородом тогда, когда мы выдыхаем, расслабляемся, отпускаем напряжение, а не когда они хронически напряжены и зажаты. Совершая усилие, мы разряжаем накопленную в состоянии относительного покоя и расслабленности энергию.

Вечный парадокс и диалектика жизни: чтобы обрести уверенность, нужно разрешить себе быть неуверенным – тогда нет необходимости прятать это состояние, и тревоги становится меньше. Чтобы быть смелым, надо разрешить себе чувствовать страх. Часто мы думаем: «Когда я перестану бояться, я это сделаю». Но самые смелые люди, которых я знаю, – не те, которые не боялись и действовали, а те, которые боялись, признавали свой страх – и действовали. И именно благодаря этому становились храбрыми. Мы одновременно и храбрые, и трусливые, а не или-или.

Невозможно достичь успеха, если не позволяешь себе провалов даже на уровне мыслей и переживаний, не говоря уже о реальных неудачах. Чтобы поступать адекватно и разумно, важно осознавать свою способность быть неадекватным и «безумным». То есть помнить ситуации, в которых мы несли чушь, теряли над собой контроль (не только под воздействием алкоголя, но и под влиянием эмоций), делали нелепые выводы из неверных предпосылок (как это часто происходит, например, при ревности).

Хорошими лидерами часто становятся те люди, которые знают, что такое подчинение и связанные с ним переживания, а не боятся его как огня, изображая свирепых доминаторов и боясь допустить даже намек на мягкость и уважение к подчиненным.

Способность человека быть добрым включает в себя и признание того, что он может быть злым и жестоким, – знание об этой своей изнанке помогает лучше понимать и себя, и других.

Люди, которых мы воспринимаем как красивых, это нередко те, кто приняли свои особенности. Они не прячутся, они двигаются свободно и раскованно, их плечи расправлены и голос звучит легко и свободно, а смех открыт и не зажат. И это не потому, что они красивые, – наоборот, они воспринимаются как красивые потому, что так ведут себя. А люди внешне привлекательные, но ненавидящие свое «уродство» (зачастую существующее только в их воображении), нередко напряжены и испытывают ужас при мысли, что кто-то заметит их несовершенство. И от этого их красота блекнет, теряя естественность и непринужденность.

Если вы боитесь, что, приняв свои «темные» стороны (то есть не одобряемые общественной моралью), будете всегда лгать, проявлять жестокость, демонстративно вести себя наперекор всем, то это опасение, на мой взгляд, напрасно. Во-первых, ваши неприглядные черты так или иначе все равно иногда проявляются – зачастую в самых неожиданных ситуациях. А во-вторых… Наиболее жестокие агрессоры как раз не ощущают себя таковыми, у них всегда готово оправдание: «меня спровоцировали», «это была ложь во благо», «я хороший, это жизнь такая» и т. д. Принятие своих темных сторон означает, что мы можем быть внимательными к их проявлению и в случае, когда все-таки совершили что-то не очень достойное, учиться признавать свою ответственность. Ведь достоинство человека не в совершенстве и отсутствии недостатков, а в том, как он с ними обходится.

Принятие не означает оправдание, оно значит «я знаю, что такое во мне есть». Человек, считающий себя, например, очень скромным и непритязательным, может жаловаться на это, но в глубине души гордиться своей скромностью, упиваться ею, так как она дает ему превосходство над другими, «слишком высокомерными». Вытеснение «неправильной» гордыни не дает ему свободнее уходить от ложной скромности, разворачивать энергию, которая скована образом крайне непритязательного человека.

Давать ли волю внутренним драконам – это наш выбор, и лучше бы мы были с ними хорошо знакомы. Так их проще приручить, но уничтожить – нет, не получится.

И еще: речь идет не о том, что нужно постоянно метаться между различными полюсами. Жизнь находится между крайностями, лишь изредка сдвигаясь к полюсам. Но именно принятие этих полюсов и приводит нашу психику в подвижное состояние, а движение, как мы знаем, это жизнь (даже слова «эмоция» и «мотивация» имеют в основе своей латинское слово motus, означающее «движение»). Энергия, которая тратилась на избегание или самообман, высвобождается для движения.

Жизнь не должна и не может быть всегда легкой и счастливой, в ней есть весь спектр переживаний, она течет в моменты как величайшего счастья, так и страшных провалов и горя.

Одна из целей психотерапии как раз заключается в том, чтобы восстановить поток переживания жизни во всем его диапазоне, от гнева и горя до радости и любви. Даже если это означает, что иногда нам придется переживать боль – неотъемлемую часть жизни, будь то жизнь тела или души.

Итак, быть живым (в психологическом смысле) значит иметь возможность пропускать через себя все те переживания, которые рождаются у нас в ответ на происходящее во внешнем мире и внутри нас, и преобразовывать их в действия, если есть такая необходимость. Жизнь – это постоянный обмен с окружающим миром: ты мне – вызовы, впечатления, вещи, я тебе – ответы, эмоции, дела. Позволю себе процитировать фрагмент книги Джеймса Бьюдженталя с очень подходящим названием «Наука быть живым». Эти строчки уже много лет неизменно вызывают у меня сильный душевный отклик и как нельзя лучше иллюстрируют мои слова:

В каждом из нас тлеет пламя, которое может разгореться. Нас постоянно преследует жажда жизни. Сколько бы нас ни учили сокращать, коверкать и коренить наше бытие, что-то внутри нас стремится расширить горизонты, чтобы обеспечить себе пространство для роста и развития. Нас пугает цена этого роста, мы боимся тех открытых пространств, которые наш взор иногда обнаруживает вокруг; хотим закрыть глаза на собственные возможности.

Изменение, бесконечное изменение. Языки пламени пляшут, обретая причудливые формы, изменяются снова и снова. Мы боимся огня, но мы состоим из него. Мы не можем сопротивляться ему; мы можем лишь ему соответствовать. Когда мы, наконец, покоримся ему, то испытываем облегчение и блаженство. Быть по-настоящему живым значит быть приговоренным к постоянному развитию, бесконечному изменению. Быть по-настоящему живым значит найти свою идентичность в этом изменчивом процессе, зная, что огонь уничтожит любые стабильные структуры, которые мы будем пытаться построить.

Желания и потребности – горючее для пламени жизни. Мы можем существовать без желаний не больше, чем огонь может гореть без топлива. Если мы хотим жить как можно более полной жизнью, следует как можно более полно знать свои желания и потребности. Мы состоим из пламени, и его танец – танец нашей жизни[6].

Мы – огонь, но, к сожалению, одна из самых распространенных и одновременно понятных реакций на столкновение с экзистенциальными вызовами жизни – притушить пламя, чтобы эти вызовы нас не заметили и не настигли.

Глава 3

Как встречаться с душевной болью

Хорошо, скажете вы, мы – огонь, чувства, переживания, и чтобы чувствовать себя живым, важно не гасить это пламя. А что же тогда делает эти чувства настолько тяжелыми, что мы все-таки стремимся их пригасить или вовсе потушить? Что превращает простое чувство в ужасную боль?

Как страдание становится невыносимым

Я много раз слышал восклицания вроде «Я этого не переживу!», «Я не могу этого терпеть!», «Сколько можно быть в одиночестве, я устала, я целый месяц (год, годы) остаюсь одна!» Люди говорят о непереносимости каких-то состояний и переживаний. Мне, например, хорошо знаком такой сильный стыд, когда после какой-то неудачи все пространство словно схлопывается в черную дыру и остается только ощущение собственного ничтожества, отчаяние от бессилия что-то сделать с ним, мучительно тянущая тоска в груди, чувство бесполезности и бессмысленности своего существования. После этого не хочется даже думать о действиях, которые вызвали этот провал.

Для других людей непереносимым может оказаться чувство вины. Сталкиваясь с этим чувством, они испытывают дикую тягу начать искупать свой грех, готовность чуть ли не в ногах валяться, лишь бы получить прощение-искупление и сбросить с груди, спины и головы этот неимоверно тяжелый камень, притягивающий тело к земле.

Есть люди, у которых неконтролируемый, беспредельный страх перед внезапной смертью разворачивается в паническую атаку, в которой даже вздохнуть тяжело, и не за кого ухватиться, не к кому обратиться за помощью.

А еще для кого-то самым страшным будет тягостное одиночество, которое перерастает в дикую тоску, когда кажется, что невозможно вернуться обратно в пустой дом, и ощущается желание во что бы ни стало кого-то найти, иначе будешь выть от отчаяния и тоски на луну: ты один или одна во всей Вселенной!

Все эти состояния становятся невыносимыми, если в них происходит полное слияние человека с его переживанием, погружение в него с головой – прямо как в младенчестве, когда у нас нет вообще никакого опыта, кроме непосредственного восприятия происходящего здесь и сейчас. Из-за этого человек утрачивает контакт с любыми опорами, используя которые он мог бы выдержать сильное горе, страх отвержения, нарциссический стыд, тягостную вину и многое другое. То есть если с головой погружаешься в чувство, происходит следующее.

Утрата контекста происходящего. Все наши чувства связаны с конкретными ситуациями, случившимися в прошлом или настоящем. Но аффект может оказаться настолько сильным, что мы утратим понимание того, что́ именно переживаем и по какому поводу: «Просто все очень плохо». В этом случае теряется как само чувство, так и понимание ситуации, которая его вызвала.

Если мы не можем точно назвать объект или ситуацию, вызывающие те или иные чувства, это не означает, что их нет, – просто их очень трудно разглядеть, выделить. Но пока объект наших переживаний не выделен из общего фона разномастных переживаний, чувств, событий, процессов, мы ничего не можем сделать с ним и, следовательно, с ситуацией. И тогда чувство нарастает, оно начинает существовать «само по себе», двигаться по кругу (кому из нас не знакома эта нисходящая спираль мыслей и чувств!). «Мое выступление сегодня провалилось… Что думали зрители? Это позор. Я никогда не смогу от него отмыться. Люди наконец-то поняли, что я собой представляю; ничто, ноль без палочки, пустышка, самозванец. Ужасно… Выходить на улицу невозможно. Такое ощущение, что все вокруг уже знают».

Когда мы перестаем понимать, что это за чувство и реакцией на какое событие или на какие мысли оно является, происходит следующий этап превращения этого состояния в невыносимое.

Утрата ресурсов совладания с ситуацией. Дело в том, что если теряешь из виду нечто конкретное, вызывающее чувство, то становится крайне проблематично хоть что-то с этим сделать. Словно очутился в густом тумане, где вообще ничего не видно и непонятно, куда идти или за что хвататься. Если оказался глубоко под водой, самое главное – определить, где поверхность, а человек, которого «накрыло», становится похож на водолаза на глубине в полной тьме, потерявшего ориентацию и не понимающего, где верх, а где низ, и неясно, куда плыть, чтобы выбраться. Представили его ощущения? А ко всему этому добавляется еще один момент.

Исчезновение временно́й перспективы («это состояние – навсегда»). Сильным негативным переживаниям нередко сопутствует ощущение того, что нынешнее состояние будет вечным и никогда не закончится. То есть это та же утрата берегов и ориентиров, только во времени, а не в пространстве. «Я одинок, и мне кажется, что это навечно», «он умер, и мое горе будет всегда таким же сильным», «я полное ничтожество, и мне уже не исправить эту ситуацию», «она никогда меня не простит, я всегда буду виноват», «эти переживания всегда будут такими же сильными и болезненными, как сейчас».

Часто мы боимся не одиночества, а того, что оно не закончится. Не неудачи как таковой, а того, что она окончательная, другого шанса не будет. Не размолвки с близкими, а того, что мы больше никогда не будем смеяться вместе. Наш ужас часто сконцентрирован на вечности. На слове «навсегда». Например, если, поссорившись с близким человеком, вы ощущаете, что это можно исправить, что вы помиритесь и будете вместе, это делает конфликт вполне переносимым. А если после каждого конфликта у вас возникает страх, что это окончательно, в последний раз, и дальше – только разрыв… Вот тогда становится очень тяжело.

Вот он, контекст непереносимых переживаний: «непонятно, что происходит», «с этим никак не справиться», «это навсегда». Человек зависает в полном «ничто», в пустоте, в непроглядном белесом тумане или под чернейшей водной толщей, и непонятно, что делать и куда бежать. Он вне времени и пространства. Его накрывает паника, и, как следствие, он совершает импульсивные действия по принципу «нужно сделать хоть что-нибудь». Эти действия напоминают скорее метание в панике по палубе тонущего корабля, чем что-то осмысленное.

Непереносимый страх одиночества толкает к импульсивным знакомствам, скольжению по людям и событиям. Стыд – на отчаянные попытки как-то восстановить самоуважение (в том числе и за чей-то счет) или даже на самоубийство, если первое недоступно. Вина – на автоматическое, импульсивное оправдание или самоуничижение. Горе и боль оттого, что нас бросили, толкает к бутылке или заставляет делать попытки «взять себя в руки» и т. д. Главное – хоть что-то сделать, чтобы не чувствовать, не «зависать» в этой абсолютной пустоте и мраке, безысходности и отчаянии. Отсюда и вопрос, который задает психологу на первой психотерапевтической сессии клиент, охваченный сильной тревогой:

ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ? ПРОСТО СКАЖИТЕ, ЧТО ДЕЛАТЬ, ЧТОБЫ ЭТОТ УЖАС ПРЕКРАТИЛСЯ!

Вопрос хороший, но он опережает другой, который должен быть задан раньше:

А ЧТО, СОБСТВЕННО, СО МНОЙ ПРОИСХОДИТ?

Нередко бывает, что, когда разберешься, что́ с тобой творится, осознаешь, куда и зачем тебя несет «взбесившаяся» психика, ответ на вопрос «что делать» даже и не возникает – он очевиден, и следует решить вопрос «как это сделать». Вишенкой на торте становится превращение эмоциональной боли в страдание. И это не одно и то же.

Боль, как уже говорилось, неизбежный спутник нашей жизни, как те же ушибы, ссадины и травмы. Она сопровождает наши личностные изменения, кризисы роста и потери. Когда я пишу эти строчки, моя старшая дочь готовится сдавать ЕГЭ и затем поступать в университет в другом городе, и моя жизнь скоро сильно изменится, многое станет другим в устоявшемся семейном быте, и мне иногда бывает больно при мысли о том, что что-то хорошее в моей жизни исчезает навсегда – как детство дочки.

А вот страдание – совсем не обязательный спутник боли. Под страданием я понимаю негативную или избегающую реакцию на собственную эмоциональную боль. Если, например, вы шли и упали, то можете чувствовать, с одной стороны, просто физическую боль от падения, а с другой – злость на себя за то, что упали («где были мои глаза!»). К этому можно добавить еще и стыд, если ваше нелепое падение увидели прохожие (и особенно если, не дай бог, засмеялись). Злость и стыд превращают простую боль в страдание. А можно еще все усложнить и начать стыдиться того, что вы на себя злитесь и стыдитесь, – ведь «психологи говорят, что нужно себя принимать и любить!» Боль в нашей жизни неизбежна, а вот страдание опционально.

Психологическое просвещение нередко играет злую шутку с людьми. Сейчас культивируется образ «здоровой» или «зрелой» личности. Мы можем узнать, что наши постоянные самооправдания – «признак инфантильности», и когда в очередной раз ловим себя на каком-то «неправильном» поведении, то начинаем ругать за то, что вообще испытываем то или иное чувство в ситуации, когда его быть не должно: «Что ты расстроился? Все нормально же» Подобное «утешение» часто не помогает прожить грусть, а добавляет к ней еще и стыд: «А правда, что это я из-за таких пустяков расстраиваюсь? Что-то со мной не так».

Особенно часто страдание добавляется к переживанию душевной боли тогда, когда проживаемая эмоция относится к числу «запретных» или «неправильных». Например, заметили в себе черную зависть к кому-то, и помимо самой зависти будете еще и переживать из-за того, что ее испытываете. Стыдно обижаться – обижаются ведь только «инфантилы». Люди, которые на рациональном уровне разделяют идеи бодипозитива (принятия своего тела таким, какое оно есть), могут испытывать отчаяние и злость из-за того, что не могут принять свое тело, как бы ни убеждали себя, что «любить себя» – правильно. Мужчинам очень стыдно плакать и жаловаться, и они часто начинают глушить боль алкоголем, переводят ее в агрессию или в саморазрушительное поведение.

Страдание как усиление нашей боли возникает не только тогда, когда мы наказываем себя за какое-то болезненное переживание. Еще одним источником страдания становится способ, при помощи которого мы пытаемся приспособиться к тяжелым или травмирующим переживаниям и ситуациям.

Когда люди приходят ко мне на консультацию или на длительную психотерапию, они приносят с собой и свой способ существования в контакте – те самые «панцири», о которых я упоминал выше. А эти «панцири» не только защищают, но и страшно «натирают», давят на душу и тело.

Допустим, вас воспитывали очень требовательные, нарциссичные родители. Единственным способом спастись от постоянной критики (от которой больно и стыдно) было стараться изо всех сил соответствовать их ожиданиям. Либо по-настоящему, либо притворяться, в том числе и прямо лгать. Делай что угодно, лишь бы не видеть этого разочарования на лице матери, ее поджатых губ, укоризненно покачивающего головой отца: «Эх ты, а мы-то на тебя надеялись…»

Постепенно может сформироваться ваш собственный способ взаимодействия с людьми (иначе говоря, способ присутствия в контакте). Вашей задачей будет соответствовать ожиданиям более-менее значимых собеседников. Если вам покажется, что мне, психологу, очень хочется видеть ваши успехи, вы будете от сессии к сессии рассказывать, как у вас все замечательно или как вы отлично справляетесь (благодаря моим советам, разумеется) с возникающими трудностями. И будете это делать не потому, что вы какой-то ужасный обманщик. Просто впечатавшийся в душу страх кого-то разочаровать (и испытать сильный стыд) будет диктовать привычную линию поведения, выработавшуюся в результате адаптации во взаимоотношениях с родителями. А в глубине души вы будете переживать и страдать от одиночества и неузнанности.

Таких способов присутствия достаточно много, у них есть свои нюансы. Некоторые клиенты с самого начала пытаются внушить психотерапевту страх и трепет (чтобы он не увидел их собственный страх унижения). Кто-то все время пытается быть веселым и позитивным и не может поделиться своим горем. Кто-то хочет впечатлить и заворожить и страшно переживает, что это не получается. Кто-то очень боится проявить эмоции и пытается «сразу перейти к делу» и получить краткие инструкции. А кто-то, наоборот, тонет в страдании, потому что когда-то только с помощью слез на грани истерики мог «достучаться» до эмоционально холодных близких.

И тут возникает парадокс. Такие способы присутствия в контакте, в прошлом помогавшие хоть как-то адаптироваться к особенностям родителей, в конце концов сами причиняют страдание. Как минимум они не позволяют устанавливать доверительные отношения или же стремительно их разрушают. Они как старая обувь, которая когда-то была удобной и помогала вам ходить по земле, усыпанной острыми камнями; но вот вы выросли, а обувь осталась прежней, и давит, и натирает до крови. Снять ее страшно (вдруг снова будет очень больно!), а чем и как заменить, вы не знаете. Так и получается, что стратегии поведения, помогавшие когда-то налаживать контакт со значимыми взрослыми и избегать встречи с наиболее тяжелыми чувствами, превратились в личностные особенности, от которых люди страдают в зрелом возрасте.

Третьим источником страдания является простая мысль:

ТАК БЫТЬ НЕ ДОЛЖНО!

То есть неудачи, провалы, ошибки, боль воспринимаются не как неизбежная часть естественного течения дел (в грубом варианте я называю это «дерьмо случается»), а как некая аномалия. Мол, если бы я постарался как следует или был предусмотрительнее, этого бы не случилось. Как будто мир по определению совершенное место, в котором все идеально отлажено, и если бы мы играли в точности по его правилам, обошлось бы без боли вообще. Сам факт принятия того, что нечто плохое в жизни просто есть, даже без наших усилий, и что даже бездействие не избавляет нас от боли (и само по себе является неудачей и ошибкой), снимает существенную часть страдания, замешанного на аутоагрессии.

Ксению терзало бесконечное чувство вины. Появилось оно еще в детстве, когда она должна была следить за младшим братом, и если он падал и раздирал коленки, отец ее ругал, а мама разочарованно вздыхала. Потом она мучилась виной за то, что не смогла помирить двух своих подруг – точнее, даже за то, что не смогла предотвратить ссору. Чем старше она становилась, тем больше у нее появлялось причин себя ненавидеть. Она не справлялась со множащимися вызовами жизни, постоянно что-то шло не так, и она безумно устала бороться с этим. Апогеем несчастий стали проблемы в отношениях с мужем – а ведь эти отношения казались ей совершенно беспроблемными, она с мужем всегда обо всем договаривалась, они жили в любви и согласии. И вдруг начались ссоры. «Что я опять не так сделала?» Рядом с ней, кстати, легко можно было почувствовать себя безответственным – ответственность за любую проблему Ксения решительно брала на себя.

– Ксения, это совершенно естественное явление – разодранные коленки у детей. Неизбежное.

– Почему неизбежное? Это результат недосмотра родителей или того, кто следит за ребенком.

– Ты помнишь себя, когда ты падала?

– Да. Я часто падала.

– Родители смотрели за тобой?

– Да, и очень внимательно.

– Тогда как они должны были следить за тобой, чтобы ты ни разу не упала?

– Ну так это я была невнима… – и тут Ксения осеклась, на ее глазах выступили слезы.

– Блин. Мне себя вдруг жалко стало. Ну очевидная же штука… Получается, что и в этой ситуации была виновата я, а не родители, которые недосмотрели. Всегда я.

– Мне кажется, здесь есть еще один момент. В истории с разодранными коленками вообще нет виноватых.

– Но кто-то же недосм… – Ксения снова запнулась, но на этот раз рассмеялась:

– Кажется, я поняла твой вопрос. Чтобы я не поранилась, родители должны были вообще запретить мне бегать и постоянно держать меня за руку. И то без гарантии, что я обо что-то не споткнусь.

– Если ты бегаешь, ты можешь упасть, и это естественно. Можно посмотреть еще шире: сам факт, что ты ходишь на двух ногах, уже предполагает возможность падения.

Ксения глубоко вдохнула и медленно выдохнула, как будто выпуская из себя что-то, долгое время ей мешавшее. Мы уже давно ходили вокруг да около, обсуждая ее бесконечную вину, и вот наконец лучик осознания пробился в душу Ксении и высветил простую истину, которая была скрыта от нее (да и от меня в свое время она тоже очень удачно пряталась).

– Получается, что если находишься в отношениях с мужчиной, сложности неизбежны, это не чья-то недоработка…

– Да, и в моей семье тоже случались кризисы, и на работе, и в отношениях с клиентами. Случались и будут случаться как следствие того, что мы – живые люди. «Недоработкой» может быть то, как мы реагируем на кризисы, а не то, что они вообще происходят. Поэтому можно не винить себя за то, что случилось неизбежное, – нам хватит переживаний по поводу самих проблем, которые непременно еще будут.

Что помогает пережить эмоциональную боль

Как помочь себе в ситуации сильной эмоциональной боли, приправленной еще и страданием? Тема большая, и частично я буду об этом говорить в других частях книги (особенно там, где речь пойдет о несовершенстве), но хочется обозначить несколько важных моментов уже здесь, чтобы была хоть какая-то опора под ногами. Итак, если вас с головой захлестывают какие-либо сильные эмоции (страх, отчаяние, стыд, вина и т. д.), важно следующее:

Возвращение в «здесь и сейчас». Сильные эмоции словно уносят нас в особую реальность, где восприятие искажено болью и мы перестаем чувствовать собственное тело и замечать всё, что происходит вокруг (наиболее характерный пример – паника). Для начала можно «вернуться в собственное тело» – заново его ощутить. Лучше ощутить свои ягодицы, сидящие на чем-либо. А потом и все тело. И еще – собственное дыхание, это тоже очень важно. Когда нас «уносит», мы забываем о телесных ощущениях, а именно они «заземляют» и позволяют осознать реальный источник переживаний – наш организм.

Возвращая чувствительность своему телу, мы начинаем ощущать эмоции как конкретные телесные проявления. Например, стыд – как ощущение провала в груди. Вину – как тяжесть на груди, плечах и шее, из-за которой трудно дышать. Страх – как обжигающий комок в животе или слабость в руках и ногах и т. д. Это уже не глобальная вселенская катастрофа, а физическое явление. Если удается воспринять эмоцию как конкретный процесс в теле, это отлично, потому что происходит «присвоение чувства». То есть мы осознаем, что то, что сейчас переживаем, не окончательно, не фатально и не требует немедленного реагирования (с соответствующим резким возрастанием тревоги), это только субъективное переживание, отражающее наше восприятие ситуации. Переживание обретает границы и контекст (не «все рушится, и мне больше нет смысла жить», а «мне больно, но это пройдет»). Важно только при этом активно дышать, не задерживать поток воздуха. Дыхание является основой любого процесса «возвращения в тело».

Затем важно оглядеться и ответить на вопрос «Где я нахожусь и что происходит?» Увидеть комнату или улицу, проходящих мимо людей; услышать звуки. Это тоже помогает рассеять тотальный туман и вернуть себя в реальный мир из засасывающей воронки страдания. Если бы меня прямо сейчас накрыло какое-то сильное и тяжелое переживание, я мог бы начать проговаривать что-то вроде: «Я здесь. Передо мной монитор. Клавиатура ноутбука по ощущениям бархатисто-гладкая и теплая, так как я уже давно по ней стучу пальцами. Нога затекла. Вот полка с книгами. Луч из окна освещает часть стены. Гудит включенная и не совсем исправная колонка – пока не выключу, она так и будет фоном раздражающе гудеть… Ногам холодно. Я в своей комнате».

Частая история на приеме: приходит человек, усаживается в кресло и сразу начинает что-то рассказывать. Тело напряжено, взгляд блуждает, в глаза не смотрит, в речи нет пауз, голос сдавлен, дыхание едва заметно (поверхностное). Он даже не успел со мной познакомиться и чуть-чуть освоиться, как это обычно бывает при контакте с новым человеком. Буквально все в его поведении подчинено одной задаче: не почувствовать то переживание, которое застыло в этом негибком, жестком теле. Сознание, охваченное тревогой, где-то витает: он постоянно перебирает проблемы на работе, семейные проблемы, переживает из-за будущего или прошлого – находится где угодно, но только не в моем кабинете. И когда удается его прервать и обратить его внимание на то, в каком он состоянии сейчас передо мной находится, спросить что-то вроде «Вы в порядке?», наружу может вырваться давно сдерживаемое рыдание – выражение боли, с которой ему так не хочется иметь дело.

Распознавание и принятие чувств, которые вы переживаете. Первый шаг на этом пути – разрешить своему чувству быть. Не бороться с ним, не отвлекаться, а позволить ему течь, отмечая, как это состояние отражается в теле. Очень важно связать данный эмоциональный процесс в теле с конкретной (!) ситуацией. Не обобщенно («я ужасно одинока, потому что мужчины на меня не смотрят, а не смотрят потому, что со мной что-то не так»), а конкретно («я ужасно расстроена из-за неудавшегося свидания»). «Мне стыдно из-за того, что мероприятие, которое я организовал(а), провалилось», а не «моя карьера закончена» или «я ничтожество».

Иными словами, когда мы можем от тотального обобщения («всё», «всегда», «никогда», «навсегда» и т. д.) перейти к связке «чувство – конкретная ситуация», мы снижаем уровень своего ужаса, так как реальность становится не такой страшной. Проблему отношения к себе это еще не решает, как и не устраняет внешние трудности, но позволяет уже чуть более здраво рассуждать и понимать, что́ с нами происходит.

Склонность к обобщениям – один из багов человеческого мышления, который существует в нашем мозгу по умолчанию, и она не связана с окружающей реальностью. Иными словами, психика в любой непонятной ситуации автоматически, без нашей на то воли, делает такие обобщения – на всякий случай. Ведь наш эмоциональный комфорт вообще не в приоритете у эволюции, организму главное – выжить, а будет ли он при этом хорошо себя чувствовать, неважно. Размножаться и передавать гены можно и в плохом настроении.

Нередко можно столкнуться с представлением, что принятие – это безоговорочная и безусловная любовь и одобрение. Но для меня лично от такого понимания сильно веет фальшью, потому что даже матери, самые замечательные, любящие и понимающие люди, периодически устают от своих младенчиков, которые еще и особых черт характера не имеют – а все равно невозможно их любить так же ровно и гладко, как выглядит их младенческая кожа. Что уж говорить о принятии таких неоднозначных, сложных и много повидавших людей, как мы сами. Все время какие-то шероховатости, неровности, бородавки.

В моем понимании принятие чего-либо – это отказ от попыток изменить. Принятие ситуации: «Сейчас она такова, и все». Эмоции: «Сейчас я чувствую себя так». Принятие человека: «Вот такой он, а не какой-то другой. Возможно, что-то и изменится, но произойдет это по причине не зависящих от меня процессов, без моего давления». Принятие себя: «сейчас я такой/такая, и в данный момент другим/другой быть не могу. Мне не все в себе нравится, какие-то мои реакции меня раздражают, но в данный момент другого/другой меня нет, и вряд ли я сильно изменюсь. Может, лет через двадцать».

Из этой же области – принятие собственных чувств, о котором и идет речь. Например, сейчас я могу быть расстроенным после неудачного разговора или ссоры. Если важнее всего представление о том, как должен «в идеале» состояться разговор или как «правильно» реагировать на подобные ситуации, я начну бороться с этими переживаниями. Например, убеждая себя: «Да ладно тебе из-за этого переживать, ты ж психолог». Или через самообвинение: «Где были твои глаза?! Профессионализм?! Мозги?!» Или через попытки задним числом все переиграть: «А вот если бы я сказал то-то… Надо было поступить вот так…» Или, наконец, ускорить переживание: «Ну все, пять минут порасстраивались, и хватит ныть». Все эти способы автоматически вызывают напряжение в теле и, как следствие, сдавливают дыхание.

А когда я принимаю то, что чувствую, и честно говорю себе: «Да, я расстроен. Да, мне грустно. Да, мне очень больно. Да, я обиделся (и плевать, что "это же мелочи" или "ты ж психолог"). Да, я до сих пор злюсь. Да, я не простил этого человека и спустя пять лет». Говорю – и разрешаю себе остаться с этим чувством, ощутить, как оно переливается, течет во мне…

В моменты сильной боли, когда меня отвергали близкие люди и я испытывал чувство огромной утраты или потери, я мог просто лечь на бок, обняв скомканное одеяло, и глубоко дышать, чувствуя, как пульсирует во мне боль, иногда заполняя все тело. Боль меняется, одно переживание перетекает в другое, и это могут быть стыд, вина, отвращение, отчаяние, ярость, горе – что угодно. Можно лежать почти весь день, дышать, слушать эти чувства и искать слова, которые могли бы их выразить, – что это за боль, о чем я страдаю, что я в себе обнаружил такое, с чем мне так трудно жить? Боль всегда ищет выхода, так ее легче пережить. Немая, невыразимая боль – самая тяжелая, невыносимая.

Когда боль вызвана сильным разочарованием в себе и утратой иллюзий (о том, что в чем-то более компетентен, чем в реальности; о том, что могу быть любим или признан каким-то человеком; или же при столкновении с тяжелыми последствиями наших ошибок для близких) – то единственный способ справиться со стыдом и отвращением – это, как ни удивительно, не отворачиваться от нее. Смотреть на себя, на то неприятное, что о себе узнал, на свои поступки и их последствия и дышать, дышать: «Да, и это тоже есть во мне». Не надо истязать себя, боль уже есть, ее много, она может пульсировать в груди и животе, иногда заливая все тело. Может появиться желание выпить водки, чтобы заглушить боль. Иногда все внутри застывает, и от этого становится даже легче, и можно заняться какими-то делами. Психика словно предлагает обезболивающее: ничего не чувствуешь – и ладно, зато живешь дальше.

И тогда боль может облечься в какие-то слова, найти выражение. Часто это происходит с помощью других людей. Слезы горя, рык ярости, крики злости и отчаяния, нежная жалость… Боль перестает разливаться бесформенным морем, она концентрируется, а потом постепенно стихает, сменяясь печалью – конечной станцией принятия. И тогда можно почувствовать, как расслабляется и дышит тело. Ощутить себя живым – дышащим, переживающим, откликающимся на вызовы и вопросы бушующей жизни. И принять ее.

ЗНАНИЕ О СЕБЕ САМОМ или о том, что за чувство испытываешь и зачем оно, помогает структурировать и осознавать собственное переживание.

ЗНАНИЕ ТОГО, ЗАЧЕМ НУЖНО ГОРЕ и каковы его стадии и длительность, помогает принять это горе и дать ему возможность «поработать» (да, горевание – это сложная работа). В прошлом за это отвечала традиция с ее поминками, памятными датами и сроками траура, а в настоящем, увы, для этого «нет времени» или недостаточно знаний.

Знание особенностей нарциссического стыда позволяет принять его как характерное проявление своих пока что автоматических реакций. Осознание себя как, например, человека, склонного к циклотимии (чередованию возбуждения и депрессии в рамках нормы), способствует более спокойному восприятию очередной смены настроения. Осознание особенностей собственного характера и того, что твоя реакция отчасти обусловлена не реальной ситуацией, а этим самым характером, часто снижает интенсивность переживаний. То есть не «Ситуация ужас-ужас-ужас», а «Я, в силу своего характера, ощущаю эту ситуацию как ужас-ужас-ужас… Нет, пожалуй, уже просто как ужас».

Знание о себе рождается из длительного наблюдения за собой, изучения своих особенностей, привычных способов реагирования на повторяющиеся ситуации: «В таких-то ситуациях я обычно автоматически реагирую вот так (например, склонен сразу же обижаться или думать, что меня игнорируют), а в таких-то – по-другому, но тоже стереотипно». Иногда такое наблюдение и накопление знаний о реальном себе осуществляется самостоятельно, иногда – с помощью психолога или психотерапевта, который со стороны может увидеть больше, чем вы сами.

Принятие своих переживаний позволяет нам совершить и еще одно очень важное действие: утешение.

Утешать и жалеть себя, сочувствовать, сопереживать себе мы можем, только если чувствуем боль и отзываемся на нее без осуждения. Но об этом мы подробнее поговорим в главе о несовершенстве.

Еще важно знать, что любое страдание конечно. Об этой простой истине мы склонны забывать, когда нам плохо. Но все проходит, и эмоциональная боль и страдание тоже. Исключения бывают (в ситуации с психологическими травмами вроде ПТСР), но даже в этих ситуациях боль не бесконечная, а эпизодическая, хоть и имеет тенденцию повторяться. Как бы ни было нам плохо, это проходит. Все эмоции, даже самые болезненные, имеют завершение, и если им не мешать, не останавливать их, они исчезают, и относительно быстро.

Я помню, как три года страдал от неразделенной любви, и освобождение от нее произошло после погружения в полное отчаяние, когда наступило осознание невозможности столь желанных отношений и это осознание уже не получалось заглушать надеждами и фантазиями. Хроническая боль от безответной любви, надолго сделавшая меня нечувствительным к вниманию других прекрасных девушек, перешла в острую, почти невыносимую, смешанную с отчаянием, но она схлынула, унося за собой тоску и открывая душу для новых отношений. Боль проходит, если позволить ей пройти.

Помогает структурировать свои переживания и рассказ о них – вслух или письменно. Рассказ о своей боли помогает ее ограничить, найти ей форму и образ. Поиск подходящих по смыслу слов, метафор, описывающих состояние, дает возможность сконцентрироваться на смысле этого состояния, вплести его в контекст собственной жизни.

«Мегаосознанность», «суперзрелость» и «полная взрослость» – это то, что многие люди хотели бы демонстрировать, но то, чего не будет никогда. Если кто-то постоянно приводит себя в пример как образец осознанности, взрослости и зрелости, я стараюсь быть с ним очень осторожным. Потому что сколько бы у вас ни было жизненного опыта, практики психотерапии или еще какой, направленной на расширение способности осознавать происходящее, вы все равно никогда не достигнете абсолютного видения сути вещей. Любого самого «психологически проработанного» человека может вынести куда-то в аффект, а в аффекте нет разницы между тем, кто много времени уделял осознанию своей психической жизни, и тем, кто этим не занимался, – физиология человека одинаковая у всех. Хорошая психотерапия может уменьшить количество поводов для аффектов, но не устранить эти поводы раз и навсегда.

Чему мы точно можем научиться со временем, пусть не без труда и не идеально, так это не застревать в аффекте. Это как с медитацией: ты сосредоточиваешься на дыхании, но рано или поздно обнаруживаешь, что мысли витают где-то далеко. Что тогда нужно сделать? Просто сконцентрироваться на дыхании. Без всех этих «блин, опять не получилось», «я никогда не научусь медитировать», «я неудачник» и т. д. Или с ними, но ненадолго – потом ты просто возвращаешься к дыханию.

Так и с психикой: когда тебя «занесло» куда-то потоком собственного бессознательного, ты обнаруживаешь себя там и потихоньку возвращаешься к себе, к своему дыханию. Без этого «я ничтожество», «все пропало», «мир рухнул». Или с ним, но ненадолго. Вот и вся разница.

Итак, переносимыми становятся переживания, которые осознаются нами как связанные с конкретным контекстом (внешней ситуацией и особенностями нашего характера), как ограниченные во времени и в пространстве (находящиеся в теле) и как обладающие смыслом.

Глава 4

Зачем нам осознание мира и его данностей?

Замечательный американский психолог и философ Уильям Джеймс в конце XIX века сформулировал концепцию потока сознания (сам термин он позаимствовал у Марселя Пруста). По мысли Джеймса, наше сознание – это поток переживаний, ассоциаций, мыслей, монологов, которые непрерывно текут в нашем мозге, как река, сталкиваясь, мешая друг другу или сплетаясь в причудливой связи. Бывает же, что вы начали говорить о чем-то одном, потом перескочили на второе, а через несколько минут говорите о том, что вообще никак не связано с первым.

Джеймс Джойс в своем причудливом романе «Улисс»[7] попытался описать подобный поток сознания, который проносится в голове одного человека на протяжении всего лишь одного дня. Надо сказать, чтение такого романа – непростое занятие. Нам и за своим-то потоком сознания следить бывает очень и очень сложно. В чем тогда смысл того, чтобы пытаться включить нашу способность к осознаванию? Неужели только в том, чтобы переживать столкновение с довольно-таки неприятными вызовами жизни и справляться с проблемами? Не только. Жизнь не сводится к боли и страданию, в ней есть нечто, даже в самые трудные моменты дающее нам силы продолжать существование и жаждать жить дальше. Об этом мы и поговорим.

Удивляясь этому миру

Одна из моих любимых фотографий в домашнем архиве была сделана прошлым летом, когда мы отдыхали на Японском море. На ней мой пятилетний сынишка Ярик внимательно и с восторгом рассматривает большого зеленого богомола, невесть откуда выбравшегося на крыльцо дома, в котором мы жили, и усевшегося на цветок. До этого Ярик видел только игрушечного богомола (у него целый ящик пластиковых насекомых), а вот теперь – смотри, живой, настоящий! С полчаса сын как завороженный смотрел на этого степенного господина цвета свежей весенней листвы, бегал к нам рассказать о том, как «он это… своими лапищами так вот двигает!» Богомол (самка, но это непринципиально) смотрел на все это невозмутимо, сохраняя достоинство истинного интеллигента-профессора, собравшегося читать лекцию. Ярик припадал к земле, просил меня фотографировать, и я все снимал и снимал, запечатлевая восторг маленького мальчика перед красотой этого мира, – до сих пор в памяти радостные возгласы сына и этот прекрасный вечер, теплый, наполненный запахами травы и пыли.

Быть живым и при этом осознавать собственную жизнь означает переживать еще и красоту того, что нас окружает. Николас Хамфри, психолог и профессор Лондонской школы экономики, размышляя о том, зачем нам сознание, предлагает очень интересное объяснение:

А что, если роль сознания заключается не в том, чтобы дать вам способность делать что-то, что иначе вы делать бы не смогли, а в том, чтобы побудить вас делать что-то, что иначе вы бы не делали: заставить вас интересоваться вещами, которые иначе вас совсем не интересовали бы, задумываться о вещах, о которых вы иначе совсем не думали бы, или ставить себе цели, которые иначе вы никогда бы не поставили?.. Я думаю, что естественная история служит доказательством того, что сознание – на нескольких уровнях – делает жизнь такой, чтобы ее стоило прожить. Наделенные сознанием существа получают удовольствие от собственного феноменального сознания. Они получают удовольствие от мира, в котором существуют вместе со своим феноменальным сознанием. Они получают удовольствие от самих себя как от обладателей сознания…[8]

Способность удивляться этому миру появляется уже у высокоразвитых животных. Тот же Хамфри приводит такие замечательные примеры:

Ученые наблюдали, как в исследовательском центре в Танзании самка шимпанзе раз за разом опускала пальцы в струящуюся воду и сидела, завороженная, по-видимому, причудливой игрой света, звука и осязания… Там же ученые наблюдали и более яркую, поистине байроновскую погоню за ощущениями – к примеру, шимпанзе мог выпрыгнуть во время грозы на открытое место, прыгать, топать и визжать под омывающими его потоками воды при свете вспышек молнии… Существо, которое испытывает удовольствие от существования, обзаведется «волей к существованию», а следовательно – по крайней мере, как мы можем судить из наблюдений за людьми – «волей к жизни»[9].

Ощущения

Дети обладают способностью всем своим существом впечатляться окружающим миром. Особенно если взрослые поддерживают их удивление и жадное любопытство. Помню, я в детстве мог битый час наблюдать за сложной жизнью муравьев в лесном муравейнике, бегать за лягушками, восклицать от восторга при виде бурундуков и белок. И в отличие от шимпанзе, мы можем не только восторгаться, но и интересоваться тем, как устроена жизнь этих животных. Мы их очеловечиваем, как я невольно наделил человеческими свойствами богомола. Именно эта способность всем впечатляться, интересоваться и даже очеловечивать окружающее делает этот мир для нас достаточно привлекательным местом, чтобы, несмотря ни на что, продолжать свою жизнь в нем. Это наполняет наше существование жизнью – простой, земной, полной ощущений, тем, что часто называют витальностью. Наполненность жизнью невозможна вне тела. Вне наших простых чувств. Ощущать собственное существование – одна из главных задач нашего сознания. А это возможно через очень простые вещи.

Запахи. Запах осенних листьев. Запах новой, только что купленной книги, который обещает новые впечатления. Летняя пыль, прибитая к земле начавшимся дождем. Воздух, пропахший озоном после грозы, или морозный запах, врывающийся в квартиру через открытую форточку. Аромат кофе на кухне в унылый промозглый осенний день, когда пробирает дрожь, от которой не спасает даже теплый плед. Запах кучи яблок, сваленных в помещении. Сырой запах подвала – он у меня ассоциируется с таинственным бабушкиным погребом, в котором было множество интересных вещей. Запах клея ПВА – сколько чудесных замков я с его помощью склеил! Легкий запах духов прошедшей мимо девушки. Соленый морской ветер с йодистым запахом водорослей. Запах дыма, костра и горящих смолистых дров. Да и самой смолы, выступившей на стволе пихты. Свежевыпеченного хлеба. Сырой земли, поднятой лопатой. Новеньких фломастеров в детстве, обещающих много-много радости. Свежескошенной травы.

Осязание. Лопающиеся под давлением пальцев целлофановые пузырьки. Твердые десны малютки-дочки, которая щекотно кусает ими мой нос или палец. Горячий песок на пляже, согревающий ноги. Маленькие, гладкие морские гальки на лице, теплые от солнца. Мягкое женское тело, которое можно сжать и ощутить его нежность и упругость. Гибкая кошка. Теплое одеяло в прохладной комнате после душа. Да и сам теплый душ осенью, когда нет отопления в доме. Прикосновение ладони к листве и траве. Ветер в волосах. Крохотная ладошка малютки, охватывающая указательный палец. Крутящиеся под ногами педали велосипеда. Пластилин в руках.

Звуки. Шелест очень тихого, ласкового прибоя на галечном берегу в почти полный штиль. Хруст снега под ногами. Голос дочери или жены, что-то напевающей в соседней комнате, когда ты занимаешься своими делами. Шум листьев под порывами ветра, умиротворяющий и напоминающий о вечности. Гул самолета, летящего где-то далеко в небе. Перестук колес в поезде. Чириканье воробьев в листве. Доносящееся ниоткуда «ку-ку» в тихом лесу. Любимая песня, звучащая там, где ты ее совсем не ожидал услышать. Потрескивание костра и бульканье воды в котелке. Рокот приближающейся грозы. Шуршание разворачиваемой упаковки, в которую завернут подарок. Шум машин, едущих по мокрой дороге. Голос диспетчера в аэропорту, объявляющий посадку на твой рейс.

Образы. Нежные желто-зеленые листья на мокром асфальте – и этот же асфальт в желтом свете ночных фонарей. Радуга после бурной грозы. Красивая девушка, улыбнувшаяся мне. Капли воды на лепестках и листьях розы или на тенте палатки. Сияние отдельных звезд и едва заметная дымка Млечного Пути в ночном небе. Блестящие льдинки-искорки в морозный солнечный день. Глубокое осеннее небо и рассеянный в дымке прозрачный свет. Яркое красное пальто среди серо-черных силуэтов. Сумрак в тени грозовых туч. Зеленые, только что распустившиеся листья, подсвеченные солнечными лучами. Оранжевые грибы на коричневом дереве. Новогодние игрушки в коробке. Огни ночного города.

Вкус. Сера с головки спички. Сладкий персик с нежной мякотью. Хвоя и смола, пахучая и липкая. Кедровые орешки. Дождевая вода, которую собрали в кружку, подставленную под струю, льющуюся с тента. Чай из шиповника, заваренный в походном котелке. Последняя конфета в долгом походе. Ледяная сосулька. Металлическая решетка на морозе. Вкус простого карандаша, кончик которого мусолишь над начатым рисунком.

Эти и многие другие простые ощущения – основа, базис моей жизни. Если я вдруг когда-то утрачу к ним вкус, лишусь возможности радоваться жизни (как ей могут радоваться и животные в примерах Николаса Хамфри), то лишится смысла все то, что «надстроено» над ними, – цели, ценности, стремления. Поэтому я стараюсь находить время на пару секунд приостановить свой жизненный бег и увидеть, услышать, попробовать, ощутить – вдохнуть жизнь. Без этого ею не наполнишься.

Отдельная и особенная часть жизни – сон и сновидения. О них часто забывают, так как нередко в повседневной суете для людей сон – какая-то лишняя, мешающая деталь. Конечно же, это не так. Да, это странная, относительно малоизученная и не совсем пока понятная область нашей физической и психической жизни. Но во сне мы проводим до трети жизни, а сам сон и сновидения подвержены влиянию того, что с нами происходит в жизни, и наоборот – влияют на качество бодрствования. В снах наш мозг не только перерабатывает ощущения – мы умудряемся почти как наяву обретать новый опыт, которого у нас в обычной жизни не было и быть не может (например, летать, погружаться на дно океана без каких-либо приспособлений, путешествовать к звездам).

В раннем подростковом возрасте я нередко убегал наряду с чтением от не самой приятной действительности именно в сны, причем научился даже заказывать себе сновидения («пусть мне приснится то-то и то-то»), и какое-то время у меня были даже осознанные сновидения – это такое состояние, когда ты осознаешь, что спишь, но не просыпаешься и можешь управлять собственными действиями. В общем, была богатая ночная жизнь, и именно после ярких снов я часто просыпался свежим и отдохнувшим.

По мере того, как я включался во взрослую жизнь со всеми ее заботами, сны постепенно отходили на задний план, а с момента, как родилась моя старшая дочь, они внезапно исчезли – точнее, я перестал их запоминать. От буйного мира фантазии, в который я каждый вечер с удовольствием погружался, осталась лишь бледная тень, изредка напоминающая о себе какой-то яркой вспышкой. И дело не только во взрослении.

Бывает, что так много работаешь, отдаешь, но так мало по-настоящему берешь от мира впечатлений и ощущений (короче, ведешь обычную рутинную жизнь), что психика буквально обедняется образами. И становится «не о чем спать». То есть ложишься, ворочаешься и даже вроде засыпаешь, но сон неглубокий, легко просыпаешься, потом тяжело засыпаешь вновь (если вообще удается). И главное, с трудом переключаешься со злободневных вопросов на мир грез и фантазий.

Можно сказать, что в тебе много тревоги. А можно зайти с другой стороны: психика обеднела. В последние годы я мало читал литературу, не связанную с работой, не соприкасался с другими видами искусства – музыкой, театром, выставками, красивой архитектурой, природой, «сложным» кино, которое порождает более разнообразные эмоции, чем просто «вау» от спецэффектов, и не занимался собственным творчеством. То есть мало делал того, что лично меня может наполнить впечатлениями, любопытством, трепетом, восторженным замиранием, фантазиями, мечтами, предвкушением, побуждая к жизни. Я все больше пассивно отлеживался или делал то, что позволяло скорее забыться, чем переключиться. В результате психике неоткуда стало брать «топливо» для мира грез.

С обеднением психической жизни сны сначала стали плоскими, а потом и вовсе редкими и бледными (если вообще запоминаются).

Ловили себя когда-нибудь на таком «обеднении» души? Вроде есть и силы, и эмоции, все на месте, а образов и фантазий очень мало, потому что повторяется «день сурка», сплошная рутина и быт. И никак не переключиться со всего этого на тот мир фантазий, теней и образов, который и составляет в большой степени наш внутренний мир и психическую деятельность…

С таким обеднением приходит и плохой сон. Я проверял, кстати. Как только начинаешь на ночь читать фантастику или любую другую художественную литературу, сон становится намного глубже. Топливо появилось… Оказывается, на старом багаже хорошо не поспишь.

Учиться жить означает не только учиться встречаться с болью. Это также обретение способности радоваться и наслаждаться жизнью и ее дарами, несмотря на то, что все в нашей жизни временно и несовершенно. А может, именно ограничения и придают остроту и свежесть тем мгновениям, когда мы замедляем бег и осознаём собственное существование. Тогда и умирать, когда жизнь подойдет к завершению, будет не так горько, потому что мы – жили, наполнялись без остатка впечатлениями нашей жизни во всем их спектре.

Резюме

Давайте подытожим основные мысли об экзистенциальных данностях и осознанности, чтобы можно было вновь пробежаться взглядом и что-то для себя отметить. Итак:

1. Экзистенциальные данности – это неотъемлемые особенности (правила, законы – как угодно) нашего существования в мире, с которыми мы имеем дело вне зависимости от того, хотим этого или нет.

2. Данностей (они же вызовы) выделяют пять:

● временность/конечность (иногда просто смерть);

● несовершенство;

● одиночество;

● свобода (плюс ответственность);

● смысл.

3. Есть два способа ответа на вызовы жизни:

● встреча (принятие всех переживаний, возникающих при осознании данностей);

● избегание.

4. Избегать встречи с экзистенциальными данностями побуждает эмоциональная боль: тяжелые переживания, возникающие при угрозе или при прямом разрыве значимых эмоциональных связей с кем-либо или чем-либо (с людьми, местами, привычками, вещами) или же как реакция на неудовлетворение базовых потребностей человека. Но в конечном итоге боль неизбежна.

5. Длительное избегание экзистенциальных вызовов приводит к возрастанию тревоги.

6. Экзистенциальное (наблюдающее) «я» – способность человека наблюдать за своими переживаниями, не прерывая их и не подменяя рациональными размышлениями.

7. «Самокопание» – подмена осознанного наблюдения (рефлексии) рационализацией. Особенности:

● концентрация на прошлом («почему»);

● перескакивание с темы на тему, расфокусировка внимания;

● чередование самообвинения и самооправдания;

● сравнение себя с другими людьми;

● основная задача – снизить эмоциональное напряжение через поиск эффективного способа избежать повторения ситуации.

8. Энергия жизни (витальность) находится между различными полюсами человеческой жизни: доминирование – подчинение, брать – давать, принятие – отвержение, идентификация – отчуждение, уверенность – сомнение, сила – слабость, безопасность – уязвимость и т. д. Отрицание или подавление одного из полюсов приводит к снижению витальности.

9. Эмоциональная боль становится непереносимой, если:

● теряется контекст происходящего;

● нет ресурсов для совладания с ситуацией;

● нет временно́й перспективы (кажется, что боль будет бесконечной);

● к эмоциональной боли добавляется страдание.

10. Страдание – негативная или избегающая реакция на собственную эмоциональную боль, отказ себе в сочувствии и сопереживании.

11. Эмоциональная боль становится терпимой при:

● обретении контекста происходящего (что само вызывает боль);

● распознавании и принятии собственных чувств, из которых состоит боль;

● осознании конечности любой эмоциональной боли.

Часть II. Временность и конечность всего

В конце 1980-х годов я со своими родителями оказался в Самарканде. Не помню, зачем именно мы туда приехали, но величественная площадь Регистан, красочные мечети, мавзолей Тимура Гур-Эмир произвели на меня впечатление, хотя я понятия не имел, кто этот Тимур. Но настоящее потрясение меня ждало чуть позже, когда мы выехали за пределы современной части города. Перед моим взором предстали руины древнего Самарканда – огромное пространство, заполненное остатками крепостных стен, домов, колодцев… Время сточило и почти стерло с лица земли глинобитные дома, однако структура города прослеживалась довольно четко.

Я как зачарованный ходил вдоль этих желто-пепельных руин (забираться внутрь мне не разрешали), рассматривал лежащие на краях раскопов кучки битой керамики (да, я стащил пару кусочков, и они до сих пор лежат где-то на антресолях). Воображение рисовало живой, полный движения и людей город с его запахами, голосами, красками… И тут мимо прошло стадо овец с пастухом, и это тоже врезалось в мою память: там, где когда-то ключом била жизнь, теперь – тишина, которая нарушается только блеяньем овец в пыльном и жарком воздухе.

По стечению обстоятельств я в тот же год с еще свежими воспоминаниями впервые прочитал стихотворение, которое стало одним из самых любимых, как нельзя лучше передающее мой трепет перед ощущением временности всего, что есть в нашем мире. Это «Озимандия» Шелли. Возможно, вы его тоже знаете.

Я встретил путника; он шел из стран далеких

И мне сказал: вдали, где вечность сторожит

Пустыни тишину, среди песков глубоких

Обломок статуи распавшейся лежит.

Из полустертых черт сквозит надменный пламень,

Желанье заставлять весь мир себе служить;

Ваятель опытный вложил в бездушный камень

Те страсти, что могли столетья пережить.

И сохранил слова обломок изваянья: –

«Я – Озимандия, я – мощный царь царей!

Взгляните на мои великие деянья,

Владыки всех времен, всех стран и всех морей!»

Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…

Пустыня мёртвая… И небеса над ней…[10]

А я ведь только вернулся из пустыни мертвой с голубыми небесами над ней! С тех пор это ощущение, что все в нашем человеческом мире преходяще, что рано или поздно на места великой славы приходит пустыня и забвение, всегда со мной. Иногда оно уходит на задний план, иногда охватывает до трепета, но не покидает никогда.

Глава 1

Кораблик

Однажды в декабре 2013 года раздался телефонный звонок. Женский голос спросил, могу ли я как психолог встретиться с тяжело больным человеком. Четвертая стадия рака, врачи отказались лечить, но «мы продолжаем бороться». В голосе огромная тревога, напряжение, усталость, тоска. Я попросил, чтобы сам больной позвонил мне, если он в состоянии. Он позвонил. Олег Александрович (назову его так) подтвердил свое желание встретиться со мною, вот только сам он ко мне приехать не может. Я соглашаюсь приехать – познакомиться и узнать, чего хочет от психолога человек в такой сложной ситуации (сам я вообще не имел представления, чем могу помочь).

Приехал утром. Олег Александрович, мужчина 58 лет, лежал в своей постели. Кожа бледная, почти белесая, волос нет – последствия химиотерапии, глаза запавшие. Большую и страшную опухоль, видную невооруженным глазом, он неловко, но очень трогательно прикрывал воротом рубашки или рукой. Рядом на столе – баночки с лекарствами, в основном болеутоляющее.

Я присел на стул, осознавая какую-то свою неуместность. Что я могу сделать здесь, у кровати тающего человека? Даже не тающего, а сгорающего – жена показала его фотографию, сделанную менее чем за год до нашей встречи, и человека на ней было совершенно не узнать: подтянутый, крепкий, энергичный мужчина, уверенно глядящий куда-то выше камеры.

Олег Александрович хриплым голосом стал очень неспешно и обстоятельно рассказывать о том, что с ним происходит. О своей болезни, внезапно обнаружившейся в ходе банального обследования. О недоверии к «совковой медицине». О четырех сеансах химиотерапии, которые не помогли – опухоль продолжала упорно расти. О том, как врачи-онкологи в России отказались от него, прямо заявляя: вы умрете. О том, что какая-то «врачиха», сидя за своим большим столом и даже не глядя на него, заявила, что «есть положение, согласно которому больным на четвертой стадии рака лечение не полагается».

Иди и умирай – таков был вердикт врачей, с которым он не мог смириться. Он обратился к другим специалистам, связался с китайскими онкологами и снова лечился, несколько раз летал в Китай. Олег Александрович, прикасаясь к опухоли, произнес: «Однако китайские врачи уже не торопятся мне что-то конкретное говорить… В конце декабря я с ними свяжусь». В этом «уже не торопятся» было столько отчаяния и ужаса, что я на миг отвернулся – на глазах выступили слезы.

Но было ощущение, что этот ужас чувствовал только я. Олег Александрович рассказывал обо всем ровным спокойным голосом, как будто не его жизнь стояла на кону. Он ни разу не упомянул свои чувства и переживания – только излагал факты. Я удивлялся его спокойствию и думал: «Зачем я здесь, зачем он меня позвал, если его отчаяние так глубоко спрятано в душе?»

Я спросил его, боится ли он смерти. «Нет. Я не собираюсь сдаваться, я ищу новые пути лечения… – с неожиданной энергией сказал Олег Александрович (а мой взгляд был прикован к огромной, почти с кулак, опухоли). – Вот только боли много… Я в последнее время увлекся даосизмом… А вы не могли бы подсказать какие-то способы, психологические, как уменьшать боль? Слышал, что такие бывают».

В этот момент меня охватило бессилие, я даже пожалел, что вообще приехал. Я бы и рад что-то подсказать, да не знаю таких способов. То, что пишут в статьях про плацебо и его эффективность при обезболивании, в данном случае вряд ли поможет. Да и нет у меня ощущения, что «психическое обезболивание» – это то, чего Олег Александрович от меня хочет. Честно говорю, что не знаю подобных способов борьбы с болью, и уже внутренне готов к тому, что после этого ответа со мной распрощаются.

К моему удивлению, лежащий на кровати бледный, выглядевший очень старым человек как-то облегченно вздыхает – он расслабился. Оказалось, у него уже была «психологиня», которая насоветовала книжек, мантр, аутотренингов, прочитала целую лекцию про веру в себя и т. п. Лицо Олега Александровича, когда он об этом рассказывал, на миг исказилось, и в этой гримасе очень ясно угадывалась злость. Ему совершенно точно были нужны не лекции, тем более бо́льшую часть того, что ему рассказали, он и так уже знал или изучил, пока искал способ уменьшить физическую боль. А эмоциональную боль он спрятал очень глубоко.

Что я мог сделать? Снова накатило ощущение собственной неуместности. Тем более что Олег Александрович в ходе своего рассказа о болезни несколько раз говорил: «Вы не знаете меня, я не знаю вас…» Это было как присказка. А может, за этим скрывается «я хочу узнать вас и чтобы вы узнали меня»? Все, что мне остается в отведенное время, – просто быть рядом, говорить о его чувствах и переживаниях, которые явно клокочут у него в груди, но не находят выхода, и о своих тоже. В конце концов, жизнь – это не череда фактов, это то, что мы переживаем, и этот истощенный человек пока еще жив и хочет жить. И я предлагаю, чтобы он рассказал о своей жизни.

Первая же возникшая тема – одиночество. Друзья «интеллигентно свалили» – кому хочется смотреть на умирающего и вспоминать о собственной смертности? Правда, двое-трое остались – и лицо Олега Александровича, когда он говорит о них, озаряется чудесной теплой улыбкой. Но все же общение сейчас только через телефон. Дети тоже поддерживают, не бросают, но они уже давно не в Хабаровске, раскидало их по всему миру. А жена безмерно устала от страха и тревоги, чередования надежды и отчаяния. Она иногда обеспокоенно заглядывает в комнату или заходит как бы по делам, бросая быстрые взгляды на нас. Мне кажется, она боится, что от разговора мужу станет хуже. Я тоже этого боюсь.

«Врачи оставили один на один с болезнью», – все явственнее звучит обида и злость. «Ты хотя бы с уважением, вниманием отнесись к человеку!» – обращается Олег Александрович к воображаемому врачу и с раздражением машет высохшей рукой. «Вы злитесь на них?» – спрашиваю я, и он кивает головой. Энергии в нем становится все больше, Олег Александрович оживает на глазах по мере того, как в его речи звучит то отчаяние, то гнев и злость, то грусть одиночества. Вот только где-то на заднем плане маячит во тьме страх смерти – отгоняемый надеждой, он не прорывается в сознание.

В какой-то момент Олег Александрович, явно напитавшись эмоциональной энергией, поднимается с кровати, неуверенным шагом подходит к письменному столу и берет с него внушительного размера корпус деревянного парусника. «Вот, собираю… Есть много деталей… А когда склею из дерева корпус, надо будет его обшить вот этими плашечками», – глаза Олега Александровича загораются, он с любовью держит макет в руках. «Мечта детства – большой парусник», – на несколько секунд в глазах умирающего от рака человека промелькнул пацан, который гоняет по пруду деревяшки, воображая себя адмиралом пиратской эскадры… Я с уважением смотрю на этого высокого худого человека, а он, поглаживая корабль, добавляет: «Когда совсем хреново становится, сажусь собирать. Еще много нужно сделать: мачты, паруса, орудия установить, шпангоуты…» – все эти детали аккуратно сложены рядом. Парусник – символ надежды в погоне за ускользающим светом жизни.

Я просто был рядом. Прислушивался к своим и его чувствам, и в какой-то момент разговор стал другим… Я уже видел не больного преждевременно состарившегося человека, передо мной проходила вереница образов – от маленького мальчика до уверенного в себе отца и деда. Олег Александрович отказывался признавать реальность смерти: у него еще есть дела в этой жизни, и завершать ее он не намерен. А приставать к нему со словами «Но вы же умираете!» мне казалось крайне неуместным, да и не мое дело выносить такие вердикты. «Мне так хочется поговорить с кем-то о буддизме и о даосизме, а не с кем…» – и я ловлю себя на том, что мне интересно поговорить о них с этим человеком, в перерывах между приемом болеутоляющих строящим парусник. Тем более что я разбираюсь в теме.

Время заканчивается (на самом деле давно закончилось, но я сознательно задержался, благо мог это себе позволить), и на лице Олега Александровича появляется досада: «Я бы очень хотел поговорить с вами еще. Как вы понимаете, я никуда не денусь, я не занят, так что в любое время…» У меня есть время, я могу зайти в четверг на следующей неделе, но есть ли оно у Олега Александровича? «Нормально, я дождусь…»

Он даже снова встал с кровати и дошел до прихожей, чтобы проводить меня. Крепко пожал руку, глядя мне в глаза. Трудно сказать, что было в этих глазах, – надежда, отчаяние? А может, радость… Я уходил с ощущением большой печали и переполненный чувствами. Я не делал ничего особенного, но оказывается, в нашем мире провести час с другим человеком, полностью уделяя друг другу внимание и проявляя подлинный взаимный интерес, часто огромная роскошь. И кажется, большего и не надо: просто быть рядом с человеком, отзываться на его чувства, делиться своими, постепенно, шаг за шагом, переходя ко все более глубоким переживаниям. Жизнь – это процесс переживания, а не факты биографии. Почему бы не попробовать максимально полно прожить оставшееся время?

Меня постоянно преследовала мысль, все ли я сделал. Казалось, что я должен был сделать что-то большее (человек умирает, времени совсем мало, а ты говорил с ним о кораблике?!). В среду, накануне запланированного второго визита, позвонила его жена и, сдерживая слезы, сказала, что завтра, видимо, встретиться не получится. «Ему очень плохо, язык отказывает. Боюсь, он не контактен сейчас. А он очень ждал этой встречи… Если ему станет лучше (голос запнулся), то я позвоню».

Она не позвонила. Через несколько недель я не выдержал и сам набрал номер. Да, Олег Александрович умер вскоре после Нового года. А мне осталась память о нем и те полтора часа жизни, которыми он со мной поделился.

Коллеги, которым я потом рассказал эту историю, обеспокоенно заметили, что я как-то безучастно о ней говорю. Обычно эмоциональный, на этот раз я был скуп на чувства и переживания. И правда, я пережил множество чувств, в том числе и страх собственной смерти, и щемящую горечь оттого, что умер Олег Александрович, и сопереживание его жене, которая так трогательно беспокоилась о муже, и еще острое ощущение хрупкости человеческой жизни. Мне требовалось время, чтобы дать выход этим чувствам. Благо оно у меня было.

А вот с отцом у меня не получилось поговорить по душам, выяснить, что для него важно в жизни. Мне было тринадцать, когда ему поставили диагноз «лейкоз», и это был трудный период в наших с ним и без того непростых отношениях. Поэтому мы оба не нашли нужных слов, даже когда я навестил его в больнице в последний раз. Так, разговор ни о чем… Он выглядел неплохо и проводил меня до дверей больницы. Я обычно не оборачиваюсь, уходя, но тут обернулся и посмотрел на него, и таким, стоящим у входа в больницу, он навсегда остался моей памяти. Папа, смотрящий мне вслед…

Это был последний раз, когда я видел его живым. И уже после его смерти я в свои четырнадцать не очень-то понимал, что мне делать с застрявшим в груди горем, не находившим выхода. Много лет оно было спрятано глубоко-глубоко. Только спустя много лет я, придя на отцовскую могилу, обстоятельно и медленно рассказал ему о своих чувствах, о сожалении, что так и не узнал его по-настоящему. Он был закрытым человеком, и я практически ничего не знал о его детских мечтах и взрослых планах на жизнь. Сейчас, когда я пишу эту книгу, мне сорок три, я почти догнал тебя, папа, в твои вечные сорок пять. И что-то уже про тебя, как мне кажется, понимаю.

Глава 2

Все проходит, и твоя жизнь тоже

«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: "смотри, вот это новое"; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после»[11].

Утраты

С собственной смертностью я, как и все люди, нахожусь не в самых простых отношениях и, несмотря на завет древних римлян «помни о смерти», охвачен повседневной суетой. Смерть – первая и самая страшная экзистенциальная данность. Именно так ее обозначают некоторые философы-экзистенциалисты, но мне кажется, что это все-таки упрощение того вызова, с которым мы сталкиваемся. Я предпочитаю несколько иную формулировку (пусть это и может выглядеть самонадеянно – поправлять великих мыслителей): мы имеем дело не только со смертью как таковой, но и с тем, что абсолютно все в этом мире имеет границу своего существования. Все имеет начало (даже Вселенная) – и все когда-то закончится.

Физики говорят об энтропии Вселенной – распаде, разрушении всего под воздействием времени. Энтропии, кстати, отчаянно противостоит именно жизнь как удивительная способность материи не только не распадаться на элементарные частицы, но и образовывать новые сложные структуры и организмы. Однако в конце концов энтропия возьмет вверх – по крайней мере, так считают многие физики. То есть дело не только в смерти, но и во временности всего, что есть в нашей жизни и вне ее.

Но какой тогда смысл еще раз говорить о смерти или о том, что все имеет свое завершение? Наверное, он как раз в том, что мы изощренно ищем разные способы избежать осознавания этого нехитрого факта – не на интеллектуальном, а на эмоциональном уровне. И время от времени мне, как и всем людям, необходимо напоминание об этом. В противном случае ощущение того, что живешь вечно, играет с тобой злую шутку, побуждая постоянно откладывать на потом то, что надо сделать сейчас. Острота момента, способность прочувствовать течение жизни при этом блекнут. Как будто можно будет повторить тот момент, отложенный «на потом».

На бытовом, а не философском или физическом уровне речь идет о том, что рано или поздно мы теряем все, к чему привязаны, – от каких-то любимых вещей до близких нам людей и животных. Предметы одежды, заношенные до дыр, игрушки, с которыми много раз засыпали в обнимку, защищаясь от ужасов ночи, книжный томик любимого автора с пометками и пятнами от чая или с засохшим листиком между страничек. Любимый дачный домик, в котором прошли самые яркие дни детства, или двор, где была такая дружная компания. Берег моря, у которого много лет мы отдыхаем с семьей, – там уже каждый камешек как родной. Теплые, морщинистые бабушкины руки, их запах, отдающий корицей от печенек. Домашние животные – неуклюжие щенки и котята, у которых на полу разъезжаются лапы (они как никто другой демонстрируют нам скоротечность жизни, год за годом превращаясь в почтенных седых «дам» и «джентльменов», чтобы в один далеко не прекрасный день умереть). Бесконечно печально осознавать, что всему когда-то приходит конец.

Вещи и воспоминания связывают нас с контекстом жизни. Вот на одной из старых фотографий я в любимой бежевой футболке, которой не было сноса десять лет. Куплена она была еще на китайском рынке в середине 1990-х – помню даже, что было несколько таких же, но других расцветок, но я не стал долго выбирать – все равно быстро полиняют. Да и продавщица уж слишком нахваливала ее, шутя, что будь она моложе, за такого красавца в этой футболке вышла бы замуж…

Футболка неожиданно прослужила больше десяти лет и в конце концов просто протерлась в нескольких местах. На эмоциональном уровне она – один из тех предметов, которые служат «мостиком в прошлое», помогая воскресить в сознании былые голоса, запахи, любимые места, памятные события и чувства. Ведь тоскую я не по самой футболке как таковой, а по тем годам, по ушедшей навсегда юности.

Мы теряем не только вещи, любимых людей и животных, но и время. Одно из самых нелюбимых моих переживаний – ощущение бестолково проведенного дня, когда утром было множество планов и идей, а вечером осознаёшь, что ничего не сделано; весь день ты просто бессмысленно смотрел в монитор и скроллил ленты соцсетей или же бесценное время поглотили обычные мелкие заботы. И на себя его не осталось.

Еще один вид утрат – утерянные возможности и шансы. Об одних утраченных альтернативах мы не жалеем, потеря других может вызывать сильное сожаление, вплоть до болезненных ощущений. Если бы я тогда сказал другие слова… Если бы я действовал по-другому… Если бы я решился…

И наконец, особым видом утрат являются иллюзии, в том числе относительно самих себя. В ходе личностных кризисов мы узнаем о себе много нового и странного, а с какими-то представлениями приходится проститься навсегда. И это встречает такое же наше сопротивление, как и другие утраты.

Поэтому первый экзистенциальный вызов я называю вызовом временности/конечности: все временно в нашем мире, включая нас самих, и смерть – самое концентрированное и страшное, но не единственное проявление этого вызова.

Разные грани временности очень красиво и точно подчеркиваются ее синонимами: бренность, быстротечность, зыбкость, изменчивость, мимолетность, непостоянство, неустойчивость, переменчивость, превратность, текучесть, тленность и эфемерность.

Уже просто перечисляя их, ощущаю печаль, а если чуть сильнее прислушаться к себе, еще и тревогу. Ведь мир оказывается таким зыбким, не имеющим жесткой и неподвижной опоры. Жизнь превращается в некий серфинг, когда ты скользишь по гребню волны и все, что тебе остается, – держать баланс на доске, пока волна не разбилась о берег, – а это рано или поздно произойдет.

Есть еще один аспект временности, о котором вспоминают не так часто, но который фоном постоянно присутствует в нашей жизни: «срок годности» имеют не только вещи, но и наши планы и мечты. Об этом часто говорят «а часики-то тикают». Ограничен возраст, в котором женщина может стать матерью. Есть свой «срок годности» у некоторых наших планов и чаяний. Сезоны задают свой ритм жизни: что-то можно не успеть сделать зимой, что-то – летом. Или долгое время стремишься к какой-то цели, а потом, почти на финише, вдруг ощущаешь: все, перегорел. И время сексуальной активности человека тоже имеет свои фазы, и она не бесконечна.

Вызов временности звучит так: мы постоянно что-то теряем и будем терять в силу вселенской энтропии и неумолимого бега времени. Все проходит, все имеет срок существования и рано или поздно закончится – включая твою собственную жизнь. Что будем делать с осознанием этого?

Вглядываясь в смерть

Эмоциональные реакции людей на подобный вызов, как правило, сводятся к одному из трех вариантов. Один – обращение в сторону горя и всех его производных (грусть, печаль, огорчение, скорбь). С помощью горя мы принимаем утрату и отпускаем ее. Второй – в сторону гнева как выражения протеста против утраты (и производных от него: злости, возмущения, обиды). При этом гнев может быть направлен как на обстоятельства, которые привели к утрате, так и на человека, который допустил утрату. В ряде случаев гнев превращается в чувство вины за то, что не уберег, не предусмотрел, не спас. Третий вариант – забыть, сделать вид, что никакого вызова нет, нам померещилось и жить мы будем вечно.

Неслучайно одна из центральных тем древнейшей из всех дошедших до нас поэм, корни которой уходят в III тысячелетие до нашей эры, «Эпос о Гильгамеше», она же «О все видавшем», – поиск бессмертия. Гильгамеш, царь Урука, потерял своего друга Энкиду, павшего жертвой гнева богов. В этот миг Гильгамеш осознает собственную смертность и в ужасе бросается на поиски Утнапиштима – единственного человека, получившего из рук богов бессмертие.

Гильгамеш об Энкиду, своем друге,

Горько плачет и бежит в пустыню:

«И я не так ли умру, как Энкиду?

Тоска в утробу мою проникла,

Смерти страшусь и бегу в пустыню»[12].

Поиски не увенчались успехом: даже найдя цветок бессмертия, Гильгамеш не сумел им воспользоваться. Решив искупаться в реке, он оставил цветок на берегу, и в этот момент цветок съел змей, который тут же научился сбрасывать кожу и обновляться. А Гильгамешу оставалось только уповать на то, что память людей о нем и о его делах переживет тысячелетия. Хоть в этом ему повезло: благодаря археологам имя этого царя Урука возродилось из небытия в XIX веке, как и произведение о нем.

Дети, впервые осознавшие смертность своих близких (а она переживается именно как страх утраты), горюют или протестуют, начиная свой поиск «противоядия» от смерти – что можно сделать, чтобы родители не умерли? Годам к четырем-пяти большинство уже не только знает о смерти (хотя бы из сказок), но и понимает, что она тесно вплетена в их собственную жизнь. И пугают недетскими вопросами о смерти, своей и близких, заставляя думать родителей, что с их детьми что-то «не так». Да все «так» – эти вопросы естественны и неизбежны.

Моя младшая дочка Анютка в пятилетнем возрасте сильно переживала о смерти, как и ее старшая сестра несколькими годами ранее. Иногда она плакала перед сном: «Мама, я не хочу, чтобы ты была старенькой… Я хочу, чтобы ты всегда была молодой!» Для Анютки «стать старенькой» – это приблизиться к смерти, ведь именно старенькие люди умирают. «Папа, а ты еще не старый?» – с надеждой глядя на меня своими большими глазами, спрашивала доча. «Конечно, я еще совсем молодой, – утешал я ее, а в ответ слышал новый вопрос: – А ты никогда не постареешь?»

Анютка не думала о своей смерти – по крайней мере, я не слышал этого от нее. Для пятилетней девочки смерть – это когда рядом не будет родителей и она останется одна. Расставание – вот что сейчас для нее самое страшное в смерти. Она задавала вопросы маме:

– У меня что, будет другая мама, когда ты умрешь? Я не хочу, чтобы у меня была другая мама… А что такое смерть, как это, когда люди умирают?

– Это похоже на сон, только навсегда.

– И вы никогда-никогда не проснетесь?

Опять это берущее за душу «вы»… Однажды жена рассказала о таком разговоре с ней:

– Мама, я буду скучать по тебе, когда ты умрешь.

– Я по тебе тоже.

– Мама, а как сделать, чтобы ты никогда не умерла?

– Никак, все когда-нибудь умирают.

– Я знаю! Дед Мороз!

– Что «Дед Мороз»?

– Надо загадать Деду Морозу, чтобы ты никогда не старела! На следующий Новый год! Мама, в Новый год ведь все желания сбываются?

Как деятельный и активный ребенок, Анютка начала искать способы взять смерть под контроль. Деда Мороза мало. Тем же летом во время отдыха на море Анютка разразилась часовой речью – лекцией о здоровом образе жизни: «Так, папа и мама, слушайте меня внимательно! Конфетки больше есть нельзя, от них болеют! И пиво больше никогда, никакого пива и алкоголя! (В этот момент позвонила бабушка из Хабаровска, и Аня первым делом заявила ей, что запретила родителям пить. Что подумала по поводу нашего отдыха бабушка – неизвестно.) Газировку нельзя, только воду и чай! И тортики тоже нельзя! Я сама есть конфетки не буду, и Марина не будет! (Восьмилетняя старшая сестра протестующе завопила.) Нет, я серьезно говорю, не смейтесь! Я буду вашим доктором, вы будете здоровыми и молодыми!»

Целый час длилась речь, в которой пятилетняя кроха рассуждала о том, как быть здоровым и не болеть. Анютка была совершенно серьезна и очень обижалась, когда мы улыбались. Но мысль о том, что когда-нибудь она и ее сестра все-таки останутся одни, без нас, стирает улыбку. Грустная и страшная мысль. Но сейчас они уже большие, и меня утешает мысль, что они без нас не пропадут.

Когда маленькие философы думают о смерти, это нормально. Старые сказки, в которых кто-то кого-то постоянно убивает, режет или съедает, тоже нормальные. Дети живут вовсе не в пряничных домиках, они видят и чувствуют значительно больше, чем взрослым хочется думать. И многие экзистенциальные данности жизни они переживают сильнее нас – хотя бы потому, что еще не научились их игнорировать. Попытки же запретить детям думать о «таких вещах» (из суеверного страха или из опасения, что они впадут в депрессию) выдают только родительский ужас перед смертью и, как и все подобные запреты, только усиливают детский страх и тревогу: что же такое невероятно ужасное прячется там, если даже родители боятся этой темы и избегают ее?

Снижению страха способствуют именно разговоры о смерти и спокойный тон родителей, который показывает: это нормальное явление, часть процесса жизни. Да, дети будут грустить, но разве можно их полностью уберечь от непреложного и вездесущего закона жизни? Они все равно встречаются со смертью – может, когда умирает бабушка или дедушка, любимое домашнее животное, или в сказках – в них часто кто-то кого-то убивает или угрожает смертью. Все это – естественно. Именно запреты родителей и их страх смерти могут сильно напугать детей. Не избегая этой темы, мы снимаем с нее мрачный покров таинственности и учим детей грустить об утратах. Пусть они это делают не в одиночестве. Со временем защитные механизмы нашей психики вроде ощущения себя бессмертным надолго отодвинут вопрос о смерти в сторону – это тоже естественное явление. Всему свое время.

– Папа, а что бывает после смерти? – это спросила уже старшая, Маринка, когда ей было шесть лет.

– Не знаю, – рассказывать истории про небеса не хотелось, поэтому я сказал что-то нейтральное.

– А мне говорили, что люди попадают на небо и оттуда смотрят на нас.

– Может, и так…

Мне тогда было сложно рассказать дочке, что́ я на самом деле думаю о смерти и о том, что происходит после нее с телом и сознанием. В этом плане мне, атеисту, намного сложнее, чем верующему человеку – он с чистой совестью в соответствии со своей верой может сказать, что сознание не исчезает после физической смерти, а просто обретает новую форму существования. И что мама и папа всегда будут смотреть с неба на своих детей и радоваться им. А так вот в лоб сказать, что ничего не будет и утешения нет, мне было страшно – мало ли как отреагирует ребенок. Но для детей можно найти и другие, более щадящие объяснения. Например, сейчас я рассказал бы Марине о том, что смерть – это возвращение тела в бесконечный круговорот атомов в природе, и люди растворяются в мире, превращаясь в его частичку. Тоже красиво, и главное – для меня это правда.

Но вернемся к нашим ответам на вызов конечности/временности. Итак, люди реагируют на него либо полным избеганием и вытеснением его из сознания (стратегия отрицания или беспечности), либо достаточно сильными эмоциональными реакциями протеста (стратегия гиперконтроля или отвержения жизни) или горевания (принятие и проживание утрат).

Об этих ответах и пойдет речь дальше. Вряд ли бывает так, что человек выбрал какую-то одну стратегию и на протяжении всей жизни придерживается именно ее. Стратегии сочетаются, и периодически одна из них выходит на первый план, чтобы потом уступить место другой. Проблемой они становятся тогда, когда превращаются в абсолютные, теряют гибкость и когда человек утрачивает способность лицом к лицу встречать данность смертности и временности всего на нашей Земле.

Глава 3

Тотальный контроль: «Я ничего терять не буду, я смогу все удержать и все успеть»

Первым ответом на вызов временности является стремление ничего не упустить и не потерять. А это возможно только при попытке установить тотальный контроль над своей жизнью – следить за всем и удерживать все рядом с собой при помощи различных уловок, о которых мы и поговорим дальше.

Как избежать потерь

Избегать утрат и связанных с ними переживаний можно разными способами. Один из распространенных – купить какую-то вещь и не пользоваться. Как-то я приобрел для походов очень дорогую мембранную куртку и некоторое время не брал ее с собой в длительные вылазки на природу, только на небольшие прогулки. Мало ли что может случиться с курткой, если долго идти с тяжелым рюкзаком, продираться сквозь заросли или же сидеть у костра, от которого летят искры. Я не был готов потерять эту вещь – она мне нравилась (и нравится до сих пор), да и стоила недешево, и, потеряв ее, я одновременно потеряю деньги, которые за нее заплачены.

Возникает парадоксальная ситуация: имея куртку, я одновременно ее не имею, так как, находясь в шкафу, она не используется по назначению. Или я ее все же надеваю в путешествие, но постоянное беспокойство о ее сохранности мешает по-настоящему получать удовольствие. Боясь потерять дорогую вещь, я ее, по сути, теряю, так как не готов испытать огорчение и досаду, если с нею что-то случится. Это еще хороший вариант, некоторые люди к огорчению и досаде могут добавить еще и сильную злость на себя за то, что оказались недостаточно аккуратными, говоря себе, что нужно было покупать что-то попроще и подешевле, и вообще, «Где были твои глаза?»

Получается, что подлинное владение вещью предполагает внутреннюю готовность «отгрустить» ее потерю или порчу, даже если она очень ценная и любимая. В противном случае это вещь начинает занимать место в нашей психике и «владеть» ею. Кто-то даже защитные чехлы с диванов или автомобильных сидений не снимает, стараясь максимально продлить срок их службы – при этом не пользуясь ими полноценно и испытывая неудобство (много ли удовольствия сидеть на полиэтилене?).

Одним из рисков, которым подвергаются люди в экстремальных ситуациях, является неготовность бросить и потерять какие-либо предметы одежды или ценности, даже когда надо прежде всего думать о спасении своей жизни (при пожаре, наводнении и других подобных бедствиях). Ничего плохого в привязанности к вещам я не вижу, вопрос в нашей готовности пережить их утрату, если с ними что-то произойдет.

Другой способ «отменить» утрату вещей, которыми пользуешься, – покупать сразу две. Есть люди, которые покупают несколько одинаковых футболок, брюк и т. п. – только потому, что им понравился фасон, цвет, рисунок и они не хотят потерять вещь, когда она износится или придет в негодность. Так создается ощущение того, что ты ничего не теряешь; даже если что-то случится – вот он, запасной вариант. В итоге часто эти запасные вещи так и не дожидаются своей очереди – либо первой футболке сносу нет, либо она через какое-то время надоедает или не налезает. Так что, если в вашем шкафу есть несколько одинаковых вещей, вполне возможно, это проявление того самого стремления сохранить их навсегда или надолго.

Правда, иногда переживания из-за сохранности вещей могут иметь скрытый подтекст. Несколько лет назад я поймал себя на том, что страшно огорчаюсь, когда на новых или хорошо сохранившихся вещах замечаю следы износа: начинает протираться или выцветает ткань (а ее состав не позволяет перекрасить ее), появилось пятнышко, вроде и незаметное, но не отстираешь. Проблемы купить новую вещь у меня нет, да и ранее я как-то по подобному поводу совсем не переживал. В студенчестве вообще ходил в обуви, которая каши просила. А тут вдруг начал замечать повсюду следы времени. И даже слова приятеля, что он любит как раз не новенькие вещи, а те, на которых есть отпечаток времени, не утешали. Что-то не давало покоя, и это, похоже, вовсе не износ вещей.

Подсказку мне дало известное изречение писателя Морица Сафира: «"Время проходит!" – привыкли вы говорить вследствие установившегося неверного понятия. Время вечно: проходите вы». И тут все встало на свои места: я старался не замечать, как меняется мой организм, не видеть знаков того, что я постепенно начинаю «проходить». Но проще было переживать об изнашивающихся вещах, чем об «изнашивающемся» себе.

Этот перенос тревоги о себе на вещи возник несмотря на то, что сам я нередко рассказываю людям, как тяжело бывает внезапно обнаруживать физические ограничения, связанные со старением. Мы утрачиваем красоту, выносливость, силу. Я ходил в экспедиции и походы, таскал тяжести больше других или преодолевал километр за километром на своих двоих, когда остальные уже валились от усталости, а потом – раз, и тело подводит, сильно болят колени и ступни.

Первая реакция на подобные изменения: сейчас схожу к врачу, там подправим. Или же: да ничего, само пройдет. То есть сознание не хочет принимать накопившиеся возрастные изменения, они воспринимаются как досадное недомогание, которого быть не должно. Несколько лет назад у меня начала сильно болеть левая нога в области ахиллова сухожилия – да так, что пару недель я еле ковылял. Врачи предлагали разные варианты лечения, зачастую противоречивые, но суть была одна: эту проблему уже невозможно окончательно устранить. Она навсегда.

И я влетел в эти «невозможно» и «навсегда», как в стену. Что значит «невозможно»?! Мне еще вчера было двадцать, я носился как никто! Еще утром мне было тридцать, и я мог весь день ходить без отдыха. К вечеру ноги отваливались, но утром – как новенький, небольшая разминка – и вперед! А теперь мне говорят: нет, так больше не будет, организм не может так быстро восстанавливаться и дает сбои.

На какое-то время меня охватило отчаяние. Ходить я люблю много, в юности и вовсе занимался легкой атлетикой. А некоторых людей в подобных ситуациях накрывает стыд, такой сильный, что проще защищаться от него через отрицание. Довольно опасное отрицание, так как оно основано на попытке относиться к своему телу не как к части себя, а как к инструменту, как к автомобилю. Заменил поломанное – и дальше на тех же скоростях. Что значит «на этом внедорожнике вы еще можете ездить по асфальту, но серьезной нагрузки на плохих грунтовых дорогах и на кочках он уже не выдержит»? Сменить его… А, это ж мое тело… И из него не выпрыгнешь. Это навсегда.

Отрицание новой реальности может привести к тому, что ты все равно продолжишь выжимать из тела максимум, избегая краха представлений о себе как о функциональной машине. И будешь злиться на собственный организм, который воспринимается уже как помеха, а не как часть тебя. И все равно хотя бы на мгновение придется соприкасаться со стыдом, которым в мужском мире сопровождаются любые намеки на слабость и немощь. В итоге, если продолжать игнорировать собственные физические слабости, идя на поводу этого стыда, то можно сломаться окончательно: отказывает спина, рвется ахиллово сухожилие и т. д. – перечень «поломок» бесконечен.

При этом для некоторых мужчин именно серьезное ухудшение физического состояния оказывается освобождением от необходимости выжимать максимум из своего организма. Пока он работал как часы, они не особенно задумывались над тем, как распределять нагрузку на него. Предметом гордости становился критерий смертельной усталости: если ты истощен к концу рабочего дня (не только в офисе – на даче, например, или на тренировке), то можешь расслабиться, а если нет, значит, недоработал. И парадоксальным образом болезни или ухудшение физического состояния вынуждают их начать относиться к себе не как к роботу. Кто-то при этом впадает в отчаяние, а кто-то испытывает облегчение – есть законный повод не насиловать себя и отнестись к себе бережнее. Например, на той же даче вскопать одну грядку и, не дожидаясь болезненных сигналов, сказать себе: стоп, на сегодня хватит.

К сожалению, нередко осознание, что ты уже не можешь выдерживать прежние нагрузки, появляется очень поздно, когда руки и ноги слабеют, а спина начинает болеть. Тогда легко впасть в отчаяние, бесконечно упрекая себя («Ты же мог остановиться!»), и окончательно смириться с тем, что «ты уже ни на что не годен». Но есть и другой путь – начать заботиться о себе заранее. И тело ответит благодарностью. Прежним героем ты уже не будешь, но подарить себе еще какое-то время полноценной активной жизни сможешь.

Но для этого надо пройти через стыд или отчаянье и примириться с грустью, которая помогает проститься с красочным образом юного героя, которому неведомы физические ограничения. Принять себя – постепенно стареющего, претерпевающего изменения. Научиться заботиться о своем теле не как о машине, а как о живом организме, которому действительно необходимы нагрузки, но не чрезмерные. С возрастом время подвигов проходит, настает время учиться жить.

Мне непросто далось принятие своего постепенного старения. Я еще вполне силен, на момент написания этих строк мне всего сорок два года, ногу я восстановил достаточно, чтобы уходить на неделю в тайгу в не очень сложные походы (но в составе групп). Однако я уже не тот неутомимый парень, который мог весь день работать лопатой в раскопе и не расплачиваться за это болью в суставах. Я учусь быть к себе внимательным и взаимодействовать со своим телом не как с помехой или даже врагом, а как с очень важным попутчиком по жизни. В конце концов, тело – это и есть важнейшая составляющая меня.

Я рассказал о мужских проблемах лишь потому, что делюсь собственным опытом. Истории женщин такие же, разве что акценты бывают расставлены немного по-другому. Видишь, как ложатся морщины на лицо, как меняется его форма, как седеют волосы, как появляется этот «ужасный» целлюлит (в сущности, вполне нормальное явление). Неумолимый бег времени лишает тело гибкости и сил, все сложнее поддерживать привычную физическую форму. Не секрет же, что именно на почве борьбы с физическими «недостатками» и признаками старения разрослась до неимоверных размеров индустрия пластической хирургии. В одном случае она обещает «улучшить» тело, в другом – остановить старение.

Но стареть естественно и нормально, свежесть юности вернуть невозможно. Даже когда мы говорим о зрелой красоте, она другая, она основана на иных критериях, чем красота молодости, и если это принять не получается, начинается гонка за иллюзией контроля. Речь идет не о том, чтобы перестать заботиться о своей внешности и о теле, а о принятии того факта, что, какие бы усилия мы ни прилагали, старение не отменить, и это нормально.

Все возрастные кризисы основаны на осознании, что ты прошел еще какую-то дистанцию своей жизни и теперь, оглядываясь на пройденный путь, пытаешься осмыслить, как это было. И я не знаю ни одного человека, который, будучи честным с собой, не сожалел бы о каком-либо сделанном в прошлом выборе. Невозможно, «земную жизнь пройдя до половины», не пережить множество ошибок и неудач. Впрочем, мы можем накопить и более позитивный опыт достижений и преодоления сложностей. Оглядываясь на пройденный путь, мы видим все потери и приобретения. Важное открытие, которое помогает справиться с кризисами: оказывается, с годами ты не только что-то теряешь, но и приобретаешь, наполняя жизнь новыми красками. Хорошо, если на смену утраченному действительно приходит что-то новое, и очень печально, если этого не происходит или человек этого не видит. Старость в психологическом смысле – это состояние, в котором у нас есть только прошлое, воспоминания и нет никаких планов на будущее, угасает интерес к новизне и остается только ждать конца.

По мере старения может приходить и страх стать ненужным. Часики тикают не только в случаях «надо скорее замуж» и «пора рожать детей». Дети растут, взрослеют и рано или поздно уходят, а родителям приходится понять, что следующее поколение в них нуждается все меньше. Можно, конечно, изо всех сил удерживать детей, воспитывать инфантильными, но это может разрушить отношения с ними. Жизнь в семье меняется, и эти перемены – напоминание о беге времени.

Будем ли мы нужны детям в новых ролях, уже не столь молодые, энергичные, принимающие решения за них, а утратившие часть сил и нуждающиеся в их любви и заботе? Понадобятся ли наши знания и опыт новым поколениям или же они будут только ждать, когда мы уступим им место? Эта вечная проблема отношений поколений обострилась в нашу эпоху быстрых перемен: опыт и знания старших зачастую неактуальны для молодежи.

Попытки замедлить старение делались, делаются и будут делаться. Наиболее ярким примером является биохакинг, обретший чрезвычайную популярность несколько лет назад, – стремление при помощи новейших открытий и достижений современной науки в сочетании с тщательным контролем образа жизни замедлить или даже отменить старение. Я знал одного человека, который поставил себе цель дожить «минимум до ста пятидесяти лет» и подчинил свою жизнь этой задаче: режим, питание, физические нагрузки, управление психологическими стрессами – абсолютно все было направлено на продление физического здоровья.

Но финансовое положение не позволило ему достичь такого уровня биохакинга, который продемонстрировал Брайан Джонсон, ИТ-предприниматель из Калифорнии. Он создал успешный бизнес, но оказался в глубокой депрессии, вызывавшей мысли о суициде, и попытался найти выход. Это привело его к идее повернуть старение вспять, добиться того, чтобы его тело по физиологическим показателям соответствовало телу восемнадцатилетнего человека. Сейчас, в 2023 году, ему сорок пять, и понятно, что задача у него нетривиальная. Фактически этот проект стал круглосуточной работой Джонсона, которую он проводит вместе с командой докторов.

Специальные БАДы, тренировки, режим дня и диета, приспособления для сна, косметические процедуры, десятки медицинских анализов для отслеживания состояния организма – чем больше я знакомился с описанием жизни Джонсона, тем сильнее было ощущение, что эта гонка за молодостью, заполняющая ее, это бегство от себя. Ведь если бы он остановился, то у него появилось бы достаточно времени для того, чтобы задуматься о своей жизни, – и кто знает, какие мысли догнали бы Брайана?

Само по себе желание быть здоровым и усилия, которые для этого предпринимаются, разумеется, не являются чем-то предосудительным, и я их только приветствую. Но когда вся жизнь подчинена одной цели – ее продлению, то возникает закономерный вопрос: чем ты наполнишь тот срок, который тебе отведен? Бег ради бега? Контроль ради контроля? Нередко за тотальным, почти параноидальным желанием избежать страданий и потерь прячется пустота, и если отвлечься от этого тотального контроля, то обнаружишь, что не очень понимаешь, как и зачем живешь. За бесконечными тестами и лекарствами я лично вижу сильную тревогу – как напряжение, возникающее при соприкосновении с внутренней пустотой.

Другим, более частным примером стремления к тотальному контролю как способу сохранять свое здоровье является орторексия. Так называют навязчивое стремление контролировать качество потребляемой еды. Повседневная жизнь подчинена поиску и отбору «наиболее здоровых» продуктов и блюд, и малейшее отклонение от диеты вызывает приступы вины и тревоги. Жизнь наполнена ложным смыслом – здоровым питанием ради здорового питания.

– Я много лет думал, что не страдаю никакими навязчивыми идеями, – заметил Антон, задумчиво рассматривая смартфон в руке, – а недавно одну обнаружил. Мне кровь из носу необходимо, чтобы телефон был заряжен на 100 %. Когда я вижу эту заветную цифру в углу экрана, я расслабляюсь и успокаиваюсь. А как только вижу 99 %, начинаю испытывать тревогу. 70 % заряда вызывают уже сильную тревогу, кажется, что устройство вот-вот разрядится.

– Ну, подобные страхи обычно появляются не сами собой.

– Да. Два года назад я был за границей, и мой смартфон полностью разрядился. Я оказался в незнакомой местности, не зная ни слова на чужом языке, и меня охватил ужас, который чуть не перешел в паническую атаку. Этот ужас, «Я потерялся!», явно был связан с переживанием детства, когда меня родители потеряли в толпе и я метался среди чужих ног, отчаянно пытаясь найти знакомые, а потом остановился и заревел. Вокруг меня собралась толпа, все спрашивали, кто я, где мои родители, а я просто ревел и думал, что никогда-никогда их не найду. Подошел милиционер, но я еще больше перепугался – милиционеры ведь забирали непослушных детей и уводили в детдом, самое чудовищное место в мире (спасибо тебе, бабушка). – Антон отвесил ироничный поклон в сторону воображаемой бабушки. – В конце концов родители меня нашли, а ужас где-то очень глубоко остался.

– Получается, заряженный смартфон превратился в гарантию того, что ты сможешь выпутаться из сложных ситуаций или даже в них не попадешь. Но гарантия нужна на 100 %.

Захламленная жизнь

Захламление собственного жизненного пространства суетой или вещами – одно из характерных проявлений ужаса перед тем, что наш срок ограничен. Есть среди путешественников люди, которые одержимы идеей посетить все достопримечательности, даже если времени в обрез. Бегом-бегом, утром рано встали – и вперед, за день нужно увидеть пять-шесть объектов, которые рекомендуются на сайтах как обязательные для посещения. Туристическая поездка превращается в гонку, в памяти остается лишь хаотичный калейдоскоп картинок, эмоционально окрашенных неотступной тревогой. Как сказал один клиент, во время одной поездки он пережил паническую атаку из-за подобной гонки.

Я помню один из походов в Хабаровском крае, когда гиды преследовали задачу посетить как можно больше красивых мест – на скалах, под скалами, перед скалами, за скалами… Обошлось без панических атак, но вместо неспешного диалога с природой, пусть всего в двух красивых местах, мы получили осмотр ее красот на бегу. Нужно было успеть посмотреть все. Не ощутить, не впечатлиться, не наполниться, а просто увидеть, поставить галочку: «Ничего не упустил, успел посмотреть все!» Ведь неизвестно, окажешься ли ты в этих местах снова, чтобы увидеть то, что не успел в первый раз. Охваченные подобной тревогой люди не готовы сожалеть о том, что всего не успеешь, на все в этой жизни времени не хватит, что-то не состоится в этот раз, а возможно, и никогда.

Подобная «избегающая» суета имеет признаки навязчивого поведения, когда человек и хотел бы остановиться, но при попытке сделать это испытывает такую тревогу, что лучше продолжать, чем притормозить. В крайних случаях это превращается в ОКР – обсессивно-компульсивное расстройство, или синдром навязчивых состояний. Например, это бесконечное мытье рук (потому что все время кажется, что они грязные), постоянные проверки, выключен ли утюг или газовая плита, закрыта ли дверь на ключ, навязчивые мысли о чем-то, что нам угрожает или уже привело к плохим последствиям, – даже, подумав об отмене спортивной тренировки, возникает тревога. Все это объединяется страхом смерти или любых других потерь, которые произойдут, если утратить контроль (а ощущение контроля при помощи навязчивых действий временно восстанавливается). Страшный и опасный мир постоянно рвется в дверь, и нельзя отвлекаться ни на секунду!

Наташа – женщина тридцати лет, которую преследуют навязчивые мысли о покупке одежды. Не может пройти мимо некоторых магазинов, чтобы не зайти и не примерить вещи. Покупает она их не сразу, так как пытается «бороться со своим шопоголизмом». Но в итоге не может забыть об одном-двух платьях, и, чтобы заглушить чувство вины за то, что опять поддалась искушению и тратит деньги зря, начинает тщательно обосновывать необходимость их покупки. Она говорит мне:

– Я недавно осознала, чем отличается импульсивная покупка от той, которую я делаю для удовольствия.

– Чем же?

– Я за собой достаточно долго наблюдала и обнаружила, что «на заднем плане» всегда испытываю тревогу. Я не даю себе остановиться и подумать, что, собственно говоря, меня тревожит, а если и пытаюсь, то слишком кратковременно для того, чтобы успеть прислушаться к себе, обнаружить неудовлетворенность чем-то в жизни. Нет, я чувствую беспокойство, мне дискомфортно, и тут же я испытываю прилив радостного предвкушения при виде магазина. Я буду осматривать новую коллекцию, примерять, представлять свою хорошую жизнь… И да, вот эта и эта вещи мне прямо-таки необходимы, я буду смотреться в них сногсшибательно! В какой-то момент я понимаю, что все это уже было много раз. Точь-в-точь. И десяток практически ненадеванных платьев, в которых я должна была покорить мир, висит у меня в гардеробе. Очень неприятно признаваться в том, что врешь себе.

– А есть платья, купленные для удовольствия?

– Да, и я в них хожу. Я их покупаю тогда, когда этой тянущей тревоги нет, дышится легко. Другое дело, что до недавнего времени я вообще не замечала, как бегу в магазин, чтобы унять тревогу. Я обманывала себя, убеждая, что хочу себя порадовать или что мне очень нужно новое платье. А сейчас, когда возникает желание заняться шопингом, я говорю себе: «А что это тебя так сильно тревожит, что срочно надо потратить деньги?» И в конце концов поняла, что причиной всему острая тоска из-за разладившихся отношений с мужем. Мы давно охладели друг к другу, держимся отчужденно, но старательно делаем вид, что все в порядке, – страшно признаться, что у нас все уже закончилось. И что я хочу развестись – именно развестись, а не идти к психотерапевту и долго разбирать, что у нас не так в жизни и как это можно поправить. Ничего не хочу поправлять, хочу уйти. И каждый раз, когда я собираюсь с духом, чтобы поговорить с ним об этом, мне на глаза попадается магазин.

История Наташи о навязчивом шопинге применима и к мужчинам тоже, как бы они ни изображали, что вещи их не интересуют. Только предметом навязчивого интереса может быть не одежда, а гаджеты, например. Суть та же: постоянное давящее «хочу», поиск обоснований для покупки, кратковременная радость, возвращение чувства вины за то, что все-таки поддался искушению.

Некоторые люди пытаются остановить бег времени и избежать сопровождающих его утрат, никогда ничего не выбрасывая или не меняя в окружающей обстановке. Часто это происходит на фоне страшных потерь – смерти близких людей. Их квартиры могут превратиться в вечный мемориал: все должно оставаться на своих местах, так, как было в день смерти. Навсегда. Любые изменения воспринимаются как предательство памяти ушедших близких, как разрыв контакта с ними. Все должно быть как при их жизни и через год, десять или двадцать лет. Горе, которое никак не стихает, невозможность смириться со смертью близких и оставить в прошлом их физическое существование. Я был в таких комнатах, они производят пронзительно-тоскливое впечатление остановившегося бега жизни – все эти вещи, покрытые пылью, выгорающие, стареющие, но остающиеся на своих местах. Комнаты-музеи.

Как-то ко мне обратились одна мама и ее недавно достигшая совершеннолетия дочь, которые не могли договориться, как быть с вещами мужа и отца, умершего два года назад. Матери казалось кощунством трогать хоть что-то, принадлежавшее ее мужу. Дело доходило до скандалов, если, например, дочь пыталась убрать брюки, висевшие на спинке кресла с того дня, когда отец вышел из дома, чтобы больше никогда в него не вернуться живым.

На рациональном уровне старшая женщина признавала смерть мужа, но на уровне эмоций ее горе оставалось застывшим, заблокированным, и когда дочь пыталась делать перестановку в квартире, это раз за разом напоминало матери о том, что муж не вернется больше никогда, и она не могла с этим примириться. Боль от гибели близкого человека была столь острой, что мать пыталась всячески отстраниться, отвлечься от этого переживания. Как будто пытаясь обмануть себя. И при этом сильно злилась на рыдающую днем и ночью дочку – «слезами горю не поможешь» (ох как я не люблю эту поговорку). А горе все равно давало о себе знать: любая попытка изменить положение вещей в квартире вызывала в груди у матери ощущение, напоминающее ожог… К чему пришли мать и дочь? К тому, к чему мы придем в конце этой части: к необходимости открыться своему горю.

Доведенное до крайности, это состояние может превратиться в так называемый синдром Плюшкина, когда невозможно избавляться от старых вещей в принципе. Нередко этот синдром провоцируется потрясением от утраты (смерть, развод, тяжелая болезнь, приводящая к отказу каких-либо важных функций организма). Оказавшись лицом к лицу с невозможностью предотвратить утрату, человек испытывает тревогу такого уровня, что все силы бросает на то, чтобы обеспечить себе безопасность через сохранение статус-кво и постоянную подготовку к отражению возможных угроз. Больше никаких утрат, никакого состояния растерянности и бессилия. Поэтому – не выбрасываем ничего и никогда: «А вдруг пригодится?» Квартира все больше захламляется вещами, которые давно утратили актуальность, но в голове звучит: «А вдруг что-то произойдет, а я буду не готов?»

За этой «рационализацией» прячется ужас от перспективы столкновения с той самой беспомощностью, которую человек когда-то испытал. Вещи превращаются в своего рода защищающую жировую прослойку. Иногда по количеству разного ненужного хлама в доме можно судить о степени ужаса, испытываемого человеком перед жизнью.

О, похожая история была в моей семье, – сказал Леша, мужчина тридцати лет, когда речь зашла об этой «жировой прослойке». – Только у моих родителей было такое распределение функций: мама копила вещи и все сохраняла «на черный день», а папа учил меня, что ни с кем никогда нельзя ссориться. Со всеми людьми нужно либо находить общий язык, либо расставаться в хороших отношениях. А вдруг они еще пригодятся? «Люди – вот настоящий капитал!» Но в результате это папа оказывался настоящим капиталом для других, так как боялся сказать «нет» и всегда был очень удобным славным парнем. Всех поздравлял с днями рождения (они были выписаны в отдельную тетрадку) и праздниками, не отказывался от приглашений, даже если не очень хотел идти в гости. Это была для него своего рода работа и сверхцель – не терять никого! Ну и понятно, что подавляющее большинство тех отношений, в которые он так много вкладывался и которые старался поддерживать, ему не пригодились. А энергии он на них потратил изрядно. При этом я уверен: отец боялся именно потерять контакты, которые «могут оказаться очень кстати в случае чего», а не отвержения или недовольства людей как такового.

Другой гранью гиперконтроля является стремление обрести и удержать власть над другими людьми. Здесь контроль выступает как противоположность способности доверять и доверяться другим людям и миру. Если люди свободны и у нас нет никаких рычагов, чтобы ими управлять, то кто знает – может, они захотят нас бросить? Поэтому лучшая гарантия от утрат – наличие различных инструментов, затрудняющих уход человека. Чаще всего это финансовый и эмоциональный контроль (манипуляции чувством вины). И в итоге человек, одержимый властью и контролем как способом удерживать людей, теряет возможность доверять другим и расслабляться в их присутствии: «А вдруг расслаблюсь – и все меня покинут?» Мысль о том, что подлинная привязанность людей друг к другу может быть проверена именно отпусканием контроля и предоставлением человека самому себе, может слишком пугать возможностью того, что выберут не нас.

Сон как маленькая смерть

О последствиях гиперконтроля можно говорить долго, но я остановлюсь на одном моменте, который хорошо иллюстрирует контраст между тотальным контролем (стремлением все себе подчинить) и способностью доверяться и отдаваться. Это сон. Сон часто называют «маленькой смертью», поскольку во время сна мы выпадаем из обычной реальности, а если не запоминаем сновидения, то и вообще из жизни, так как на короткое время исчезает наша личность как таковая.

Так вот, две самые распространенные проблемы, связанные со сном, напрямую вызваны страхом потерь и утраты контроля (хотя и не ограничиваются этой причиной). Первая – это привычка поздно ложиться спать. Практически всем знакома такая проблема: пора бы лечь, но ты все оттягиваешь этот момент, сидя за компьютером, планшетом или телефоном, либо занимаясь чем-то еще. Даже когда наваливается сонливость, многие сопротивляются, хотя, казалось бы, что может быть поздно вечером естественней желания заснуть? Иди и ложись. Но если мы ляжем вовремя, то навсегда потеряем для себя эти два–четыре часа, когда можем быть предоставлены самим себе: дети спят, никаких срочных дел по работе, как правило, никто уже не может побеспокоить.

Время перед сном – наше, мы им безраздельно владеем, внешний мир уходит в ночную тьму (если только вы по ночам не работаете). Тишина, жизнь не останавливается, а замедляется и обретает особую магию, которой нет днем. И ценность этих часов такова, что важность сна как способа восстановить свои силы уходит на второй план. Это очень похоже на попытку пожить всласть перед «маленькой смертью», но, как гласит народная мудрость, «перед смертью не надышишься». Если ляжешь спать, упустишь эти бесценные моменты тишины и одиночества, когда можно без суеты подумать о своей жизни.

Если вы ложитесь поздно, но в итоге все же высыпаетесь, то это не проблема. А если утром болит голова, вы разбиты, тяжело вставать, то необходимо решать, чем и в какой мере нам придется пожертвовать – часом «свободы» перед сном или хорошим самочувствием утром. Цена какой жертвы для нас выше? К сожалению, успеть все не получается: мы либо увеличиваем время сна, либо выигрываем лишний час бодрствования. Можно задаться более сложными вопросами: почему у меня совсем нет времени подумать о себе, побыть в одиночестве и покое? И как найти для этого время (это, увы, возможно не всегда)?

Вторая проблема, связанная со сном, это, разумеется, бессонница. Чтобы уснуть, нам нужно прекратить контролировать себя, отдаться фантазии и желанию спать. Тщательное контролирование окружающей среды, попытки «додумать» то, что не успели за день, размышления о завтрашнем дне – все это порождает напряжение. Бессонница часто бывает вызвана тревогой, и при хроническом нарушении сна имеет смысл разобраться с причинами этой тревоги.

Но сталкиваясь даже с периодической бессонницей, человек пытается… заставить себя заснуть. Не поддаться сну, а ускорить засыпание, закрыв глаза и приняв удобную позу. Чтобы уснуть, нужно постараться! Однако правда заключается в том, что не мы засыпаем, а сон овладевает нами. Можем ли мы тогда довериться своему организму, отпустить контроль, поверить, что, пока мы спим, мир не рухнет и не произойдет какой-то фатальной утраты?

Беседую со своим психотерапевтом. Жалуюсь, что плохо сплю в последнее время: засыпаю быстро, но стоит проснуться ночью – все, больше заснуть не могу. Хоть в два ночи, хоть в три. И снов не вижу уже много лет…

Понимаю, что отчасти плохое качество сна связано с младшим сыном Яриком. Ему на момент моего разговора с психотерапевтом два с половиной года, он спит в отдельной кровати, но достаточно беспокойно, и я все время словно на страже. Укладываю его спать тоже я: с мамой он засыпает ну очень сложно, а со мной, немного попротестовав, вздыхает, поворачивается на бок – и послушно закрывает глаза. Правда, через минутку, чуть улыбнувшись, приоткрывает один глаз – подсмотреть, как там папа. А папа напевает его любимую песню из «Хоббита», ставшую колыбельной: «Убегает дорога вперед и вперед, по камням, под деревьями в горы…» Так постепенно и засыпает, иногда быстро, иногда долго, внимательно изучая в полумраке (в свете ночной лампы в виде луны) собственные пальцы. Постепенно его дыхание успокаивается, а я все прислушиваюсь и прислушиваюсь, даже когда засыпаю. Стоит малышу проснуться, просыпаюсь и я, мгновенно подскакиваю, протягиваю ему руку. Ярик тут же погружается в сон. И я боюсь крепко уснуть: вдруг малыш проснется в темноте (ведь ночь полна ужасов), а рядом никого, только мрак и шорохи…

Даже если сплю в Москве, за тысячи километров от дома, все равно часть сознания на страже, бдит и не дает расслабиться и уснуть… На ум вдруг пришел образ: костер во мраке первобытной ночи, маленький мальчик лежит под шкурами, а рядом большой и сильный взрослый с копьем и каменным топором. Кто-то воет, ходит, а охотник, положив руку на плечо мальчику, говорит: «Ты поспи, а я посторожу». И тело ребенка моментально расслабляется: да, этот большой и сильный человек будет на страже, а значит, можно ему довериться, отпустить тревогу и уснуть… Я – тот самый охотник на страже в ночи. Во сне мы все – дети, даже позы принимаем детские. «Спит как младенец» – значит, во сне находится в безопасном уютном мире, где взрослые – на страже. Иной раз нам не хватает доброго внутреннего голоса, который обратится со словами: «Поспи, я посторожу». И ощущения большой теплой руки, поглаживающей плечо…

В очередной раз просыпаюсь среди ночи – заворочался Ярик. Погладил сына, снова улегся и вспомнил эту фразу. Словно кто-то появился в круге света, в котором пляшут затухающие язычки костра. Только маленький мальчик – уже я. Свернулся калачиком – и расслабился, уснул. Есть кто-то, кто оберегает и мой покой…

Вопрос засыпания – это в первую очередь вопрос доверия. Мы можем расслабиться и отдаться сну, когда делегируем контроль за тем, что происходит в мире и вокруг нас, кому-то другому (как может это сделать мама малыша, если доверяет отцу, дежурящему ночью) или когда доверяемся миру. Отпускаем контроль и верим, что ничего страшного не произойдет.

Этот механизм работает не только в ситуации сна. Гиперконтроль, вызванный страхом утрат, может ослабнуть, когда мы примиряемся с тем, что всего нам не успеть (как в случае с откладыванием сна) или когда на какое-то время этот контроль берет на себя кто-то другой. Невозможно, не остановив поток жизни, быть все время на страже.

Итак, отрицание и гиперконтроль можно на физиологическом уровне сравнить с ситуацией, когда человек вдыхает как можно больше воздуха и не выдыхает его, потому что расслабление, необходимое для выдоха, – непозволительная роскошь. И страшно терять этот воздух: вдруг во второй раз вдохнуть не получится? Тело напряжено, организму не хватает кислорода…

И еще одна любимая мною метафора: жизни как похода; к ней мы еще не раз вернемся. Представьте, что вы собираетесь в лес, в котором много клещей. То есть существует опасность быть ими укушенным и заразиться энцефалитом или болезнью Лайма. Это тоже вызов с реальными рисками, пусть и в меньшем масштабе, чем прямая угроза жизни. В случае с гиперконтролем вы все-таки пойдете в поход, но будете непрерывно контролировать как самого себя, так и лес, порой проявляя мнительность, когда на ровном месте кажется, что по тебе кто-то ползет. Лесом толком не полюбуетесь, со спутниками не пообщаетесь, удовольствия от похода не получите. Только бдительность, тревога и контроль – никакой расслабленности и доверия миру, так как этот мир, по вашему мнению, не убережет от опасности.

Глава 4

Отвержение жизни и депрессия: «Я ничего не буду иметь»

Второй частый ответ на осознание как собственной смертности, так и того, что все вокруг временно, – реакция отвержения. Один из моих знакомых, человек закрытый и отчужденный, однажды сформулировал свое жизненное кредо, которого он придерживался еще с подросткового возраста (а может, и раньше): зачем мне с кем-то сближаться, если все равно рано или поздно мы поссоримся или расстанемся? Догадываетесь, какая у него была любимая песенка? «Если у вас нету дома, пожары ему не страшны…» Правда, я ни разу не слышал, как он допевал до «и если вы не живете, то вам и не, то вам и не, то вам и не умирать». Может, потому что чувствовал подвох.

Если у вас нету тети…

Какой лучший способ не сломать руки-ноги, падая с дерева, при использовании подхода «чтобы не терять, нужно не иметь»? Конечно, не лазать по деревьям. Как свести к нулю возможность разбиться в самолете? Не летать никогда. Как не быть отвергнутым красивой девушкой и не потерять ее навсегда? Никогда к ней не подходить, выбирать только тех, кто точно не отвергнет. Хотя еще безопаснее вообще не знакомиться с девушками, убегать от них. В отличие от варианта с тотальным удержанием всего и вся, когда человек пытается, образно говоря, только «вдыхать», этот, наоборот, похож на попытку ничего не «вдыхать», чтобы потом не расстраиваться из-за того, что воздух все равно придется выдохнуть. И в поход в лесную чащу вы в этом случае просто не пойдете – слишком опасно.

Я иногда называю такой подход «самоубийством из-за страха смерти». Зачем вкладывать все силы в работу, если есть риск ее потерять? Никто же не дает гарантий, что вас когда-нибудь не уволят! Зачем заводить отношения, если они когда-нибудь завершатся – все равно, расставанием или смертью? Если доводить рассуждения до абсурда космических масштабов, то вообще незачем строить и воплощать какие-то планы и пытаться увековечить свое имя, ведь все это не имеет смысла: Солнце когда-нибудь станет сверхновой и испепелит Землю. Подобный подход – прямой путь к так называемой эссенциальной депрессии.

Эссенциальная депрессия – это состояние, когда человек все-таки достиг успеха в стратегии устранения рисков из своей жизни. Безопасность достигнута, утрат нет из-за того, что нечего утрачивать. Все как писал Иосиф Бродский:

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.

Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?

За дверью бессмысленно все, особенно – возглас счастья.

Только в уборную – и сразу же возвращайся…

И дальше:

Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.

Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели,

слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся

шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.

Психотерапевт Максим Пестов очень красиво и точно описал состояние, в котором человек как бы одержал верх над ужасом смерти:

Но за это заплачено очень высокой ценой – возможностью радоваться жизни. Место, в котором чрезмерно много безопасности, благодаря чему новизне не позволено проявляться. Все, что существует вокруг, – уже состоялось. Элемент творения отсутствует как феномен. Главная задача – максимально точно повторять одно и то же однажды найденное решение и контролировать реальность, чтобы она не вторглась в привычный ритуал. Главные атрибуты подобного времяпрепровождения – усталость, скука, апатия. Вместо переживаний – выверенные безупречные рационализации[13].

В таком состоянии человек тратит огромные силы на то, чтобы поддерживать стабильность своего мира. А если и возникает желание впустить в свою жизнь что-то новое, на страже порядка стоят панические атаки и разного рода телесные недомогания. Там, за пределами «комнаты», слишком, слишком опасно! Краски мира становятся серыми, интерес к жизни угасает, обмен энергией между человеком и окружающим миром практически прекращается, и в итоге утрачивается хоть какое-то понимание того, зачем, собственно говоря, жить. И вот в таком состоянии отчаяния и недоумения человек приходит к психотерапевту, вооружившись рациональными объяснениями, почему нельзя и нет смысла делать вот это, это и это – в общем, ничего. Можно ли как-то вернуть яркость краскам жизни, не встречаясь с этой самой жизнью, с ее риском, болью, утратами, страстями? Нет?!

Лена слыла среди друзей консервативным человеком. Она была очень постоянной в своих привязанностях как к людям, так и к вещам и местам. Раз облюбовав, например, какое-нибудь кафе, в которое как-то зашла с подругами, она регулярно ходила только туда и по собственной инициативе больше ни в какое другое не заходила. А если ее настойчиво звали в новое место, она внимательно изучала все отзывы.

Однажды она встречала подругу из другого города, которая решила ее навестить. Они шли по одной из главных улиц, было лето, много открытых кафе, ресторанов. Обе были голодны, и подруга неоднократно предлагала зайти то в одно заведение, то в другое. Раньше Лена упорно вела бы подругу в то самое кафе, но она уже начала посещать психотерапевта, и та дала ей задание – спрашивать себя: «А что я чувствую сейчас?» Вот тут-то Лена и обнаружила, что дело не в том, что облюбованное ею кафе какое-то исключительное, лучше всех, а в том, что она ужасно боится зайти в новое заведение. Почему? А вдруг не понравится! А вдруг они зайдут и разочаруются! Тогда время будет безвозвратно потеряно? В каком-то смысле да. Консервативность Лены в выборе кафе была продиктована скорее страхом новизны и возможных утрат, чем любовью к привычному. Да, лучше синица в руках, чем журавль, пусть сидящий на соседней кочке, но незнакомый. Кто его знает, этого журавля…

«Дурной глаз»

Одна из самых распространенных вариаций ответа в стиле «чем меньше приобретешь, тем меньше потеряешь» построена на убеждении, что за все хорошее в жизни рано или поздно последует расплата. Мне кажется, это вообще одна из фундаментальных установок в нашей российской культуре. Лично я хорошо помню реакцию некоторых взрослых в моем детстве на заливистый, яркий, веселый детский смех: «Что ты так смеешься? Плакать будешь!» Чем ярче проживаемый момент, тем хуже будет потом. Мир, в котором мы живем, воспринимается такими людьми как враждебное любому счастью место. Этот мир смотрит злым дурным глазом на то, как кому-то хорошо. Иными словами, это мир, в котором ключевое человеческое переживание – зависть. И что в таком мире логично делать? Все скрывать.

Однажды во время какого-то праздника, когда мы с семьей гостили у моей тети, я столкнулся с древнейшей (если верить историкам) формой защиты от «дурного глаза». Одна из родственниц, любуясь моей дочкой (которой было лет пять), постоянно приговаривала: «Ах, какая она страшненькая, какая страшная!» Доча недоуменно смотрела на умиляющуюся женщину, и мне пришлось объяснять ей, что на самом деле «эта тетя» ничего плохого не имела в виду, она говорила это, чтобы «защитить от сглаза».

Не помню, как я объяснил пятилетке, что таким образом женщина XXI века пыталась отвести от ребенка беду, что мир в ее представлении был безумно враждебен и крайне завистлив к чужому счастью и требовалось обманывать некую недружелюбную силу, разлитую повсюду, – прикидываться глупее, уродливее, беднее, чем ты есть. Иначе эта сила отреагирует и заберет твое счастье.

Страхом «дурного глаза» были пропитаны все архаические общества от самых примитивных племен охотников и собирателей до развитых цивилизаций (о чем красноречиво свидетельствует «глаз Гора», он же уаджет – древнеегипетский амулет, который продается и сейчас в разных вариациях). В основе этого страха – ощущение того, что счастье в этом суровом мире – очень ограниченный ресурс, и если ты оказался его обладателем (в виде каких-то материальных благ, здоровья, успешности в делах или просто хорошего настроения), то тут одно из двух (в зависимости от культуры): либо это все ты получил за чей-то счет (у тебя прибыло – значит, у кого-то в твоем племени убыло), либо ты обязан всем этим добром делиться с окружающими, чтобы счастье «перераспределилось». (Например, смог на охоте добыть кабана – откажись от заслуги его добычи или же всеми силами демонстрируй скромность и избегай любых форм возвеличивания себя.) Если же ты беззастенчиво счастлив, гордишься и хвалишься тем, что у тебя есть, то обязательно кто-то нашлет на тебя порчу, обратится к колдуну со своим праведным возмущением (помним: что-то хорошее в жизни человека может быть только за счет других).

В некоторых культурах, в которых не сформировались социально приемлемые формы противостояния зависти, в колдовстве подозревались как самые богатые или удачливые члены общины, так и самые бедные и несчастные. Первые – потому что не может обычный человек, «такой же, как и все», иметь столько благ, тут не обошлось без сверхъестественных сил, а вторые – потому что бедные и несчастные по определению завистливы и насылают на всех, чье положение лучше, болезни и разные неприятности (либо сами, либо через колдунов).

В мире магического мышления человек не может заболеть «просто так», за этим обязательно стоит чья-то злая воля. Град, побивший урожай, не случается сам по себе – его наслали, и т. д. У индейцев навахо, например, было принято все происшествия объяснять чьей-то магией. Соответственно, люди, завидуя и страдая от чужой зависти, пытались выработать различные формы защиты, которые и по сей день переполняют нашу культуру (изменившись по форме, а не по сути). Например, тем, кому «везло», предписывалась скромность (доходящая до самоуничижения), вменялось в обязанность делиться всем нажитым с кровными родственниками или просто членами племени, чтобы у тех не было повода сглазить чужое счастье. Либо требовалось любой ценой скрывать свое благополучие. Таким образом, с одной стороны, снижалось социальное напряжение, а с другой – тормозилось развитие общества (так как наиболее амбициозные, умные и агрессивные его члены лишались стимулов к развитию или расширению своего дела). За социальный комфорт приходилось платить стагнацией.

Однако есть нечто страшнее зависти соплеменников – «зависть богов». За этим красивым словосочетанием скрывается мысль, что за любой успех придется заплатить уже самому мирозданию, а не отдельным людям: если что-то приобретешь, то обязательно что-то потеряешь, поэтому свои приобретения надо скрывать. А еще лучше вообще не достигать никакого успеха, тихо жить «в серой зоне», и тогда «боги» тебя просто не заметят. Выйти на свет означает испытывать страх, что ты можешь возбудить зависть не только человеческую, но и «высших сил» (богов, духов, кармы, судьбы), а когда настанет момент, с тебя потребуют плату, и чем больше твое счастье, тем сильнее и глубже будет страдание.

В общем, нельзя быть слишком счастливым даже в одиночестве, вдали от человеческих глаз, – за тобой подглядывают не только люди. В какой-то степени этот ужас компенсируется надеждой на то, что если ты много страдаешь, то за это обязательно причитается вознаграждение. Эта надежда может питать зависть: «Мне постоянно не везет, а у соседа все прекрасно – это несправедливо, где моя обещанная награда?!»

Само слово «зависть» этимологически восходит к слову «видеть» и связано как раз с «недоброжелательным взглядом». В мире социальных отношений людям постоянно приходится думать о том, какими глазами на них смотрят окружающие и как себя вести, чтобы не вызвать осуждение (или, что еще хуже, конкретные вредоносные действия). Со временем стали оформляться определенные кодексы поведения, которые предписывали даже цвет одежды (ремесленникам можно носить одежду одного цвета, феодалам – другого и т. п.).

По сути, эти кодексы были призваны удерживать человека в «среднем слое» (быть таким, как все, не выделяться – в том числе и личным счастьем), любые крайности осуждаются. Идея «дурного глаза» осталась, но стала дополняться более сложными конструкциями, маскирующими суть – страх перед тем, что людям не нравится чужое благополучие. Этот страх пронизывает и современные общества, зачастую определяя действия не только конкретных людей, но даже государств.

У подобного «страха счастья», как оказалось, есть даже греческое название, которое, правда, на русском языке звучит очень неблагозвучно: «херофобия». На экзистенциальном уровне она – следствие непереносимости переживания того, что нечто нами добытое может быть утеряно или отобрано. Раз за разом отказываясь от полноты проживания счастливых моментов из страха перед завистью окружающих или мира, человек меняет радость на безопасность, и это весьма безрадостная жизненная перспектива. Либо ты не претендуешь ни на что, либо, достигнув чего-то, стараешься не слишком радоваться, чтоб потом не плакать.

Но ведь когда достигаешь успеха, очень важно выделить время, чтобы им насладиться, отпраздновать его, разделить с близкими людьми. Это не потеря времени – это важная жизненная веха, напоминание о том, кто ты, что тебе нравится, в каком направлении движешься, и о том, что твой путь продуктивен. Иначе получается странная картина: альпинисты покорили труднодоступную вершину и тут же пошли вниз – некогда радоваться. А еще лучше вообще не оставлять следов на вершине, чтобы «враждебное Око» не решило, что пора нанести ответный удар в виде лавины или страшной непогоды.

Плохая это сделка – жертвовать яркостью жизни, самых пиковых ее моментов, в обмен на сомнительную «защиту» от чужой зависти и враждебности. Ведь все временно, и наши достижения и лучшие моменты торжества и триумфа померкнут с годами, перестав быть актуальными. То есть в любом случае они будут поглощены безжалостным временем. А если так, не лучше ли ярко гореть своей жизнью сейчас? Вопрос, разумеется, риторический.

Откладывать жизнь можно не только из страха перед завистью и местью «богов». К сожалению, я часто слышу от пожилых людей: «Мы уже пожили свое». Переживая, что многое в жизни они не успели или не смогли в полной мере вкусить и осуществить, люди словно торопятся закончить такую «неудачную» жизнь, впадают в отчаяние и практически хоронят себя заживо. Поздно что-то начинать – идеальный момент упущен, сил нет, остается только доживать свой век без надежд и претензий. Прошлые разочарования оказались настолько сильны, что снова встретиться с риском их пережить – слишком большое испытание. Вот сознание и подыскивает рациональные оправдания тому, что похоронил все мечты, и жизнь превращается во «время дожития».

Тени исторического прошлого

Но не только страх перед «завистью богов» и «сглазом» вызывает ощущение враждебности мира, жаждущего отобрать у нас все хорошее. Это может быть опыт наших предков, которые, выживая в суровых условиях, устанавливали свои правила жизни. Когда-то эти правила помогали им выжить и поэтому были переданы следующим поколениям.

Много лет назад, когда я еще писал дипломную работу по психологии, я использовал метод генограмм. Генограмма – это восстановление родового древа семьи (по документам или семейным преданиям), на котором отмечаются не только даты жизни и смерти, но и некоторые важные факты, касающиеся той или иной личности: заболевания, личностные особенности, важные события из жизни и др. Размышляя над этим родовым древом, пытаешься вместе с членами семей осмыслить то, как история нашей страны преломилась в «психическом поле» отцовского или материнского рода. И слова «война», «репрессии», «депортация народов» обретают новый смысл в контексте личных историй. Люди, привычный уклад жизни которых был разрушен какими-то непредсказуемыми хаотичными силами, начинали воспринимать окружающий мир как враждебный. «В любую минуту может произойти что-то плохое, и необходимо быть готовыми к этому». Естественно, что при таком отношении к жизни нет желания ее постоянно улучшать, заботиться о благоустройстве. Главное – иметь под рукой все самое необходимое и быть начеку.

Семейные истории, рассказанные мне людьми во время работы с генограммами, часто были полны трагедий и ужаса. Даже в истории моей семьи, как по линии отца, так и по линии матери, есть немало белых пятен. Но есть и интересные подробности: раскулаченный прадед, родственники, жившие на оккупированных территориях, странный факт из биографии деда – до начала «раскулачивания» он был крестьянином-середняком, проживавшим в Татарской АССР, а через два года вдруг оказался в Ленинградской области вместе с отцом, оба инженеры-электрики безо всякой связи с прежним родом занятий (в своей краткой автобиографии дед эту перемену никак не объясняет). А в 1941 году прадед с прабабкой погибли под бомбежкой.

Таких историй о погибших на войне, раскулаченных, репрессированных, сосланных огромное количество. К сожалению, о многих из них нельзя было говорить вслух («враги народа»), нельзя было требовать их реабилитации, справедливости по отношению к тем, кто попал под жернова XX века. В итоге о многих членах семьи не говорили или замалчивали факты их биографии, их трагедии не обсуждались. Семейное горе консервировалось и рождало убеждение, что всегда нужно быть готовым к новым испытаниям, что в жизни нет места счастью.

Многие молодые российские корейцы, с которыми я беседовал на Дальнем Востоке, испытывают иррациональный, на первый взгляд, страх, что все внезапно изменится к худшему. Их родители-корейцы жили с постоянным страхом внутри и поэтому заставляли своих детей осваивать рабочие профессии или другие, которые «помогут выжить везде». Корейцы в сталинскую эпоху были массово депортированы с Дальнего Востока в Казахстан и Среднюю Азию. Беда обрушилась внезапно, как ураган. И даже те, кто вернулся годы спустя, помнили: не стоит слишком расслабляться на этой земле. Психология выживания вместо психологии развития и жизни. Можно ли их в этом винить?

Историческая память – это передаваемые из поколения в поколение истории семей, правила, по которым нужно жить в обществе, допускающем массовые трагедии. Если справедливость не восстановлена, не наказаны или хотя бы не осуждены те, кто осуществлял террор, то утверждается одна из базовый идей: не жди справедливости от этого мира, здесь нет закона и правды.

Кроме того, в некоторых семьях сознание, что их члены были «врагами народа», отравляло семейную атмосферу – медленно, но верно. Я знаю семьи репрессированных, которые долгие годы стыдились того, что кто-то был в ГУЛАГе, обходили молчанием неудобные вопросы детей. И тень этого стыда («с нашей семьей что-то не так») отравляла и до сих пор отравляет атмосферу в некоторых семьях. Вплоть до того, что некоторые дети испытывают иррациональную ненависть к своим вполне благозвучным фамилиям и меняют их.

В других семьях, в которых по доносу (скорее всего, соседей) когда-то арестовали деда, отца, дядю, чтобы ужас не повторился, следуют принципу «не верь, не бойся, не проси». В одной семье прадед был арестован и отправлен в лагеря на десяток лет почти сразу после того, как пошел на повышение, стал «каким-то директором». Вывод? Не высовывайся. Высоко взлетел – далеко падать. И внук, которому предлагают повышение в наше время, переживает настоящую паническую атаку.

Когда я думаю об этом (а такое периодически происходит), неизменно чувствую, как бегут мурашки по коже и подступают слезы. И в эти моменты очень жалко становится наших людей и страну. Изломанную вдоль и поперек, с огромными залежами неотреагированного горя, стыда и вины, с отсутствием честного и сложного разговора о нашем прошлом, с бесконечными качелями от «мы самые великие, добрые и святые» до «хуже нас нет людей на земле». Горе вытесняется гордостью, а гордость периодически проваливается в стыд, и достичь какого-то равновесия никак не удается.

Сколько еще десятилетий или веков нашу страну будут терзать катаклизмы, эмоционально травмирующие целые поколения и заставляющие их жить в режиме выживания, постоянного ожидания катастрофы? Как следствие, это приводит к отказу от многих жизненных благ (все равно отнимут) и притязаний на лучшую жизнь. Идеи о том, что «нам многого не нужно», «не жили хорошо, нечего и начинать», укоренились в нашей стране, даже если прямо эти идеи люди не высказывают или не осознают.

Речь идет не только о материальных благах, хотя много ли людей из поколения в поколение могли передавать наследство в нашей стране? Я говорю и про обеднение эмоциональной жизни, ведь сосредоточиваясь на выживании, человек утрачивает способность видеть красоту, радоваться, получать удовольствие от жизни. Его постоянно сопровождает тревога: «как бы чего не вышло, расслабляться нельзя».

Исторические травмы семьи и восприятие мира как враждебного и недружелюбного, «страх счастья» (за которым прячется страх утрат), тяжелый личный опыт, который не хочется повторять, – все это мы нередко прячем за рациональными объяснениями, почему поступаем очень осторожно и избегаем рисков. Мы крайне редко говорим «я отказываюсь от чего-то, потому что потом мне будет очень тяжело пережить утрату или неудачу». Значительно чаще звучит вполне логичное обоснование, почему за то или иное дело браться не стоит. Иногда это действительно разумное объективное объяснение, основанное на анализе возможных положительных и отрицательных последствий, но нередко это больше продиктовано стремлением отказаться от риска и оставить все как есть из страха навредить себе.

В подростковом возрасте у меня был знакомый, с которым мы вместе ходили в спортивную секцию. Он всегда был осторожным и благоразумным. Просчитывал все риски, и если за что-то брался, то можно было быть уверенным: шансы на успех огромны, вероятность неудачи минимальна. Сколько я знал его, он со школы всегда получал гарантированный выигрыш или вовсе не брался за дело. Чаще было второе. Одноклассники знали: если он на что-то согласился, значит, дело верное, проблем не будет. Однако, как правило, он предпочитал оставаться в стороне – молча наблюдал за происходящим с саркастической улыбкой, словно говоря: «Да знаю я, маленькие люди, что ни черта у вас не выйдет». Но собеседником он был интересным, много знал, мог увлекательно рассказать о том, что читал, да и анализировать ситуацию умел – особенно просчитывать риски, разумеется.

После школы он поступил в университет, где был маленький конкурс – шел наверняка, никаких покровителей у него не было, а попасть в армию он точно не хотел. Мы не виделись несколько лет, а потом как-то встретились на одной из улиц Хабаровска. Традиционные «привет», «как дела», «чем занимаешься»… Работает в бюджетной организации с неплохим гарантированным заработком (кто бы сомневался!). В какой-то момент он задумался и сказал:

– Мне тут предлагали бросить эту работу и перейти к одному предпринимателю из другого города, он начинает новое дело, и ему в нашем городе нужен партнер. Меня порекомендовали как надежного и разумного человека, – в его голосе прозвучала гордость.

– Здорово! – сказал я.

– Не думаю. Я плохо его знаю, хоть его и рекомендовали мои хорошие друзья. Но они могут ошибаться. Кроме того, риски слишком велики: допустим, я уйду со своей работы, ввяжусь в это дело, но он-то не может мне гарантировать, что дело раскрутится. И на первых порах я в любом случае буду получать меньше. Нет, оно того не стоит.

В дело ввязался другой человек, и оно действительно не заладилось: предприниматель прогорел, все, кто участвовали в деле, многого лишились. А мой знакомый, узнав об этом, лишь привычно махнул рукой: «Я же говорил».

В следующий раз я видел его гуляющим по набережной Амура с очень симпатичной девушкой. (Он вообще любил приходить на берег Амура с раскладным стулом, картинно садился и смотрел на реку – готовая фотография для гламурного журнала.) Она чуть ли не кружила вокруг него, задавала какие-то вопросы, заглядывала в глаза, прикасалась к его руке. А он шел с невозмутимым видом, гордый и мужественный, величаво глядя вперед и изредка удостаивая ее взглядом. Ему явно нравилось ее внимание, но никаких ответных реакций он не проявлял.

Тем летом я еще пару раз видел его на набережной, и всегда с новыми красавицами. Девушки что-то в нем находили. Я ему даже позавидовал. И опять он шел, как ледокол в северных морях: прямо, решительно, не обращая внимания на всяких там порхающих вокруг него «птиц».

Когда я спросил его о тех девушках, он неуверенно пожал плечами:

– Что-то в них не то… Как-то я не уверен в них был. И сомневаюсь, что у нас что-нибудь получилось бы…

– А у тебя с ними что-то было? – поинтересовался я.

– Как у меня с ними может что-то быть, если я в них не уверен? – он попытался снисходительно улыбнуться, но улыбка получилась грустной.

– А как ты можешь быть в них не уверен, если у тебя с ними ничего не было? – парировал я, но он лишь пожал плечами и снова попытался улыбнуться; он всегда так делал, если не хотел продолжать спор.

Как-то мы обсуждали, надо ли мне зарегистрироваться как индивидуальному предпринимателю. Он, как всегда, просчитал все за и против и выдал вердикт: не стоит этим сейчас заниматься: «Налоговую нагрузку будут только повышать, вот увидишь. Да и мороки со всем этим много: ты уверен, что к тебе пойдут люди?» А когда правительство подняло выплаты в пенсионный фонд в два раза, он позвонил мне и с еле скрываемым удовольствием сказал: «Я же говорил, что со всем этим связываться не стоит». Да, он почти всегда был прав, когда просчитывал риски. Правда, он всегда указывал лишь на риски.

Позвали его как-то в экспедицию, в тайгу. И снова размышления, и снова вердикт: «Риск великоват. Аппендикс не вырезан – а вдруг прижмет посреди безлюдной тайги? А клещи? По статистике, в наших краях очень большой процент энцефалитных. Да и боррелиоз, переносимый ими, тоже малоприятная болезнь. А я не привит. О комарах, мошке, мокрецах и оводах и речи не идет – это само собой разумеется. А еще "Яндекс" обещает плохую погоду на пару недель, я смотрел, одни дожди. Какая уж тут экспедиция…» Аппендицита и энцефалита с боррелиозом в той экспедиции не было, но вот всего прочего – в избытке, да. Тут он снова оказался прав.

С того момента мы долго не виделись, до меня доходили только обрывки информации о нем. Переехал в другой город, устроился на какую-то работу с гарантированным заработком, несколько лет работал на одной должности. Не женился, детей нет… Затем его следы потерялись. Счастлив ли он, не знаю. У него сильный ум, он умеет быть очаровательным и всегда этим успешно пользовался, но меня не покидает ощущение, что он все-таки проскочил мимо многого, что наполняет наше существование жизнью. Устраивает ли его эта «сделка» – меньше тревоги в обмен на отказ от многих радостей жизни? Может быть, но мне кажется, что нет.

Глава 5

Поиск спасителя и беспечность: «Ты заслонишь меня от ужаса»

Не всем хочется впадать в подавленное псевдосмирение перед неизбежностью конца или бесконечно избегать риска утрат. Можно отчаянно игнорировать факт временности, жить так, будто у тебя в распоряжении вечность, или же искать нечто, способное заслонить нас от ужаса, позволить себе жить беспечно и забыть о том, что все мы конечны.

Поиск спасителя

Как родители утешали нас в детстве, когда случалась какая-либо потеря, так и во взрослой жизни человек может стремиться каким-то образом воспроизвести этот замечательный опыт: тебе плохо, ты чего-то лишился – приходит кто-то большой и умный и как будто отменяет потерю. Например, такой детский опыт: если ты, малыш, испугался, что родители тебя когда-нибудь покинут, то мама или папа могут торжественно пообещать, что никогда-никогда не умрут. На время это может утешить. Если же безвозвратно ломается любимая игрушка, то эти могущественные люди не дают расстроиться и погоревать, мгновенно пытаются что-то предложить взамен, вплоть до похода в магазин – лишь бы ребенок не плакал. То есть взрослые не утешают ребенка, помогая ему принять факт потери чего-либо, а стараются уничтожить этот факт, «выключить» переживание. Cтав взрослыми, мы иногда сталкиваемся с последствиями этого детского опыта, когда что-то проделываем над собой или над кем-то другим, чтобы поскорее избавиться от неприятных чувств.

Часто этим занимаются мужчины, так как слезы и ощущение бессилия и беспомощности в целом – «запретные» для них темы. Я отлично помню, как тяжело воспринимал слезы или жалобы жены и других близких людей – возникало сильное беспокойство, тревога и даже стыд, если я не мог сразу же что-то сделать, чтобы утешить. Ведь о чем-то переживать – это «неправильно», надо либо что-то сделать, чтобы исправить это, либо не переживать. В голове не укладывалось, что жене может быть важно просто поделиться и поплакать рядом со мной и ей не нужны мои спасительные действия, она и сама способна разобраться с проблемой, когда ей станет легче. И еще постоянно казалось, что если что-то не предпринять, то эти страдания никогда не закончатся, что боль вечна и сама не стихнет, даже если дать волю чувствам.

Но вернемся к поиску того, кто избавит нас от тревоги и будет защищать. Если мы найдем такого человека, то будем спокойны, даже беспечны, вне зависимости от ситуации, потому что волноваться и переживать должен кто-то другой. Например, наш проводник в лесу, о котором уже говорили выше. Он и за клещей будет отвечать, и за диких животных, и за погоду – в общем, следить, чтобы мы только получали удовольствие и ни о чем не беспокоились. А если происходит что-то неприятное, будем злиться на того, кто «должен был» этого не допустить и не сделал.

Для кого-то таким проводником-защитником является Бог. Кто-то на эту роль назначает абстрактных Вселенную, судьбу, карму. Главное тут – фатализм: «Чему быть, того не миновать». Жизнь вверяется неким высшим силам: «Если мне суждено умереть от рака, значит, так и будет, и нечего трепыхаться». От ужаса смерти это до конца не избавляет, но в более частных вопросах существенно снижает переживание утрат за счет того, что позволяет снять с себя ответственность и часто сопутствующее ей чувство вины за неправильный выбор и ошибки, которые привели к потерям. За фатализмом нередко прячется надежда на то, что некая высшая сила все организует для нашего блага, ведь «что ни делается, все к лучшему».

Некоторые люди ищут гуру или наставника. Это совсем не обязательно должен быть какой-нибудь религиозный авторитет или глава секты. Им может стать любой авторитетный человек, поведение которого внушает ощущение безопасности: «Он точно знает, что делать!» Папа и мама тоже могут отлично подойти на эту роль (причем наш возраст не имеет значения).

Особенностью таких наставников является, как правило, их категоричность в очень многих вопросах, негибкость, циничность и жесткость. Удивительным образом (видимо, заложенная в детстве) у многих людей есть установка, что «настоящий» взрослый – всегда человек жесткий и категоричный в суждениях о жизни и о людях. Ну, раз он так уверенно, жестко и безапелляционно о чем-либо говорит, значит, точно знает истину. А то сам ты про себя вроде бы все понимаешь, но тут сомневаешься, здесь испытываешь замешательство, там не совсем уверен.

Даже сейчас эти уверенные, решительные и часто очень циничные люди иногда производят на меня впечатление: они-то точно познали жизнь со всей ее жестокостью и научились выживать, а значит, разобрались в том, как правильно жить. Правда, потом этот морок быстро рассеивается, ведь я понимаю, что мягкость и доброта не синонимы бесхребетности и инфантильности, а жесткость и цинизм могут быть как раз следствием невозможности справиться с собственной болью, сидящей глубоко в душе, отчего люди прячутся за таким вот панцирем. Кстати, общий уровень тревоги у людей, которые нашли-таки себе авторитарного лидера, действительно снижается. Свободы, правда, тоже меньше, но это очень популярная сделка: свобода в обмен на безопасность.

На почетную должность спасителя часто назначаются и психотерапевты. Сама суть нашей работы провоцирует человека, обратившегося за психологической помощью, искать в специалистах тех, кто уж точно все разрулит и укажет истинный путь. Это вполне естественное желание, и у меня, когда я обращался за помощью к своему психотерапевту, оно в первое время было ярко выражено. Помню свою растерянность, злость, разочарование и недоумение (все вместе), когда обнаружил, что психотерапевт не знает, что мне делать в одной сложной жизненной ситуации. Он может помочь мне осознать ситуацию, увидеть мои «слепые зоны», но как мне жить и какие решения принимать, он не знает или (что меня злило больше всего) не хочет объяснять. Но именно после этого разочарования во всемогуществе того, кто должен был меня «спасти», я и начал самостоятельно разгребать свои психологические завалы, приглашая психотерапевта в помощники, а не в спасители.

Мои старшие коллеги, когда я учился на гештальт-терапевта, рассказывали, что после смерти нескольких авторитетных людей, состоящих в одном психотерапевтическом сообществе, некоторые учащиеся разочаровались в гештальт-терапии. Мне понятна внутренняя логика этого разочарования: не осознавая того, люди искали учение, способное избавить их от страха потерь, а оказалось, что эта ваша терапия не избавляет от страданий и смерти. Значит, что-то не так с этим учением. Найдем другое.

И есть люди, которые находят! Чем более нестабильна социальная ситуация, чем прямее, лоб в лоб, сталкивает нас жизнь с утратами и страхом смерти, тем больше появляется учений, которые я называю «инструкциями по управлению Вселенной не вставая с дивана». Это и популярное некогда учение, представленное в фильме и книге под названием «Секрет» (в другом переводе «Тайна») – помните такое? В «Секрете» роль заботливого доброго родителя и защитника отводится Вселенной, и единственное, что требуется от человека, – просто правильно сформулировать свое желание, а потом уже Вселенная сама всё сделает или в крайнем случае создаст все условия для того, чтобы мы получили желаемое. Особенной любовью у творцов подобных учений пользуется квантовая физика: она непонятна простому обывателю (да и непростому часто тоже), в ней есть немало описаний чуть ли не волшебных свойств материи с точки зрения обычного физического мира. «Трансерфинг реальности» – самый известный пример.

Общее для всех эзотерико-мистических и псевдонаучных учений, во-первых, то, что они обещают дать обычному человеку мощный инструмент управления Вселенной, а во-вторых, мир в них представлен как большая комната с кучей замечательных игрушек, которые можно и не терять, если соблюдать правила игры. Жизнь должна быть легкой, а если она таковой не является, значит, ты просто не знаешь правил, неудачник. И в итоге получается, что это игровое всемогущество, основанное на «правильном поведении», оборачивается всеобъемлющим чувством вины – ведь за все, что с тобой происходит, отвечаешь ты сам, и если оно с тобой или с кем-то другим случилось, значит, «недоработал», ленишься, глуп, некомпетентен. А «тетя Лера» Вселенной управляет правильно, и у нее есть все, чего она желает. Правда, почему-то это пять котов и пенсия. Ну, мало ли какие причуды у людей.

Помимо обращения к различным гуру и эзотерическим учениям, люди прибегают к различным психологическим уловкам, которые могут на какое-то время облегчить чувство утраты. Одна из таких уловок, «спасающих» от горя, описана в известном романе Элинор Портер «Поллианна»[14] – его какое-то время любила моя старшая дочь. В нем одиннадцатилетняя сирота Поллианна после смерти отца оказывается под опекой тети, женщины жесткой и авторитарной. В свое время Поллианну отец научил играть в «Радость». По правилам игры нужно было находить повод для радости в любом событии, даже самом плохом.

Например, когда Поллианну поселили на мрачном чердаке, где холодно зимой и душно летом, она сознательно заставляла себя радоваться красивому виду из окна. Умерла мама? «Я рада, что мама теперь в раю!» В общем, оптимизм в духе «Если жизнь выдала вам лимон, сделайте из него лимонад!» Улыбайтесь, находите повод для радости, даже когда все вокруг рушится. Сказка красивая, в ней девочка научила многих людей играть в «Радость». Правда, потом сломала позвоночник и впала в уныние. Но люди и в этом попытались совместными усилиями найти что-то хорошее…

Если отнестись к этой истории чуть серьезнее, то «сломанный позвоночник» – хорошая метафора той цены, которую девочка заплатила за игнорирование реальности, за постоянный самообман. Груз горя рано или поздно сокрушит любую иллюзорную игру: невозможно постоянно питаться гнилыми фруктами и убеждать себя, что это нормальная еда. «Синдромом Поллианны» называют фальшивый оптимизм и игнорирование чувств, связанных с утратами и неудачами. Если кто-то умирает или мы теряем то, что любим, плакать и грустить естественно. Отец Поллианны не умел горевать и попытался научить дочь игнорировать горе. Идеальный ребенок: любое обращение с собой будет принимать с благодарностью, он очень удобен и не мешает никому своими неприятными и сложными чувствами. Долго ли такой ребенок продержится, прежде чем получит какое-либо психологическое расстройство? В большинстве случаев – недолго. Об этом способе жить с трагическим надрывом поет Фредди Меркьюри в одной из последних своих песен «The Show Must Go On»: «Inside my heart is breaking // My make-up may be flaking // But my smile still stays on»[15].

Еще один способ прятаться от печалей и огорчений в жизни называется «Зато у меня…». Он похож на игру Поллианны, но отличие состоит в том, что хорошее мы ищем не в событии, которое вызывает негативные переживания, а в чем-то другом. Украли у вас деньги с карты? Зато вы сегодня прошли десять тысяч шагов! Или сходили на концерт! В итоге мы и расстроиться по-настоящему не можем (и отпустить ситуацию, прожив ее), и порадоваться чему-то другому тоже не получится. Напряжение, вызванное негативным событием, останется, хоть и не настолько сильное, чтобы его нельзя было игнорировать. Оно будет проявляться, например, в увеличившейся раздражительности. Раздражительность часто говорит о том, что мы подавили какие-то более сложные переживания, скорее всего огорчение (еще это могут быть обида, зависть, вина).

Негласный принцип «Не упоминай о смерти» – из этого же ряда способов уходить от страха смерти и утрат. Какое средство от всех кошмаров лучшее? Накрыться одеялом с головой, чтобы беда не заметила и прошла мимо. Реальная смерть часто изгоняется из повседневной жизни: люди умирают в больницах, а не рядом с близкими, кладбища располагают на отшибе городов, а вопрос, надо ли бороться за жизнь до конца или можно выбрать смерть (эвтаназию), публично практически не обсуждается.

«Планирование смерти» – странная фраза, пугающая многих людей, хотя речь идет не о самоубийстве, а о подготовке, о том, что человек отдает распоряжения, что делать окружающим, когда он будет умирать. Доулы смерти? Явление и для Запада новое, а у нас и вовсе мало кому известное. Это люди, специально подготовленные сопровождать процесс умирания, как обычные доулы-акушерки сопровождают роды…

Радикальный гедонизм, когда человек ищет исключительно удовольствия и новые впечатления и с головой погружается в них, стремясь избежать душевной боли (которая бывает в жизни каждого), часто оказывается близким родственником трудоголизма. В обоих случаях важно не оставлять времени для скуки и мыслей о собственном существовании. Как для гедонистов непереносимой является ситуация, когда относительно долго «ничего интересного не происходит», так и для трудоголика плох тот выходной, который не удалось забить хлопотами. Жизнь проносится стремительно, без особого смысла и наполнения: на поверхности – вечная вечеринка или стахановский шахтерский забой, а в глубине – сокровища, покрытые тиной и забытые, но они в ледяной воде, нырять в которую очень не хочется.

Проблемы в отношениях с мужем Жанна решала просто: она работала. Очень много. Брала работу на дом. Муж злился и обвинял ее в том, что она не умеет говорить «нет» начальнице и коллегам, которые взвалили на нее часть своих обязанностей. Он был уверен, что отношения в семье портятся из-за этого. Увы, проблема была в другом. Жанна не хотела больше быть с ним. Но и уходить было страшно: это означало полный отказ от привычного образа жизни, ведь основные деньги в дом приносил муж.

Получилось, что трудоголизм Жанны стал косвенным способом сказать «я хочу с тобой расстаться». Впрочем, Жанна это осознала далеко не сразу, она долгое время старательно убеждала себя, что просто очень много работы и что она действительно не умеет отказывать коллегам, а те «и рады на шею сесть». К тому же работа давала какое-то удовлетворение и иллюзию, что жизнь движется, не то что домашняя «атмосфера склепа». Однако за пределами работы способность Жанны говорить «нет» чудесным образом восстанавливалась… Работа спасала от проявлений кризиса, но одновременно поглощала всю остальную жизнь.

Я – особенный

Помимо поиска спасителя и разных способов снизить значимость потерь, мы можем игнорировать экзистенциальный вызов временности и конечности, прибегнув к простому принципу «Со мной такого произойти не может». Беспечность, продиктованная не тем, что кто-то нас прикроет и защитит от потерь и утрат, а верой в то, что их просто не случится, ведь мы – особенные (мы редко осознаём, что считаем себя исключительными, но это все равно проявляется в нашем поведении). «Ну не могу я попасть в автомобильную аварию, поэтому и пристегиваться ремнем безопасности бессмысленно – разве что для полиции. Клещи в лесу? Да ладно, нет там энцефалитных или их очень мало, да и не любят меня клещи. Не курить тайком от врача, обеспокоенного состоянием моих легких? Еще чего – никакого рака у меня быть не может, и все. Как и прочих ужасов, о которых пишут на упаковках сигарет. Пандемия коронавируса? Да он вообще не опасен. Зачем мне ваши маски? Никаких мер защиты я предпринимать не буду. А если заболею, врачи вылечат».

Подобное отношение к жизни особенно характерно для детей и молодых людей, ощущающих себя вечными и неуязвимыми. Однако часто оно встречается и у взрослых – до первого жизненного потрясения, а иногда даже и после него, если оно расценивается как недоразумение, случайность. Мир такого человека уже не «игровая комната» из детства, а жилье, обустроенное по последнему слову техники безопасности: в нем нет острых углов и твердых поверхностей.

– Знаешь, как я всегда проводила летние каникулы? – говорит Лена, забравшись с ногами в кресло в моем кабинете и глядя в окно, за которым хлещет апрельский дождь. – Вот было три месяца. Три до-о-олгих летних месяца. И первые два с половиной я никуда не спешила: впереди же целое лето… Я все откладывала. А потом, недели за две-три до школы или универа, я спохватывалась: а-а-а, надо же жить! И бегом то туда, то сюда, одновременно отравляя себе эти недели сожалениями: где же я была все это время! Лето прошло, а я ничего не успела! А ведь это хорошо отражает и всю мою жизнь. Я постоянно ощущаю себя где-то в будущем, где развернется моя «настоящая» жизнь. А накануне дня рождения начинаю суетиться и переживать: еще один год прошел непонятно как. Мне больше тридцати, времени на то, чтобы выйти замуж и обзавестись детьми, все меньше, а я продолжаю метаться между фантазиями о будущем и сожалениями о прошлом. А о том, что у меня есть только «сейчас», вспоминаю лишь здесь, и каждый раз ругаю себя…

Наша беспечность проявляется в том, что мы забываем о конечности всего – от выходных и отпуска до самого времени нашей жизни. И только дедлайны в виде дней рождения или осознания того, что до конца отпуска или лета осталось всего ничего, пробуждают в нас дремавшую до того момента тревогу. И выход не в том, чтобы постоянно тревожиться и носиться в суете, желая все успеть (точно же не сделаем все, и мы это знаем). Это ничуть не лучше полной беспечности. Скорее, он заключается в том, чтобы, помня о конечности и временности всего, каждый раз определять для себя, что сейчас важнее. И, вполне возможно, это может быть и беззаботное лежание на пляже без каких-либо достижений. Важно же не само по себе действие, а то, что мы выбрали его осознанно, решив, что сейчас мы нуждаемся именно в нем.

Так что же делать, сталкиваясь с утратами? Тотально контролировать свою жизнь, пытаться все предусмотреть или же всецело довериться миру, который «добрый и позаботится о нас»? Конечно, и то и другое – крайности. Напрашивается фраза «Истина посередине», но, на мой взгляд, дело обстоит чуть сложнее. Помните знаменитый принцип Парето, гласящий, что 20 % усилий дает 80 % результата? В контексте нашей темы я бы сформулировал так (цифры здесь условные): 80 % нашей безопасности обеспечиваются 20 % нашей энергии. А чтобы увеличить безопасность до 95 %, вам придется потратить остальные 80 % энергии, и больше ни на что сил не останется (при этом полной, абсолютной безопасности все равно не достигнешь).

Получается, что, выполняя необходимый минимум действий (в зависимости от рода деятельности), мы обеспечим себе бо́льшую часть защиты. Тогда и на что-то другое, кроме тотального контроля, силы останутся. В конце концов, жизнь – это искусство баланса, а не контроля. Сообщества людей, помешанные на безопасности, обречены на резкое возрастание тревожности, ведь мир так велик, в нем происходит столько всего, а управлять ничем толком не получается. Другое дело, что стремление достичь максимальной безопасности возникает не само собой, а в результате сильной тревоги, которая не позволяет остановиться на этих самых 80 % и заставляет тратить все силы на отчаянные попытки учесть абсолютно все.

Отрицание временности и конечности существования может проявляться и в том, что к горю люди относятся как чувству, которое можно испытывать только в крайних ситуациях, когда кто-то умер или случилась какая-то катастрофа (например, был уничтожен дом со всем имуществом в результате пожара, урагана или взрыва бомбы во время войны). Понятно, что прямо они об этом не говорят, но если кто-то горюет по менее трагическому поводу, часто можно услышать: «Ты должен радоваться, что не случилось худшее», «Тут нет причины для слез», «Не переживай слишком сильно».

Иногда человеку не удается даже просто погрустить, сразу все вокруг начинают суетиться, пытаясь его развеселить. В результате он может испытать стыд за свои «неуместные» чувства. Людям неприятно видеть чужую боль, поскольку она напоминает им, что жизнь полна горя. И первая их реакция в этом случае – страх. Если испытывать горе разрешается только в случае чьей-то смерти, а все остальные несчастья предлагается принимать стойко или быстро забывать, то при виде чужих слез, тоски и печали появляется лишь страх и желание, чтобы это поскорее закончилось.

Но горевать абсолютно естественно, и не только из-за чьей-то смерти. Я только недавно научился плакать и не стыдиться своих слез (хотя заплакать по-прежнему бывает очень непросто), и как же легче стало переживать какие-то потери и не пугаться чужих проявлений горя. Мы плачем, когда рушатся наши планы и рассеиваются иллюзии (о самих себе или о других). Когда разрываем отношения с близкими и друзьями. Когда не успели сказать умершему человеку, как его любим. Когда отдаляемся от дорогих нам людей или расстаемся с ними.

Плача, мы прощаемся с прошлым, с тем хорошим, что было в нем и ушло навсегда, даже если впереди нас ждет лучшая жизнь, потому что горе – это еще и мера ценности того, что было. Грусть и тоска могут быть выражением любви, нежности, привязанности, в них смешаны горечь и тепло. Горе может быть тихим, почти незаметным для окружающих, но от этого не менее сильным. Мы обречены на смерть, все в нашей жизни временно. Мы постоянно что-то теряем, и даже если на смену приходит что-то новое, наши боль, горе, прошлое требуют уважения, и слезы – это еще и дань этому прошлому. Если потерь много, может потребоваться значительное время, чтобы их пережить. Увы, этот процесс нельзя ускорить, но легко можно прервать – если мы застыдимся своих переживаний из-за реакций окружающих или начнем их прятать, подавлять либо старательно отвлекать себя от них повседневными делами, не давая себе хоть сколько-то времени для того, чтобы оплакать потери. Горе – не аномалия, не болезнь, не следствие какого-то провала, оно сопровождает всю нашу жизнь.

И тут мы переходим к четвертому ответу на вызов временности/конечности.

Глава 6

Пережить горе и продолжить жить

Как бы мы ни ухищрялись в попытках уклониться от вызова временности, рано или поздно все равно приходится с ним сталкиваться – да так, что игнорировать его уже невозможно. И остается одно: научиться проходить сквозь горе утрат, проживать его и затем выходить в мир, в котором мы уже отпустили то, что потеряли.

Главный урок смерти

Мой отец похоронен на кладбище неподалеку от дома – можно дойти пешком. Я люблю туда ходить. В этом нет ничего необычного: многие люди признаются, что любят посещать кладбища, только не новые, которые часто устраивают в голой степи, а старые, заросшие деревьями, со множеством надгробий, покрытых патиной вечности. Вот и я, пока иду к отцовской могиле, рассматриваю эти памятники. На некоторых из них – скульптуры из мрамора, рассказывающие о человеке. Как скромные, 1960–1970-х, так и пышные усыпальницы авторитетов 1990-х. Есть и простые металлические стелы со звездочками и с выцветшими старыми фотографиями.

Лучшее время для посещения кладбища у нас – ветреный будний день в конце весны или в начале осени. Людей почти нет, и гнуса всякого немного, а ветер, гуляя в листве, порождает шелест, который у меня напрямую ассоциируется с вечностью. Этот умиротворяющий звук листвы я помню с раннего детства и, надеюсь, буду слышать его и в последние свои дни, и он свяжет всю мою жизнь. Листва, пронзительно-синее небо в облаках, просвечивающее сквозь ветви деревьев, и я, лежащий на спине и смотрящий вверх… Наверное, поэтому я так люблю известные строчки Франтишека Грубина, написанные в 1956 году:

Еще не осень! Если я

Терплю, как осень терпит лужи,

Печаль былого бытия,

Я знаю: завтра будет лучше.

Я тыщу планов отнесу

На завтра: ничего не поздно.

Мой гроб еще шумит в лесу.

Он – дерево. Он нянчит гнезда[16].

«Мой гроб еще шумит в лесу… он нянчит гнезда…» Безумно трогающая за душу метафора о том, что у меня все-таки еще есть время, чтобы ухватить жизнь и прочувствовать всю ее красоту – от счастья до печали. Только дела на завтра относить не буду.

Я прихожу на отцовскую могилу, на которой стоит памятник с простыми цифрами «1949–1994» и скупыми, но важными словами: «Забыть невозможно». Памятник из серого мрамора уже покрывается мхом. Я не хочу убирать мох, просто счищаю так, чтобы были видны портрет отца и надпись. А дальше пусть природа вписывает мрамор в вечный круговорот. Мои дочки уже приходили сюда, сын – еще нет, ему это предстоит.

Научиться терять и прощаться – главный урок встречи с первым экзистенциальным вызовом.

И это значит не заглушать чувства, возникающие при утрате (мол, чего уж переживать – всё временно, всё проходит, все умирают), а, наоборот, дать им волю, осознавая, почему они и зачем. Не зря еще Зигмунд Фрейд использовал такое точное и красивое выражение, как «работа горя». Поток жизни так и устроен: кто-то или что-то рождается (человек, животное, отношения, вещи) и по прошествии времени умирает или просто утрачивается нами, продолжая где-то существовать, но уже без нас.

Пытаться остановить этот поток все равно что пытаться только вдыхать. Вбирать, вбирать, вбирать – и ничего не отдавать. В конце концов дыхание просто остановится, а тело замрет в сумасшедшем напряжении, силясь удержать выдох. Остановишь горе – и жизнь тоже начнет терять свои звуки, вкусы, ощущения, запахи… Не научишься терять и отпускать – ничего не приобретешь (взамен того, что на самом деле никуда не ушло), и все остановится, как время в квартирах, превращенных в музеи-мемориалы. Есть такой парадокс: смерти мы можем противопоставить витальность, увлеченность жизнью, которая в то же время сама зависит от нашей способности принимать смерть.

Одно из самых щемящих моих воспоминаний о так называемых малых утратах (когда никто не умер и не произошло какой-то объективно страшной катастрофы, просто потеря чего-то переживается нами остро) – это слезы моей старшей дочки Марины. У нас никогда не было домашних животных, поэтому бо́льшую часть детства ее не сопровождали какие-либо смерти тех, к кому она привязалась. Она жила в достаточно добром и уютном мире и даже верила, что Фродо и другие герои «Властелина колец» когда-то реально существовали.

Лет до десяти она верила и в Деда Мороза. Однажды она пришла из школы расстроенная и возмущенно рассказала: одноклассники говорят, что Деда Мороза не существует. Она не сомневалась в реальности этого старого волшебника – ведь о нем ей рассказывали родители, и чудесные подарки он дарил! И письма она ему писала! Она страстно возмущалась, а мы с женой переглянулись: дальше ее обманывать было невозможно. Одно дело – игра в сказку, а другое – ее вера в реальность этой сказки и насмешки одноклассников. Пришлось сказать, что Деда Мороза действительно не существует и все это время мы сами дарили ей подарки. И милое, красивое, чудесное личико моей дочурки выразило сначала удивление, потом недоверие, а затем она горько заплакала. И плакала полдня. Она сказала маме, что чувствует, как будто кто-то очень близкий умер.

Кто-то может посмеяться над детскими слезами, но ее горе было подлинным. Переживания детей, их горе такие же настоящие, как у взрослых, и когда мальчик или девочка из детского сада расстроены из-за «пустяка» вроде того, что Саша или Оля с ними не хотят играть, это так же больно, как и в случае, когда кто-то отвергает взрослого человека… Мы с женой испытывали боль и вину оттого, что разрушили сказку, в нас самих как бы умер маленький кусочек нашего давно ушедшего детства. Хорошо, что дочка позже оценила, что все-все подарки, которым она радовалась, были от мамы и папы, и это помогло ей увидеть за обманом нашу любовь.

Николай долго не понимал, что избегает переживания горя. Измученный постоянными приступами гнева, доходящего до аффекта, он пришел к психологу в надежде, что сможет побороть в себе эти вспышки. Весь напряженный, сжатый, с прерывающимся от напряжения голосом, он выглядел как человек, вот-вот готовый взорваться. Психологическая атмосфера вокруг него была наэлектризована нервозностью, нетерпением, спешкой: «Быстрее скажите, что нужно сделать, как расслабиться!»

За этим напряжением пряталась бездна горя. Умершая в детстве сестра и подкошенные этой трагедией родители. Ушедший чуть позже из семьи отец. Погибший в автокатастрофе лучший друг – в четырнадцать лет. На все эти трагедии ответ был один: подавить свои чувства и идти дальше, потому что за твоей спиной мама и сестра, и если дашь слабину, то сам раскиснешь и никому ничем помочь не сможешь.

Нет, Коля иногда все же огорчался по мелочам, но очень быстро избавлялся от переживаний, так как они открывали врата в настоящий ад, полный невыплаканных слез и страха свалиться в депрессию, как произошло с его отцом. Он жил в буквальном смысле стиснув зубы – скрежетал ими от перенапряжения, из-за чего они стирались. Главное – не допустить, чтобы горе вырвалось наружу. Даже удивительно, что Николай не искал спасения в алкоголе, наркотиках или других способах «отвлечься». За постоянное напряжение приходилось расплачиваться здоровьем: то проблемы с желудком, то боли в теле, то голова раскалывается, ну и давление скачет, куда ж без этого.

Он старательно избегал любых упоминаний о трагедиях детства, а если касался их в разговоре, то быстро менял тему или старался не углубляться в воспоминания. При этом его глаза краснели, но он продолжал изображать героя. А мне было его ужасно жаль, хотелось плакать; я ловил себя на мысли, что так же сдерживаю свои чувства. Только не из страха окончательно расклеиться, а из стыда: ну не рыдать же на ровном месте! А «место»-то совсем не «ровное», в том числе у меня самого: отец умер, когда мне было тринадцать, и мне потребовалось много времени, чтобы внутренне с ним попрощаться, отгоревать и сказать, стоя у отцовской могилы: «Папа, у тебя уже есть внучки… Очень жаль, что ты их не увидишь…»

К сожалению, во время моей встречи с Николаем он не смог «выдохнуть», расслабиться и дать волю слезам. Он ушел раньше, да и я не нашел подходящих слов. Так бывает. Но надеюсь, что рано или поздно то, о чем мы говорили, поможет ему дать выход горю и облегчить душу – может, с другим психологом.

Работа горя

В моменты утрат человеческая душа замирает. Если утрата небольшая, то ненадолго, а потом течение жизни и энергии восстанавливается, унося в прошлое то, что было потеряно. Если утраченное – родной человек, друг, любимое домашнее животное или же очень значимые любовные и дружеские отношения, которые оказались разорваны, то душа может застыть надолго. И если не дать горю сделать свою работу, жизнь останавливается и выцветает. Российский психолог Федор Василюк писал:

Переживание горя, быть может, одно из самых таинственных проявлений душевной жизни. Каким чудесным образом человеку, опустошенному утратой, удастся возродиться и наполнить свой мир смыслом? Как он, уверенный, что навсегда лишился радости и желания жить, сможет восстановить душевное равновесие, ощутить краски и вкус жизни? Как страдание переплавляется в мудрость?[17]

Работа горя заключается в том, чтобы отделить психическую энергию от утраченного объекта. По завершении этого процесса наше «я» освобождается от привязанности и может направлять высвободившуюся энергию на другие объекты. Но хоронить не значит забывать; напротив, это означает помнить, испытывая печаль, которая не мешает нам двигаться дальше и при этом подчеркивает ценность того, что было, а значит, и ценность нашего опыта.

Когда речь заходит о переживании горя, часто вспоминают пять стадий, которые проходит человек. Их сформулировала американский психолог Элизабет Кюблер-Росс: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Однако эти стадии давно стали скорее частью психологического фольклора, чем объяснением того, как происходит горевание в нашей жизни. Как оказалось, люди могут проживать горе без гнева, без торга или постоянно двигаясь по кругу от отрицания к депрессии, но так и не доходя до принятия. Или переходя от депрессии к гневу и обратно без всякого торга. Не говоря уже о том, что эти стадии не объясняют, как происходит горевание, они лишь описывают, как люди реагируют на смерть.

В уже цитировавшейся статье Федор Василюк замечательно и, на мой взгляд, точнее, чем Кюблер-Росс, описал ключевые процессы переживания горя. Позволю себе кратко их пересказать. Это описание не претендует на абсолютную точность, но позволяет обозначить важные моменты в сложном процессе работы горя. Василюк говорит о смерти близкого человека, но это верно и для других серьезных утрат с поправкой на остроту переживания.

Начальная фаза горя – шок и оцепенение. Она может длиться от нескольких секунд до нескольких недель, но в среднем 7–9 дней. Cмерть близкого человека настолько ошеломляет, что не вмещается в сознание. Тело цепенеет, оно напряжено, дыхание затруднено и часто поверхностно, а восприятие притупляется – вплоть до того, что бывает трудно вспомнить, что же происходило на самих похоронах. Но это не отрицание смерти, это, скорее, «выпадание» человека из процесса жизни. Не «смерти нет», а «меня здесь нет» – человек находится в том состоянии, которое было до утраты близкого, а текущие события им иногда не осознаются. Я – там, с ним, с умершим, а не с живыми, которые сейчас рядом со мной.

Вторая фаза горя – фаза поиска. Ее пик обычно приходится на 5–12-й день с момента известия о смерти. В этой фазе человек бессознательно отрицает окончательность утраты, он ждет, что вот-вот все окажется неправдой, умерший постоянно мерещится ему среди окружающих людей, среди лиц в толпе. В этой фазе горюющие часто говорят об умершем как о живом: «Я ему позвоню», дома окликают его, забыв на мгновение, что его нет и он никогда больше не отзовется. Жизнь проходит словно в двух измерениях: в прошлом, в котором умерший еще жив, и в настоящем.

Третья фаза – острое горе, которое длится до 6–7-й недели с момента смерти. Притупившееся, казалось бы, во второй фазе переживание с особой силой воздействует на психику. Для третьей фазы характерны астения, затрудненное дыхание, чувство опустошенности, давление в груди, бессонница, постоянный ком в горле. Все ощущения притуплены. Человека непрерывно преследуют воспоминания об умершем, идеализация его в сочетании с чувством отчаяния, беспомощности и брошенности. В этом состоянии очень сложно на чем-либо концентрироваться.

Острое горе знаменует собой начало соединения прошлого и настоящего, поток жизненной энергии начинает отделять горюющего от любимого человека: «Тебя здесь нет, ты – там». Это осознание происходит на пике острой душевной боли, когда не умерший уходит от нас, а «мы сами уходим от него, отрываемся от него или отталкиваем его от себя»[18]. Это изгнание умершего в прошлое – ужасное, почти непереносимое переживание! И мы наблюдаем, как медленно, словно погружаясь в глубокие воды, образ любимого человека постепенно отдаляется и теряет свои очертания. Но острое горе – это не только разрыв старой связи, но и рождение новой, которую можно назвать «мы в прошлом». На смену «ты – там» приходит «наша с тобой совместная жизнь – там», и целительная печаль начинает залечивать раны в душе. Мы смотрим в прошлое и видим там себя вместе с умершим. Мы можем разговаривать с ним, но осознавая, что его здесь нет, это лишь его образ в нашем сознании.

Наши отношения с умершими пронизаны множеством связей и дел, некоторые из них не завершены: невыполненные обещания, незаконченные совместные дела, неосуществленные мечты. Чувство вины за то, что, может быть, мы сделали не все для спасения близкого человека (или не сделали чего-то очень важного для него), тесно привязывает нас к горю, не давая совершить главный шаг и сказать: «Уходи!» Но вина требует искупления, а оно невозможно, и горе может застыть. Выход из тупика – простить себе свое несовершенство. Никто из нас не всеведущ, многое мы понимаем задним умом, еще вчера мы и помыслить не могли о чем-то, случившемся с нашими близкими.

Четвертая фаза – фаза остаточных толчков и реорганизации. Как после сильного землетрясения наблюдаются афтершоки (меньшие по силе сотрясения земной коры), так и после пережитого острого горя бывают периодические его всплески, с каждым разом все менее длительные, хотя нередко очень сильные. Жизнь постепенно возвращается в свою колею, умерший перестает быть центром нашей жизни. Прощание продолжается. «Первый Новый год без нее», «это был его любимый праздник», «сегодня годовщина нашей свадьбы», «завтра ее день рождения».

Эти ситуации нередко провоцируют возвращение острого горя, и иногда кажется, что оно никогда не закончится. Но жизнь потихоньку берет свое, четвертая фаза длится примерно год. Воспоминания все реже вызывают ощущение брошенности, обиды или вины. И есть одно очень хорошее чувство, которое помогает заживать душевным ранам после утраты. Это благодарность. Благодарность, как и горе, возникает там, где происходило что-то очень важное и ценное для нас. Только в отличие от горя, оплакивающего утрату, благодарность обращает внимание на то, что было и осталось в нашей жизни от отношений с человеком, которого мы утратили. Ощущение этой ценности смягчает горе на его последних стадиях, и нам становится чуть теплее. «Спасибо за то, что ты был в моей жизни, – ты остался в моей душе».

Жаль, что нередко этой благодарности может быть мало, так как мало было хороших моментов в совместной жизни тех, кто умер, и тех, кто их оплакивает. Далеко не со всеми людьми, о которых мы горюем, у нас были хорошие отношения. И тогда слезы горя льются по поводу того, чего так и не случилось и уже не случится никогда: прощения, слов любви, несостоявшихся моментов счастья. Так бывает, и это тоже надо похоронить и оплакать.

Последняя, пятая фаза – завершение. В этой фазе горе заканчивается и окончательно сменяется тихой печалью, существующей отдельно от текущей жизни. Люди могут искусственно замедлить приход этой фазы, если отказываются от радостей жизни, боясь тем самым предать умершего или любовь к нему, как будто длительность страдания является мерой чувств. Но все же для начала фазы завершения требуется достаточно много времени – как минимум год, прожитый без близкого человека. Прожить каждый из сезонов – без него.

Итак, пять фаз: шок и оцепенение, поиск, острое горе, остаточные толчки и реорганизация и завершение. На протяжении этих фаз мы принимаем утрату, проживаем боль, связанную с нею, привыкаем жить новой жизнью.

Расставание с утраченным

В завершающей стадии прощания с любимым человеком или чем-то важным (а это может быть и какой-то жизненный этап, например расставание с родительским домом или просто длительная разлука) в одно сложное переживание могут слиться четыре эмоциональных процесса. Помимо самого горя, о котором мы уже поговорили выше, это благодарность, прощение и надежда. Какой-то может ощущаться сильнее, какой-то – слабее, а какой-то – и вовсе отсутствовать, если нет подходящих условий для него. Но если все они проходят вместе, это может сделать расставание мягче и даже светлее.

Благодарность играет немалую роль в примирении с любыми утратами, не только со столь острыми, как смерть близких. Мы уже говорили о ней, но я считаю важным подробнее рассмотреть эту тему. Переживание благодарности означает признание ценности того, что́ мы получили от другого человека, места или объекта. Что-то хорошее у нас все равно остается, несмотря на потерю. Этим частично объясняется тот парадокс, что часто плохих родителей отвергать сложнее, чем хороших, – потому что останешься с пустотой.

У благодарности есть одна любопытная особенность: ее мы чаще испытываем тогда, когда другой человек делает для нас что-то сверх должного или привычно ожидаемого. Причем это должное у каждого из нас имеет свои масштабы и не определяется разумом, а именно ощущается и тесно связано с размером нашего «я». Чем больше мое «я», тем больше мне должны люди или мир в целом и тем меньше остается места для благодарности. Например, лично я воспринимаю как должное обслуживание в кафе, но, испытывая благодарность к официанту за его доброжелательность и ненавязчивость, по своей реакции понимаю, что они в мое ощущение «должного» не входят.

Есть и другая крайность, когда «я» человека схлопнулось в «черную дыру», когда он не ощущает права жить в этом мире, занимать в нем какое-то пространство. В этом случае он будет проявлять так много благодарности, что она может вызывать раздражение у окружающих (как и в случае ее полного отсутствия). Такой человек испытывает стыд оттого, что своими просьбами или даже присутствием досаждает уважаемым людям. «Спасибо за то, что не выгнали меня» заставляет тех, кто любит и ценит этого человека, испытывать неловкость из-за его самоунижения.

Еще одно свойство благодарности: ее не испытывают в ситуации, когда благодеяние непрошеное или совершено против воли человека, – так оно не имеет для него ценности (или даже ограничивает его свободу и нарушает личное пространство). Люди, совершающие подобные «насильственные» благодеяния, любят упрекать других, а иногда целые страны, в неблагодарности: «Вы не цените того, я для вас сделал!» Содеянное таким человеком при этом может действительно иметь объективную ценность, но подлинное, а не ритуальное переживание благодарности рождается только из субъективных ощущений.

Часто мы принимаем как должное то, что имеем. «Если я молод, здоров, имею хорошую работу, значит, так и должно быть» – будто мир обязан нам все это предоставить. И когда человек начинает утрачивать имеющееся, это его возмущает и воспринимается как несправедливость.

Помню, однажды в последний день особенно удачной археологической экспедиции, когда надо было покидать прекрасное место в тайге на берегу большого озера, я сильно грустил. Эти чудесные недели прошли в теплой компании единомышленников, с которыми было интересно и работать в раскопе, и общаться вне работы. И кто-то сказал: «В другой, не столь удачной, реальности этой экспедиции вообще могло не быть». Эта точка зрения сильно изменила мое восприятие. Грусть осталась, но появилась и благодарность: «Жаль, что все прошло, но хорошо, что это было».

Кто-то благодарит Бога, но благодарность можно испытывать ко всему, что, по нашему ощущению, причастно к чему-то хорошему в нашей жизни. Ведь ничто хорошее из случившегося не было нам гарантировано. «Человек рожден для счастья» – красивая иллюзия. Нам никто ничего не обещал: ни богатства, ни здоровья, ни прекрасной любви. Все, что дается, – сочетание везения и наших усилий, но даже этого может не хватить, чтобы взобраться на вершину успеха и добиться всего, чего хочется. Нам остается, как советовал Теодор Рузвельт, «делать, что можем, с тем, что имеем, там, где мы есть». Иногда получается неплохо.

Наконец, последний, но очень важный аспект благодарности: она дарит нам ощущение, что мир, в котором мы живем, полон не только утрат, но и приобретений. Да, чаще всего это впечатления и жизненный опыт, то есть нечто нематериальное, но именно они и остаются с нами до самой смерти. В конце концов, из всего, что мы можем выбирать, важнейший выбор – на чем сосредоточиться: на том, что потеряли (и тогда мы непрерывно оглядываемся на прошлое) или на том, что у нас есть.

Анна долгое время жила с ощущением, что в ее жизни ничего хорошего не происходит. Разочарованная, уставшая, опустошенная. На то было много причин, в том числе одна специфическая установка, мешающая испытывать благодарность: «Раз это не навсегда, это не по-настоящему». Если отношения с мужчиной завершились, значит, в них не было ничего хорошего, и тогда абсолютно все, что было в них, обесценивалось. Настоящим, заслуживающим благодарности она считала только то, что вечно, что нельзя утратить. То есть… ничего.

Наравне с благодарностью прощение – еще один эмоциональный процесс, «вплетенный» в расставание с утраченным. Когда умирает близкий человек, остается ворох оборванных, незавершенных дел и слов: что-то мы ему недосказали, в чем-то чувствуем себя виноватыми, на что-то обижаемся. Все это уже никогда не исправить. Обида или вина: ты мне (или я тебе) что-то недодал или сделал плохо. Вполне нормальные переживания в отношениях с живыми, но когда они обращены к тому, кто умер, то только сильнее связывают нас с ним, не позволяя совершить «отталкивание», о котором говорил Федор Василюк.

Чувство вины занимает особое положение среди переживаний, сопровождающих встречу со смертью. Оно возникает практически всегда, когда мы сталкиваемся с вызовом, который бросает конечность существования. Мы чувствуем вину за то, что кого-то не уберегли, – могли же раньше заметить злосчастные признаки болезни. Или отговорить близкого человека от той поездки, из которой он не вернулся…

Если мы чувствуем вину за чью-то смерть, значит, думаем, что ее можно было предотвратить, что временность можно контролировать, если быть постоянно начеку. Но это ведь нереально. Однако можно испытывать вину перед ушедшими за то, что со временем мы меньше их вспоминаем и больше радуемся жизни, как будто это предательство или оскорбление памяти. Часто хозяева испытывают вину после усыпления любимых животных: «Может, был шанс, что питомец выздоровеет, не поторопились ли мы?» Окончательного ответа на этот вопрос не существует. Человек не способен заглядывать в будущее, тем более выбирать какие-то его варианты.

Сможем ли мы простить себе это несовершенство, невозможность все предугадать и найти идеальные решения? Ведь бывают ситуации, в которых, предчувствуя расставание навсегда, мы так и не успеваем сказать важные слова близким, а то и вовсе ссоримся перед расставанием, а случая помириться уже не представится никогда. Никто из нас не знает будущего, и это так естественно – думать, что у нас еще будет шанс поговорить. Простить себя, примириться с тем, что мы – живые, непростые и ошибающиеся люди, которые не в состоянии предвидеть и изменить судьбу, – важная задача.

Отгоревать утрату означает проститься. Я иногда спрашиваю себя, правда по менее тяжелым поводам: «Ты уже похоронил ту возможность или еще грустишь о том, что она не реализовалась?» Депрессия после смерти близкого может быть и потому, что человек пытается удержать умершего в своей жизни, отказывая себе в праве жить без него, радоваться без него, получать удовольствие без него. Иногда мы переживаем это как свое предательство и чувствуем вину. Но его или ее уже нет, а твоя жизнь продолжается. И когда горе завершает свою работу, и мы наконец хороним усопших в своей душе, это не значит, что мы их забываем. Они остаются с нами, в памяти, не определяя нашу дальнейшую жизнь. Если же мы оплакиваем утраченные возможности, то надо простить себя за то, что где-то не хватило сил, умения или храбрости эту возможность реализовать.

И последний эмоциональный процесс, который может сопровождать расставание, – надежда. С одной стороны, это надежда на то, что наш мир после утраты не останется пустым, что он наполнится новой радостью, впечатлениями, новыми людьми. Такая надежда не очень сильна, но альтернатива ей – безнадежность, уныние и тоска. Как поется в старой песне, «опустела без тебя Земля». Земля опустела, но надежда шепчет: она еще может наполниться, пусть и не сейчас, позже.

С другой стороны, это надежда на то, что мы когда-нибудь сможем воссоединиться с кем-то или вернуться куда-то. И эта надежда смягчает горе. Не только в случае, когда мы расстаемся с живыми друзьями или с любимыми местами, но и когда прощаемся с умершими. Для людей верующих это надежда в будущем увидеться на небесах – не зря так трогают душу сцены из фильмов, где главный герой, умирая, воссоединяется с умершими близкими. У некоторых народов умерших хоронят под порогом родного дома или же мумии дедушек-бабушек содержат в специальных домах или хижинах и выносят по особым случаям.

А если я атеист? Для меня утешением-надеждой, странной на первый взгляд, является мысль: «Ты ушел (или ушла) в небытие, в полное безмолвие. Когда-то я к тебе присоединюсь, я буду там, где уже находишься ты, – я разделю с тобой общую участь небытия. Просто чуть позже». Это тоже воссоединение, пусть и специфическое – через разделение общей судьбы. А пока… нас с умершими может соединять память.

Из всех моих бабушек и дедушек к моему рождению живой оставалась только бабушка Акулина, мама отца. Я ее почти не помню, она умерла в тот день, когда мне исполнилось шесть лет. В памяти сохранились лишь обрывочные воспоминания – некоторые, скорее всего, в искаженном виде. Но зато какие это воспоминания! У меня есть фотография, где бабушка купает меня, младенца, в цинковом корыте. И я помню эту сцену. Моя голова поддерживается чем-то большим, мягким и теплым. Мир состоит из картинок, то расплывчатых, то резких, и из женских голосов – их два. Я не понимаю, о чем эти женщины говорят, но голоса ласковые и добрые, с ними спокойно… Помню ощущение, что куда-то лечу, а потом внезапное прикосновение к коже воды. У меня захватывает дух, чей-то голос становится ближе, громче и теплее. И две гигантские, ощущаемые как морщинистые руки меня тихо покачивают на воде. Я слышу всплески, мне тепло, уютно и совершенно спокойно… Возможно, это фантазия, но она очень точно отражает то ощущение, которое осталось от бабушки, очень меня любившей. И этот образ со мной навсегда.

Или память об отце. Он умер за неделю до моего четырнадцатилетия, и воспоминания о нем, разумеется, богаче и разнообразнее, чем о бабушке. Вот прямо сейчас, когда пишу эти строки, вспомнил старую обиду: папа выбросил мой деревянный меч, вечно валявшийся где попало. Но этот меч сделал он сам, и было много радости тогда… Память сплетает уже потускневшие образы и впечатления, оставляя грусть… Мне жаль, что папа не увидел внучек и внуков. Жаль, что будучи уже взрослым и понимающим что-то в жизни, мне не довелось общаться с ним.

Вспоминаю и тетю Нину, которая заменила нам бабушку. Свою любовь к близким она выражала через готовку: даже в самые сложные годы, после распада СССР, стол у нее по праздникам ломился от удивительно вкусных блюд. И даже если забегаешь к ней на полчаса, было невозможно уйти, не объевшись.

Большинство моих воспоминаний, которые первыми приходят на ум, о любви. О том, как близкие проявляли ее ко мне – так, как умели и как их учили. Или о моей обиде, когда мне этой любви не хватало (но это тоже говорит о том, как мне нужна была эта любовь). Эти воспоминания меня греют прямо сейчас, отзываясь теплым бархатным теплом в груди. Люди умерли, но тепло от них осталось навсегда. И как же тяжело приходится тому, кто не может найти в своих воспоминаниях это тепло, потому что таких людей рядом не было или же в памяти осталась только холодность и жестокость, казалось бы, родных людей.

Memento mori

Люди боятся говорить о смерти: «не накаркай», «не буди лихо, пока оно тихо», «не будем о плохом». Подобные разговоры они смущенно обрывают. Тема смерти окутана саваном страха, как будто замалчивание может от нее уберечь. Не убережет. Более того: она всегда рядом. Не зря булгаковский Воланд подчеркивал, что человек не просто смертен – он внезапно смертен. «Вот в чем фокус».

Я не люблю избитые голливудские сцены, в которых герой, сраженный пулей или мечом, дожидается друга, чтобы умереть у него на руках и успеть сказать какие-то очень важные слова. Это неправда, попытка отменить то, что смерть в большинстве случаев оказывается внезапной: пришел твой час – и времени на сборы нет. Хорошо, когда какое-то время все же есть, но часто, к сожалению, прощание сопровождается муками. Смерть рядом, она придет в любом случае, как ни пытайся от нее убежать.

Единственный выход, который мне со страниц прочитанных книг подсказывают голоса когда-то живших мудрых людей, – принять то, что рано или поздно она придет и за мной. И я присоединюсь к ушедшему большинству. Прислушаться к этим голосам – и прекратить отчаянные попытки убежать от смерти в суету. Часто это суета банальная и мелкая: магазины, счета, ипотеки, споры в соцсетях… Жизнь превращается в непрерывную цепочку действий, не всегда упорядоченную, без особого смысла.

Что я скажу себе в конце жизни на краю могилы, на которой скоро будет памятник с выбитыми датами рождения и смерти? Что я заработал столько-то денег? Купил столько-то квартир? Переспорил столько-то человек в социальной сети, лайкнул столько-то фоток? Сколько отпущенного мне времени пожирает эта суета? И если я помню о смерти, то такой пустоты все же становится меньше, хотя вряд ли возможно прожить жизнь без каких-то бессмысленных дней. Упивайся жизнью сейчас. Другого момента нет. Лучшее не впереди – кто знает, что там вообще. Можно только гадать и планировать. Отсюда и еще один урок осознания того, что все конечно.

Надо научиться задавать себе время от времени вопрос: «Что я должен делать сейчас, помня, что моя жизнь не бесконечна?»

На YouTube я наткнулся на канал Nineteenth century videos. Back to life[19], на котором его владелец выкладывает видеохроники первой половины XX века. Причем не хроники войн и сражений, а съемки повседневной жизни. Они производят более сильный эффект, чем старые фотографии, ведь люди в кинохронике двигаются, можно увидеть их мимику, походку, динамику движений – сдержанных, порывистых, неуклюжих, а еще в некоторых есть оригинальный звук… Все это создает неповторимое ощущение прикосновения к минувшей жизни. Игра в снежки в Лионе в 1897 году, улицы Москвы в 1908-м, вокзал в Нью-Йорке в 1945-м, Венеция 1890-х годов…

Во время просмотра этих неторопливых, но полных обычной жизненной суеты кадров я не мог отделаться от мысли, что абсолютно все эти люди уже умерли и большинстве их уже никто не помнит, включая их потомков. Вот идет почтенный джентльмен с застывшим лицом. Может, он ляпнул что-то неуместное на званом обеде и теперь сгорает от стыда, думая, что его жизнь закончена. А эта полноватая женщина с низко опущенной головой – о чем она горюет? Пацаны, в начале прошлого века бежавшие за автомобилем, – им наверняка жутко хотелось посидеть в этой удивительной машине и порулить. Маленькая девочка, жившая в конце XIX века, в простом платьице, увлеченно разглядывающая облака, – о чем она мечтала? Какая судьба ждала этого улыбающегося молодого человека, продававшего в Москве осетров в 1908-м, в ужасные для нашей страны последующие десятилетия? Все, о чем они переживали, думали, чему радовались и от чего страдали, ушло, умерло вместе с ними навсегда. Все проходит – пройдем и мы, оставшись на бесчисленных видеозаписях такими же людьми-тенями, когда-то жившими полной жизнью.

Ловите моменты этой жизни, пока она бьет ключом. Сегодня, когда солнце греет вашу кожу, дождь шелестит в листве, дети заливисто смеются. Костер горит, вино налито, друзья собрались. Помните? «Мой гроб еще шумит в лесу». Carpe diem.

Резюме

Вызов временности заключается в том, что все имеет свой срок существования, от самых мелких вещей до нашей собственной жизни. Осознание этого факта порождает сильный страх и тревогу.

1. Реакция на эти страх и тревогу обычно бывает трех типов:

● горевание (горе, грусть, печаль, огорчение);

● протест (гнев, возмущение, обида);

● отрицание (вытеснение, игнорирование, отвлечение).

2. Эти реакции влияют на то, какой ответ мы находим на вызов временности. Один и тот же человек в разных ситуациях или обстоятельствах может находить разные ответы, но чаще всего выбирает единственный.

3. Ответ первый: гиперконтроль и отрицание будущих утрат. «Жизнь слишком непредсказуема и хаотична, чтобы ей доверять». Способы «контролировать» утраты:

● отказ от использования приобретенных вещей;

● дублирование вещей;

● отрицание или игнорирование изменений и утрат (старения, взросления детей, износа вещей), поддержание иллюзии вечной молодости;

● тщательный контроль своего организма и здоровья, занимающий бо́льшую часть свободного времени;

● попытки все успеть за короткое время;

● патологическое стремление к накопительству;

● отказ от изменения образа жизни после смерти кого-то из близких.

4. Ответ второй: отказ от приобретений или снижение планки желаемого. «Жизнь – невероятно сложная штука, поэтому лучше не начинать». Варианты отказа:

● страх «дурного глаза»;

● снижение уровня притязаний в жизни;

● избегание рисков.

5. Ответ третий: беспечность или поиск спасителя, который взвалит на себя груз тревоги. «Жизнь должна быть легкой». Варианты третьего ответа:

● поиск религии, особой техники управления реальностью, гуру, учителя, вождя или другого «взрослого» человека, который может утешить или спасти;

● гедонизм, постоянный поиск развлечений (секс, алкоголь, наркотики, новые отношения);

● трудоголизм;

● изгнание смерти из сознания;

● стремление быстро прервать горевание.

6. Ответ четвертый: учиться принимать и проживать потери. «Жизнь открыта всем переживаниям, она как дыхание».

● Расставание с утраченным происходит легче, если в прощание «вплетаются» благодарность, прощение и надежда.

Часть III. Несовершенство

Глава 1

Утрата подлинности и вызов несовершенства

Если вызов временности и конечности мы как-то исхитряемся периодически игнорировать, вытеснять из сознания, пытаемся жить так, как будто бессмертны и утрат в нашей жизни нет и не предвидится (ведь не каждый же день мы что-то существенное теряем), то на вызов несовершенства не обращать внимания намного сложнее. Ведь оно стучится в нашу душу каждый день.

Ложная уникальность

Подходит ко мне как-то жена, держа в руках три разных тапка без пар, и говорит: «Вот только у нас может быть такое!» Я смеюсь и отвечаю, что, скорее всего, точно такую же фразу сейчас произносят в тысячах семей по всему миру. И более того, практически все, что творится в нашей квартире, в различных вариациях повторяется у миллионов людей.

Оттого, что чужая душа – потемки, мы живем с ощущением полной уникальности переживаемого нами опыта, как будто никто из людей больше не попадал в такие же жизненные ситуации. Рациональным умом понимаешь, что это не так, но внутренний голос раз за разом настаивает, что это только ты дергаешься и волнуешься во время выполнения ответственной работы, все остальные спокойны и уверены в себе. Только я постоянно куда-то опаздываю, давая себе обещания никогда этого не делать. Только у меня в квартире бардак и пыль под кроватью, и только я даже не пытаюсь сделать уборку. Только у меня трехлетний ребенок до сих пор не умеет самостоятельно одеваться. Только мое зеркало в ванной забрызгано зубной пастой. Никто, кроме меня, не смотрит сериалы вместо того, чтобы садиться делать нудную, но срочную работу. Только я постоянно трогаю языком острый конец раскрошившегося зуба. Только я смущаюсь и стыжусь в нелепой ситуации, все остальные не принимают это близко к сердцу. Только после моего визита врачи, наверное, в шоке, ведь мой случай – самый запущенный в их практике, другие люди следят за здоровьем и чуть что бегут в поликлинику. И так далее. Вариантов множество, но суть одна: мои недостатки и странности – нечто уникальное.

Как личности со своим жизненным опытом и генетическими особенностями, мы действительно уникальны. А вот наши действия, мысли и переживания типичны процентов на 90. В школе для меня стало откровением, что такие отговорки, как «будильник не зазвонил» и «автобус сломался», – не мое личное изобретение. И даже такие, как «поскользнулся, упал, растянул ногу, пришлось вернуться домой». И что нагреть градусник на батарее до 37 ℃, чтобы убедить папу оставить меня дома, додумался не я один. Обидно было осознавать, насколько я обычен. В то же время очень утешает, что в детстве не я один приклеивался на морозе языком к металлической ограде. (Вот что такого невероятно притягательного в этих оградах?! А жена говорит, что умудрилась приклеиться языком к железной горке…) И смущенно пытался в гостях скрыть дырку в носке, поджимая пальцы ног, тоже не только я один.

Что бы мы ни делали и ни переживали, с вероятностью 90 % это же делали и переживали многие другие люди, жившие в схожих условиях.

Обнаружить, что твой отрицательный опыт не уникальный, одно из самых приятных открытий, освобождающих от изоляции, порождаемой стыдом.

Ведь здорово узнать, что не ты один смешон, уязвим, глуп, испытываешь тревожность и растерянность, ошибаешься. Что бы мы ни натворили, всегда есть множество людей, которые делали то же самое до нас – в том числе те, кого мы уважаем и ценим. Притвориться человеком, никогда не совершающим ошибок и глупостей (или никогда их не повторяющим), на первый взгляд может показаться хорошим средством избавления от стыда, но как же много в этом мнимом совершенстве одиночества и изоляции! И парадоксальным образом это притворство только усиливает стыд – в глубине души мы-то знаем, что до совершенства нам очень и очень далеко.

Обнаружение того, что происходящее с нами не уникально, будь то нелепые ситуации или тяжелые события, оставившие болезненный след, – один из важных процессов в групповой и индивидуальной терапии. И это не обесценивание, а признание того, что наш опыт – часть общего огромного человеческого несовершенства, которое было, есть и будет. Лично мне от этой мысли становится легче справляться с вызовом несовершенства.

Вызов несовершенства очень прост в формулировке и крайне сложен для принятия: что бы мы ни делали, в большинстве случаев всегда будет какая-то разница между желаемым результатом и тем, что у нас получилось. Между тем, какими мы хотим быть, и тем, какие мы есть. Сможем ли мы примириться с этим фактом, когда так хочется преодолеть существующий зазор?

Очень редко все сходится безупречно и полностью нас устраивает. Чаще всего приходится играть теми картами, которые нам выпали, да и выигрыша никто не обещал. В базовый набор карт, выдаваемый при рождении, входят наше тело, генетические особенности, семья, в которой мы родились, психическое и психологическое состояние близких родственников, их состав и количество, материальное благополучие, место проживания. То есть наша судьба обычно определена как минимум до подросткового периода, когда мы начинаем задаваться вопросом «А что, собственно говоря, происходит в моей жизни?», и у нас появляется возможность как-то влиять на происходящее.

Я не знаю ни одного человека, чудесным образом родившегося абсолютно здоровым, с крепкой нервной системой, не склонной ни к каким аномалиям, и вдобавок еще выросшего в благополучной, хорошо обеспеченной семье, живущей в домике у моря в прекрасной стране. Увы, чаще всего карты, которые нам выпадают, как раз и приводят нас к чтению книг, подобных этой: есть вопросы к себе и к миру, причем многие из них довольно жесткие: «Почему у меня такое уродливый нос (уши, зубы, грудь, попа, кожа, лицо)?», «Почему Ивановой везет с детства, а мои родители – алкоголики?», «Почему я родился в этой стране, а не в той, где текут молочные реки?». Что не отменяет того факта, что наверняка есть страны, которые мне понравились бы больше, чем собственная.

– Все эти истории про то, что «надо полюбить свое тело», чушь собачья, – злится Лена. – Вот ноги мои. Тощие, худые, жилистые, с костлявыми и торчащими коленками. Никаких округлых и плавных линий, на которые я заглядываюсь где-нибудь на пляже. А ступни? Особенно вот эта, с шишкой сбоку, я ее не показываю и не буду.

– Ну, любить свое тело совсем не обязательно. Как и обожать, считать самым красивым и так далее.

– Так из каждого утюга же учат. А с возрастом все хуже становится – красивее не буду, фигура окончательно поплывет. С чего я вдруг должна любить и принимать это тело?

– А какую историю ты бы рассказала, будучи на месте своих ног?

– Хм… – Лена надолго задумалась, поглядывая на свои ноги и даже не замечая, как, закинув одну ногу на другую, стала поглаживать стопу, ту самую, с шишкой. – Это была бы история о неблагодарности со стороны хозяйки. Мы, ноги, так много ходим, так усердно взбираемся в горы, так выносливо держим хозяйку, когда ей приходится много стоять, мы такие сильные, несмотря на то, что худые, а нам все время говорят: «Вы ужасно выглядите!» Нам обидно… Очень обидно… Вон колено сейчас заплачет от обиды.

– Прямо жалко твои ноги от такого рассказа.

– Да. Мне тоже что-то стало жалко. Они же у меня действительно умнички.

– Любить и обожать ноги необязательно, может, получится просто ценить их, быть благодарной своему телу за то, что оно делает для тебя? Начиная с ног.

Лена снова долго молчит, задумчиво смотря куда-то вдаль и явно что-то вспоминая. Падающий из окна луч солнца высвечивает ее морщинки и первую седину (Лене сорок пять). Нет, она не выглядит старой, но бег времени уже оставил на ней свои следы, а она год за годом продолжает воевать со своим телом. И не только с ним: ее сарказм по отношению к себе (который сейчас куда-то делся) не знает границ и безжалостен.

– Да, ценить я могу. И уже думаю о том, какие истории мне расскажут другие части тела.

Несовершенство человека и мира имеет много граней. Выделю три: неидеальность того, чем мы обладаем и что делаем (от вещей и тела до наших способностей и результатов деятельности), ограниченность (нехватка времени и ресурсов для удовлетворения всех наших желаний), несправедливость (несоответствие наших представлений о том, как должен быть устроен мир, реальному положению дел).

Осознание того, что мы не идеальны, ограниченны и мир не очень-то стремится быть к нам справедливым, вызывает четыре весьма неприятных чувства, встречу с которыми мы пытаемся отложить или избежать. Это стыд («Я несовершенен, и это плохо»), вина («Я допустил несовершенство»), зависть («У кого-то получилось то, чего я хотел достичь, а у меня никогда не получится») и отчаяние («Я никогда не смогу стать идеальным»). И нам в любом случае придется встречаться со всеми этими чувствами, как бы мы ни силились от них уйти.

Реальное и ложное «я»

Человек – существо, способное получать удовольствие от самовыражения и, более того, испытывающее в этом потребность. Формы самовыражения, конечно же, разные – от многочисленных граффити на стенах до высших проявлений самоактуализации человека в виде создания шедевров искусства. Нам важно быть замеченными другими, и поэтому чаще всего наше самовыражение заключается в желании открыто проявлять свои подлинные эмоции, так как именно моменты искренности с другими людьми дают нам одно из самых глубоких переживаний и удовольствий в отношениях, даруя ощущение полноты существования.

Когда мы говорим о любви, преодолевая барьер смущения и стыда, мы соприкасаемся с трепетом подлинности, которая есть во всех нас и жаждет быть проявленной вовне. Когда обнимаем и целуем любимых мужчин и женщин, снимая покровы стыда, то в этом нарастании страсти и откровенности мы прекрасны, мы искренни и получаем удовольствие не только от другого человека, но и от собственной чувственности. Мы можем наслаждаться своим гневом, когда он уместен, защищает нас и выражен полно и в той форме, которую мы ему хотели придать. Получать удовольствие от собственной смелости сказать то, что думаем на самом деле, или заговорить о том, о чем долгое время хотели, но боялись.

Я любуюсь людьми, когда они поднимают глаза и, встречаясь с собственным страхом быть отвергнутыми, волнуясь и запинаясь, все же решаются сказать другим, что в своих переживаниях или мыслях отличаются от них. И собой могу гордиться и любоваться в такие моменты. Нередко одна из целей всех личностных поисков истинного «я» – научиться снова получать удовольствие от себя и своего существования в этом мире через самовыражение. Как бы странно это ни показалось тем, кто ценит во всем целесообразность и функциональность, жажда выразить себя вовне – главный источник самоактивации человека (когда он сам, без давления извне, к чему-то вдруг начинает стремиться).

А один из базовых конфликтов нашего существования, прямо связанных с экзистенциальным вызовом несовершенства, заключается в том, что на пути к самовыражению личности лежит опасность того, что ты – такой, каким проявляешь себя, – будешь не просто не поддержан, но отвергнут. И тогда хочется быть не собой-реальным, а собой-совершенным, таким, чтобы тебя обязательно приняли и одобрили.

То, что мы называем совершенством или идеальностью человека, это, по сути, соответствие его какому-либо предписываемому и очень желательному для окружающих образу. И если наше развитие как личностей происходит в среде, в которой любовь к нам определяется степенью соответствия этому образу, то быть несовершенным (то есть не вписываться в этот образ) означает оказаться нелюбимым, отвергнутым, брошенным.

Депрессия покинутости – так иногда психотерапевты называют переживание, связанное с мыслями о том, что если уж от нас отвернулись какие-то значимые люди, то больше никто и никогда не захочет иметь дело с нами, такими «неправильными».

Это очень тяжелое переживание, оно базируется на установке, что сложившаяся ситуация тотального, ужасного, беспросветного одиночества – навсегда.

С депрессией покинутости многие хорошо знакомы. Она наступает, когда тебя отвергают любимые люди и все, абсолютно все теряет какое-либо значение. Ощущается лишь угрюмая тоска, которая поселилась, кажется, навсегда. Ничто не интересно: ни любимые занятия, ни еда, ни природа, ни друзья – вся жизнь крутится вокруг боли от брошенности, которая иногда переходит в нежелание дальше жить без тех, кто нас отверг. А сверху эту боль накрывают еще вездесущие стыд (за то, что ты оказался таким, что тебя оставили) и вина (за то, что сделал что-то не так или, наоборот, не сделал чего-то, что было «нужно»). Жуткое состояние, из которого хочется вырваться как можно скорее. Поэтому мы с раннего детства на многое готовы, чтобы его избежать. Даже если речь идет о том, чтобы заставить себя принять форму ложного «я», втиснуться в рамки, совсем нам не подходящие.

Зачастую родительское давление на детей, направленное на то, чтобы они соответствовали ожиданиям, обусловлено неспособностью самих взрослых примириться с собственным несовершенством, поэтому они переносят эту непримиримость на детей. Например, родители, садясь делать уроки с детьми, теряют терпение из-за того, что дети не в состоянии быстро понять и усвоить «элементарные вещи» и почему-то повторяют одни и те же ошибки раз за разом. Родительское раздражение вызвано неспособностью ребенка «быть умным» по их меркам и беспокойством о том, как он будет выглядеть завтра на уроке (а тут присутствует и стыд за ребенка, и ощущение вины, и жалость по отношению к нему).

Груз ожиданий взрослых непрерывно давит на детей с самого рождения, и, если эти ожидания (почти никогда не учитывающие особенности ребенка и всегда определяемые тем, чего родители от него хотят) не оправдываются, жди проявлений «нелюбви». Есть и другие типы отношений между взрослыми и детьми, кроме этого условно-принимающего: поддерживающие отношения (когда ожидания и требования невелики, а любовь не зависит от соответствия ребенка им), полностью отчужденные (что бы ребенок ни делал, взрослым безразлично) или же тотально-враждебные (здесь любые действия ребенка воспринимаются негативно по принципу «это плохо потому, что это сделал ты»). Но большинство детей растет в условиях, когда проявление любви взрослыми зависит от степени соответствия ребенка ожиданиям.

Каков типичный ответ человека на подобное отношение? Почти все демонстрируют то, что психотерапевты называют ложным или фальшивым «я»: «Если мир в лице моих родителей и других близких людей требует от меня соответствия своим ожиданиям, то я буду изображать это соответствие, чтобы получать то, в чем очень нуждаюсь, а это в первую очередь любовь. Свое же реальное "я", которое никогда не будет полностью совпадать с ожиданиями, как бы я ни старался, спрячу подальше. Все равно оно не нужно никому, а значит, и мне».

То есть ложное «я» проявляется в таком поведении, благодаря которому мы обеспечиваем себе хорошее или хотя бы нейтральное отношение важных для нас людей. Со временем это может стать настолько привычным, что мы перестанем отдавать себе отчет в том, как поступаем – в соответствии с нашими желаниями или с ожиданиями других. Главный выигрыш: нас не отвергнут и мы не столкнемся с депрессией покинутости – главного испытания, которое ждет любого человека, рискнувшего выбрать подлинное «я».

В популярной психологической литературе можно встретить многочисленные описания «нарциссов», «созависимых», «шизоидов», «истероидов» как неких особых типов личности. Но по факту эти слова и описания (часто уже превращающиеся в банальные ярлыки) отражают разные способы людей избежать депрессии покинутости, разные варианты ложного «я». Кто-то, например, хочет получить любовь и принятие, не вкладываясь в отношения, то есть в то, чтобы быть внимательным к другому, отзываться на его переживания и максимально ясно выражать уже свои желания и чувства. Все усилия направляет на развитие черт и способностей, которые могут вызвать у других восхищение его достижениями. Восхищение принимается этим человеком за любовь, но постоянное восхищение возможно только на дистанции, оно не терпит приближения и разглядывания человека вблизи – со всеми его морщинками, сединой, неидеальной кожей, выражением лица и множеством других «несовершенств». Поэтому он прячет то, что кажется несовершенным, и подавленной остается самая живая, спонтанная, энергичная, страстная, но такая непричесанная часть «я». И мы получаем то, что называют нарциссическим ложным «я». Кто-то находит свой шанс избежать депрессии покинутости в том, чтобы быть хорошим для других, заботиться о чужих потребностях (начиная с их угадывания) и забывать о себе – в обмен на принятие и одобрение. Стоит перепутать одобрение и любовь – и готово «зависимое» ложное «я». В общем, возьмите любой популярный психологический «диагноз», и за ним вы увидите стратегию избегания депрессии покинутости.

Ложное «я» может быть разным еще и в зависимости от среды, в которой мы растем. В компании гопников с презрением относятся к мягкотелым «ботанам» в очках. Соответственно, в этой среде будут подавлены и вытеснены глубоко в бессознательное такие качества, как мягкость, нежность, забота. Они все равно могут прорываться наружу в виде какой-то преувеличенной сентиментальности или даже слезливости (что характерно для субкультур, в которых много насилия), но так или иначе будут «помечены» стыдом.

В интеллигентной семье образ «я» может исключать злость, зависть, ненависть, мстительность – ее члены будут стыдиться этих свойств человеческой натуры. Однако они могут проявляться в виде злобной, токсичной, пассивной агрессии, сарказма, бесконечной иронии и самоиронии. По сути, это та же злоба, но замаскированная (в первую очередь скрываемая от самого себя). В любом случае важно прятать свои отличия от принятой в твоем кругу идеальной модели поведения и подчеркивать (или даже имитировать) сходство.

Пока я писал эту книгу, я часто прогуливался по набережной Амура. Весна, ледоход на реке (в районе Хабаровска это очень впечатляющее зрелище), солнце уже пригревает, снег растаял. Однажды я встретил у безликого щита с надписью «Я люблю Хабаровск» (подобных множество по всей стране, они отличаются только названием населенного пункта) девочку лет шести. Она явно была не в настроении, а рядом стояла мама, которая ее фотографировала. И что мама требовала от ребенка? Правильно: изображать радость. А девочка хмурилась все больше, и мама начала злиться, повышать голос, что-то строго выговаривать. В конце концов девочка сдалась и «сделала маме хорошую дочу». Широко улыбнулась, подняла руку, изобразив пальцами букву V. Вот такая она и будет на фотографии где-нибудь в соцсетях. Только это фото – ложь. Хорошая иллюстрация того, как в результате мелких и малозначительных событий формируется фальшивое «я». Казалось бы, не хочет ребенок фотографироваться – ну и ладно, это не тот случай, когда решается его судьба. Но мама хочет красивую картинку…

Однако реальное «я», то, что мы любим и хотим сами, без оглядки на других, полностью стереть невозможно, и возникает конфликт между тем, какой я есть и каким должен быть, вызывающий неприятные эмоции разной силы. В качестве примера конфликта «идеального» с «реальным» я люблю приводить такую ситуацию. Представьте, что в вашем городе разбили новый парк, причем по всем канонам «ландшафтного дизайна от прораба Петровича». Один из главных принципов этого дизайна: дорожки должны расходиться исключительно под прямым углом. Это очень красиво смотрится… с высоты десятиэтажного дома. И плевать, что при ходьбе резкий поворот под прямым углом является неестественным и люди, срезая угол, будут идти прямо по газону. С этого момента начинается извечная борьба с человеческой природой. Ну, если Петрович все же поумнее, он, например, прикажет замостить появившиеся тропинки, и проблема исчезнет, люди с удовольствием будут ходить наискосок, срезая угол. Хорошо было бы это все учесть еще на стадии планирования, ну да ладно. Но обычно Петрович не дает себя в обиду. Придут рабочие и перекопают образовавшиеся «народные тропы». Люди же протопчут новые, параллельно перекопанным. Их тоже перекопают. Поставят знак «По газонам не ходить!» или ограничат территорию лентой, чтобы «эти упрямые людишки» шли по заданным, таким красивым на генплане траекториям, а не так, как диктует человеческая природа. В итоге парк уродуется, люди все равно ходят удобными им тропами, но прораб не сдается.

Эта совершенно реальная ситуация прекрасно иллюстрирует ту борьбу, которая разворачивается практически на всех уровнях нашего существования – от внутриличностного до социального: борьбу между прекрасной идеей, которая отлично выглядит с высоты птичьего полета (идеальное коммунистическое общество, идеальный сын маминой подруги и т. п.) и реальностью. Причем в этой борьбе нормальное человеческое поведение или состояние психики в целом изначально объявляется чем-то неправильным, что необходимо перебороть или сломать. Идея, что следует сначала изучить то, что предполагается перебороть, чаще всего проигрывает энтузиазму строителей светлого будущего, в котором все двигаются по «правильным» траекториям. В итоге имеем горы трупов или опустошенные изломанные души, так и не вписавшиеся в прокрустово ложе идеала.

Разумеется, я не призываю проявлять направо и налево худшие свойства нашей природы: мстить, обманывать, вымещать злобу на других. Речь идет о том, что важно признать за всеми нашими чувствами и свойствами право на существование. Они все присущи нам – злоба, мстительность, жадность, садизм (да-да, даже удовольствие от причинения боли другому), эгоизм, интриганство, морализаторство (пресловутое «белое пальто») и еще много чего, что относят к так называемому D-компоненту личности (от слова dark – темный). Важно признавать его, учитывать, узнавать в самом себе потребности, скрытые за этими «плохими» свойствами личности, и искать наиболее гуманные для себя и для других способы их удовлетворения. Они такая же часть нашего реального «я», как и наши положительные черты вроде доброты или альтруизма.

За злобой может прятаться желание любой ценой получить что-то от другого человека, когда он не делает того, чего мы от него ожидаем.

За мстительностью – неспособность утолить свою боль иначе, как причинением боли обидчику.

За морализаторством – желание чувствовать себя хорошим человеком, удовлетворяемое за счет возвышения над другими.

За завистью – ощущение себя человеком, неспособным достичь желаемого и вынужденным бессильно злиться на тех, кто, как нам кажется, способен.

За жадностью прячется страх оказаться однажды в нужде и не получить ни от кого помощи и поддержки (поэтому лучше ни с кем ничем не делиться).

За высокомерием скрывается страх уязвимости, боязнь быть униженным и эмоционально раненным другими людьми – и с помощью этой неприятной для многих черты мы держим дистанцию.

Самые сильные демоны нашей души – те, которых загнали в темницу и посадили на голодный паек. Они все равно периодически вырываются наружу и устраивают сильные разрушения – или же расшатывают нашу психику изнутри. Реальное «я» – это то, какие мы есть со всей нашей жизненной историей и личностными особенностями, с этим «я» и живем, приспосабливаясь к себе и узнавая себя, а ложное «я» основано на том, что мы настоящие никому не нужны, включая самих себя, и нужно переделывать себя в соответствии с требованиями общества. Или имитировать свое соответствие им.

Еще одна грань человеческого несовершенства, кроме несоответствия идеалу, – то, что мы постоянно ошибаемся, даже если поступаем «правильно». Нас со школы приучают, что есть черновики и чистовики. И что на проверку учителю нужно сдавать чистовик, в котором все идеально, отсутствуют исправления и недочеты, все слова подобраны правильно, линии прочерчены точно. Рисунок должен быть закончен. Текст – дописан.

Я еще в старших классах недоумевал: а что плохого, если в сдаваемом тексте есть какие-то исправления? Хоть будет виден ход мысли, проделанная работа, творчество… Но нет, требовалось сдавать вылизанную, написанную аккуратным почерком работу, которая понравится учителю и которую можно будет кому-то показывать как эталонную. Квинтэссенция ложного «я» ученика.

Бывают моменты, когда отчаянно хочется сделать из своей жизни чистовик, но на самом деле жизнь – всегда черновой набросок, в котором удачные фрагменты перемешаны с огромным количеством зачеркнутого, вымаранного, многократно переписанного. Или же это рисунок с массой стертых деталей и линий, исправлений, отражающих как изменение образа, который пытается передать художник, так и дрожание руки, проводящей линию. А чистовиков нет. На «проверку» жизни мы выдаем то, что написали.

Истории нашей жизни пишутся один раз, и стереть что-то нельзя. Все эти кривые линии, фальшивые ноты, неверные вычисления или ошибки в словах исправить уже невозможно. Но можно, конечно же, пытаться – без особого успеха. Бесконечно возвращаться в прошлое и заново проигрывать неудачные разговоры, мысленно доделывать то, что не успел, досказать, что не сказал близким, которые от тебя ушли. Прозревать задним умом, пытаться искать другие решения вместо принятых когда-то, ругая себя за прошлые ошибки. «Нам трудно отказаться от надежды на лучшее прошлое» – как же я люблю эти слова Ирвина Ялома![20] В нашем мире если и существуют чистовики, то разве что создаваемые задним числом биографии, в которых все причесано, повествование логично и последовательно и задача которых – вызывать восхищение и трепет.

Периодически я пишу рецензии на описания терапевтических случаев, сделанные учащимися – будущими психотерапевтами. Так вот, в них очень часто вижу эти «чистовые истории», в которых нет места тупикам, хождению по кругу, регрессу, ошибкам, сомнениям, выгоранию, допущенным психологом глупостям – есть лишь последовательное восхождение к успеху в работе с клиентом. Сияющая и стерильная история без бурления жизни, написанная ради оценки «отлично». Но это просто скучно читать.

Однажды в очередном отчете я увидел слова: «Три встречи подряд мы просто тупили, так как я совсем растерялся и не знал, что делать, а клиент надеялся на мое всезнание». Это было как глоток свежего воздуха. И с каким удовольствием в одной из экспедиций я рассматривал осколок керамического сосуда, на котором было явно видно, как у человека, который рисовал орнамент, дрогнула рука, и линии расползлись в разные стороны, теряя стройность. А он почему-то решил оставить как есть. То ли «и так сойдет», то ли это была обычная бытовая посуда, и никого не волновало качество рисунка. Но как интересно было через тысячелетия прикоснуться к этому простому человеческому несовершенству! Мы совсем не уникальны…

В ситуациях, когда возникает выбор «казаться или быть», для того, чтобы вернуться к подлинному «я», говорю себе: «У тебя есть альтернатива: ты можешь сосредоточиться либо на том, чтобы хорошо сделать то, что должен, либо на том, чтобы оправдать свои или чужие ожидания». Иными словами, либо я делаю это на совесть, либо надуваю щеки и изображаю специалиста на радость всем.

Выступая перед публикой, я или стремлюсь донести до нее свои мысли, или пытаюсь ей понравиться, не ударить в грязь лицом. Это совершенно разные, несовместимые задачи. Работая с клиентом, я могу разбираться вместе с ним в его проблемах или же пытаюсь выглядеть хорошим, умным, понимающим психологом. Можно либо пытаться починить холодильник, либо изображать великого мастера. Либо писать статью, стараясь точно передать свои мысли, либо создавать текст не хуже предыдущего (или какого-то чужого). Либо я получаю удовольствие от общения с человеком, либо стремлюсь ему понравиться.

Ложное «я» в себе можно обнаруживать и через ощущения и эмоции, не только через намерения. Когда мы выражаем ложное «я» в каком-то важном разговоре (то есть прямо лжем или уходим от прямого ответа), то за кратким напряжением следует облегчение (уфф, избежали отвержения) и одновременно появляется тревога как проявление хронического напряжения от необходимости постоянно сдерживать себя. Так бывает, когда соврали близким людям, избежали неприятностей, но в душе остался осадок (вспомните историю с конфетами выше). При выражении подлинного «я» за временным напряжением (все равно ведь боимся отвержения, это нормально) следует расслабление, удовольствие и ощущение наполненности: «Я здесь, я проявился и не испугался». Эти ощущения наполненности и удовольствия в дальнейшем стимулируют нас снова и снова проявлять свое истинное «я», то есть наступает самоактивация, когда нас побуждают не внешние стимулы, а идущее изнутри желание самовыражения.

Однако для того, чтобы решиться выражать то, что мы реально думаем или хотим, нам все равно придется научиться проживать депрессию покинутости, так как часто именно страх, что от нас отвернутся (едва мы проявим себя настоящих), и приводит к созданию этих лабиринтов ложных «я». Только научившись поддерживать себя, когда мы одиноки или отвержены, мы сможем не избегать риска встретиться с этим переживанием вновь. А позитивной стороной здесь будет не просто возможность быть свободным в общении, но и возможность найти «своих» людей, которые будут знать и любить именно нас, а не придуманную личность.

А что значит прожить депрессию покинутости? Частично о проживании горя и отпускании утрат мы уже говорили в предыдущей части книги, будем в этой и следующей. Но если в двух словах, прожить – значит разрешить себе чувствовать и переживать боль и горе от того, что нас оставили или не поддержали важные для нас люди, и при этом сохранить (или вернуть) себе ощущение своей ценности: «Я есть, я имею право быть собой, даже если вы больше не со мной, даже если вы перестали ценить меня». И потом обнаружить, что после отвержения есть жизнь и новые отношения. Обнаружить и принять как новый опыт, противостоящий ужасу «никто и никогда больше не будет со мной, и это навсегда».

Депрессию покинутости невозможно пережить только в том случае, когда мы полностью себя обесценили по принципу «раз вы меня, такого несовершенного и не соответствующего вашим идеалам, отвергли, значит, я не заслуживаю того, чтобы жить среди людей». В такой ситуации мы или обречены на ужасный и бесконечный стыд, или же вновь прячемся за ширму ложного «я», которое избавляет нас от этого стыда, но снижает удовольствие от жизни.

Сложность проживания депрессии покинутости, страха, что от нас отвернутся, если узнают о нашем несовершенстве, – неизбежное следствие экзистенциального вызова несовершенства, и это приводит к тому, что можно насчитать четыре варианта ответа на этот вызов. Все они связаны с тем, кого или что именно мы объявляем несовершенным. Первые три ответа так или иначе основаны на том, что неидеальным быть плохо, они построены на избегании встречи и полного проживания опыта своего несовершенства. И лишь четвертый ответ основан на примирении с тем, кто мы есть, и с нашим реальным «я».

«Я хорош и стану еще лучше». Этот ответ основан на отрицании наших «темных» сторон или, если совсем закрыть на них глаза не получается, на идее непрерывного самосовершенствования как преодоления «плохой» части себя. Жизнь проходит под девизом «если все всегда делать правильно, то ты избежишь ошибок и неудач» (за скобками остается, что все и всегда правильно делать один человек не может даже при условии, что он знает, что значит это «правильно»). Это путь высокомерия, на котором в первую очередь замечается несовершенство окружающих, а не свое. Наше ложное «я» в этом случае состоит из красивых образов и достоинств, и мы прячем все, что может их запятнать. Другой вариант первого ответа: «В мире вообще нет несовершенства, все разумно и прекрасно. Я хорош, и мир тоже». Это идеализация в чистом виде, мир розовых пони и единорогов.

«Я плох, а с миром все в порядке, он хорош». Если не получается убедить себя в том, что с нами все в порядке, то второй вариант ответа на вызов несовершенства – самоуничижение: «Раз я не могу все делать правильно, значит, я дефектен. Если я плох, то не буду браться за сложные проблемы, а буду избегать ситуаций, в которых могу потерпеть неудачу, и, следовательно, не буду встречаться со стыдом». Самоуничижение точно так же, как и самовозвеличивание, отдаляет нас от реального «я», упрощает нас, только на этот раз до однозначно плохого образа себя, что тоже является вариантом ложного «я», в котором мы уже не замечаем свои достоинства и сильные стороны.

«Я плох, и мир тоже». Этот ответ продиктован разочарованием и приводит к цинизму и нигилизму: «Раз в этом мире ничего нельзя сделать правильно, то и я дефектен, и мир тоже так себе». Переживание стыда здесь избегается через попытку отменить для себя любые нормы и ограничения или же объявить, что «все люди плохи и нечего стыдиться». Тогда делается попытка вместе с токсичным, отравляющим стыдом, вызванным невозможностью совершенства, уничтожить и ту здоровую его часть, которая соответствует нашим представлениям о человеческом достоинстве и самоуважении. Все плохо, уважать некого и не за что, грустить и горевать из-за того, что нас кто-то отверг, тоже не нужно, мы сами всех заранее отвергли и обесценили. Правда, нет радости и удовлетворения собой и отношениями с людьми, зато мы избавляемся от боли, которая может сопровождать сложности в этих отношениях.

«Я – несовершенный человек в странном и сложном мире. Мир так устроен, что, как бы я ни старался сделать все хорошо и правильно, ошибки и неудачи – естественное явление, а не следствие чьей-либо дефектности». Если вы постоянно на кухне нарезаете продукты, то порезы неизбежны. Если вы пьете вино из стеклянных бокалов, рано или поздно хотя бы один разобьется. Если ваши дети гуляют на улице, разбитые коленки и грязная одежда гарантированы. Если вы находитесь в отношениях – периодические ссоры, недопонимание, неловкие слова и даже причинение эмоциональной боли друг другу (вольно или невольно) также являются верными вашими спутниками. Не потому, что с вами что-то не так. Это просто неизбежно: невозможно обеспечить тот уровень контроля или самоконтроля, который исключает все вышеперечисленное. Четвертый ответ подразумевает, что нет ничего неестественного и неправильного в несовершенстве, и приводит к самосостраданию.

Прежде чем перейти к более подробному рассмотрению этих ответов, остановимся на ограниченности и несправедливости – двух вопиющих признаках того, что мир устроен как-то совсем неправильно.

Глава 2

Ограниченность

Любопытно, что в русском языке слово «ограниченность» нередко имеет негативный оттенок. Например, «ограниченный человек». Ирония заключается в том, что все мы без исключения являемся таковыми. Как любит шутить мой друг, «мы все знаем про людей с ограниченными возможностями, а я хочу увидеть еще и людей с неограниченными».

Пределы вместимости

Есть у меня пара страстей, терзающих душу ничуть не меньше, чем спиртное алкоголика. Это туристические принадлежности (куртки, палатки, спальники, ботинки и т. д.) и книги. И если страсть к первым ограничивается ценой, то книги – это как дешевый и доступный алкоголь для любителя выпить лишнего.

Каждый раз, когда я прилетаю в Москву, мой мозг заводит привычную шарманку:

– Илья, тут это… Рядом книжный на Тверской. Давай одним глазком? Покупать – ни-ни, но нужно же следить за новинками!

– Ты забыл, что было в прошлый раз?

– А что в прошлый раз? Я виноват, что ли, что ты в Москву берешь такой маленький чемодан и что вес багажа не должен превышать 23 кг?!

– Существуют электронные книги.

– О, это бездушные цифровые файлы в пластике-железе! А как же скрепы?! Шелест страниц, запах новенькой книжки… Кстати, вот и магазин – круто я тебе зубы заговаривал?

– Ладно. Одним глазком…

– Буквально на секундочку! Проскочим за мгновение! Да и вряд ли за прошедший год что-то хорошее появилось… Ух ты! «Моя доисторическая семья»! Ты должен непременно ее купить. Там все про ДНК и наших предков. О, «Наблюдая за китами»! Илья, это маст-хэв сезона. Ты всегда интересовался китами.

– В пятом классе.

– А получил ты тогда ответы? Нет. Гештальт надо закрывать. Так, все, «Семья», «Киты»… Вау! «Математика Вселенной»! Ну-ка, глянем страничку… Блин, классно и понятно пишет чувак, берем немедленно. И к этой книге просто непременно нужна «Квантовая физика для начинающих».

Мозг бьется в истерике, но внезапно воцаряется тишина и покой. Я наслаждаюсь молчанием, но тут опять тихий голос:

– О, история.

– Нет.

– «Полная история Рима»! Аве, Цезарь, сенат и народ Рима! Милые, милые, любимые Нерон и Калигула! Как может твое жестокое сердце отвернуться от них?

– Блин, дома две книги про Рим нечитаные.

– А это самая новая! Те уже десять лет на полке стоят, а эту в прошлом году написали. Наверняка за эти годы все фундаментально изменилось в истории Рима! Ой… Вот что нам нужно, Илья, смотри…

Мой взгляд падает на книгу «Как разгружать мозг в эпоху информационной перегрузки».

– То, что надо, Илья! Всего 750 страниц мелким шрифтом, и ты очистишь свой разум. Ты так перегружен информацией, бедняга…

– Вот прямо сейчас и начну. С этой секунды – никаких книг!

Этот диалог разворачивается постоянно и как нельзя лучше иллюстрирует одно из специфических проявлений человеческого несовершенства в сочетании еще и с экзистенциальным вызовом конечности.

Мы не в состоянии удовлетворить все наши желания и потребности. Во-первых, их много, во-вторых, они могут существовать одновременно, в-третьих, они часто конфликтуют друг с другом, и, в-четвертых, какие-то из них удовлетворить просто невозможно. Например, сделать пресловутый выбор: пойти на незапланированные расходы и купить то, что очень хочется, или отказаться от желаемого и сохранить деньги. Хорошо, когда у человека бюджет неограничен, но я подозреваю, что читатели этой книги не относятся к людям, которые не считают деньги.

Обладать всем, что хочешь, невозможно. Все в мире книги я никогда не прочту. Более того, я не смогу за свою жизнь прочитать даже все те книги, которые есть в моей домашней библиотеке, – а тут еще я так и норовлю купить новые! (Кстати, спасибо, что купили мою книгу.) Приходится не просто постоянно выбирать, а еще и ограничивать себя. Когда мы не чувствуем границ наших возможностей, наступает сильнейшая перегрузка, как в случае с перееданием. Непонимание собственных ограничений и пределов я люблю иллюстрировать придуманной, но очень близкой к реальности жалобой: «Муж меня бросил, ребенок тяжело болеет, начальник орет, и я к тому же вчера сломала ногу. Доктор, почему я в последнее время такая раздражительная?!»

Нечувствительность к уровню стресса, с которым мы живем, я часто замечаю и за собой, и за другими. Точнее, перегруженность психики стала нормой и уже не ощущается как что-то чрезмерное. И однажды понимаешь: все, больше ничего не лезет. Душа переполнилась. И дело не только в разного рода проблемах и количестве дел, которые нужно переделать, но и в том, что очень часто мы сами себя подгоняем. Ты должен все время что-то делать быстрее, чтобы «успеть». Как будто «быстрее» означает «лучше». Тот, кто не успевает, кто не привык спешить, часто испытывает стыд и ощущает себя неудачником. Более того, подгоняя себя, нередко начинаешь «тормозить» еще сильнее. И я подозреваю, что большинство людей неторопливее по своему устройству, чем требуют навязчивые внутренние и внешние голоса. Быстрее строить отношения, быстрее делать карьеру, быстрее вступать в контакт и т. д. Даже на приеме у психотерапевта клиенты спешат – они нередко в этом признаются, начиная психотерапию. И тогда происходит такой диалог:

– А ты знаешь, что хочешь сказать?

– Нет пока, но должна это сделать как можно быстрее, не теряя времени.

– Получается, тебе тревожно не от того, что ты молчишь, а потому, что тебе зачем-то нужно побыстрее молчание прервать, хотя ты не знаешь, что сказать. А я как бы тебя стимулирую это сделать.

– Да.

– И не желаю из уважения подождать.

– Подождать из уважения? Странно, не думала, что можно из уважения ждать, пока я соберусь с мыслями. Получается, что тревога вызвана вовсе не молчанием.

На бегу себя не ощутишь и не осознаешь. Более того, теряешь чувствительность ко всему, что в себя запихиваешь, – от еды до информации. Я не раз видел, как коллеги жадно записываются то на один, то на другой онлайн-курс, а то и на несколько одновременно с разной специализацией. Некоторые жалуются, что это уже слишком, что новая информация в них не вмещается. А страх упустить какие-то возможности подгоняет: еще, еще, и не обращай внимания на то, что никогда не переваришь даже тот ее объем, который уже получил. Вместо учебы получается ее суррогат, информационное обжорство. Вместо вдумчивого медленного потребления и переваривания знаний происходит их быстрое жадное поглощение. Профессор психологии Дмитрий Леонтьев однажды сказал: «Во время экзаменов студентов тошнит на преподавателей непереваренными знаниями».

Летом в парке я наблюдал, как отец учил сына лет шести играть в шахматы. Мужская половина семейства (мама с дочкой гуляли поодаль) уселась за столик, достала деревянную доску, явно видавшую не одно поколение игроков, старые деревянные фигуры. Зрелище редкое сегодня, чем оно меня и заинтересовало. Мальчик уже научился расставлять фигуры, и я, помня, как меня учил мой отец, с интересом наблюдал за происходящим.

Отец мальчика быстро начал раздражаться и проявлять признаки нетерпения. Он задавал вопрос: «Как ходит эта фигура?» – и почти сразу отвечал сам, не давая сыну, старательно морщившему лоб, подумать. Если сын делал неверный ход, папа закатывал глаза: «Ну я же тебе говорил!» Видно было, что он искренне хочет научить мальчика, но пытается это сделать сразу, здесь и сейчас. Конечно, не на сознательном уровне, но вся его эмоциональная экспрессия говорила: «Давай же! Ты должен все понимать с первого раза! Я же показал один раз – ты должен запомнить, что конь ходит буквой "Г" и что пешку нельзя ставить на эту клетку! Неужели мы взяли эту реликвию, эти старинные шахматы, только ради того, чтобы ты научился расставлять фигуры?!»

Я всем телом считывал нетерпение и разочарование родителя, забывшего, что напротив него сидит маленький мальчик, что шахматы – игра непростая, что нужно время. А еще – что, если сын не спешит делать выдающиеся успехи, это вовсе не дискредитирует его как отца. Но – «быстрее, выше, сильнее»…

Всего сразу не охватить, не успеть. Даже если поставить собственную жизнь на ускоренную перемотку, на грани понимания происходящего. Всех книг, которые у меня есть, всех статей, сохраненных в закладках, я не прочитаю никогда, это уже ясно. И всю одежду, которая висит в шкафу, не сношу до дыр. Мир большой, а мы значительно меньше. И даже если есть ощущение, что он мчится с бешеной скоростью и нужно бежать со всех ног, чтобы не отстать, все равно не успеть. А мимо себя пробежишь – и не заметишь.

В комментариях к моей статье, посвященной как раз «спешке жить», одна девушка написала: «Ну, я все поняла, а что делать-то?!» Да не спешите вы делать! Остановитесь, осмотритесь, послушайте, наберитесь впечатлений. Глядишь, часть того, что нужно сделать «срочно», отпадет. А то, что делается очень быстро, как правило, недолговечно. Один из важнейших уроков, который я извлекаю из ограниченности нашего времени и ресурсов, – учи замедлять свой бег и ощущать собственную тревогу, которая стимулирует спешку. Невозможно сохранять внимание к собственным потребностям и совершать осознанный выбор в спешке. Замедлись, слушай свои потребности, выбирай какие-то из них: всего не успеешь, но хотя бы займешься чем-то действительно важным для себя. Да, придется чем-то пожертвовать, от чего-то отказаться, но альтернатива варианту «меньше, но лучше» – выгорание и бессилие.

Выгорание

Верным признаком того, что мы длительное время игнорируем собственные личностные ограничения, является психологическое выгорание. Скука, утрата интереса к работе, механистичность, отношение к почти любой деятельности как к помехе или вынужденной нагрузке, апатия, тоска, истощение, резко возросшая раздражительность – привычные спутники и симптомы этого состояния, которое еще и напрямую ведет к депрессии.

Мне нравится слово «выгорание», оно очень точно отражает то, что происходит с человеком. Что в нас «горит», то есть выделяет энергию? Эмоции и переживания. А топливом для них являются наши потребности и то, что мы получаем извне для их удовлетворения.

Механизм появления выгорания можно проиллюстрировать следующим примером: вы приходите к знакомому человеку, а он на протяжении всего разговора занят собой, а на то, что вы рассказываете, реагирует формально. Вы начинаете уставать, испытываете скуку, раздражение, желание уйти и одновременно сопротивляетесь этому: ну как можно взять и уйти, человек обидится. Или вы вообще не хотели приходить, но заставили себя и теперь сидите, задаваясь вопросом: «Что я здесь делаю?» В этой ситуации присутствуют практически все компоненты, ведущие к эмоциональному выгоранию:

● игнорирование собственных потребностей, отсутствие эмоционального обмена с другими людьми;

● ощущение бессмысленности того, чем вы в данный момент занимаетесь;

● насилие над собой;

● сдерживание собственных импульсов;

● отчуждение;

● формализация общения.

Главное – вы по каким-то причинам вынуждены игнорировать собственные желания и длительно оставаться в ситуации, которая вас истощает. На какое-то время энергии хватит, а потом?

Я для себя придумал несколько литературное определение выгорания: это трагедия человека, который попытался нести груз больший, чем в состоянии вынести. Он оказался нечувствительным к собственным ограничениям и пределам выносливости и еще много времени заставлял себя делать то, в чем не видел смысла (а бессмысленный труд та еще ноша!) или на что у него не хватало сил в долгосрочной перспективе. И в итоге, пропустив все сигналы о переутомлении, получил истощение, хроническим вариантом которого выгорание и является. Выгорание – следствие превращения себя в функциональный объект, вся жизнь которого подчинена выполнению каких-то задач без оглядки на состояние организма и личные потребности. Игнорировать себя можно долго, но в конце концов выгорание неизбежно.

Когда я начинал работать психологом, одними из сложных моментов в работе для меня были визиты к супервизору (более опытному коллеге, который помогает разбираться с трудными клиентскими случаями). Я с большим трудом и со стыдом заставлял себя приходить к супервизору – ведь ты же профессионал и, коли взялся за дело, должен справляться сам. А тут не получается, и я боялся, что супервизор, увидев мою некомпетентность, недостаточность знаний, вдруг скажет: «Вон из профессии!» Ну, если и не скажет, то точно подумает.

И вот как-то раз мы долго обсуждали случай одной клиентки, работа с которой была для меня невыносимо тяжелой, и в какой-то момент мой супервизор, внимательно посмотрев на меня, сказал: «Тяжело тебе с ней, да?» И я вдруг расплакался, потому что был растерян, испуган, чувствовал стыд и вину. Именно то, что супервизор заметил мои переживания и посочувствовал, позволило высвободить энергию, которая была зажата в теле и делала работу очень трудной. Ведь в выполнении профессиональной работы психотерапевта нет энергии – это лишь определенный способ организации взаимодействия с клиентом, а вся энергия – в каких-то человеческих проявлениях. И выгорает не профессионал, а человек, когда ему не хватает человеческого, эмоционального, а не функционального отношения.

Уже сам работая в качестве супервизора, я замечаю, как часто психологи стали задавать вопросы, касающиеся выгорания. Оно происходит, когда клиенты раздражают или труд психотерапевта из увлекательного исследования чужой психики превращается в нудную, однообразную работу: принять пять-шесть человек – и выдохнуть. А неявка клиента чуть ли не праздник: можно поспать, погулять, посмотреть фильм. Или человек вовсе превращается в свою бледную тень, живущую чем угодно, только не собственной жизнью (а работа психотерапевта сильно тому способствует: столько чужих историй и жизней…). Топливо заканчивается. Подобное случается практически со всеми специалистами, работающими с людьми: врачами, учителями, юристами и многими другими. Впрочем, любая работа приведет к выгоранию, если она кажется человеку бессмысленной (из-за низкой зарплаты, отсутствия свободного времени и других факторов).

Выгорание, как я упомянул выше, это форма хронического истощения. Нужно долго игнорировать признаки истощения у себя, чтобы окончательно «потухнуть». При этом люди часто не только не замечают, что истощены, но и путают утомление (усталость) и истощение. Утомление – это состояние, при котором еще сохраняется определенный уровень энергии, позволяющий нам совершать усилия для того, чтобы организовать себе отдых. Мы ощущаем: да, сил маловато, но вечером я с удовольствием чем-нибудь интересным займусь. И пусть это в итоге будут дела по дому – главное, что еще есть силы на это. А вот истощение – это полное отсутствие энергии, при нем мы можем только пассивно воспринимать предельно простые сигналы извне.

Можно провести аналогию с автомобилем. Вы видите, что топлива мало, но точно хватит, чтобы доехать до заправки. Если вы чувствительны к своим ограничениям, то так и поступите. А если нет, то злую шутку может сыграть мысль «Ну, топливо еще есть, едем дальше!». И в какой-то момент автомобиль (то есть организм) просто заглохнет посреди дороги. Ситуация «я устал, знаю, чего хочу, но совсем нет сил на это» – это уже истощение. И точно так же, как нельзя завести автомобиль без топлива, как бы мы ни старались, невозможно «завести» свою психику, проигнорировать состояние истощения. Нельзя в таком состоянии «собраться» или «взбодриться», потому что нервная система вполне материальна и из ниоткуда ресурсы для работы взять не может. В результате страдают внимание, память, мышление, падает настроение, растет раздражительность (фоновая раздражительность – явный признак приближения истощения, так как это самая примитивная реакция на то, что происходит в нашей жизни, и на более сложные реакции энергии уже не хватает). Если же мы продолжаем игнорировать истощение, то добавляем еще и чувство вины за то, что «совсем расклеились», даже если предпринимаем недюжинные усилия, чтобы «встряхнуться».

Утомление и истощение участвуют в выгорании (мы тратим больше энергии, чем получаем, и остатки нашего «топлива» выгорают), но все же можно провести границу между «просто» утомлением или истощением и выгоранием. В первых двух случаях вам достаточно хорошо отдохнуть в выходные или в отпуске, чтобы с новыми силами вернуться к работе. Другое дело, что не всякий отдых – хороший (об этом будет чуть дальше). Во втором случае просто отдых не поможет, при мысли о работе вы будете испытывать тоску, уныние, упадок сил, скуку и желание оттянуть возвращение – наша психика сопротивляется возвращению в ту самую среду, которая «тянет» из нее энергию, не давая ничего взамен. Впрочем, такое может приключиться не только на работе: матери маленьких детей (реже, к сожалению, отцы) не дадут соврать.

В случае с выгоранием придется полностью пересматривать то, как мы выстраиваем собственную жизнь, и учиться шаг за шагом признавать свои ограничения, отказываться от того, что нам не по силам, и распределять нагрузку.

Выгорание нельзя игнорировать – от него один шаг до депрессии.

И что очень важно, нужно учиться отдыхать, когда это возможно. Изучать себя: на какие действия наши тело и психика реагируют расслаблением и восстановлением, что нас радует, а где мы все равно устаем и не восстанавливаемся, даже если формально отдыхаем. Например, назвали поездки на дачу «отдыхом», а возвращаемся с нее уставшими и разбитыми из-за того, что все время провели, копая грядки. Значит, если быть честными с собой, надо признать, что это не является отдыхом, это – дополнительная истощающая нагрузка.

Для хорошего восстанавливающего отдыха жизненно важны два условия (это мое личное наблюдение, в котором я полностью уверен – по крайней мере применительно к себе). Это вовсе не длительность отдыха, ненасыщенность его событиями и неторопливая созерцательность. Ключевыми условиями являются беззаботность и безответственность – разные оттенки одного состояния, связанного с отсутствием у нас тревоги.

Беззаботность – когда вы ни о чем не тревожитесь. Не нужно никуда бежать, и в ближайшем будущем тоже. Не нужно принимать решения, что-то делать, переживать о прошлом или об отношениях. Вы оказываетесь вне обычного времени, прямо сейчас нет ни смысла, ни желания суетиться. Лучше послушать шум дождя, сидя под тентом или на подоконнике. В этом смысле для меня жизнь в палатке на лоне природы – отличный фон для такой беззаботности, так как привычная суета остается позади, среди больших домов и ревущих машин. Шум листвы или прибоя, бульканье ручья или брошенных в воду камней, игра света и тени от деревьев на тенте, ожидание момента, когда туман рассеется или ветер разгонит облака и ты увидишь солнце, – все это выключает зудящую тревогу. И тогда просто строишь на берегу башню из гальки, и нет дела важнее…

Кроме того, на нашу беззаботность влияет еще и количество новых впечатлений во время отдыха. Увы, но если их слишком много (например, вы поехали в совершенно незнакомую страну), то отдохнуть и восстановиться не получится. Новые впечатления требуют ресурсов для адаптации, поэтому так часто после «отдыха» нам хочется еще отдохнуть – психика израсходовала ресурсы на привыкание, а наполниться впечатлениями не успела. Поэтому не стоит ехать в совершенно незнакомое место на короткое время или же, если такая поездка состоялась, важно выделять время для того, чтобы «переварить» впечатления в знакомой и уютной обстановке.

Безответственность – когда ты не отвечаешь ни за кого и ни за что. Ты предоставлен самому себе, тебя просто несет поток жизни, куда глаза глядят. Достичь этого сложнее, если у тебя есть маленькие дети, но иногда получается выкроить пару часов и на это время взвалить ответственность на других. А еще безответственность заключается в том, чтобы во время отпуска не брать на себя обязательства сделать то, прочитать это, сходить туда-то. «Как получится» – мои любимые слова во время отпуска.

Есть еще одно важное обстоятельство: отношение к отдыху или отпуску не как к передышке, чтобы восстановить силы для новой работы, и не как к возможности переделать кучу накопившихся дел, а как к самостоятельной части жизни, которая ценна сама по себе. Если вся наша жизнь подчинена функциональным задачам и вопросам выживания, то энергия убывает, психика не восстанавливается (мы помним, что она питается впечатлениями и ощущениями и стремится к самовыражению). Человек, превращающий себя в робота, рано или поздно ломается.

Один из ярких и одновременно жутких символов ограниченности как нашей жизни, так и наших возможностей – тикающие часы. Их размеренное тиканье нередко сопровождает тревожные сцены в фильмах, намекая, что время до чего-то истекает, осталось совсем чуть-чуть – до взрыва бомбы, до смерти персонажа или до другого ужасного события. И чаще всего выражение «часики-то тикают» употребляют по отношению к женщине, когда речь идет о необходимости искать партнера и заводить детей.

Анна мечтала иметь детей, но никак не могла забеременеть, хотя все анализы и ее, и мужа были в порядке. Время шло год за годом, зависть Анны к сверстницам, у которых уже подрастали детишки, росла, а надежда таяла. Усыновлять ребенка муж не хотел, да и Анну такой вариант не очень устраивал. И после тридцатилетия ее жизнь превратилась в битву за рождение ребенка. Супруги перепробовали все средства, и даже секс превратился в напряженную работу по зачатию ребенка.

Отношения с мужем стали портиться. Анна понимала, что нервы почти на пределе: навязчивые мысли, тревога, зависть к счастливым мамам и эти часы в голове, отсчитывающие время, оставшееся до ее тридцатипятилетия. Почему-то именно этот возраст она считала тем пределом, после которого пытаться забеременеть бесполезно. Но Анна привыкла справляться с проблемами обычным для многих способом: прилагать больше усилий. Еще чуть-чуть – и прорвемся.

Ничего не получалось. Анна впадала в депрессию, перемежающуюся вспышками надежды. Даже к бабке какой-то деревенской сходила, выпила ее отвар, после чего мучилась животом.

Дальше напрашивается фраза «и пошла она к психотерапевту и исцелилася», но нет. Ей приснился очень яркий сон, в котором она лежала в теплой морской воде, и море мягко поддерживало ее, не давая утонуть. Была ночь, море казалось бескрайним, и Анна, лежа на спине, смотрела в усыпанное звездами небо, которое внизу сливалось с водой, отражавшей его. Легкий, едва уловимый ветерок, плеск волн, покачивание – как будто Вселенная мягко обняла обнаженную Анну и качала, баюкала, утешала. Ничего не обещала, просто тихо покачивала. И Анна медленно плыла по вселенским водам, уже не понимая, где небо, где море, пока спиной не почувствовала мягкий песок. Встав на ноги, она увидела перед собой в тусклом свете звезд развалины античного храма, зарастающие лианами, а в его глубине – поваленную статую человека, которого она знала, но никак не могла вспомнить. У подножия статуи была надпись, к которой она наклонилась, чтобы прочитать, и…

И Анна проснулась. Она бросилась искать в интернете это знакомое ей лицо – явно какой-то древний грек или римлянин. В итоге нашла и человека, и надпись – не зря же училась, и хорошо училась, на историческом факультете. Этим человеком оказался Марк Аврелий, а надпись гласила: «Делай что должен, и свершится, чему суждено».

Эти слова произвели поистине магический эффект. Анна сделала то, что в обычных условиях кажется неправильным и нелогичным: сдалась. Просто начала вести обычную жизнь. Она устала от бесплодной борьбы и решила: «Буду просто жить, делать то, что люблю, и сексом заниматься с любимым мужчиной ради удовольствия. А дети… Ну, если суждено остаться бездетными, переживем. Может быть, все-таки возьмем приемного ребенка. Все остальное мы уже пробовали».

Конечно, это решение пришло не сразу, и Анна какое-то время иногда испытывала тревогу и бессилие. А через четыре года родила дочь. Трудно сказать, сыграло ли какую-то роль в этом ее примирение с бессилием, но последние четыре года были совсем иными, чем предшествующие им.

Иногда наши сны – попытка подсознания что-то нам подсказать…

Бессилие

Еще один сигнал, что что-то не так с нашей способностью ощущать пределы возможностей, – чувство бессилия. Довольно специфическое состояние, по сути оно означает не полное отсутствие сил (это истощение и апатия), а их нехватку для того, чтобы сделать что-то нужное. То есть это очень даже энергичное переживание конфликта между желаемым и теми возможностями, которые у нас есть, но их недостаточно.

Например, вы хотите сдвинуть руками многотонный валун. Вы долго пытаетесь это сделать, но в какой-то момент понимаете, что это невозможно (чаще всего мы сразу это понимаем, но пусть будет такое допущение). В случае с камнем вы быстро это поймете, если не считаете себя суперменом или античным титаном. Однако если нужно повлиять на других людей или что-то сделать в своей жизни, то осознать границы своих возможностей (а именно это и есть осознание бессилия) не так просто. Очень сложно принять, что другой человек тоже может быть валуном, если он не поддается нашим увещеваниям, мудрым словам, эмоциям и делает все по-своему (а насилие в этом случае равноценно попыткам камень взорвать или лупить по нему кувалдой).

Принять бессилие, то есть сказать себе «У меня недостаточно сил, чтобы что-то сделать» и погоревать об этом, мешают два обстоятельства. Первое – сила мотивации. Например, если ваш близкий родственник – алкоголик, наркоман или просто ведет саморазрушающий образ жизни, очень трудно прекратить бесплодные попытки повлиять на него.

Второе обстоятельство (разумеется, часто связанное с первым): к осознанию своих ограничений добавляются одно или несколько чувств, которые делают бессилие настолько непереносимым, что многие избегают его, как могут. Это ярость, страх, стыд и вина.

Ярость – как реакция на отчаяние и боль от того, что столь желанная цель недостижима и ты лупишь в этот проклятый валун, стирая руки или душу в кровь, не сдаваясь, пока не наступит полное истощение и ты не сможешь продолжать. Например, в сотый раз садишься на очередную диету и опять срываешься…

Страх проявляется как опасение, что если ты прекратишь свои попытки, то произойдет что-то ужасное (например, когда наблюдаешь, как деградирует близкий человек, ставший алкоголиком). Что-то в этом есть от ацтеков, которые ежедневно приносили жертвы Солнцу, опасаясь, что если они прекратят поить бога кровью, то светило не взойдет утром над горизонтом.

Стыд – по поводу того, что что-то не получается («Что ты за человек, если не можешь элементарного?!»). Например, решить какую-то проблему в отношениях с детьми, быть идеальным работником, успевающим всё либо не допускающим ошибок или даже провалов в эмпатии психотерапевтом.

Вина – «Как ты можешь остановиться, ты еще не все варианты перепробовал: не пытался подкопать валун или размыть под ним почву водой из пожарного шланга». Вина шепчет: «Ты ведь мог, просто не захотел, ты предал себя, свою мечту, друга…»

Все эти чувства паутиной обволакивают бессилие, и, пока не переживешь их, не получится добраться до корня бессилия, которым в эмоциональном смысле является уже знакомое нам горевание. Только через горевание мы отпускаем утраты. А без этого, только на интеллектуальном уровне, пропустив ярость, стыд и вину, принять бессилие невозможно, можно только спрятать подальше все перечисленные переживания, которые будут выскакивать время от времени, как черт из табакерки. Я называю такой процесс псевдосмирением – оно бывает, когда прочитаешь какую-нибудь книгу о прощении или о том, что «важно смиряться», и пытаешься сразу стать таким прощающим и смиренным человеком. Надолго, как правило, терпения не хватает; игнорируемые переживания берут верх.

Многим кажется абсурдным утверждение, что бессилие – очень ресурсное переживание. Но это так.

Осознавая и переживая свое бессилие, мы можем отступить на шаг-другой от непосильной задачи и задать себе простой вопрос: «Что сейчас мне по силам сделать, раз я не могу сдвинуть валун?»

Так, я не раз оказывался в положении, когда не мог оказать серьезную помощь близким в трудных ситуациях, связанных с болезнями и жизненными катастрофами. Можно утонуть в переживании вины, которую ощущаешь за то, что не смог помочь, а можно, сделав шаг назад и оценив масштабы бедствия, взять задачу по своим силам. Навещать, передавать деньги, интересоваться состоянием дел и давать знать, что ты рядом и всегда готов прийти на помощь. Иногда это уже немало, пусть даже хочется сделать намного больше. Увы, это не всегда в наших силах. А может, вообще надо признать, что в некоторых ситуациях что-либо сделать невозможно. Вздохнуть, почувствовать слезы на своем лице и, отступив от непосильной задачи, заняться чем-то совсем другим, что по силам. Как правило, сразу обнаруживается очень много энергии. Мы – существа, ограниченные в своих возможностях, и не всегда стоит доводить себя до истощения, игнорируя бессилие, чтобы в этом убедиться.

Ограничения, связанные со способностью повлиять на другого человека, на его решения, кажущиеся нам глупыми или просто опасными, на его дурные привычки, воспринимаются иногда даже тяжелее, чем неудачные попытки изменить себя или какую-то ситуацию. Но так же, как никто не может определять нашу судьбу, мы не может определять чужую, даже самых близких людей. Более того, чем сильнее мы давим на другого человека, тем жестче будет сопротивление, активное или пассивное. Это один из законов психики: на любое давление она реагирует сопротивлением. Я часто как мантру повторяю: другого взрослого человека переделать нельзя. Самое большее, что мы можем, это попросить его что-то изменить в своем поведении. Даже если это ваша жена, которая пренебрегает домашними обязанностями. Или муж, который слишком много времени проводит со своими друзьями. Либо повзрослевшие сын или дочь, которые не желают с вами общаться.

Если кто-то нагло вторгается в личное пространство против нашей воли, его можно и нужно остановить, поставить на место, но изменить этого человека нельзя. Его просто придется раз за разом одергивать, если он не усвоил урока. Научить чему-то насильно не получится. Думать, что человек остановился от того, что понял ошибку, – заблуждение. На самом деле это не так. Его агрессия, встретив отпор, просто будет искать другой объект.

Идея о том, что, приложив достаточно усилий, можно заставить другого человека измениться и стать лучше, приводит к физическому насилию. «Надо же выбить дурь из этой дрянной башки», – сказала одна мать, которая не могла повлиять на дочь. Поэтому важно помнить: как только мы пытаемся навязать человеку свою точку зрения или волю вместо того, чтобы пытаться договориться с ним, мы встаем на путь, который может привести к физическому насилию.

И неважно, каким образом мы навязываем свою волю: агрессивно, с помощью криков и угроз, или пассивно, демонстрируя обиду, обвиняя, объявляя бойкот и т. д. На человека можно давить и запугивать его, но это не изменит его личность, а приведет к тому, что его ложное «я», созданное специально для нас, будет усиливаться. Он будет притворяться и лгать, чтобы избежать нашего давления (если не может разорвать с нами отношения). А подлинного изменения не будет, потому что нет личной самоактивации, настоящего желания что-то изменить.

То же самое происходит, когда на нас давят и угрожают. Испугавшись отвержения или насилия, мы можем уступить, но по-настоящему не изменимся, а злость и обида останутся и могут потом выплеснуться в виде пассивной агрессии или эмоционального взрыва.

Кстати, в отношении к себе подобное бесконечное давление приводит к тому же результату: подавляемая часть нашего «я» какое-то время может уступать другой, которая требует и давит. А потом обнаруживается, что все возвращается на круги своя, и никакого самосовершенствования через давление и насилие не происходит. Каждый может припомнить ситуации, когда он решал начать новую жизнь с понедельника (начать тренироваться, сесть на диету, взяться за учебу), и если это сопровождалось изнурительной борьбой с собой, то в подавляющем большинстве случаев итог был один: он оказывался в исходной точке. Если не хуже.

Чаще всего к физическому насилию прибегают люди, из которых когда-то теми же методами «выбивали дурь». И мысль о том, что, если человек сопротивляется, нужно усилить давление, оттуда же, из прошлого.

А как действовать, если кто-то, как вам кажется, прямо провоцирует на физическое насилие? На провокацию мы поддаемся, если уверены, что можем повлиять на провокатора. Надавить на него, конечно, можно, страх и боль творят великие дела, но зачем иметь дело с человеком, с которым невозможно договориться и который реагирует только на принуждение? Иными словами, единственное, что вы можете сделать в ситуации, когда хочется кого-то ударить, – удалиться и прервать контакт, признав свое бессилие как-то иначе разрешить ситуацию. В противном случае вы перейдете грань, за которой самоуважение сохранить уже не получится.

Способов психологического насилия, с помощью которого мы можем пытаться «исправить» другого, множество. Но ни крики, ни скандалы, ни долгие молчаливые обиды-игнорирование, ни обвинения с упреками, ни «пиление», ни демонстративные уходы с хлопаньем дверью, ни пассивно-агрессивное «все нормально!» или мелкая месть за какие-то обиды в прошлом, ни угрозы развестись-разойтись не работали и не работают. Они только на какое-то время разряжают напряжение через причинение боли и унижение другого человека.

Однако поскандалить бывает намного проще, чем сесть и поговорить друг с другом, даже если ситуация повторяется раз за разом. Поэтому люди часто изо всех сил избегают простого и уважительного разговора друг с другом об отношениях. Почему это происходит? Потому что для такого разговора необходимо проделать огромную предварительную работу. И это надо делать до систематических проявлений психологического и тем более физического насилия, пока такой разговор возможен.

Итак, почему нельзя «просто сесть и нормально поговорить?» Потому что для этого обоим участникам общения нужно:

Отрегулировать свой аффект. Что имеется в виду? Если обида или злость очень сильны, пережить их самостоятельно, не нападая на другого человека. Отделить злость, вызванную реальными словами или поступками человека, от своих претензий к нему и к другим людям тоже (а то достанется одному за всех, кто поступал похожим образом в прошлом). Примириться с собственной уязвимостью и стыдом, которые часто могут возникать в подобных разговорах.

Осознать, о чем вы хотите поговорить, что надо сказать и к чему прийти.

Найти подходящие слова для разговора о своих чувствах и переживаниях, связанных с партнером и отношениями с ним, ясные, честные, не унижающие собеседника и не содержащие нападок. Исключить в принципе выяснение, «кто виноват». (При этом, если нанесена обида, важно тому, кто обидел, найти в себе возможность и силы признать свою ответственность и выразить без самобичевания свои сожаления. А другому – принять эти извинения без попыток дополнительно «поплясать на костях».) Быть готовым и к тому, что примирения может не случиться и придется испытать боль, и, если дело к этому идет, найти силы расстаться с человеком, не стремясь ему отомстить. Эта готовность дает нам свободу для выражения своих мыслей, чувств, несмотря на понятный страх утраты, и позволяет быть самим собой, а не подстраиваться под окружающих, «подсовывая» им не себя-реального, а себя-удобного.

Высказаться самому и выслушать партнера, отмечая свои эмоции на его слова и переживания. Любые эмоции допустимы: можно плакать, злиться, благодарить, сожалеть – но ни в коем случае нельзя использовать это как средство нападения.

Если удалось друг друга почувствовать, услышать и понять (возможно, не сразу, а делая паузы) и решено было продолжить отношения, то выполнить то, о чем договорились.

Понимание того, что вы договорились, передается через ощущение – тело расслабляется, дышать становится легче, эмоции к партнеру или меняются, или начинают снова течь с меньшим количеством внутренних преград.

Я описал, как должно быть в идеале. В реальной жизни на каждом этапе возможны неудачи, потому что мы – люди, у нас есть чувства, самолюбие, желание власти, стереотипы о поведении «настоящих мужчин и женщин», мы испытываем гнев от бессилия, стыд и вину, допускаем случайные оговорки, которые могут причинить боль. Когда мы чувствуем, что диалога не получается, мы переходим на эмоциональный монолог – а надо остановиться, сделать паузу, отступить назад, признать, что сейчас мы неспособны услышать как другого, так и самого себя. А если все же сорвались – потом извиниться и предложить продолжить разговор, если он не проходил на таких тонах, что ничего, кроме взаимной ненависти, не осталось.

Трудно? Очень. Поэтому мы и хлопаем дверью, манипулируем, копим обиды и жаждем мести. Всегда есть искушение добиться желаемого при помощи простого насилия, но на самом деле оно только разрушает отношения. А созидать их или завершать, сохраняя при этом человеческий облик, – одна из сложнейших задач в общении. Иногда растягивающаяся на целую жизнь.

Что же делать, если никак договориться не получается и хочется обвинить партнера в том, что он вас не понимает? Признать, что не получается у вас (а не «он не хочет понять»). Задуматься над тем, что и как вы говорите, что происходит в ваших отношениях с этим человеком и почему вы не можете достичь понимания. То есть обращать внимание на то, насколько ясно и честно вы выражаете свои чувства, а не стремиться «исправить» другого. И если ничего не помогает (увы, такое бывает нередко), принять это, а не пытаться дальше давить на человека. И может быть, лучше расстаться с ним.

Очень трудно признавать свое бессилие, пока не дошел до крайней точки. Но нужно всегда помнить: другого человека изменить нельзя. Можно просить, говорить о своих чувствах и переживаниях (если он вас слышит), предлагать компромиссы и устраивающие обоих варианты. Либо признать свое бессилие. Пока мы не осознаем его и не переживем, мы на тропе войны. А после его полного осознания приходит свобода. Хоть она и не отменяет того, что предоставить другого его судьбе – одно из самых тяжелых решений, особенно когда это близкий человек и он губит себя.

Сборы в путь

В ситуациях, когда я сталкиваюсь со своей ограниченностью (то есть с вызовами временности и несовершенства одновременно), я вспоминаю, как собираю рюкзак. Эта метафора помогает мне сфокусироваться и не взваливать на себя чрезмерный груз. При подготовке к длительному походу на дикой природе одна из главных ошибок – пытаться запастись вещами на все случаи жизни, подготовиться к любому повороту событий. А вдруг начнутся затяжные дожди? Возьму-ка я высокие резиновые сапоги, непромокаемые ботинки (можно две пары на всякий случай), еще обычные туристические ботинки, легкие кроссовки, да и тапочки не помешают – ходить в сухую погоду по лагерю, когда вся остальная обувь сушится после дождя. И вот рюкзак уже наполовину забит, а нужно еще место как минимум для одежды – тоже на все случаи: дождей, холода, жары, комаров, ветра. В результате рюкзак оказывается совершенно неподъемным, и передо мной встает выбор: либо от чего-то отказываться, либо никуда не идти.

Отказаться от каких-либо вещей можно, но придется тогда допустить, что в пути могут возникнуть ситуации, к которым вы не будете полностью готовы. Есть вероятность, что пойдет сильный дождь, который продлится несколько дней, и сухой одежды может не хватить. Могут промокнуть ноги – а запасной обуви не будет, придется и дальше хлюпать мокрыми ботинками. Могут порваться одежда, обувь, лямка рюкзака в самый неподходящий момент. В общем, в пути много всякого происходит. Никаких гарантий легкого путешествия нет и быть не может. Но если я оставляю себе только необходимый минимум, то уже могу отправиться в путь, дышать лесным или морским воздухом, наслаждаться природой, получать новые впечатления.

Цена стремления обезопасить себя от угроз может быть неподъемной, и не только в походе, если пытаться избегать неприятных чувств (а для кого-то и приятные – источник сильного дискомфорта). В результате можно обнаружить себя «в бункере», оснащенном всевозможными способами обороны от жизни. Наш дом оказывается захламлен вещами (одеждой, обувью, книгами, различными безделушками, старой техникой), а наша жизнь – оправданиями (почему мне не нужно идти туда, куда хочется, и браться за дела, не гарантирующие 100 %-ного успеха). А еще на нас может давить ответственность за чужие жизни (мало нам своей!). Все это создает надежный буфер между нами и жизнью, который уменьшает нашу подвижность, но зато позволяет дрейфовать, «не замочив ног». Мы избегаем получать жизненный опыт, но испытываем тревогу от постоянного сдерживания самих себя.

В какой-то момент подобное избегающее поведение усиливает тревогу, делая ее невыносимой. Избегая конкретную, измеримую опасность (неприятие со стороны конкретных людей, провал какого-то начинания и сопряженный с этим стыд, разочарование от неудачного выбора), мы выбираем окольные тропы и напрочь теряем саму дорогу, и страшно становится уже от того, что мы заблудились. Мы чувствуем, что теряем возможность наслаждаться жизнью и собственным самовыражением в ней, свободно дышать полной грудью.

В глубине души мы всегда чувствуем цену избегания (то, что называют экзистенциальной виной). Это тоска по непрожитой жизни, по выбору, который не был сделан, по словам, которые так и не были сказаны, по тому простору, на который так хотелось вырваться, но без резиновых сапог было страшно…

В упрощенном варианте такие ситуации бывают на психотерапевтических сессиях, когда вы вроде о чем-то говорили, но «успешно» избежали разговора о том, что болит. Иногда, когда воцаряется тяжелое, напряженное молчание, я задаю вопрос себе или клиенту: «О чем мы сейчас избегаем говорить, с какими чувствами и переживаниями так боимся встретиться, что отгораживаемся от них стеной молчания или светской болтовни?» Вроде говорим о чем-то приятном, а тревога все растет… Похожие ситуации избегания жизни можно легко заметить после ритуальных встреч с друзьями или родственниками, с которыми разговоры текли скорее в формальном русле, чем были наполнены искренностью, обменом эмоциями и мыслями (в чем, собственно говоря, и состоит суть отношений).

Если приходит осознание, насколько мы запутались в своих попытках спрятаться от неприятного жизненного опыта, возникает желание разрушить все «к чертовой матери». Выбросить все вещи, резать правду-матку в каждом разговоре, бежать к людям открывать им глаза, распродать все и умчаться куда-то налегке, чтобы наконец вдохнуть воздух свободы. Такое осознание иногда происходит после психологических интенсивов или поездок на медитативные ретриты – на контрасте, когда возвращаешься в свою затхлую, захламленную жизнь и хочется, выбросив все, начать ее сначала. Пойти в поход как есть, без ничего. Но знаете, пара хороших ботинок все же не помешает.

Я избавляюсь от хлама, но стараюсь делать это не спеша. Перебираю вещи и прощаюсь с теми, которые уже давно пылятся в шкафу. Я бы и не вспомнил о них, если бы не залез в него. И вижу, как много одежды, например для похода, хранится не для того, чтобы лучше к нему подготовиться, а чтобы успокоить тревогу – боязнь упустить хорошую скидку, например, или «про запас»: а вдруг больше таких вещей не будет? Или книги, которых у меня много, – это тоже следствие тревоги, порожденной осознанием границ собственных знаний и навыков, а не подлинным желанием узнать больше нового…

Но среди этих завалов лежат и подлинные жемчужины. Они воскрешают старые порывы или дают новый ракурс. Поэтому приходится садиться и разбирать завалы, внешние и внутренние. Перебирать вещи или внутренние установки, рассматривать их, а потом либо прощаться с ними (и с чувствами, которые побудили ими обзавестись), либо сложить в свой рюкзак – еще пригодятся в пути…

Глядя на какие-либо материальные вещи, я могу «спросить» их: «Случился у меня с вами роман или нет?» – как будто речь идет об отношениях с человеком. И сразу же приходит ответ-ощущение: нет, вот с этими вещами не случилось ничего. А вот с этими – да, я с удовольствием их ношу или чувствую, что они мне нужны в каких-то ситуациях. Перебирая собственные внутренние установки и жизненные правила, я задаюсь похожим вопросом: «Помогаете ли вы мне жить, даете ли поддержку и опору или же тянете неподъемным грузом вниз?»

С людьми сложнее: они не вещи, но иногда задаваться вопросом «как я себя чувствую после общения с этим человеком и почему?» бывает полезно. Может, получится осознать, чем именно мы обмениваемся во время общения: поддержкой, любовью или же просто забираем друг у друга энергию, боясь поделиться чем-то взамен. Но о людях и отношениях мы подробнее поговорим, когда дойдем до вызова одиночества.

В результате долгого и кропотливого перебора вещей, которые мы тащим с собой, «рюкзак», будь он реальный или символический, становится легким, но не пустым. Его легко нести, и более того: мы гораздо лучше сможем распоряжаться тем, что у нас есть. Так происходит и с нашей жизнью, когда мы, признав, что у нас есть свои ограничения, перебираем то, что мы делаем, и то, к чему стремимся, – и находим силы от чего-то отказаться, навсегда или на время.

Мы – живые существа из плоти и крови, мы устаем, стареем, мы не можем за день сделать то, что возможно только за два, – как бы это ни было обидно.

Со всех сторон мы сталкиваемся с ограничениями, которые можем пытаться постоянно преодолевать, но заплатить за это придется здоровьем и эмоциональным выгоранием. Внимательность к себе-настоящему, к тому, что у нас есть в данный момент, позволяет лучше использовать наши возможности. И не стоит бесконечно рассчитывать на то, чего у нас уже нет или чем мы воспользоваться не можем. Ложь себе самому и другим, попытки обмануть жизнь и игнорировать ограничения в итоге оборачиваются против нас же.

Глава 3

Несправедливость

Итак, после рассмотрения неидеальности и ограниченности мы добрались до третьей составляющей переживания несовершенства. Это отсутствие справедливости в мире как некоего установленного правила жизни. Ему практически всегда сопутствует такое сильно недооцененное переживание, как разочарование.

Лотерея судьбы

Дети из относительно благополучных семей, не испытавшие на себе домашнего насилия и незнакомые с изнанкой этой жизни, слушают сказочные истории о добрых и злых силах. В этих сказках добро побеждает, живет долго и счастливо. На уроках истории «наши» всегда хорошие и благородные, а «враги» – коварные и беспощадные. Да и сама история преподносится как восхождение родной страны к свету и процветанию через тяжелые испытания (которые были успешно преодолены или еще преодолеваются, но в итоге мы все равно победим).

В справедливом мире мужчины и женщины красиво влюбляются, женятся, рожают детей, растят их и отпускают, когда они вырастают. Люди заботятся о природе и о процветании человечества. Если человек ведет себя «правильно», то его усилия рано или поздно бывают вознаграждены: в сказках принцесса или принц получают полцарства и «живут долго и счастливо» и в реальной жизни благородные поступки якобы вознаграждаются. Но по мере взросления дети все чаще сталкиваются с тем, что не все так идеально. Они ссорятся, встречают на своем пути злых воспитателей, учителей и других нехороших людей, которые никак не соответствуют их представлениям о том, какими должны быть взрослые люди. Но надежда сохраняется: вот вырасту, стану взрослым, и меня будут окружать исключительно умные, уравновешенные люди, уважающие себя и других. Куда там…

На каком-то этапе жизни многих людей постигает жестокое разочарование, смешанное с обидой. Оказывается, добро не всегда побеждает. Тираны могут очень долго жить и умирать своей смертью в теплых кроватях, почитаемые как герои. Хорошие и талантливые люди могут погибать молодыми. Несправедливость – торжествовать, вор может сидеть не в тюрьме, а на троне, и побеждает часто не достойнейший, а хитрейший и подлейший. В судах не всегда царит справедливость, а торговцы на рынке не все честны. И люди часто не держат слово – даже ты сам.

Это не тот мир, о котором нам рассказывали в детстве. Не зря многие люди так отчаянно пытаются в предновогодние дни воскресить то ощущение сказки, предвкушение чуда, которое было в детском, немного волшебном мире, когда казалось, что рано или поздно все встанет на свои места и ты получишь самый желанный и полностью заслуженный хорошим поведением подарок.

Сами по себе мечты о том, что произойдет нечто и справедливость будет восстановлена в этом мире, столь же древние, как само человечество. Достаточно вспомнить различные мифы о Золотом веке и Эдеме и что все это когда-нибудь вернется, пусть даже после Апокалипсиса. Все встанет на свои места. Политики будут говорить правду и думать об общественном благе. Военные – защищать, а не нападать. Стремление к величию или мщению уступит место желанию получать удовольствие от жизни и удовлетворение от любимой работы. Огромные деньги будут тратиться на увеличение знаний, здоровье и взаимную поддержку. Авантюристы станут получать адреналин на космическом фронтире, расширяя зону жизни в мертвом пространстве. Любовь займет место зависимости. Океан смоет с берегов тонны мусора и навечно похоронит их где-то в своих глубинах или переработает. В прерии вернутся бизоны, в пустынях вырастут леса, а в лесах заведутся животные. Гул автомобильных пробок сменится пением птиц, а смог будет унесен ветром, приносящим на рассвете ароматы таежных трав. Когда-нибудь, но не сегодня…

Несправедливость имеет и отчетливое личностное измерение. С раннего детства мы сталкиваемся с тем, что люди не равны. Не только по социальному статусу и доходу – это еще как-то можно исправить или замаскировать. К красивым детям их сверстники и взрослые относятся лучше, чем к некрасивым. Мы разные по физическим данным, состоянию нервной системы, и крайне несправедливая генетическая лотерея распределяет между людьми не только достоинства и особенности, но и болезни.

Повзрослев, мы снова становимся участниками этой лотереи, когда заводим детей. Я знаю семьи, где все дети родились здоровыми, и другие, в которых младенцы родились с генетическими заболеваниями. И это совершенно несправедливо. Есть те, кто не может иметь детей, есть замершие беременности, выкидыши – а есть многодетные. У кого-то не было серьезных заболеваний лет до пятидесяти, а кто-то родился с хроническим недугом или уже в двадцать пять – постоянный клиент хирургов. Перечень несправедливостей бесконечен. Естественный отбор беспощаден, и человечество лишь отчасти может на него влиять. Людям бывает трудно принять слепоту этого жребия (речь идет не только о детях, это лишь наиболее наглядный и жестокий пример), и часто они начинают искать закономерности. Обычно этот поиск начинается с попыток понять, «что со мной не так», «за что мне все эти несчастья».

Очень легко озлобиться на себя («я плохая» или «у меня плохая карма») или на других, и эта злоба подпитывается завистью, верной спутницей острого переживания несправедливости.

А пока нам остается смотреть на этот мир, полный запутанных дорог, бессилия и тупиков. Это очень тяжело. Одно из важных открытий, знаменующих взросление, – то, что за «хорошее поведение» мир не выдает конфет и просто сидеть и ждать их только потому, что мы хорошие люди, бесполезное занятие. Мир вообще не очень-то озабочен тем, чтобы нас вознаградить. Одно утешает: идеей наказать нас он тоже не одержим. Иногда разочарование бывает настолько сильным и болезненным, что пережить его и самостоятельно вернуться к более целостному восприятию мира (вместо сказочно-обнадеживающего или мрачно-безнадежного) оказывается невозможным. Тогда начинается поиск ответов на вопрос «почему мир так несправедлив?», и ответы мы находим в диапазоне от жесткого цинизма до революционного рвения восстановить Эдем своими силами.

Восстановление справедливости

Если дать определение справедливости, то это соотношение деяний человека и воздаяния за них. Совершил хорошее дело – получи соответствующее вознаграждение. Однако оно может быть чересчур большим или маленьким. И уж совсем несправедливо, когда вознаграждается преступление. Потому что за преступление полагается наказание.

Некоторое представление о справедливости есть даже у человекообразных обезьян, как отмечал известный приматолог Франс де Вааль. Он наблюдал, что обезьяны негативно реагируют, когда за выполнение одинаковых задач ученые выдают им неравноценное вознаграждение. Можно предположить, что у высокоразвитых социальных животных есть врожденная предрасположенность к этой морально-этической концепции.

Неудивительно, что людям примириться с несправедливостью (каким бы субъективным ни было представление о ней) очень сложно, поэтому они создают концепции вроде кармы (все справедливо, просто мы не видим всей картины) или, например, прибегают к теодицее – попыткам объяснить, почему в мире так много зла и как Бог допускает это (самое распространенное объяснение – все зло от людей, которых Бог наделил свободой воли). А на повседневном, житейском, а не философском, уровне можно бесконечно копить обиды и вынашивать планы мести: месть должна уравновесить нашу боль страданиями наших обидчиков. Но все равно мы раз за разом сталкиваемся с тем, что в мире не существует справедливости как общего правила и часто она превращается, по меткому выражению поэта Максимилиана Волошина, в «таблицу умножения трупов».

Месть сама по себе сомнительный способ восстановления справедливости. Чем она, в сущности, является? Это причинение другому человеку или группе людей вреда, аналогичного тому, который был причинен нам, или превышающего его. С древнейших времен кровная месть – способ регулирования отношений между различными кланами. По идее, страх возмездия должен останавливать членов одной соседской общины от насилия над членами другой. На практике кровная месть приводит к бесконечно раскручиваемой спирали насилия. Современной, «цивилизованной» формой кровной мести является концепция «коллективной ответственности», когда за преступления каких-либо отдельных членов группы (любых, от семьи до государства) должны отвечать все. Тоталитарные общества активно используют этот принцип, подавляя «нехорошие» нации или социальные группы на основании реальных или выдуманных проступков отдельных их представителей.

На индивидуальном психологическом уровне месть имеет несколько задач:

– «Возвращение эмпатии» обидчику через причинение ему боли, аналогичной причиненной нам («почувствуй себя в моей шкуре»). Парадоксальное действие, которое означает, что мы хотим продолжить контакт с обидчиком, но так, чтобы он осознал всю глубину ущерба, который нам причинил. Но, как правило, причинение боли порождает только озлобленность, даже если месть была однозначно справедливой.

– Преодоление последствий унижения через восстановление веры в то, что мы можем сами себя защитить (выход из состояния жертвы). Может и не получиться, если обидчик нанесет ответный удар или у него больше возможностей причинить нам вред. Чтобы месть была успешной, необходимо иметь серьезное превосходство в силе.

– Обеспечение безопасности: наказать обидчика и предотвратить повторение обид. Фактически это означает перевод отношений во враждебные.

Обращаясь к мести, мы не ждем, когда сработает сомнительный «закон бумеранга» или «закон кармы», мы берем дело в свои руки и возвращаем себе ощущение силы и власти. Ее также можно расценивать как своеобразную форму общения с другими людьми (очень затратную и рискованную), предупреждение им. Как и в случае с кровной местью, совершенно не факт, что тот, кому мы отомстили (словом или делом), не нанесет ответный удар и спираль вражды не будет раскручиваться сильнее и сильнее, все дальше уходя от справедливости. Око за око, зуб за зуб – и в итоге все слепые и без зубов.

А как быть, если вы решили обойтись без мести? Об этом мы поговорим немного позже, в главе про идеализацию. Но лучшей формой мести, если уж стремиться как-то отомстить обидчику, является, на мой взгляд, преодоление кризиса, личностная трансформация в борьбе с этим кризисом и собственная достойная жизнь, которая даст знать ему: вы не сломлены, вы справились и двигаетесь вперед, оставив его позади.

И вот в чем парадокс: Справедливость – абстрактное понятие, мир не живет по ее законам. Воздаяние очень часто не равно деянию, да и нередко стремление «восстановить справедливость» приносит только вред и страдания. Однако отказ от этой вроде как ошибочной идеи – путь к отказу от человечности и к разрушению всякой социальной организации.

Что же делать с нашими представлениями о том, что мир должен быть устроен справедливо, а люди – вести себя правильно? В случае с миром, увы, мы бессильны. А в случае с людьми… Я считаю, что лучше, когда идея справедливости перестает быть просто абстракцией («мы за свободу, равенство и справедливость») и превращается в свод гласных или негласных договоренностей или правил, которые все или большинство людей считают хорошими.

Это может работать для любой группы – партнеров по бизнесу, семьи, друзей, участников экспедиции, жителей села или города. И даже с самим собой можно договориться о том, что считать для себя справедливым, – например, как себя наградить за хорошее дело. Причем справедливость договоренностей может выглядеть и как «мы справедливо распределяем блага», и как «мы справедливо разделяем лишения» – без перекосов в чью-либо сторону. Никогда эти договоренности не будут идеальными, их необходимо периодически пересматривать, и всегда будут люди, не вполне ими довольные. Но это все же лучше, чем жестокие бойни во имя некой абсолютной справедливости.

Одна из популярных тем обсуждения в семьях – справедливое распределение обязанностей. Например, одна женщина, зарабатывавшая существенно меньше своего мужа, но при этом намного больше него занимавшаяся домашним хозяйством и детьми, подсчитала, сколько в денежном выражении стоит ее работа по дому и воспитанию. Иными словами, сколько бы денег уходило у мужа на оплату услуг домработницы и няньки, если бы не было жены. В итоге получилась сумма, которая в совокупности с ее заработком существенно превышала заработок мужа. Она показала эти расчеты супругу – не с целью вытрясти из него деньги, а чтобы продемонстрировать, что ее труд по дому тоже имеет значительную ценность и что крайне несправедливо с его стороны говорить «Я работаю и зарабатываю, а что делаешь ты?».

Существовавшая ранее негласная договоренность, что «деньги важнее времени и сил, затраченных на домашний труд», перестала работать. Возникла дилемма: то ли пересматривать эту договоренность и более справедливо распределить домашнюю работу, то ли компенсировать труд жены частью денег мужа. Но для этого важно было признать, что домашние дела – не «почетное право» и не то, что жена априори должна делать, а тоже вклад в жизнь семьи, равноценный заработку. Конкретно в этой семье, увы, договориться не получилось, взаимные обиды супругов росли, и семья распалась. Вопрос о справедливости – это в первую очередь вопрос о том, как людям осуществлять между собой адекватный обмен чем угодно – от денег до свободного времени.

Итак, мир несправедлив, то есть в нем нет механизмов распределения наград и возмездия. Из этого не следует, что мы обречены терпеть несправедливость и не можем повлиять на это. Можем, но речь идет скорее о вероятности, чем о закономерности. Если много и хорошо работаешь, существует вероятность, что получишь повышение или премию. Но гарантии, что это произойдет, нет. Как нет и гарантии, что люди, когда-то обидевшие нас, понесут наказание по «закону бумеранга» или «закону кармы». Можно, конечно, мстить, но месть не отменяет несправедливости, в лучшем случае она помогает почувствовать свою силу.

Глава 4

Высокомерие и идеализация

От вызова несовершенства (с его неидеальностью, ограниченностью и несправедливостью) никуда не деться, оно повсюду, оно пронизывает нашу жизнь от и до, и мы имеем дело с ним каждый день. Но мы изобретаем много способов для своеобразной «душевной анестезии», чтобы не чувствовать этот вызов, и наиболее распространенным способом является высокомерие, суть которого – убедить себя, что ты, предприняв достаточные усилия, можешь нечто, на что другие неспособны: стать идеальнее, преодолеть ограничения и обойти несправедливости жизни.

Я – лучше!

Напомню вам те ответы, которые люди дают на общий вызов несовершенства (см. раздел «Реальное и ложное "я"»):

● высокомерие и идеализация;

● самоуничижение;

● цинизм и нигилизм;

● сострадание.

Первый ответ – активное отрицание несовершенства, идеализация себя или мира в целом. Если речь идет об идеализации себя, это не значит, что кто-то всерьез считает себя идеальным (хотя есть и такие). Скорее, люди считают, что они существенно дальше, чем большинство других, продвинулись на пути к совершенству, у них меньше ограничений, они «правильно» и «адекватно» воспринимают окружающий мир и заслуживают большего, чем имеют. Вспомните рекламу – «Ведь ты этого достойна!» и частое злоупотребление словами «эксклюзивный», «элитный» и т. п. Если вся личность выстраивается вокруг ощущения своей особенности и уникальности, превосходства и высокомерия (то есть эти ощущения – основа стремлений человека), то мы можем говорить о нарциссическом ложном «я». А за ложным «я», как мы помним, скрывается все то, чего мы стыдимся, чтобы не быть отвергнутыми и униженными. Но это совсем не значит, что высокомерие и другие названные в данной главе варианты отрицания несовершенства присущи исключительно людям с нарциссическим ложным «я». Они есть у каждого из нас, просто для кого-то это основной способ избегания переживаний, связанных с нашим несовершенством, а кто-то менее одержим идеями превосходства, его просто больше пугает, например, одиночество.

Для высокомерия как защиты от переживания несовершенства характерно иерархическое мышление (выше – ниже, лучше – хуже), а не «горизонтальная» шкала измерения различий людей (свой – чужой, близкий – далекий). Рассуждая о других, высокомерные люди концентрируют свое внимание на том, кто кого и по каким «параметрам» превосходит, а не на том, чем люди похожи или различаются, оставаясь при этом равными в своем достоинстве. Самый примитивный вариант – вера в превосходство своей расы, этнической или социальной группы. Здесь даже стараться не нужно: сама принадлежность к чему-то «высшему» наделяет тебя особыми качествами, недоступными тому, кто «ниже».

Несколько лет назад произошла трагедия, причиной которой была человеческая глупость, и, реагируя на нее, многие люди демонстрировали стратегию «Я лучше!», позволяющую латать дыры в самоуважении. На дне рождения одной молодой женщины, популярного блогера, в бассейн насыпали сухого льда, чтобы получить красивый белый дым, и три человека погибли от удушья, включая мужа именинницы (при контакте сухого льда с водой образуется углекислый газ, которым попросту вытесняется кислород).

Этой женщине и двум ее детям, лишившимся отца, можно было посочувствовать, но многие так не считали. В социальной сети они писали в комментариях, что ей нужно дать премию Дарвина, советовали почитать учебник химии для седьмого класса, стыдили и винили ее: «О чем ты вообще думала!» И при этом упивались своим умственным превосходством: «Глупость должна быть наказана! Генофонд надо очищать от дураков!»

Я уверен, что многие из комментаторов до этого происшествия понятия не имели, что происходит при контакте сухого льда с водой. Поисковые системы творят чудеса, с их помощью каждый может почувствовать себя экспертом в любой области. Я не оправдываю глупость, но человеческое горе достойно сочувствия, а не глумления. Чем сильнее мы подавляем неудовлетворенность собой, чем больше завидуем другим, тем охотнее бьем того, кто действительно оплошал, и злорадствуем: «Я лучше, чем ты, потому что на подобные глупости не способен!» Ну хорошо, допустим, но что заставляет тебя сообщать об этом всему миру?

Одна из форм отрицания собственного несовершенства – демонстративное «принятие»: «Да, я такой и меняться не собираюсь. Терпите меня и приспосабливайтесь к моим острым углам. Например, к склонности оскорблять окружающих, причинять эмоциональную или даже физическую боль близким или подчиненным». Иногда это настоящая психопатическая реакция, когда человеку действительно наплевать на то, что чувствуют окружающие, сталкивающиеся с его враждебностью. Но нередко это именно попытка избежать стыда за свои поступки, необходимости извиняться, любых проявлений собственной уязвимости. Однажды, когда я возмутился, услышав довольно грубое замечание в мой адрес со стороны одного человека, тот сказал: «Это не я тебя задел, это ты "заделся" об мои слова». Конечно, за наши чувства отвечаем мы сами, однако с его стороны это был весьма любопытный способ игнорировать собственное хамство.

Еще одна грубая, но весьма эффективная форма отрицания – газлайтинг. О нем много пишут, поэтому ограничусь кратким определением: это прямое отрицание собственных действий, вызывающих ощущение неловкости или стыда, сопровождаемое попыткой заставить испытывать эти чувства того, перед кем их испытываешь.

– Что значит «чужое нижнее белье в нашей спальне»? Тебе показалось, это твое.

– Что значит «ты обещал приехать вчера?». Я ничего не обещал, это твои фантазии.

– Не выдумывай, я не договаривался поехать вместе с тобой в июне в отпуск.

При газлайтинге все собственные ошибки отрицаются, причем настолько примитивно и нагло, что собеседник начинает сомневаться в себе. И тогда можно проявить к нему «понимание и сочувствие»: «ты слишком эмоциональна», «ты раздуваешь из мухи слона», «у тебя богатое воображение». Более мягкий вариант – «не помню», причем эта «забывчивость» очень избирательна и касается только собственных недостатков и поступков. Обязательства и ошибки других почему-то запоминаются намного лучше. Непереносимый, на грани ужаса, стыд является главным стимулом таких грубых, но действенных способов избежать встречи с собственными темными сторонами.

Человеку, использующему газлайтинг, кажется, что если он признает свою ошибку, то с ним тут же разорвут отношения или же он будет сразу же унижен, а сказать что-то в свою защиту не сможет – ведь признался же! Так часто бывает в семьях: ребенок что-то сделал не так, родители требуют от него признания, а получив его, приходят в ярость и прекращают с ним общаться на несколько дней или же ходят с таким выражением лица, что уж лучше бы ругали. Ребенок перепуган, но бежать за поддержкой и спасением некуда, остается только надеяться, что его не выгонят из дома. Перспектива, что родители от него откажутся, ужасна (помните про депрессию покинутости?), поэтому он выбирает стратегию отрицания всего до конца, с жаром, с видом оскорбленной невинности. Иначе нарастает тот детский ужас, который учит избегать неприятных чувств, но не проживать их.

Другой способ идеализации себя сложнее: приписывание успехов исключительно своим способностям и игнорирование тех благоприятных условий, которые помогли этих успехов добиться. Как в анекдоте о миллиардере, который, отвечая на вопрос, как он разбогател, забыл упомянуть дедушку, оставившего в наследство миллиард долларов. Я сам, все сам! Идея всесилия – неотъемлемая составляющая высокомерия.

Все зависит только от нас!

«Все зависит только от тебя» – прекрасная идея нарциссического мира, в котором никто ни в чем не нуждается, потому что у всех неограниченные возможности (если, конечно же, у вас хватит ума и дисциплины ими воспользоваться). Нуждаться в чем-то или зависеть от чего-то – просто позор. Ты – герой-одиночка, преодолевающий все невзгоды сам. Ни в ком не нуждающийся и никому не благодарный. Или, на худой конец, всегда «начинающий с себя». «Начни с себя» – весьма популярный лозунг «самосовершенствующихся». Суть его: прежде чем пытаться изменить что-то во внешней среде, ты должен измениться сам, навести порядок у себя в душе и в окружающем пространстве (в квартире, в подъезде и т. д.). Есть один вариант этой идеи, касающийся восприятия: «изменишься сам – изменится и мир вокруг тебя». При этом влияние окружения на человека (а оно гораздо значительнее) игнорируется.

Разумеется, в этом есть доля правды. Ведь часто мы обращаемся с другими людьми так же, как с самими собой (верно и обратное: наши отношения с другими не могут быть лучше, чем с собой). Если мы постоянно совершаем над собой насилие и чего-то стыдимся, то это выплескивается в психологическое и даже физическое насилие над другими. Или ощущение бессилия, невозможности что-то изменить в собственной жизни превращается в ярость, направленную на внешний мир, который устроен неправильно.

Дьявол, как обычно, прячется в мелочах. Одна знакомая рассказала: «Я часто сталкивалась с предвзятым отношением на работе. И долгое время думала, что проблема во мне – наверное, я не умею находить общий язык с людьми, недостаточно компетентна и т. д. Много "работала над собой". Пока не пригляделась и не обнаружила две вещи. Первое: предвзятое отношение ко мне было исключительно у некоторых коллег – мужчин, и особенно оно проявилось, когда я пошла на повышение. Второе: о подобном отношении к себе говорили многие успешные женщины, которым было гораздо сложнее доказывать свою состоятельность, чем мужчинам одного с ними статуса. И тут я сообразила: да, причины каких-то проблем могут быть во мне, но кое-что существует помимо меня и при этом создает мне большие трудности. И я задумалась, что первично, а что вторично и что с этим делать».

Знаменитый психотерапевт Ролло Мэй в одной из своих книг описывает историю клиента, который долго жаловался на истощение, низкую самооценку, плохой сон. Через полгода безуспешных попыток разобраться с собой клиент пришел на очередную встречу радостный и веселый и сказал, что сон наладился и что в целом он себя чувствует намного лучше. Как вы думаете, что способствовало «исцелению»? Он уволился со скучной работы, на которой его третировал злобный начальник. Как сказал Фрейд, «прежде чем диагностировать у себя депрессию, убедитесь, что вы не окружены идиотами».

Идея всесилия игнорирует то, что окружающая среда сильно влияет на человека, даже когда он этого не хочет и сопротивляется. Нельзя одиноким айсбергом возвышаться над бренным миром и не быть затронутым его бурями. Например, какими бы мы ни были прекрасными специалистами, если мы находимся в плохо организованной рабочей среде, в которой к тому же плохие отношения между сотрудниками, наша эффективность снизится. Мы можем сколько угодно быть уверенными в себе, но длительное общение с людьми, которые эту уверенность атакуют постоянной критикой и обесцениванием, неизбежно будет сказываться на нас. Особенно если это довольно значимые для нас люди. Наша личность – открытая для влияний извне система, и даже самые устойчивые из нас, оказавшись под постоянным и неослабевающим негативным давлением, деформируются. Причем нередко даже не замечая этого.

Да, в некоторых ситуациях люди, находясь в нечеловеческих условиях, сохраняют достоинство, способность к эмпатии, к бережному отношению к другим. Однако, если эти люди испытывают хронический стресс, когда их труд постоянно обессмысливается, обесценивается или попросту саботируется, у них опускаются руки. Потому что наша способность сопротивляться негативному воздействию внешней среды ограничена. Это хорошо понимают не только уже упомянутые врачи, учителя и юристы.

Возьмите любую женщину, находящуюся в декрете, которая за свой непрерывный тяжелый труд (ведение домашнего хозяйства, уход за детьми) получает только упреки от «по-настоящему» работающего мужа или в лучшем случае ее старания принимаются как должное и таким образом обесцениваются. Конечно, в этой роли могут оказаться не только женщины, но в нашей стране обычно подобным занимаются именно они. Так вот, никому не под силу долгое время выполнять длительную, бессмысленную и никем не ценимую работу – за это невыносимое давление приходится расплачиваться частичкой души. Выгоранием, апатией, депрессией, вспышками агрессии, унынием, ранним старением, болезнями.

Вспоминаю, как я сам когда-то выдохся. Начав свой путь молодым ассистентом, с энтузиазмом (иногда бестолковым) берущимся за дело, впоследствии из старшего преподавателя кафедры психологии я «выгорел» в доцента, опаздывающего на пары. Просто уже невыносимо было выходить к людям, да и студентов начал тихо ненавидеть – за то, что плохо учатся. Сошлось воедино множество факторов: систематические перегрузки, вызванные большим количеством пар в день, низкая оплата труда, неинтересные мне предметы, низкий уровень мотивации к учебе у студентов, огромная бюрократическая нагрузка в виде постоянного ведения отчетности, переписывания учебно-методических планов и тому подобной бумажной волокиты. Конспекты моих лекций, сначала постоянно пополнявшиеся новой информацией, со временем «застыли», и в последние годы преподавания в них не появилось ни одной новой строчки. Я потихоньку превращался в ту преподавательницу истории из моего студенчества, которая доставала свои желтые, полуистлевшие конспекты и просто глухим голосом их зачитывала, разумеется, не пропуская славословия в адрес очередного пленума ЦК КПСС и разоблачения буржуазной науки…

Наше «я» устает, если с ним обращаются как с вещью, если у нас есть только обязанности и дела и нет прав, даже на усталость. И чем добросовестнее человек относится к своим обязанностям, тем быстрее он выгорит в условиях, когда его воспринимают как вещь или функцию, от которой можно бесконечно требовать и брать, но которой ничего не надо давать, достаточно лишь изредка произносить пафосные слова о величии трудового подвига. Я точно знаю, что чем пафоснее речи, тем более формально отношение к тем, кому эти речи адресованы. Пафос – мерило пустоты (о нем мы поговорим позже, когда речь зайдет о цинизме).

Что мы точно можем, и то не всегда, так это попытаться выбраться из условий, которые нас душат, но, если мы остаемся в ядовитой атмосфере, никакие наши особые качества и сила духа не спасут. Мы сами не заметим, как «деформируемся». История Виктора Франкла, героически выжившего в концлагере, мне кажется исключением: на него одного приходятся тысячи тех, кто пытался держаться, но в какой-то момент силы истощились.

Так что силы человека не беспредельны, и нередко надо просто признать, что мы не можем изменить враждебную среду, и при возможности следует ее сменить. Поменять детский сад или школу, если там не защищают детей или вовсе игнорируют проблемы вроде буллинга. Уволиться с работы, если начальство оскорбляет и унижает сотрудников. Переехать в другой район, если не удается найти общий язык с соседями, а избежать общения с ними невозможно. Разумеется, это не всегда получается. Еще раз подчеркну: надо помнить о том, что в ситуации такого негативного влияния среды нам нужна поддержка, и важно ее искать – у друзей, близких, психологов и психотерапевтов, в общественных организациях.

Несколько лет назад я обратился в поликлинику по поводу больного уха. Отсидел очередь перед дверью лора, наблюдая обычные ситуации: лезущих вперед «я только спросить», вопрошающих «кто крайний» (вместо «кто последний в очереди»), раздраженных медсестер и т. п. Рядом со мной уселась пожилая свидетельница Иеговы (тогда эта организация еще не была запрещена в стране), которая принялась мне показывать на планшете ролики про Иисуса. Посмотрев пару роликов и утомившись, я сказал, что исповедую сатанизм (хотя хотел признаться в атеизме), и бабушка поспешно пересела подальше от меня.

Наконец зашел в кабинет к врачу. Минуты три врач что-то печатала, ни разу на меня не взглянув. Потом, опять-таки глядя в монитор, спросила, что меня беспокоит… В общем, глазами мы ни разу не встретились – один раз она посмотрела мне в ухо и снова уткнулась в монитор. Ушел я раздраженный, как всегда в подобных ситуациях, – не люблю быть просто «объектом номер…».

Принял все прописанные лекарства – легче не стало, боль даже усилилась. Была суббота, лор не принимал, да и мысль о том, что надо опять тащиться в поликлинику, вызывала отвращение. Записался на прием в частную клинику, приехал туда. Молодые улыбчивые девушки, сидящие на регистрации, вежливо направили меня в нужный кабинет. Никакой очереди (все-таки это достаточно дорогая клиника). Напряженный, зашел к врачу, она сразу на меня посмотрела и спросила, что меня беспокоит. И тут я размяк и начал жаловаться. И не коротко, «ухо болит», а подробно: «Вот так побаливает, делал то-то и то-то, а все равно неприятно… И уже, блин, четыре недели так… Вот, обращался к врачу, но не помогло…»

Врач меня доброжелательно выслушала – никаких «чего так тянули» и «где вы раньше были». Я совсем расслабился, почувствовав себя в хороших и добрых руках (еще бы горячего чаю и плед на плечи – вообще была бы сказка). Затем она рассказала, какие бывают болезни уха, поинтересовалась общим состоянием организма (а я с неожиданным для себя удовольствием продолжаю жаловаться и делиться). Попросила рецепт, выписанный предыдущим врачом, взглянула на него и говорит: «А это вы у меня были».

Я ее совершенно не запомнил, как и она меня. Теперь уже я сочувственно спросил: «Трудно, наверное, в будни работать в поликлинике, где толпа пациентов и бумажная отчетность, а в выходные – в частной клинике?» И тут она расслабилась и вздохнула: «Да, трудно, устала очень, но жить как-то нужно. Давайте-ка я вам расскажу, какое надо делать упражнение для барабанной перепонки…»

За время разговора ухо вообще перестало болеть – видимо, с ним хорошо поговорили. Перед моим уходом она спросила: «А что вы преподаете?» Интерес неожиданный, явно выходящий за рамки врачебного. «Психологию, но сейчас уже не преподаю», – ответил я.

В общем, в очередной раз я убедился в том, каким сильным влиянием на нашу личность и поведение обладает внешний фон. Поэтому часто не врачи «черствые негодяи» и не пациенты «сущие вампиры», а окружающая среда давит на нас так, что сложно не очерстветь и не «овампириться», хотя это всегда возможно – даже в самых тяжелых условиях.

Быть живым человеком значит не только испытывать разные эмоции, но и подвергаться различным влияниям со стороны людей. Это просто факт: люди, которых мы встречаем в нашей жизни, неизменно оставляют в ней след, особенно наши близкие. Другое дело, что мы можем анализировать их влияние на нас, осознавать и контролировать: это я оставлю, пригодится, а вот это мне не нравится, пусть останется с тобой, в свой «рюкзак» я это не положу. А результат игнорирования этого влияния прост: бесконечное самообвинение, переживание собственной ничтожности, ощущение, что ты должен все и всегда превозмогать, игнорируя обстоятельства. Другая крайность, конечно же, тоже не подарок: когда вокруг виноваты все и вся, а ты вообще ни при чем. Жизнь – искусство баланса между тем, что мы себя представляем и что можем, и тем, в какой среде мы находимся и как с ней взаимодействуем. Мне кажется, очень важно об этом помнить тем людям, которые склонны забывать о том, что они не самодостаточны и не закрыты от влияния среды.

Тени святых

Высокомерие и утверждение самодостаточности как идеала может проявляться не только в посланиях вроде «я лучше вас, отойдите от меня». Иногда оно выражается в виде претензии на святость – якобы доброжелательного отношения ко всем людям. Психотерапевт Александр Моховиков, увы, уже покойный, метко заметил:

Нарциссическая любовь – это отношение сверху вниз и исходит из желания быть самым лучшим, святым, правильным, которое под собой содержит страх отвержения, стыд бытия самим собой. Сострадание же говорит: «Я – такой же, как ты, мы в одной лодке, я понимаю, что ты переживаешь, я тоже там был». Чтобы первое могло перейти во второе, придется обнаружить в себе себя, голого, несовершенного, уязвимого, беззащитного, слабого, нуждающегося, жестокого, трусливого, равнодушного, беспомощного, глупого, заблуждающегося, врущего, избегающего и заносчивого. Только из этой точки возможно сострадание. Сострадание избирательно, оно подразумевает встречу с конкретным человеком и переживание здесь и сейчас и очень привязано к контексту, а нарциссическая любовь как бы сразу ко всем и ни к кому, слепая, не видящая людей, аконтекстуальная, существующая только в воображении и своей энергией имеющая влюбленность в образ себя совершенного. Сострадание не истощает, оно придает мудрости, нарциссическая любовь истощает и способствует потере связи с реальностью[21].

Мне, честно говоря, почти нечего добавить. За слепой любовью может скрываться упивание собой как совершенным, любящим, сострадающим, но горе человеку, который не примет эту самую совершенную на свете «любовь». Невозможно любить всех одинаково, никакой человеческой души не хватит на ровное доброжелательное отношение ко всем. Такой любви не было даже у Иисуса Христа, поэтому быть к кому-то недоброжелательным нормально.

Обратной стороной подобной претензии на святость является очень резкое, нетерпимое отношение к собственным и чужим недостаткам. В юнгианской аналитической психологии есть чудесная метафора «Тени» – это все те черты нашего характера, наши склонности и желания, которые мы в себе не признаем (потому что они «плохие», не одобряемые обществом или людьми, на чье одобрение мы рассчитываем). И чем больше человек внешне излучает сияние «совершенства», тем более длинная у него «Тень», состоящая из игнорируемых или вытесняемых из сознания «неправильных» чувств, поступков, желаний. А то, что отрицается в себе самом, будет очень сильно порицаться и в других – в полном соответствии с библейским афоризмом про соринку в чужом глазу и бревном в своем.

Каждый раз, когда у нас появляется идеал, которому необходимо следовать во что бы то ни стало или хотя бы отчаянно к нему тянуться, мы обрекаем себя на жесткое, презрительное отношение к себе же. Как это выглядит? Представьте человека, который много рассуждает о том, какой должна быть «зрелая личность». И то у нее должно быть, и это, и высокая ответственность, и готовность встретить все экзистенциальные вызовы с открытым забралом. Жизнь такой личности всегда осознанная, наполненная страстью, впечатлениями, открытиями и озарениями, эмоции насыщенны и никогда не подавляются. Все это звучит красиво, однако подобный сияющий идеал отбрасывает черную тень. А именно презрительное, циничное отношение к «незрелым» людям с их инфантильностью, глупыми ошибками, ограниченными возможностями и прочим «отвратительным нарциссизмом».

Высокомерные люди могут быть очень привлекательны, нередко у них есть основания считать себя в чем-то очень хорошими или превосходящими других людей – от внешности до, например, богатства или интеллекта. Эти качества притягивают нас, вызывают желание «погреться в лучах славы», ощутить себя лучше из-за того, что такой человек обратил на нас внимание. Очень похоже на отношение к разным гуру, только рядом с ними люди ищут в первую очередь безопасность (этот человек точно знает, как правильно жить), а рядом со «звездами» стремятся поднять свою самооценку.

Впрочем, не стоит думать, что есть какие-то особые высокомерные люди. Отнюдь. Все мы, включая, конечно же, меня, периодически бываем высокомерными. А это значит, собственные недостатки для нас часто слепые пятна, мы их не видим. Например, типичная реакция на сообщения о том, как люди попадаются на уловки мошенников: «Как же так, это же элементарно, как можно поверить в то, что тебе названивает служба безопасности Сбербанка?!» Или: «Как можно сразу, не задавая вопросов, перевести деньги подруге, которая в соцсетях попросила о помощи? Неужели непонятно, что ее профиль взломали?» За такой высокомерной реакцией скрывается уверенность, что мы-то всегда умны и сообразительны. Но это не так. Если мы подавлены, долго не спали, в депрессии или просто в состоянии стресса, аффекта, то у нас снижается критичность восприятия информации, и потом мы сами можем удивляться: «Что это на меня нашло?»

Как-то мне попалась книга, в которой описывались различные мошеннические схемы: каким образом они воздействуют на людей и какие случаи мошенничества были самыми громкими. При желании можно было бы долго самоутверждаться, размышляя, «как глупы все эти люди, не то, что я» (да, иногда и я люблю это делать). Но эта книга оказалась в каком-то смысле целительной по другой причине. Это был гимн человеческому несовершенству, позволяющий примириться с ним. Я читал совершенно несуразные истории о том, как успешные, образованные, умные люди попадались на, казалось бы, примитивные уловки мошенников, и понимал, каким образом это происходит. Не по глупости – к интеллекту методы жуликов имеют очень опосредованное отношение. Задача жулика как раз усыпить наш разум, надавить на эмоциональные болевые точки, предварительно обнаружив их, – и тогда бери человека голыми руками. А такие точки есть у всех, еще никому не удавалось перейти реку жизни, не замочив ног.

Именно поэтому мысли о том, что «они идиоты, уж я-то никогда на такую разводку не поведусь», являются верным свидетельством, что человек на что-то подобное или уже попадался (но не запомнил), или является одним из первых кандидатов. Более того, если человек, обманутый мошенником, воспринимает это как случайность или недоразумение, его шансы быть вновь обманутым возрастают.

На обман в первую очередь поддаются люди, избегающие стыда за то, что их провели (и ощущения, что на эту уловку попались только они и несколько идиотов). Такая установка побуждает людей либо вовсе отрицать, что их обманули («Мне просто не повезло, а само предприятие было разумным»), либо защищать мошенников («Они честные люди, им мешают завистники!»). А еще множество людей просто молчит о своих промахах – стыдно же быть «лохом», и это тоже активно используют мошенники, потому что умалчивание – благодатная почва для стыда, мошенничества и насилия.

Лет десять назад в Хабаровске активно ходили по квартирам продавцы чудо-пылесосов «Кирби». Пришел и наш черед. Энергичный молодой человек целый час демонстрировал волшебные возможности этого пылесоса, продаваемого за просто-таки космическую по тем временам сумму (свыше 100 000 рублей). Разумеется, деньги – ничто по сравнению со стерильными коврами, стенами, потолком (а еще у пылесоса есть насадка для массажа спины). Когда мы вежливо выпроваживали парня, на его лице было недоумение: как можно отказаться от пылесоса с такой насадкой?!

«Кирби» не сдался, и спустя полгода к нам снова постучал молодой человек. Посмотрев на безнадежно пыльный ковер, я разрешил ему провести презентацию пылесоса – пусть хоть ковер почистит, ради этого можно полчаса потерпеть. Паренек был новый, для которого, как выяснилось позднее, это вообще был первый рабочий день. Он сделал ставку на энтузиазм и на пылевых клещей – демонстрационный ролик и фотографии этих гадов должны были вселить в нас ужас и заставить раскошелиться. «Смотрите, чем дышат наши дети, кто ползает по ним!» – восклицал паренек, сам не так давно простившийся с детством. Мое заявление «А я люблю пылевых клещей, они такие лапочки» вызвало у него шок: «Вы шутите?!» «Нет. Сами видите по ковру, мы их разводим», – ответил я.

Я очень не люблю манипуляции на страхе и на детях. Поэтому каждый шаг парня сопровождался моим мрачным комментарием. «Ничего уникального тут нет. Моя мама живет в США, и там таких пылесосов пруд пруди». Или: «Это неудачный рекламный ход с вашей стороны, потребитель не любит». Продавец сбивался, краснел, терялся. Моя мама, как раз приехавшая в гости и присутствовавшая при спектакле, поощряла энтузиазм молодого человека, изображая «доброго полицейского». Почувствовав поддержку в ее лице, продавец чуть не расплакался от счастья и рассказал, что это у него «первый выход» и что он очень рад, что у него все получается и что презентация нам нравится (о том, что пылесос мы еще не купили, он даже не вспоминал). Я вредным голосом произнес, что с точки зрения психологии продаж и работы с клиентами у него есть некоторые пробелы. Тут парень отвлекся от пылесоса: «Я так хочу расти в этом бизнесе! У меня большие планы! Я видел у вас на полках книги о продажах…»

Эти две книжки я купил, когда у нас на кафедре психологии решили вдруг преподавать «психологию продаж» и поручили этот предмет мне как самому молодому члену кафедры. Курс был ужасен. И книжки ему под стать. Но теперь я решил не упускать шанс:

– Да, любопытная литература… Хорошо развивает понимание пси…

– Продайте ее мне! – парень вцепился в одну из книжек, более толстую, в которой было много картинок. – Я хочу развиваться!

– Она недешевая. И мне нужна… Ну, за 400 рублей (по тем временам нехило).

– Держите! – продавец протянул мне деньги.

Никогда не видел такой радости у продавца, который уходил от покупателя, не продав товара.

Я с большим удовлетворением вспоминал эту историю и то, как продавцу не удалось сыграть на страхе за детей. Я блестяще использовал слабости того, кто хотел использовать мои слабости! Мое высокомерное самодовольство продолжалось до того момента, когда спустя пару лет нам продали фильтр для воды по цене, в четыре раза превышающей реальную розничную (и без того немалую). А ключевой фразой – отмычкой, усыпившей мое критическое мышление, была следующая: «Вы, кандидат наук, легко сможете поймать меня на обмане…»

(Не)красивые самооправдательные истории

Человек – существо, непрерывно рассказывающее истории обо всем на свете. Эти истории призваны связать наш опыт в какую-то осмысленную картину. Наши поступки нуждаются в том, чтобы их объяснили, то есть включили в общую логику нашей жизни. Человек, поступающий нелогично и неспособный объяснить эту нелогичность, воспринимается как сумасшедший, и тому есть основания. Если человеческий опыт не связан в какую-то цельную историю (что предшествовало этому, почему или зачем я сделал это, как я сделал это, к каким последствиям это привело), то можно говорить о полной утрате «я», рассыпавшегося на отдельные фрагменты, которые связать друг с другом не получается…

Думаю, все мы видели ситуации (а многие помнят и по своему опыту), когда родители настойчиво спрашивают маленького ребенка: «Ты зачем это сделал?» – а ребенок не в состоянии это объяснить, потому что слишком мал, его язык беден, да и сам он еще не понимает, почему поступает так или иначе. Но со временем ребенок повзрослеет и научится сочинять истории, отвечая на этот вопрос. Его истории могут быть очень изощренными, преследующими одну цель: сохранить уже сложившийся свой образ в глазах родителей, других людей и в своих собственных. Нам нужны такие истории, чтобы оберегать наше «я» от стыда и сохранять наше убеждение, что мы хорошие и другие нас считают таковыми.

Из всех историй, которые люди придумывают для маскировки своей «Тени», самые изощренные посвящены конфликтам, причинившим много боли их участникам. В этих самооправдательных легендах, которые встраиваются в наше ложное «я», мы объясняем себе и другим, кто был инициатором конфликта, а кто оказался жертвой (обычно это мы). С древнейших времен люди писали свою историю так, чтобы показать себя хорошими, а других – плохими. И неважно, что часто именно те, кто считает себя «обиженным», веками захватывали чужие земли и порабощали целые народы.

Признавать собственные темные стороны сложно по двум причинам. Во-первых, такое признание разрушает наше позитивное отношение к самим себе, которое базируется на ошибочной идее, что хорошие люди не поступают плохо. И, если ты признаешься в чем-то однозначно плохом, то уже не имеешь права считать себя достойным жизни; остается только утопиться в разъедающем душу стыде («ужасно, что я такой») или на самом деле покончить с собой. Поэтому для нас же лучше всеми силами избегать признания в чем-то однозначно плохом (при условии, что мы верим, что «хорошие не поступают плохо»).

Во-вторых, мы – существа социальные, и стыд рождается тогда, когда нас отвергают, когда в ответ на наши действия (ошибки, проступки) от нас отворачиваются и не желают иметь с нами дела люди, в которых мы нуждаемся. Ужасно, когда признаешься другим в чем-то неприглядном (а это очень сложно, потому что сначала нужно признаться в этом себе), а в ответ слышишь рев толпы «Распнем его!», родительское «Ты нам больше не сын (или дочь)!», злорадное «Я же говорил, что так и будет!» и другие слова, свидетельствующие о том, что твою боль и раскаяние не чувствуют, что на этой боли сейчас оттопчутся вовсю, ее обесценят или не заметят. А если все отворачиваются, мы впадаем в депрессию покинутости с ее болью, одиночеством и стыдом, которую пережить очень тяжело. Поэтому – лги, усложняй свое ложное «я», защищающее от депрессии, сочиняй истории о том, что ты ничего плохого не делал, что это вовсе не ты, что это пустяк…

В конфликтных ситуациях, когда люди причиняют друг другу боль, самооправдательные истории выстраиваются вокруг двух ключевых вопросов: «кто обидчик и кто жертва» и «почему вообще произошло событие, причинившее боль». Самая «плохая» роль – это роль обидчика, того, кто первым причинил боль, поэтому стороны рассказывают истории о том, как другой «первый начал» (мы все помним это «он первый начал» с детского сада). И если мы все же можем иногда разделить роли обидчика и жертвы, то ответить на вопрос «почему это вообще произошло?» весьма сложно. Даже те, кто формально признает, что они «обидчики», находят для этого оправдания. Но и пострадавшие, находясь во власти «праведного гнева», нередко от них не отстают.

Для полного удовлетворения нужно, чтобы обидчик постоянно страдал и чувствовал боль – именно чужая боль является главным средством для утоления собственного страдания (на этом базируется месть). Так и получается, что обидчики стремятся уменьшить свою моральную ответственность (смягчая стыд), а их жертвы стараются максимально подчеркнуть свою моральную безупречность (смягчая боль). Человек может быть в разное время и обидчиком, и жертвой. Однако мы, будучи в одной из ролей, не понимаем переживания находящегося в другой роли – как будто между ним и нами непроницаемый барьер. Удивительно, что, как только роль изменяется на другую, сразу же меняется и самооправдательная история.

О мести как способе ответа обидчикам я уже писал, а что если посмотреть на ситуацию с другой стороны: когда мы сами кого-то обидели? Как в такой ситуации разрешается внутренний конфликт между «я хороший (хочу быть хорошим)» и «я сделал что-то плохое» (напомню, что этот конфликт возникает, если мы так или иначе придерживаемся идеи, что «если хороший человек сделал что-то плохое, он перестает быть хорошим, и уважать его нельзя»)? Есть четыре основные истории-сюжета.

1. Утверждение, что все было сделано правильно. Что бы человек ни делал, это оправданно. Классика родительского оправдания: «Я это делал для твоего же блага!» Или: «Я обманывал ее шесть лет ради ее же спокойствия», «Я не стал советоваться с тобой, чтобы ты ничего не испортила», «Ей это нравится, по глазам вижу» и т. п. Вариант этой истории: «Все так делают». Например: «Ты соврал мне!» – «Все врут в такой ситуации». Рассказывают, что, когда президенту США Джорджу Бушу доказали, что США используют пытки в своих тюрьмах, он заявил: «Мы не пытаем. Мы применяем альтернативные методы».

2. Признание своего поступка неправильным, но найти для него оправдание или снизить его значимость. Наиболее популярный вариант: «У меня не было выбора». Очень часто обидчики указывают на смягчающие обстоятельства: «В детстве меня самого обижали», «У меня в последнее время был сильный стресс», «Я ничего не мог с собой поделать, на меня что-то нашло». Еще оправдывают свое поведение особенностями того, кому причинили боль. Здесь включается классический виктимблейминг[22]: «сам виноват». Наконец, можно сослаться на то, что другие еще хуже, чем ты, и на фоне остальных ты еще не так плох. Это и классическое «А у вас негров линчуют!», и «Да, бьет, зато не курит, не пьет и не изменяет!».

3. Признание всего и стремление поскорее все забыть, если невозможно отрицать или преуменьшать ответственность за произошедшее. «Это всего лишь эпизод», «Сколько можно об этом напоминать», «Я изменил один раз, все уже позади».

4. Отрицание произошедшего и выражение сомнения в адекватности жертвы (газлайтинг). «Ты говоришь, что видела, как я брал деньги, но я их не брал, тебе привиделось».

5. Публичное покаяние. Рубаху на груди рвануть, мольба о прощении, валяние в ногах. Подобное демонстративное самоуничижение потихоньку превращает обидчика в жертву, и тогда какие-то серьезные договоренности уже невозможны. В случае получения прощения все грехи обнуляются, и рано или поздно тот, кто истово каялся и молил о прощении, снова сорвется.

В вариантах 1–4 все усилия бросаются на то, чтобы устранить противоречие «я хороший – делаю плохие вещи», причем то, что «я хороший», сомнению не подлежит. В варианте 5 страдание от того, что ты «плохой», должно восстановить отношение к себе как к «хорошему» человеку.

Жертвы тоже составляют истории, пытаясь осмыслить произошедшее с ними. В этих историях может быть много чувства вины («Как я могла допустить это!»), стыда («Раз так со мной поступили, так мне и надо») или гнева («Только настоящий психопат мог так поступить!»). Человеку, которому причинили эмоциональную боль (речь идет не об уголовных преступлениях и о физическом насилии!), важно услышать от обидчика четыре вещи:

а) признание факта причинения боли – совершения ошибки, которая нанесла ущерб;

б) выражение сожаления и раскаяния («мне очень жаль», «мне стыдно»);

в) объяснение мотива причинения боли, причем без попыток смягчить собственную ответственность, но и без самобичевания;

г) предложения по возмещению нанесенного ущерба, если это возможно.

Этого ждут пациенты, пострадавшие от ошибок врачей, невиновные, которые были осуждены, супруги, которым изменяли и врали, жители стран, пострадавших от внешней агрессии, и многие другие. Исследования, проведенные в американских больницах, показали, что пациенты реже подают в суд на врачей, если те признают свои ошибки, приносят извинения и принимают меры для того, чтобы подобное не повторилось, – это придает трагедии хоть какой-то смысл. Но, как правило, пострадавшие не получают ничего, даже того, что упомянуто в пункте «а». Один судья, которому доказали, что он осудил на 25 лет невиновного, сказал: «Ну, значит, он все равно в чем-то должен быть виноват». Абсурд? Да. Но он сплошь и рядом.

Споры о том, кто первый начал и кто больше виноват, – путь к разделению на праведников и грешников, где первые идеализируются, а вторые демонизируются. Отрицание человеческого несовершенства и неизбежности ошибок и конфликтов, в которых есть пострадавшие, может привести стороны к глухому тупику, в котором есть вероятность застыть надолго, и никто никому уступить не захочет.

Как выйти из этого тупика? Есть несколько шагов, и все могут сопровождаться неприятными чувствами у тех, кто их совершает.

1. Обидчик отказывается от оправдания или отрицания собственных действий и обращает внимание на то, что за гневом и яростью жертвы прячется большая боль, и чем больше ярости – тем больше боли. Это очень сложно сделать, но за способностью принять свою ответственность, признать ее и обратиться к тому, кто пострадал от наших слов или действий, я вижу подлинное достоинство и самоуважение.

2. Пострадавший отказывается от постоянной подпитки своего праведного гнева, вспоминает ситуации, когда он сам был обидчиком и использовал те же способы защиты, что и обидчик. Говорит он непосредственно о своей боли, без попыток «плясать на костях» того, кто признал свою вину, унижать его. Это тоже требует немалой силы духа, так как желание мести, увы, естественное и подпитывается злостью и болью.

3. Самый сложный, но и самый продуктивный шаг: обе стороны отказываются от самооправданий и выяснения, кто первый начал и кто виноват, и договариваются о том, как совместными усилиями уладить ситуацию. «Если вы хотите заключить мир с вашим врагом, вы должны работать над этим вместе с вашим врагом. И тогда он становится вашим партнером». Это сказал Нельсон Мандела, который провел много лет за решеткой, но нашел в себе силы, став президентом ЮАР, не мстить, а работать над примирением сторон.

4. Если восстановить прежние отношение уже нельзя, то хорошим вариантом является признание этого факта, а также непоправимости произошедшего. Одновременно желательно добиться договоренности о компенсации причиненного вреда. Некоторые связи разрушаются окончательно – после каких-то наших проступков чувства у партнера могут окончательно умереть, и желание продолжать отношения (а их суть заключается в обмене чувствами, мыслями, действиями) тоже пропадает. Признание факта смерти отношений тоже позволяет остановить цикл мщения и молча разойтись, отгоревав крушение, хоть это бывает очень больно. Но в таком завершении намного больше достоинства и самоуважения, чем в бесконечном взаимном мщении.

Один мужчина проделал долгий путь, чтобы посоветоваться с мудрецом. Придя к гуру, этот человек спросил его:

– В чем секрет счастливой жизни?

– Хорошие решения, – ответил мудрец.

– Но что мне поможет научиться принимать хорошие решения?

– Плохие решения.

Так что без плохих решений не обойтись. И в значительной степени принятие своего несовершенства в том и заключается, что мы внимательно вглядываемся в свою «темную сторону», где мы – обидчики, где мы высокомерны, трусливы, глупы, жестоки, злорадны. Признание этих своих качеств не равносильно разрешению себе быть таковыми, просто мы должны помнить, что способны на это. Подобное узнавание себя позволяет распознать свои теневые стороны, увидеть, какая боль прячется за ними, и прикоснуться к ней и утешить, а не реагировать на нее так, что потом долго будет стыдно.

В большой степени то, что мы называем «личностным ростом», это попытки выбраться из ямы, которую мы сами себе вырыли проступками и просчетами. Заново договариваться с собой. Учиться прощать себя и других. Уметь просить прощения и горевать, если прощение уже невозможно. Идти на разговор, который вряд ли принесет что-то, кроме душевной боли. Превращать вину в ответственность. Говорить «да, это сделал я», глядя на последствия «великих дел» своих и при этом желая исчезнуть с лица земли из-за них… Жить со стыдом, который сам по себе неустраним, потому что он – как компас, указывающий в сторону границ, за которые нам лучше не заходить снова. И все равно можем заступать за них – то ли по глупости, то ли по неведению, то ли по причине человеческого несовершенства. И дальше – на новый круг «личностного саморазвития». Красота человека часто проявляется в том, что он способен подняться и пойти дальше, не делая при этом вид, что он тут ни при чем. Из этого «сора» растет достоинство.

Глава 5

Самоуничижение

Обратной стороной высокомерия является самоуничижение. Это тоже способ отвергать свое реальное «я». Если человек начинает унижать себя за то, что он не соответствует фальшивому, но очень красивому и идеальному «я», то это происходит потому, что он не в состоянии иметь дело с собой реальным. Это как разочарование, холодность или даже ненависть родителя к ребенку, из которого не удалось сделать мировую звезду. Ему неинтересен этот ребенок каков он есть. Иными словами, самоуничижение – переживание своей неспособности стать идеальным, исходя из ошибочного мнения, что если ты «несовершенный», то ты ничтожество.

Формы самоуничижения

Самоуничижение проявляется в трех формах.

Первая – активная аутоагрессия, злость или даже ненависть к себе за какие-то отрицательные (или принимаемые за таковые) качества. В этом случае жизнь человека проходит как беспощадная борьба с собственным несовершенством. Загнобить, затравить, наказать, застыдить и обвинить – весь арсенал привычных с детства способов бороться с «неидеальностью» брошен в бой, потому что других способов обходиться с собой человек не знает. Иногда я спрашиваю людей, утешали ли их в детстве, когда у них что-то не получалось. И нередко получаю ответ: «Единственным утешением в моем детстве были слова "успокойся уже наконец!"». Приходя к психологу, отчаявшиеся победить в этой бесконечной борьбе люди говорят (если в состоянии признать свою ненависть к себе):

«Я ненавижу себя за трусость!»,

«Мне нужно срочно избавиться от зависти, просто ужасно, что я ее испытываю. Я пытаюсь ее подавить, но получается плохо»,

«Я ничтожное, мерзкое существо, вызывающее только жалость»,

«Я никому не нравлюсь, потому что я тупой и со мной скучно»,

«Не могу простить себе подлости, которую я сделал. И не должен прощать!»,

«Я полный неудачник. Мне стыдно перед родителями, друзьями и всеми, кто со мной знакомится».

Люди перечисляют свои недостатки (реальные и мнимые) и бичуют себя плетью из плотно сплетенных стыда и вины. «Ты не должен быть таким, а раз ты такой, значит, приложил недостаточно усилий, чтобы стать другим!» Иногда доходит до того, что без чувства вины человек не может жить. Как сказал одна женщина, «если я совершаю ошибки, то как же их исправлять без чувства вины и злости на себя?». В ее картине мира не было другого отношения к себе – бережного, способности прощать ошибки. Она полностью отождествляла вину и ответственность, и любая попытка их разделить сталкивалась с внутренним сопротивлением.

Нередко в сознании с трудом умещается мысль о том, что необязательно казнить себя за ошибки и свое несовершенство. Что огорчение от неудачи или ошибки – ущерб, полученный от проявления не самых лучших черт своего характера, – достаточное наказание и не нужно дополнительно себя наказывать. Помните о разделении боли и страдания, о котором мы говорили в первой части книги? В жизни достаточно боли, незачем добавлять к ней еще и страдание, коря себя за то, что мы эту боль допустили (а она время от времени неминуема, как бы мы ни старались ее избежать). Мы несовершенны, и это нормально. «Идеальные» люди скучны до зевоты и неискренни до фальши, от таких партнеров уходят в первую очередь. Мы цепляемся друг за друга не отполированными и гладкими гранями души, а заусенцами и занозами.

Оля долгое время жаловалась на сильную тревогу, которую испытывала каждый раз, когда получала на работе новое задание, даже если задание было пустяковым. Ее преследовала бессонница, навязчивые мысли, рассредоточенность. Из-за этого она работала очень медленно: много времени и сил уходило на преодоление тревоги и на то, чтобы начать выполнять задание. Со временем Оля научилась различать в своей тревоге несколько «слоев»:

«Вот сегодня, например. Передо мной записка начальника с указанием написать нашим партнерам письмо с просьбой изменить сроки в договоре. Партнеры надежные, отношения у нас хорошие, и, в общем-то, подобные просьбы уже были, причем с обеих сторон – мы тоже иногда шли им навстречу. Но я все равно сильно нервничаю: вдруг что-то напишу неправильно, вдруг мое обращение окажется слишком резким, вдруг именно сейчас партнеры заартачатся и возмутятся, а вину потом повесят на меня? Это первый слой тревоги. Второй – я злюсь на себя за то, что переживаю из-за такого пустяка. Ладно бы тревожилась из-за реальных больших проблем, но не из-за такой ерунды! Трусиха! Третий слой: я злюсь на себя за то, что постоянно прокрастинирую и не могу себя заставить сделать то, что надо. Трусливая, ленивая и безвольная тварь. И есть еще четвертый слой: я злюсь на себя за то, что я на себя злюсь, потому что я знаю, что надо принимать и прощать себя. А тут ты и этого не можешь! В результате моя тревога и общее напряжение достигают просто космических масштабов, значительно больших, чем если бы я тревожилась только из-за правильного подбора слов».

Вторая форма самоуничижения – печальное смирение, вызванное тем, что ты якобы ничего собой не представляешь. Для меня есть какая-то особая грусть в ситуации, когда у многих людей образ себя, укоренившийся в самой глубине души, несовместим с сигналами одобрения, любви, признания и принятия, которые транслируются нам миром. Такое «я» открыто только для ненависти, отвращения, отвержения – им присвоен статус истинных чувств. А все «розовые сопли доброты» – чушь, обман, фальшь, потому что нет сомнений: подлинное принятие и признание несовместимо с тем, что человек собой представляет.

Даже когда вроде знаешь, читал или слышал от других, что нельзя быть слишком критичным и беспощадным к себе, ты отчаянно пытаешься ухватиться за теплые слова, сказанные в твой адрес, но они тают на глазах. И не успеваешь донести их до души. Похвалил кто-то или сказал, что рад тебя видеть, – а в душе все равно сомнение и неверие: «Правду ли говорят?» А если на секунду согрелся-таки от добрых слов, то стоит на миг расслабиться, как всемогущее и неконтролируемое обесценивание врывается в душу и вышвыривает теплое отношение вон. И снова чувствуешь себя ничтожным, никому не интересным. И ты ничего не можешь с этим поделать. Душу заполняют стыд и отвращение, а на месте выброшенного тепла вырастает тоска, смешанная с бессилием и отчаянием: «Почему я не могу принимать все хорошие слова, сказанные мне? Почему не могу почувствовать себя хорошим человеком?» И с каждым разом тоска все больше, а желание вновь проходить этот путь от вспышки радости до отчаяния все меньше. И ты закрываешься, вообще не идешь навстречу человеческому теплу, потому что очень больно.

Переживание своей ничтожности и неважности для других людей, а также неспособность отвечать теплом на их тепло уходят корнями в детство, когда родители демонстрируют ребенку, что он нежеланный («плохо, что ты есть») или что он не оправдал их надежд («тебе было так многое дано, а ты…»). То есть самоуничижение рождается из своего рода «поражения» ребенка или уже повзрослевшего человека в борьбе за признание и любовь близких. Так создается ложное «я» и представление о себе, в котором нет места надежде на любовь. Ведь если мы вдруг поверим, что достойны любви, что наше несовершенство вовсе не равносильно ничтожеству и что если мы не пришлись ко двору в родительской семье, это еще не означает обреченность на одиночество, то возникает риск, что мы можем столкнуться с новым разочарованием. Вступаем в отношения, привязываемся, любим – но в любых отношениях есть риск их завершения, риск разочаровать партнера. Разочарование – естественная часть отношений, когда флер влюбленности спадает, но в случае с самоуничижением этот процесс становится невыносимым. Человек, который так и не смог эмоционально справиться с родительским пренебрежением и разочарованием, снова сталкиваться с той же болью не готов. Пусть лучше будет хроническая, но не очень сильная депрессия покинутости, чем острое отчаяние от нового разочарования. И это ложное «я», в котором человек переживает свою ничтожность, удерживает его от новых отношений или от слишком глубокой включенности в них.

Есть один момент, связанный с переживанием своей неважности для других людей, на который нечасто обращают внимание, – сложность с выражением важности для нас других людей. Живя с таким ощущением, трудно не только принимать те хорошие слова и реакции, которые мы получаем, но и высказывать и проявлять их в адрес других. Можно испытывать к кому-то любовь, нежность, уважение, восхищение, благодарность, но сдерживать эти чувства, боясь, что они не нужны этому человеку: «Кто я такой, чтобы моя благодарность или восхищение имели хоть какое-то значение для другого человека? А уж любовь или нежность лучше держать при себе, чтобы не мешать другим людям жить и не смущать их своими неуместными и никчемными переживаниями». Так человек действительно становится незаметным.

Мне это состояние хорошо знакомо. В одной из психотерапевтических групп еще во время моего обучения заметили, что я довольно кратко рассказываю о себе и своих переживаниях, а потом, вроде бы высказавшись, что-то «дошептываю» сам себе. И это было правдой: я договаривал то, что недоговорил, потому что мне казалось, что целые три минуты, пока я говорил, все только и ждали, когда же я наконец замолчу (разумеется, это была моя фантазия). И я учился говорить, смотреть на людей, видеть, как они реагируют на сказанное мною, – и верить этому, а не прятать взгляд, чтобы не встретиться с призраками прошлого, говорящими «Ну отвали».

Что происходит, когда поток энергии от одного человека к другому, спонтанно и искренне возникший в результате взаимодействия, искусственно прерывается (нами самими или какой-то ситуацией, делающей этот поток невозможным или затрудненным)? Возникает душевная боль – ведь она появляется не только от эмоций, которые мы называем негативными, но и от любого разрыва значимой эмоциональной связи. И эта боль чаще всего принимает форму тоски – тягостного чувства в груди, переживания утраты чего-то очень важного и знакомого, но насильственно вырванного из нашей души. Наши чувства таким образом тянутся к другим людям, мы тоскуем по возможности выразить себя и быть услышанными. Любви в ее различных формах это касается в первую очередь.

Наконец, у самоуничижения есть еще одна специфическая черта: человек может не замечать своего «психологического веса». Например, если я – преподаватель вуза со статусом, но ощущаю себя человеком незаметным, то мне будет казаться, что слова, которые я говорю студентам по поводу их докладов на семинарах или защите курсовых работ, их не особенно волнуют. Ведь если ты сам себя ощущаешь никем, то и слова твои будто бы ничего не значат.

Если при раздутом от высокомерия ложном «я» человек ощущает себя больше, чем он есть, то при самоуничижении наше ложное «я» всегда меньше, чем реальное, потому что мы учимся не замечать своих достоинств и достижений, обесценивать их: «О, это же ерунда». Раз ерунда, два ерунда, и вот уже любое достижение (которое складывается из таких маленьких шажков) – одна большая ерунда.

Но между каким-то хорошим событием (у нас что-то получилось или к нам обратились с добрыми словами) и обесцениванием со стороны ложного «я» («Да это ерунда» или «Тебе показалось, что они тебя любят, забудь») есть маленькая пауза, когда теплые чувства все-таки возникают. И если нашему наблюдающему «я» удается зафиксировать этот внутренний голос, говорящий «Я никто и никем не буду», увидеть (раз десять‒двадцать), как он уничтожает ростки самоуважения, то мы получаем шанс усвоить этот новый опыт. Он будет по чуть-чуть менять наше представление о себе, выбираясь из прокрустова ложа «самоуничиженного» ложного «я», нарастая, подобно годовым кольцам у деревьев. Но перед этим важно, опираясь на наше «наблюдающее», оно же экзистенциальное «я», обнаружить, что наша «низкая самооценка» иногда способ избежать встречи с возможными последствиями признания нами собственных достижений и достоинств.

Итак, первая форма самоуничижения – это атака на самого себя за то, что не оправдал ожиданий других людей, злость и агрессия, вызванная своей «ничтожностью». Вторая форма – печальное смирение и неприятие каких-либо сигналов извне, говорящих о том, что мы лучше, чем думаем о себе.

Третья форма самоуничижения заключается в признании: «Я мало что из себя представляю». Но в отличие от первой формы здесь уже нет надежды исправиться, а в отличие от второй нет печального смирения, есть ощущение униженности и отвращение как к себе, так и к тем людям, которые все-таки пытаются чего-то добиться в жизни. То есть амбиции и притязания на успех присутствуют, но сочетаются с ощущением, что все равно ничего не получится. Агрессия здесь более открыта и направлена в первую очередь против других. Это состояние характеризует поговорка «Не жили богато, нечего и начинать», которую адресуют и себе, и окружающим: «Благополучные люди есть где-то там, в других городах или районах, добившиеся успеха своими силами тоже существуют, но мы и наше окружение не такие, мы ничего не добились и не добьемся. У нас нет никаких достоинств и сильных сторон, так нечего и стараться». И, несмотря на это, все равно хочется иметь и успех, и благополучие, и самоуважение!

Главным результатом такого самоуничижения, осознанного или нет, является черная зависть, и чем сильнее человек себя принижает, тем сильнее она терзает его.

Зависть

О зависти уже шла речь во второй части, посвященной временности и утратам. Здесь же мы коснемся того, как зависть связана с нашим самоуничижением и несовершенством. Чем сильнее мы переживаем униженность своего положения, чем больше нам кажется, что мы ничего не можем добиться (хоть мы и не в состоянии с этим смириться), тем больше мы склонны к черной зависти. И этой зависти намного больше, чем о ней принято говорить в нашем обществе. Она является одним из трех главных социальных чувств человека (наряду со стыдом и виной) и особенно ярко проявляется в ситуациях, когда мы рассуждаем о справедливости чьего-то успеха или неудачи.

Напомню, что зависть – это эмоциональная реакция, возникающая при виде чужого счастья, причем такого, достичь которого мы желали бы сами. Страдающие от одиночества люди могут поймать себя на зависти при известии о чьей-то будущей свадьбе. Пары, которым не удается завести ребенка, могут завидовать тем, у кого дети есть. Это естественная и нормальная реакция. Завидуя, мы обнаруживаем собственную неполноту, несовершенство, но наша реакция показывает, завидуем мы белой завистью или черной. Белую зависть испытывает человек, который ощущает, что вполне может добиться того же: «Я хочу так же или то же» Здесь нет сомнения в своем праве и своих возможностях получить то, чего хочешь, или же есть способность погоревать о невозможности получить это и смириться (подобное мы рассматривали в главе о временности и утратах). Например: «Я вижу, что ты радостно собираешься в отпуск, и мне грустно оттого, что в этом году я не могу никуда поехать».

Как на телесном уровне ощущается зависть? У меня, как правило, в виде мгновенного болезненного укола в области солнечного сплетения, когда я обнаруживаю нечто у других людей, от чего бы сам не отказался, но мне это не светит (в данный момент или вообще никогда). Рождается фрустрация – хорошо знакомое нам всем состояние «облома», когда то, чего ты так хочешь, недоступно. Это еще не зависть как таковая. Из состояния фрустрации мы обычно пытаемся выбраться двумя способами: горюя (и примиряясь с невозможностью что-то получить) или через ярость. Она может быть направлена на себя в наказание за собственное «ничтожество» («Я резал эти пальцы за то, что они не могут прикоснуться к тебе»[23]) или на источник фрустрации – чужой успех или счастье. Тогда зависть побуждает нас каким-либо образом уничтожить чужое счастье. Получается, что черная зависть – это стремление причинить вред, реальный или символический, людям, достигшим успеха, которого мы тоже хотели бы достичь, но нам кажется, что мы на это не способны.

Таким образом, для появления черной зависти нужны следующие обстоятельства:

1. У кого-то есть нечто, чего желаем мы.

2. Мы чувствуем или знаем, что никогда этого не получим.

3. Нам кажется, что тот, кто обладает желаемым для нас, обокрал нас («Если кому-то досталось много внимания или признания, то нам уже не достанется»).

4. Злость на себя за собственную никчемность.

5. Желание разрушить то, чем обладает объект нашей зависти («Раз уж я никчемный и никогда этого не получу, то пусть оно не достанется никому»).

Мы завидуем не только тому, что другой человек обладает чем-то, желанным для нас, но недоступным, но в первую очередь его потенциалу, возможностям, ресурсам, благодаря которым он это получил («Ты богата – я бедна»). Например, если мы завидуем человеку, который является душой компании и никогда не лезет за словом в карман (в то время как мы от стеснения не можем связать двух слов), то больше всего ранит не внимание, которое он получает, а его способность легко находить общий язык с людьми. И даже если мы сами в какой-то момент получаем свою долю внимания, это не избавляет нас от зависти. Мрачное удовлетворение мы испытаем, если этот человек впадет в депрессию или по другим причинам перестанет быть всеобщим любимчиком.

Вернемся немного к зависти как к таковой. Получается, что первый и главный аспект зависти – переживание собственной неполноценности и униженности рядом с другим человеком, с которым мы себя сравниваем (бессознательно, это автоматическая реакция, доставшаяся нам от далеких предков), сочетающееся с ощущением невозможности данную неполноценность устранить или принять. Понятно, что степень зависти будет разная в зависимости от контекста.

Второй аспект зависти: она возникает, как правило, по отношению к людям, которых мы воспринимаем как примерно равных нам. Я не завидую английской королеве, знаменитому певцу или олигарху. А вот коллеге-психотерапевту, который что-то делает намного лучше меня, и при этом мне кажется, что я никогда этому не смогу научиться, – да, могу завидовать (и всегда есть эта «Тень», мерзкое сладостное желание его провала).

Чем ближе к нам по социальному статусу человек, тем сильнее зависть к нему. Если мы априори не равны, зависть возникает реже, но все равно для нее могут быть поводы (внешность, например). А как быть, если такой же человек, как мы, а то и хуже или глупее нас, получает больше денег, признания и любви, не делая при этом ничего выдающегося?

Тут добавляется третий аспект зависти – идея справедливости (заслуженности того, что человек имеет). Если мы считаем, что человек справедливо получает какие-то блага, зависть стихает, но если нет, она существенно усиливается (в топку этого переживания может быть брошено изрядное количество обиды): «Мало того, что у тебя есть то, чего мне никогда не получить, так ты все это получил еще и незаслуженно, и я успокоюсь, только когда ты лишишься своего счастья», «Несправедливо, он ничем не лучше меня!». Например, один из бывших супругов счастлив в личной жизни после развода, а второго преследуют неудачи и отчаяние. Примечательно, что в зависти мы можем идеализировать жизнь того, кому завидуем, и не видеть, какую цену он платит за обладание тем, что столь желанно для нас: «Ему все досталось даром!»

Наша зависть мешает нам испытывать благодарность к тому, кому мы завидуем. Более того, чем лучше он к нам относится, чем больше он нам дает, тем больше мы злимся на него, так как еще сильнее переживаем его превосходство. Поэтому крайне сложно чему-либо учиться у человека, к которому испытываешь черную зависть. Парадоксально, но в этой ситуации частичным удовлетворением для завидующего будет полностью провалить обучение (и получить повод для злорадства: «Не так уж ты и хорош как учитель»).

Если злость, порождаемая завистью, очень сильна, то человек от надежды на чужой провал (и злорадного его предвкушения) может перейти непосредственно к попыткам разрушить чужое счастье. Например, можно намекнуть другу, что его девушка ему изменяет, публично обрушиться с критикой на человека (однако не всякая критика продиктована завистью!) и даже стать хейтером. Хейтеров, кстати, правильнее было бы назвать завистниками, но это гораздо обиднее и стыднее, чем быть ненавистником.

Признаваться в зависти очень стыдно (в том числе и себе), потому что ее основное проявление – «я хочу, чтобы тебе было плохо». Поэтому находятся всевозможные надуманные поводы для неприязни. В худших случаях формируется полноценный ресентимент. Он возникает, когда объект нашей бессильной зависти напрямую связан с ощущением нашей неполноценности («Ты виноват во всех моих провалах!»), и главным девизом становится «Пусть мне будет плохо, но тебе еще хуже!».

А что происходит, если все же удается разрушить счастье другого человека? Напряжение временно снизится, но в итоге мы окажемся в психологической пустыне: все разрушено, объект нашей зависти перестал раздражать, но ощущение неполноценности осталось. Еще раз хочу подчеркнуть: в зависти нам важно не столько заполучить что-то, сколько уничтожить то, чему мы завидуем.

Как быть с собственной завистливостью? Важная отправная точка – понимание, что мы не то, что мы чувствуем, а то, как действуем, исходя из наших чувств. Наше отношение к другим определяют не эмоции, а реакции на них.

Испытывать зависть нормально, это следствие того, что мы – существа социальные, постоянно сравнивающие себя с другими, сотрудничающие, конкурирующие (очевидно, что при конкуренции может возникать зависть). Вопрос в том, о чем зависть нам сигнализирует и что мы с нею делаем.

О чем зависть сигнализирует? Во-первых, о том, что по какой-то причине в некоторых случаях превосходство в чем-либо других людей воспринимается нами как нечто унизительное. А ведь это нормально – у многих людей есть то, чего у нас нет или не будет никогда. У кого-то есть музыкальные способности, у кого-то нет. У кого-то предпринимательские способности, и он способен деньги делать практически из воздуха, а кто-то не может даже б/у телевизор на «Авито» продать выгодно. Кто-то талантливо пишет, а у кого-то не получается даже страничку связного текста написать. У тех, кто находится в опасности (а также в нищете, тяжело болеет и т. п.), картины чужой счастливой и здоровой жизни тоже могут вызывать зависть (в сочетании с обидой и гневом). И так далее – примеров масса.

Второе, о чем сигнализирует зависть, – это безжалостность к самому себе (и чем «чернее» зависть, тем она безжалостнее): я отвергаю себя такого, какой я есть, подвергаю внутреннему преследованию. И это повод вспомнить о жалости и сострадании.

В-третьих, зависть – маркер признания чьих-либо достоинств или потенциала. Невозможно завидовать, если этого признания нет, другое дело, что из-за возникающего унижения может быть трудно выразить уважение. И это отдельная наука – учиться его выражать и принимать чье-то превосходство не как умаление себя, а как шанс чему-то научиться или просто что-то взять от этого человека с благодарностью, даже если это кажется невозможным. Есть такой удивительный и приятный парадокс: способность признавать чужие достоинства повышает самоуважение, если мы рассматриваем эту способность как проявление нашего достоинства и силы.

Жизнь как подготовка к настоящей жизни

Самоуничижение проявляется не только в ненависти к себе, смирении со своей ничтожностью и в зависти, но и через ощущение, что мы недостаточно хороши, чтобы начать жить в полную силу. Есть такой стиль жизни, который российский психолог Владимир Дружинин (удачно, на мой взгляд) назвал «жизнь как предисловие». Это способ организации собственной жизни, при котором ты все время находишься в положении ученика. «Настоящая» жизнь откладывается, ты должен готовиться к ней, учиться и учиться, а уж потом, когда будешь во всеоружии, сможешь начать жить всерьез, будучи готовым ко всем испытаниям. Прокрастинация, развернувшаяся на полную мощь.

ВЕК ЖИВИ – ВЕК УЧИСЬ,

ТЕРПИ, КАЗАК, АТАМАНОМ БУДЕШЬ,

УЧИСЬ СМОЛОДУ – ПРИГОДИТСЯ В СТАРОСТИ.

Смысл этих фраз в том, что учение обязательно подготовит тебя к большим свершениям, просто нужно стараться и… ждать. Основной принцип жизни как подготовки к «подлинной жизни»: нельзя торопиться, делать преждевременные шаги. Можно привести множество примеров людей, которые прибегали к этому жизненному стилю, в диапазоне от абсурдных вариаций до вполне тривиальных:

1. Люди, всю жизнь готовящиеся к ядерной войне. Они изучают пособия по выживанию, строят бункер и оснащают его всем необходимым.

2. Руководители, которые не принимают решения до тех пор, пока не станут известны абсолютно все детали ситуации, пока она не будет изучена «полностью и всесторонне».

3. Предприниматели, которые готовятся начать свое дело, но все время ощущают нехватку информации и медлят сделать первый шаг.

4. Начинающие специалисты (от юристов до психологов), которые долго учатся, но никак не могут решиться начать свою практику.

Само по себе откладывание серьезных решений до того, как мы лучше разберемся в ситуации, может быть вполне оправданной стратегией. Однако речь идет о том, что такое ожидание бесконечно растягивается, длится годы в тихой надежде, что кто-то укажет «правильный путь». Есть что-то очень горькое в том, что человек всю жизнь может оставаться «подающим надежды». Ему уже за сорок, а он все еще «подает надежды», потому что до сих пор усердно готовится начать эти надежды оправдывать.

Подобный стиль жизни является способом справиться с тревогой перед неизвестностью. Когда вроде есть решимость что-то изменить в своей жизни или принять важное решение, но таящаяся в будущем неизвестность пугает так, что хочется заранее просчитать все риски. Недоверие к себе, к собственной спонтанности и способности ориентироваться в потоке жизни, заставляет постоянно откладывать дебют, но под благовидным предлогом: «Я еще недостаточно готов».

Горькая, но открывающая простор для действий истина, на мой взгляд, заключается в том, что мы никогда не будем «достаточно готовыми», «созревшими», «полностью компетентными». Нет людей, «полностью готовых» к любым неожиданностям, которые могут возникнуть при начале любого нового дела – написания книги, построения новых отношений, первого выступления с докладом перед большой аудиторией.

Готовность обретается в процессе. Мне очень нравится ответ коллеги на мой вопрос о том, как она решилась начать вести различные учебные курсы: «Ну, я поняла, что буду позориться в процессе, как же без этого. Придется принять, что я не пройду этот путь без ошибок и даже провалов и это естественное явление». Быть готовым к тому, чтобы сделать что-то, не значит быть полностью компетентным. Это значит понимать, что ты обязательно столкнешься с чем-то, чего еще не знаешь, чего не смог предусмотреть, на что нет заготовленной реакции. Решиться на неизвестность, спонтанность, столкновение с тревогой и страхом, с творческим поиском ответов на вопросы, о существовании которых даже не подозревал. Ну и быть готовым позориться.

Это похоже на стратегию жизни Наполеона, которому приписывают два афоризма: «Ввяжемся в драку, а там видно будет» и «Еще ни один план сражения не выдержал столкновения с реальностью». Вот уж у кого спонтанности было много, не хватало только способности вовремя остановиться.

Получается, что стремление всесторонне и максимально подготовиться к тому, что ждет впереди, – желание неосуществимое. Всегда в чем-то мы будем некомпетентны. Наши корабли, плывущие по океану жизни, это броненосцы, периодически получающие пробоины и латающие их на ходу, а не стоящие в порту мощные крейсера, постоянно совершенствующие свою защиту, пока не развалятся от старости. Сделать шаг вперед значит набраться решимости получать по голове, вляпываться в разные истории, терпеть неудачи и провалы, проходить испытание успехом, но зато использовать шанс жить.

Много лет назад в детской комнате начала потрескивать и мерцать люстра. Я заменил лампочки, однако потрескивание не исчезло. Внешний осмотр люстры не выявил никаких дефектов. А вскоре она и вовсе перестала включаться. В общем, возникла необходимость ее заменить. Тут-то и возникла проблема… Я собирался это сделать более года. Заходил в детскую, видел ее, висящую надо мной немым укором, затем опять о ней забывал.

Время шло, и слова жены «когда ты заменишь люстру» стали звучать как фраза «вынеси елку» из анекдотов про Новый год. Какое-то время сознание услужливо подсказывало весьма уважительные причины, почему я именно сейчас не могу этим заняться. Но все равно я чувствовал уколы совести, раздражение в собственный адрес, в адрес жены и родственников, которые многозначительно указывали взглядом на потолок.

На меня накатывали странные приступы тоски и безнадежности, едва возникала мысль о том, что надо заменить люстру. Дети обходились настольными лампами, достаточно яркими, но все же не заменяющими верхний свет. Моя прокрастинация цвела пышным цветом. Ладно – заменить люстру; даже пойти и купить новую было для меня большой проблемой.

Что-то тут было явно не так. На беспокойство я затрачивал больше времени, чем понадобилось бы, чтобы снять старую люстру и повесить новую. В какой-то момент мне это страшно надоело, и я все-таки решился разобраться, что же со мной происходит. Использовал для этого психологическую группу, так как при попытках разобраться самостоятельно я сталкивался с изощренностью собственного сознания в самооправдании.

Вырисовывалась такая картина… Проблемой была вовсе не замена люстры как таковая. Сильные эмоции и нежелание ее менять были вызваны страхом, что, заменив ее, я обнаружу, что дело не в люстре, а в проводке. А чтобы заменить проводку, придется разворотить стены и потолок детской комнаты, в которой недавно был сделан косметический ремонт.

На новый ремонт не было ни сил, ни времени, ни денег. К тому же проводку я менять не умею, а в моем сознании прочно засела идея, что в доме мужчина все должен делать своими руками, а если он обращается за помощью к мастерам, то это капитуляция, поражение (перед глазами был пример отца, который все делал сам). История с заменой люстры превратилась в проверку собственной состоятельности как мужчины и как сына, и, разумеется, этот экзамен я откладывал как мог.

Масса энергии уходила на переживания о том, что понадобится ремонт, что я не смогу заменить проводку сам, что придется тратить деньги и (на самых задворках сознания) что пришедший электрик будет с презрением смотреть на меня («Чё за мужик, не может с люстрой разобраться!»). Я буду опозорен, унижен, исключен из сообщества мужчин…

Этот иррациональный стыд, связанный с моей «несостоятельностью», был настолько сильным, что я избегал действия, которое могло привести к его обнаружению, – замены люстры. В итоге пришлось сознательно развернуться к тому, чего избегал: к стыду и сомнениям в собственной мужественности, вызванным тем, что я плохо разбираюсь в электрике и ремонте (даже сейчас поймал себя на желании оправдаться: мол, я много чего другого умею, вы не подумайте…).

Удивительным образом мысль о том, что можно нанять людей для ремонта, не утешала: это делают только те, у кого руки растут не из того места! Пришлось пережить этот стыд, поразмышлять о собственной идентичности и о том, на чем она основана, признать, что образ, на который я ориентировался, для меня недостижим. И похоже, я так устал от терзаний по поводу люстры, что смирился с реальным положением дел очень быстро.

Завершающий аккорд: я все же купил давно присмотренную люстру, принес ее домой, заменил ею старую, щелкнул выключателем и облегченно вздохнул: лампочки загорелись ярким и ровным светом.

Глава 6

Цинизм и нигилизм

Если человеку не удается идеализировать себя с верой в то, что он непрерывно становится лучше, или игнорировать темные стороны собственной души, то ответом на вызов несовершенства может быть цинизм (пренебрежительное отношение к принятым в обществе моральным нормам и правилам) и нигилизм (полное отрицание морали). Причем щепотку бодрящего цинизма в восприятии реальности я даже одобряю, она позволяет критично относиться к тому, что «делают все», и пересматривать те или иные общественные нормы с точки зрения здравого смысла.

От пафоса к цинизму

Что такое пафос? Это определенный стиль поведения, который характеризуется эмоциональной возвышенностью, драматизацией, возвеличиванием. Когда кто-то говорит с пафосом, то пытается придать величественность предмету разговора. На мой взгляд, пафос мало где может использоваться в нашей повседневной жизни. Он уместен, когда мы говорим о чем-то действительно грандиозном, или же в древних эпических произведениях, которые без пафоса представить нельзя. Но к нему очень часто прибегают тогда, когда надо замаскировать имеющиеся проблемы или манипулировать человеческими эмоциями. Чаще всего это апелляция к гордости («наша честь задета») или же к ценностям («они покусились на святое»), причем речь может идти в том числе и о собственной семье («честь семьи», «мама – это святое»; установки, призванные блокировать любую критичность по отношению к тому, о чем идет речь). То есть вместо того, чтобы решать вполне конкретные проблемы, те, кто использует пафос, пытаются переключить с них наше внимание и блокировать критическое мышление

Пафос в моей профессии, например, выглядит как попытка превратить психотерапию в некое создание новой личности, которая отвергает все прошлое и становится на порядок лучше. В этом случае часто говорят о «Трансформации Личности» (все именно с большой буквы). То есть человек пришел к психотерапевту, чтобы решить свои конкретные проблемы, а вместо этого слышит возвышенные речи о том, что он должен полностью переродиться. И психотерапия из пусть специфической, но все же сферы услуг превращается в некое духовное учение. Как правило, такой пафос маскирует очень сомнительные методы, сильно замешенные на эзотерике. Это не значит, что в психотерапии нет места разговору о духовных вопросах, выходящих за рамки повседневной жизни, – в конце концов, они тоже могут волновать человека. Это значит лишь, что людям, занимающимся психотерапией (как мне) важно помнить, что мы – не учителя жизни и не те, кто определяет, каким человеку быть «правильно», какие ценности и смыслы в жизни ему выбирать.

Такой же маскирующий пафос характерен для профессий, объектом которых является непосредственно человек. От тех, кто в них занят, требуется большой эмоциональный вклад, а взамен им предлагается очень немногое. Например, это труд учителя в государственном учреждении – проблема низкой оплаты его труда и зачастую бесправного положения маскируется очень красивыми пафосными речами о призвании, о том, что учитель всего себя посвящает детям. Своеобразное воплощение мечты об идеальном родителе, который сам ни в чем не нуждается и при этом жертвует себя великому делу воспитания детей. Однажды на одной конференции по педагогике, на которой я присутствовал, даже прозвучали вполне циничные и неожиданно честные слова: «Хорошо, что мы начали говорить не о зарплате и тому подобном, а о высоком…»

Другой пример – врачи. Вокруг их деятельности тоже много пафоса: «Вы же клятву Гиппократа давали» – но подобная идеализация профессии маскирует множество проблем, с которыми сталкиваются и врачи, и пациенты. Заговаривать о зарплате, трудных условиях жизни как будто бы неуместно на фоне речей о призвании и подвиге врача.

Идеализирующий пафос может клубиться густым дымом вокруг различных профессий, исторических событий, личностей, семей, компаний, стран, религий – в общем, практически любого объекта. Назначение этой идеализации – спрятать имеющиеся проблемы через обращение к каким-то отдельным, чрезмерно выделяемым особенностям (страны, личности, исторического события…).

Суть пафосного послания сводится к следующему: «Давайте не будем говорить о проблемах, которые очевидны всем. Мы должны обращаться к светлым идеалам, к воспеванию того хорошего, что еще осталось, или же к прославлению прошлого, если в настоящем хорошего мало». В бизнесе тоже нередко используется этот прием при провозглашении высокой «миссии компании» и призывах к сотрудникам быть преданными этой миссии до самозабвения (так называемая корпоративная культура).

Подобного рода пафос культивируется и в семьях, в которых сложилась героическая мифология рода. То есть в семье сформировалось представление о некой своей исключительности: «в нашем роду много героев», «мы всегда держимся друг за друга», «наша семья внесла свой вклад в историю нации», «наше призвание – служить Родине». Причем чем сложнее отношения в семье, тем громче может звучать этот героический пафос, призванный затушевать проблемы или даже заставить «несознательных» членов семьи продолжать дело отцов и дедов. Например, в 1990-е годы я знал семьи, в которых родители-интеллигенты проклинали детей, пытавшихся заняться бизнесом: «Не будет в нашем роду барыг и торгашей!» Дети должны гордо следовать семейным традициям, и горе тем, кто свернул с этого пути.

Чрезмерная идеализация, запрятанная в пафосе, если она искренняя, рано или поздно в результате столкновения с реальностью и разочарованием оборачивается своей противоположностью – цинизмом. Цинизм может выражаться как в виде отвращения к любому намеку на какие-то «высокие» смыслы (так как в прошлом мы «переели» этого пафоса и игнорирования «приземленных» жизненных задач), так и в виде использования чужой увлеченности высшими смыслами в собственных целях. При этом попытки говорить не об идеалах, а о насущных проблемах могут клеймиться как проявления эгоизма, недостаточной сознательности или даже отсутствия любви. Во многих дисфункциональных семьях (то есть тех, в которых потребности большинства членов семьи не удовлетворялись) бытует лозунг «Семья – это святое!» (с вариацией «Мама – это святое»), который используется для того, чтобы заставить одних членов семьи жертвовать собой или своими интересами ради других.

Неудивительно, что в семьях, компаниях, странах, профессиях, в которых при помощи идеализации маскируются реальные проблемы, цинизм процветает как форма защиты от лжи и пафоса.

Как если бы мы красиво раскрасили фасад дома и идеально оформили прилегающий к нему участок, но при этом все бы знали, что внутри дома гнилые полы, осыпающаяся штукатурка и сгоревшая проводка, хотя говорить об этом нельзя… Цинизм, возникающий на подобные манипуляции, можно даже назвать здоровой защитной реакций.

Обесценивание

Но есть и нездоровый цинизм, который основан на общем обесценивании и высмеивании всего, что мы считаем возвышенным, относящимся к высшим проявлениям человеческого духа. Обычно такой цинизм проявляется как реакция на разочарование в самом себе. И на место «я и мир несовершенны» приходит тотальное «я и мир плохи». Удивительным образом здесь сочетаются цинизм и идеализация. Дело в том, что, обнаруживая себя неидеальным, способным лгать, лицемерить, жадничать, предавать, изменять, разочарованный человек не в состоянии принять себя таким, принять собственную «Тень». Слишком высоки его требования к своей непогрешимости, и внутренний критик-палач непрерывно его стыдит и обвиняет. И один из немногих способов снизить это внутреннее давление – убедить себя в том, что вокруг все такие же – жадные, лживые, лицемерные, хотят только денег, власти, секса, маскируя это разговорами о нравственных ценностях.

Если мы не являемся такими непримиримыми идеалистами, то в состоянии принять полутона. Мы можем видеть в мире и светлые, и темные стороны и так же воспринимать людей – во всей их сложности. Идеализация же не позволяет осознавать сложность и многомерность окружающего мира, и тогда цинизм (и часто следующий за ним нигилизм) упрощает восприятие реальности, но уже со знаком «минус». Таков парадокс: настоящими циниками и нигилистами чаще всего становятся те, кто склонен к идеализации. И чтобы не раздавить себя беспощадной критикой, люди, бесконечно недовольные собой, обесценивающие собственные качества и редко что-либо делающие сами, критикуют и обесценивают вообще все.

Главным орудием цинизма является обесценивание. Правда, в последнее время этим словом часто злоупотребляют, называя обесцениванием то, что им не является. Поэтому попробую тезисно описать его и обозначить разницу между обесцениванием и тем, что им не является.

Обесценивание – это снижение или уничтожение значимости кого-либо или чего-либо. Суть обесценивания я бы передал фразой «это не стоит внимания». Обесценивание себя – снижение значимости собственных переживаний, ценностей, достижений для того, чтобы избежать напряжения, связанного с их признанием. Казалось бы, радуйся тому, что у тебя что-то есть хорошее, зачем обесценивать? Такая реакция возникает, когда в окружении бытует принцип «кому многое дано, с того многое и спрашивается». Признание наших талантов и достижений как бы обязывает всегда быть на высоте и не снижать планку (хотя это невозможно), а признание того, что придерживаешься каких-то ценностей, понуждает безупречно их соблюдать. И нередко выход из этого напряжения человек находит в обесценивании себя.

Следовательно, обесценивание – это не хорошо и не плохо, это один из способов саморегуляции человека. Он доступен нам всем, и отменить его полностью вряд ли возможно и нужно.

Часто подростки, оторвавшиеся от родительского мира, цинично относятся к образу жизни и ценностям родителей. Это обесценивание им нужно для того, чтобы, отстраниться от чужих представлений о мире, выработать свои собственные и избавиться от родительского влияния. Это, скорее, позитивный аспект обесценивания. Негативный же заключается в том, что обесцениться может буквально все, а найти новые ценности по разным причинам не всегда возможно. Тогда подключается еще и то, что известный политолог Екатерина Шульман[24] когда-то назвала «обратным карго-культом» (о нем я расскажу чуть позже).

Обесценивание тесно связано с ощущением, что равноценных объектов не бывает. Если я люблю одного писателя, то все остальные пишут плохо. Если люди слушают другого человека, они автоматически обесценивают меня. Если мне фильм не нравится, то он просто г… (простите, но именно этим словом чаще всего диванные критики обозначают свое отношение к тому, что им не нравится). У меня получается либо все, либо ничего.

Также обесценивание может быть реакцией на попытку заставить нас что-то ценить, уважать и любить. В этом случае оно часто сочетается с отвращением.

Что не является обесцениванием:

1. Несогласие с человеком по каким-либо вопросам. Если для меня что-то не имеет ценности, это не означает, что оно не имеет ценности вообще. Правда, немало людей как раз придерживаются принципа «если мне что-то не нравится, то оно является плохим». Получается эдакое превращение себя в мерило «хорошести» и «плохости». Есть и зеркальное отражение этого процесса: «если кому-то не нравится что-то мое, то это что-то является "плохим"». Здесь в роли «эталонного» человека, который может судить о хорошем или плохом, выступает уже другой.

2. Отвержение чего-то или отказ от чего-либо. Может сочетаться с обесцениванием, но необязательно. Утверждение «Я не буду пить чай, потому что не люблю его» не является обесцениванием, а вот «Я не буду пить чай, потому что его пьют одни дураки» – уже близко к нему. «Я не хочу пить чай с тобой» – отвержение, но не обесценивание. «Я не хочу пить чай с таким неудачником, как ты» – оно самое. Но мы можем обесценить и сами себя, если у нас есть установка «отвергают только тех, кто не имеет никакой ценности».

3. Равнодушие к чему-либо или к кому-либо.

4. Отстаивание своей точки зрения. Обесцениванием оно становится в двух случаях:

а) неправота в чем-либо приравнивается к унижению («только дураки могут думать так»);

б) неправота связывается с какими-то «плохими» чертами человека («ты неправ» или «мы тебя не будем слушать, потому что ты еврей/мужчина/женщина…»).

Само по себе аргументированное опровержение чьей-либо точки зрения или защита своей никак не может быть обесцениванием.

5. Признание своей недостаточной компетентности в каких-либо вопросах: «я чего-то не умею» не равно «я не умею ничего».

Обратный карго-культ и самосбывающееся пророчество

А сейчас мы на некоторое время оставим разговор о цинизме, чтобы потом к нему вернуться. Представьте такую картину: вы – обычный папуас или меланезиец, ведущий привычную размеренную жизнь на острове в Тихом океане. Вы что-то слышали о людях с бледной кожей, которые иногда появляются на соседних островах, но никогда их не видели. А если видели, то мельком. Жизнь идет своим чередом, облака лениво плывут по ясному синему небосводу. Иногда набегают тучи, разражаясь молнией и дождем. Порой солнце и зной перемежаются прохладой и сильным ветром. Все как всегда, как сто лет назад, триста, тысячу…

И вот в один удивительный день над вашим островом начинают кружить железные птицы. С некоторых из них спрыгивают те самые бледные люди и начинают расчищать часть джунглей, прокладывая при помощи волшебных орудий целые просеки. Они строят вышки, огораживают просеку железной веревкой, и на нее начинают садиться другие железные птицы. Из их утробы вываливаются огромные ящики, наполненные чудесными вещами, которые так нужны в хозяйстве любому добропорядочному папуасу: едой и вкусной водой в железных тыквах, железными гвоздями, топорами, пилами. Одеждой, которая явно создавалась духами, потому что такую ткань нельзя сделать из обычного растительного волокна. И еще много чем.

Бледные люди делятся некоторыми вещами с вами. За помощь (например, в качестве проводника) они щедро дают ящики со всякой всячиной. Жизнь становится намного легче, и вы благодарите духов за то, что они послали вам на помощь этих белых. Но спустя некоторое время бледные люди исчезают, забрав с собой все, что привозили. Серые железные птицы больше не кружат над вашим островом, и нет этой чудной одежды, нет гвоздей, нет еды в железных тыквах… Что это было? И как это вернуть?

Это была Вторая мировая война. Воюя с японцами в Тихом океане, американцы создавали на многочисленных островках Меланезии и Новой Гвинеи опорные базы и взлетно-посадочные полосы. Для обеспечения небольших гарнизонов сбрасывались различные грузы военного и гражданского назначения, часть которых в конечном итоге перепадала местным жителям – меланезийцам и папуасам за некоторые услуги или просто в качестве гуманитарной помощи.

Довольно быстро появление предметов более развитой цивилизации произвело разрушительное воздействие на культуру архаичных племен. Утрачивались некоторые навыки изготовления орудий, примитивное земледелие приходило в упадок, проигрывая консервам и сухим пайкам. После того как война окончилась и американцы ушли, островные племена столкнулись с настоящим психокультурным кризисом: золотые годы, которые воспринимались как дар предков, завершились, и было непонятно, как их вернуть. Удивительные люди с их грузами (на английском груз – cargo) исчезли, а прежний быт оказался сильно нарушенным.

Как вернуть то, что было? Здесь в силу вступила логика мифа, которая отличается от рациональной. Наблюдательные островитяне заметили, что бледные люди ничего сами не изготавливали. Абсолютно все им привозили стальные птицы, и грузов было так много, что часть доставалась местным. И когда белые ушли, мудрые люди задумались над тем, как ушедшие заполучали себе «карго». Ответ лежал на поверхности: они совершали магические обряды, вызывая предков, которые и делали волшебные предметы. Простой и великий магический принцип: соверши особый обряд, произнеси волшебные слова, используй ритуальные предметы, и стихии природы (а духи предков относятся именно к ним) подчинятся. Белые знали отличные обряды, и что мешает нам в точности повторить их?

В дело вступил еще один принцип магии: подобное притягивает подобное. Имитируй чужой обряд в точности, и он сработает. Все, что делали белые на виду у островитян, теперь было наделено магическим смыслом. И островитяне начали им подражать. По утрам у заново сооруженных флагштоков проводилась церемония поднятия флага. По плацу маршировали аборигены, изображающие солдат, – в шеренгу, с макетами винтовок на плечах. Черный генерал с седой бородой и нарисованными на груди орденскими планками устраивал смотр войск. На воссозданные смотровые вышки забирались полуголые часовые. Они, совсем как те белые, высматривали в небе летящих железных птиц с грузами от предков.

Разумеется, железные птицы не прилетели. Мифологическая логика начинает искать объяснение, что произошло, почему обряды не работают. Первый вариант объяснения: «Мы недостаточно точно их воспроизводим. Нужно еще постараться». И тела «солдат» разрисовывали под мундиры с надписями USA, жители острова вспоминали все новые подробности «обрядов» белых. Из дерева и тростника сооружались макеты «железных птиц». Их устанавливали на старых взлетно-посадочных полосах, и они, устремленные в небо, призывали вернуться улетевших в никуда своих собратьев. По вечерам зажигались костры, имитировавшие огни взлетно-посадочной полосы. И все прислушивались, не послышится ли звук мотора, не сверкнут ли в вечерних лучах солнца крылья.

Но все было напрасно. Что же происходит, почему проверенные способы не работают?! Лучшие островные умы бились над этим вопросом. Мир папуасов и меланезийцев – их деревня, покрытые лесом горы и прибрежная полоса. Есть соседние острова, а дальше – ничего. Самолеты прилетали не с другой, неизвестной земли. Мифологическое сознание не терпит пустоты, оно объясняет все, поэтому предположение, что нам что-то неизвестно, даже не приходит в голову.

Одна из версий была такой: железные птицы-то прилетают в города, расположенные на больших островах, где еще живут белые (речь идет о колониальных поселениях в Папуа – Новой Гвинее вроде Порт-Морсби). То есть обряды работают, просто бледные люди перехватывают то, что предназначено не им. И на самом деле даже те «карго», которые доставляли птицы с надписью USA много лет назад, тоже были предназначены для островитян. Белые люди – просто узурпаторы и негодяи, лжецы и подлецы. И на островах начались беспорядки. Редкая поставка гуманитарных грузов только утверждала бунтующих в их правоте.

Со временем распространенность карго-культов пошла на убыль. Папуасы и меланезийцы постепенно осознавали, что мир значительно больше, чем им казалось. Что железные птицы приходят не с небес, а создаются на земле. Кто-то даже побывал не только в колониальных поселениях, но и в крупных городах. Кто-то работал на фабриках и заводах и понимал, откуда берутся все эти «карго». Сказка закончилась. Мир стал огромным и пугающим, а чудес в нем становилось все меньше. Но до сих пор существуют приверженцы мнения, что магия, предки и герой-спаситель все-таки когда-нибудь придут на помощь. Эти люди часто посещают старые аэродромы и печально смотрят в небо, ожидая чуда, которое никогда не произойдет.

Карго-культ – это попытка через формальное, внешнее подражание получить то, чем обладают те, кому подражают. Например, много лет назад одна студентка принесла мне статью, в которой очередной эзотерический гуру писал, что для того, чтобы привлечь к себе много денег, нужно вести себя как богатые люди. Ни в чем себя не ограничивай, и деньги почувствуют, что ты – тот самый человек, который им нужен.

Почему я так много рассказываю о карго-культе в теме, посвященной цинизму и нигилизму? Цинизм и нигилизм как мировоззренческая позиция формируется в результате разрушения очень устойчивых идеалистических представлений о мире. Мы можем видеть, как сильно люди держатся за личную систему верований, даже если факты противоречат им. Как говорил знаменитый философ Георг Вильгельм Фридрих Гегель, «если факты противоречат моей теории, то тем хуже для фактов». Сформировавшееся мировоззрение с трудом поддается трансформации, для этого необходимо пережить жесточайшее разочарование, стыд из-за собственной глупости (на самом деле это не глупость, но так нам кажется). Поэтому психика отчаянно защищается, держась за наши иллюзии. Человек современного общества в этом ничем не отличается от жителей тихоокеанских островов. Однако если это разрушение происходит, то, как правило, человек впадает в другую крайность: однозначно идеалистическую картину мира может сменить столь же однозначно нигилистическая.

Одной из основ циничного и нигилистического отношения к миру является так называемый обратный карго-культ (термин не совсем научный, но очень точный). Если при прямом карго-культе человек уверен, что, имитируя поведение тех, кому завидуешь, можно получить желаемое, то при обратном уверен, что все люди ведут себя так же, как и он, а если они кажутся лучше, то просто притворяются.

Это как если бы наш папуас решил, что у белых нет самолетов из железа, раз он сам не смог их сделать. Просто белые очень хорошо притворяются. Если кто-то говорит, что в своей жизни руководствуется не только личной выгодой, но и ценностями, он лжет. Если о какой-то семье говорят, что она дружная, значит, ее члены тщательно все скрывают, «ведь в моей семье никогда не было хороших отношений». Все бизнесмены воруют, честно вести бизнес невозможно («я же не смог»). И вообще, коррупция есть во всех странах. Без взяток ничего не добиться («я пробовал, не получилось»). Всем девушкам и парням нужно одно («то же, что и мне»).

Можно приводить множество примеров. Но всегда главное – уверенность человека в том, что его картина мира является истинной, а все, что лучше нее, всего лишь имитация и притворство. И эта картина мира будет защищаться так же упорно, как до этого – идеалистическая. Любопытно, кстати, что позитивным обратный карго-культ не бывает: никто не думает, что если другие ведут себя хуже него, то они просто притворяются плохими. Например, человек, уверенный в том, что все можно купить и что у людей нет никаких твердых убеждений и принципов, сталкиваясь с доказательствами обратного, не спешит менять свои взгляды: «Значит, ему платят больше, чем предложил я». Именно так выглядит сформировавшийся и устойчивый цинизм по отношению к миру ценностей.

На психологическом языке это называется проекцией личного опыта на окружающих, а в особенно тяжелых случаях эта проекция превращается в уже упомянутую выше проективную идентификацию, она же самосбывающееся пророчество. Это феномен бессознательного воздействия человека в соответствии с его системой убеждений на окружающую среду или конкретных людей. Например, если мы из-за тяжелого прошлого опыта считаем себя недостойными любви, то будем ее отвергать. И когда кто-то с нежностью и любовью тянется к нам, это будет пугать, вызывать сильную тревогу. «Этого не может быть», «это просто обман и фальшь», «он явно что-то замыслил или скрывает» (иррациональное опасение, обусловленное прежним опытом). Нежность и любовь подвергаются непрерывным проверкам «на вшивость», и рано или поздно испытывающий к нам чувства человек срывается, начинает злиться, и тут же на секунду-другую у нас мелькает злорадная мысль: «Я так и знал!» Под влиянием этой эмоциональной вспышки из памяти вытесняется терпение любящего человека, которым он встречал предыдущие «проверки», равно как и наши собственные действия, направленные на разрушение отношений. Диссонанс между нашим глубоким ощущением собственной плохости и чужим хорошим отношением устраняется, уходит напряжение, вызываемое этим расхождением. Сработало самосбывающееся пророчество, защищающее привычное представление о себе.

Самосбывающееся пророчество работает в обе стороны – и в негативную, и в позитивную, но, по моему опыту, в плане разрушения оно значительно результативнее, что неудивительно: разрушать всегда проще. Преподавая в университете, для иллюстрации самосбывающегося пророчества я рассказывал студентам китайскую притчу-загадку:

Однажды у старого богатого купца Ли Чжао пропал кошелек, туго набитый монетами. Обыскав с женой весь дом, купец пришел к выводу, что кошелек украли, причем недавно. Поразмыслив, Ли Чжао решил, что кошелек стащил бедняк Чан Джун, который накануне просил немного денег. Однако доказательств не было, а без них вора не схватят: здешний наместник императора, молодой и амбициозный, горел желанием бороться за справедливость.

Ли Чжао решил понаблюдать за бедняком в течение недели. Вскоре его подозрения подтвердились: при встрече с ним Чан Джун прятал взгляд, говорил сбивчиво, краснел, а через несколько дней и вовсе стал обходить стороной дом Ли Чжао. Налицо было то, что совесть бедняка нечиста и он что-то скрывает.

Ли Чжао собрался было бежать к стражам, чтобы они арестовали вора, как вдруг его жена воскликнула: «Дорогой, я нашла твой кошелек!» И тут Ли Чжао задумался: «Почему Чан Джун вел себя так странно?»

Студенты предлагали три варианта объяснения. В первом варианте у бедняка были другие секреты от Ли Чжао, и он боялся, что старик что-то пронюхал. Во втором бедняк вел себя как обычно, поскольку был от природы застенчив, но охваченный паранойей Ли Чжао счел его застенчивость, которую раньше просто не замечал, доказательством преступления. В третьем варианте Чан Джун, почувствовав пристальное внимание со стороны обычно равнодушного к нему купца, действительно изменил свое поведение: когда богач неожиданно стал расспрашивать, как его дела, он начал смущаться и волноваться.

Третий вариант и является примером самосбывающегося пророчества. Я несколько раз сталкивался с людьми, без каких-либо оснований уверенными, что я к ним отношусь недоброжелательно. Они с самого начала разговаривали со мной враждебно и, когда получали достаточно агрессивный ответ, реагировали в стиле «так я и знал». Русский физиолог и философ Алексей Ухтомский назвал это «законом заслуженного собеседника»: к какому образу «я» другого человека вы обратитесь, от такого и получите ответ. А поскольку разрушать проще, чем созидать, наши враждебность и цинизм обычно наталкиваются на «заслуженного собеседника» – чужую враждебность и цинизм, что для нас становится подтверждением верности нигилистического восприятия мира.

Вырваться из этого порочного круга (убеждение – фильтрация восприятия в соответствии с убеждением – провоцирование человека на поведение, подтверждающее убеждение, – подкрепление сложившегося убеждения) очень сложно, для этого необходимо осознать лежащие в его основе собственные враждебность, страх, тотальное разочарование в мире и в людях (на котором и взращивается цинизм и нигилизм), а также реабилитировать в своих глазах такие качества, как слабость, уязвимость, близость, чуткость, – все то, что в циничном мире воспринимается как нечто унизительное. Жить в упрощенном черно-белом мире, в котором пепел от собственного внутреннего пожарища воспринимается как норма, проще, чем в мире многоцветном, пульсирующем, изменчивом и бесконечно сложном. Проще, но не приятнее. Возможно ли это в себе изменить? Да, возможно. Об этом поговорим дальше.

Глава 7

Пульс жизни

Как бы мы ни старались вытоптать все живое и «неправильное» в нашей душе, эмоциональная жизнь все равно пытается пробиться сквозь все преграды, как трава прорастает сквозь асфальт. Но даже стремясь жить полной жизнью, мы все равно можем, сами того не желая, вытаптывать эти едва пробившиеся сквозь идеализацию и цинизм ростки.

«Делай все правильно!»

Пятилетний Ярик посмотрел видеоролик, в котором лепили глиняные сосуды, и загорелся желанием сделать что-то похожее. Я неосторожно пообещал предоставить ему такую возможность, и целую неделю он настырно приставал с просьбами и напоминаниями. Наконец я купил глину, и мы уселись делать чашку. Я тоже не гончар – ну, что выйдет, то выйдет. Ярик раскатывал колбаски из голубой глины, я их скручивал в чашку, потом мы вдвоем ее лощили. Наступил самый увлекательный момент – нанесение орнамента. Сын решил, что это будут «волны и зигзаги», и приступил к делу.

Вот тут-то я и поймал себя на том, что мне было вбито в голову в детстве. Мне почему-то непременно хотелось, чтобы Ярик рисовал ровно, правильно, красиво. А линии, понятное дело, выходили кривыми, косыми, вместо зигзагов получались просто какие-то ломаные линии, точки расставлялись неравномерно… То есть я поймал себя на желании убить творческий импульс ребенка, когда он, забыв обо всем, старательно вычерчивает свои неровные линии на далеко не идеальной глиняной чашке. Потому что мне вдруг захотелось, чтобы «было красиво».

Из дальних уголков психики вылезла вбитая еще в раннем детстве установка, что «все надо делать правильно», что важен результат, а удовольствие от процесса – штука эфемерная и его никому не предъявишь. А ведь оно и есть основа способности наслаждаться жизнью, да еще и источник самого завораживающего в человеческой природе – творческого порыва в чистом виде, без какой-либо привязки к требованиям красоты, эффективности или уникальности. Ребенок творит, ему нравится, он в восторге от себя и от того, что делает, и, что немаловажно, само действие не несет в себе никакого иного смысла, кроме «давай сделаем и маме подарим». Вдохновение делает любого человека неповторимо красивым.

Распространенное в нашей культуре отношение к ошибкам зачастую психологически истощает людей (знаю по себе), так как оно отнимает очень много душевных сил. Миллионы людей с детского сада находятся под прессом установки «это ужасно, этого быть не должно». Иногда это прямое неодобрение воспитательницы, но может быть просто тяжелый вздох матери и ее устремленные к потолку глаза. Нетерпение и злость отца («Ты не понимаешь элементарных вещей»), когда ты после сотого объяснения не можешь сделать как надо (нужно ли пояснять, что уже первое объяснение означало «ты должен сразу сделать все правильно, если ты не дурак»).

Самое парадоксальное с точки зрения здравого смысла – это нетерпимость к ошибкам во время процесса обучения чему-либо, когда, как говорится, сам бог велел пробовать, ошибаться и снова пробовать. Но чтобы сделать новую попытку, надо признать ошибку и, не утопая в стыде, разобрать ее с преподавателем, чувствуя его поддержку и заинтересованность в твоем успехе (а не желание самоутвердиться за счет ученика).

Ученик часто испытывает стыд и страх перед учителем и нередко переносит их на других людей, участвующих в обучении. Чтобы подобного не происходило, важно осознавать, что в процессе обучения стыд ученика вполне естественное явление (ведь, обучаясь, мы сталкиваемся с собственным несовершенством), но когда нас стыдит учитель, то чувство стыда достигает такой силы, что полностью заглушает радость познания.

А теперь представьте, что вы ошиблись в человеке. Доверились тому, кому доверять нельзя. Повелись на уловки мошенника. Или не разглядели в ком-то, что он способен на эмоциональное или даже физическое насилие. А ведь были же звоночки. И обязательно кто-то скажет: «А я предупреждал», «Где были твои глаза?», «С самого начала все было ясно…». Исполнит торжествующий танец на костях вашего погибшего самоуважения. И как тут сделать выводы из этих отношений, как услышать себя, когда вам говорят, что «только полные идиоты допускают такие ошибки»?

А может, вы неудачно ответили на чужую агрессию. Сорвались и повели себя не так, как надо. Или сами все неправильно поняли, наговорили бог знает что, а потом все разъяснилось, и вам стало стыдно. Всякое бывает. Но вдруг перед вами встает фигура беспощадного судии с речью о том, что ошибка равна преступлению. И что вы – преступник, которому не место среди нормальных здравомыслящих людей.

«Совершенству», «идеалу», «безупречности» и «безошибочности» я противопоставляю не несовершенство, хотя это напрашивается, а витальность. Идеал, безупречность, безошибочность – это застывшие формы, достигшие предела развития, а значит, в них жизнь остановилась. Она невозможна без движения, изменений, колебаний, вибраций, пульсации. Мой любимый образ – искривленное испытаниями, но очень красивое дерево, похожее на бонсай. А еще кинцуги – японское искусство реставрации разбитых керамических изделий. Помните красивые склеенные чашки, на которых трещины и склейки не маскируются, а выделяются золотистой краской или лаком, образуя уникальный рисунок? Я всегда вспоминаю эти чашки, когда думаю о собственном несовершенстве.

Мы все – ученики в школе жизни. Но научиться жить невозможно, учиться можно бесконечно. А значит, и бесконечно ошибаться. Мы движемся по кругу, как в фильме «День сурка». Ошибаемся, говорим не те слова, делаем неправильные выводы. Плачем. Какие-то ошибки исправить невозможно, какие-то можно. Но я точно знаю, что, чтобы извлечь пользу из ошибок, мы должны их признать, пережить и разобрать вместе с кем-то внимательным и доброжелательным. Человеком, которого нам могло не хватать в детстве. Чудесно, если такой у нас был, – можно представлять, что бы он сказал, чтобы поддержать нас в трудный момент. Хорошо, если мы сами для себя можем стать таким помощником. И еще лучше, если можем быть таким для других.

В погоне за идеалом упускается один важный момент. Представьте себе идеального родителя, который в общении с ребенком никогда не ошибается. Всегда все понимает, не срывается, угадывает желания, приходит на помощь по первому зову или даже загодя. Что произойдет с ребенком в таких отношениях? Он перестанет развиваться. Для развития нам необходим конфликт между тем, что мы хотим, и тем, что можем получить. Если мы всегда получаем немедленное удовлетворение, то в психике не образуется напряжение, необходимое для того, чтобы мотивировать нас совершить усилие, и тогда нет никакой потребности учиться преодолевать конфликт.

Такие идеальные родители (если бы они существовали на самом деле) блокировали бы постепенное взросление ребенка уже тем, что рядом с ними становиться самостоятельным не нужно. Когда ребенка оберегают от столкновения с экзистенциальным вызовом несовершенства (с осознанием своей неидеальности, ограниченности сил, несправедливости мира), то все, чему ему нужно учиться, – удерживать рядом маму и папу, чтобы не вздумали бросить. Потому что они сами защитят его от «большой жизни» за пределами детской комнаты. И когда родителей не станет, такой человек, уже выросший, не будет способен выстраивать более-менее равные, а не зависимые, отношения.

Поэтому в психологии вместо словосочетания «хорошая мать» утвердилось выражение «достаточно хорошая мать». Это та мать (или в принципе любой человек, выполняющий родительские функции), которая устает, не всегда понимает ребенка, иногда раздражается, хочет отдохнуть от детей и побыть без них, не всегда находит нужные слова (а то и вовсе никогда их не находит). Невозможно защитить детей от их собственной неидеальности, они так или иначе будут сталкиваться с нею, испытывать боль и учиться справляться с возникающими переживаниями. Без этого нет взросления.

Впрочем, если мы одержимы идеалами, то можем придумать себе идеальный образ неидеального родителя. Этот родитель ошибается в отношениях с детьми ровно настолько, чтобы дети учились, но не травмировались. Причем ошибается еще и в нужное время. Смех смехом, но бывают и такие ожидания. Реальные же отношения всегда строятся с людьми, которые рядом, а те постоянно делают что-то не так, и именно опыт такого взаимодействия (если рядом с нами есть еще поддерживающий, объясняющий взрослый) – то, что нужно для принятия своего и чужого несовершенства.

Не бойтесь ошибаться. В конце концов, что такое наш опыт, как не переработанные душой ошибки?

«Ну хорошо, – скажете вы, – а как все же жить полной жизнью, не испытывая ужаса от невозможности соответствовать застывшему идеалу?» Вынужден вас разочаровать: у меня нет простого ответа. Опять проклятое несовершенство. Но есть два пункта, которые для меня являются важнейшими на этом непростом пути. Это принятие ценности малого и самосострадание (сочувствие к себе).

Ценность малого в банальной повседневности

Однажды где-то в интернете прочитал под текстом об одном заботливом отце комментарий: «За что уважать-то этого мужика, за то, что он с дочкой своей носится? Да все мамы это делают, чего ему в похвалах рассыпаются?» В двух предложениях в уважении было отказано не только мужчине, заботящемуся о своем ребенке, но и всем мамам. Отчасти возмущение написавшего комментарий можно понять: этим отцом восторгаются из-за того, что такие отцы встречаются редко, а подобное поведение мам воспринимается как само собой разумеющееся. Но то, как сформулировано возмущение, отражает тотально распространенный подход к уважению и восхищению в нашей культуре (а может, не только в нашей). Не поведение мам заслуживает такого же уважения, а поведение этого мужчины не заслуживает уважения, потому что он, по сути, не делает ничего выдающегося.

Иными словами, повседневные поступки и обычный, пусть и добросовестный, труд уважения недостойны. Уважать можно только за что-то из ряда вон выходящее, за подвиги, за уникальность. При таком образе мыслей смешиваются два совершенно разных чувства: уважение и восхищение. Когда мы кем-то восхищаемся? Когда обнаруживаем, что человек сделал нечто необыкновенное, поразительное, превышающее наши собственные возможности и при этом прекрасное. Если я переживаю восхищение, то ощущаю, как наполняюсь воздухом, мне легко, в солнечном сплетении и в горле возникает сладкий трепет, взгляд устремляется вверх, как будто именно там находится тот, кем восхищаюсь. Это легкое, воздушное и одновременно хрупкое чувство, направленное снизу вверх. Хорошо, если оно не сопровождается еще и собственным унижением перед тем, кем я восхищаюсь, иначе остается один шаг до черной зависти.

Уважение проявляется, когда мы принимаем в расчет достоинство другого человека. Это отношение к другому как к равному нам, с такими же потребностями и переживаниями, которые важно учитывать. Фраза «Я тебя вижу» в фильме «Аватар» – прямое выражение уважения. Есть еще «адресное» уважение или признание, когда в действиях человека мы обнаруживаем то, что очень важно и ценно для нас самих, то есть он признается равным нам в каких-то аспектах (например, в профессиональной сфере). Когда я испытываю уважение к человеку, то оно ощущается как приятная тяжесть, что-то теплое и надежное в груди, и при этом общаюсь я с этим человеком всегда прямо и уверенно, лицом к лицу. И если я разговариваю с ребенком о чем-то важном, присев, чтобы смотреть ему в глаза, это тоже может быть выражением уважения к нему.

Когда уважение путают с восхищением, рождается жутковатая установка, знакомая многим: «Если ты не сделал чего-то выдающегося, то не заслуживаешь моего уважения». А поскольку 95‒99 % времени нашей жизни занимает обычная негероическая повседневность, в которой восхищаться нечем, то получается, что человек попросту лишается права на уважение, на то, чтобы его замечали и ценили. Например, в советские времена постоянно воспевались трудовые подвиги, а такие негероические понятия, как «обыватель» и «мещанин», несли отрицательный смысл.

Уважение к «банальной повседневности» – чувство, которого сильно не хватает многим. Самое простое выражение уважения – это благодарность: я вижу и ценю то, что ты делаешь для меня или для других. Благодарность легко блокируется, если мы придерживаться мнения, что то, что человек делать должен, не стоит уважения – об этом уже шла речь выше. «Мужик должен зарабатывать» – нет смысла его благодарить и ценить за это. «Женщина должна следить за детьми и заниматься хозяйством» – зачем благодарить за вкусный ужин? Гендерные стереотипы играют исключительно негативную роль, мешая испытывать благодарность и тогда, когда человек им соответствует, и тогда, когда он ведет себя наперекор им. Отказывая в благодарности, мы отказываем в уважении, а именно на уважении (и самоуважении) растет наша самооценка, а не на восхищении – оно прекрасно, но эфемерно и хрупко, да и невозможно все время быть на вершине Эвереста.

В повседневной жизни трудно признавать ценность малых дел. В мире, в котором во главу угла поставлена эффективность, значительно больше ценится скорость, количество, качество и уникальность сделанного, причем качество всегда должно быть на высоте, независимо от других характеристик.

Есть шуточный вопрос, ответ на который иллюстрирует ценность малых дел: «Как съесть слона?». Ответ очевиден: слона можно съесть по кусочкам. Сегодня один кусок, завтра второй и т. д. Но нужна большая морозильная камера, чтобы слон не испортился, а если ее нет – извини, дорогой, в данный момент съесть слона тебе не под силу. Начни с животного поменьше (обжорство еще никого до добра не доводило).

Этот ответ подсказывает элементарная логика. А вот современная постиндустриальная культура высоких достижений и скоростей предлагает нечто иное: слона надо есть в один присест и быстро. Не можешь – значит, плохо стараешься, потому что возможно все. Запишись на тренинг по поеданию слонов.

«Я опаздываю!» – эта фраза, продиктованная тревогой, кажется мне ключевой в современном мире. Непонятно, правда, куда, но думать некогда, нужно бежать сломя голову. Это похоже на панику. Поезд жизни мчится вперед, отстал – уже не догонишь! Если я опаздываю, нужно за минимум времени успеть сделать максимум возможного. То есть съесть слона. Прочитать сегодня не одну главу, а всю книгу. Не сделать набросок картины, а написать ее всю. Пробежать не километр, а десять. Провести за день не одну–две встречи, а семь–восемь…

Пишу эти строки и думаю: «Успею сегодня дописать эту главу или придется оставить на завтра?» А куда я опаздываю-то? Что принципиально изменится, если я ее допишу завтра, а не сегодня? Никакого дедлайна у меня нет, мне некуда спешить – работа и так идет.

На ум автоматически приходит мысль о «незавершенном гештальте». Мол, если не закончишь начатое, то не будет тебе покоя. В общем-то, это верно. Но кто сказал, что гештальты нужно закрывать сразу и быстро?!

Следующая автоматическая мысль: «Впереди так много дел, сделаешь это – сможешь заняться другими». Что это принципиально меняет? Всегда будут возникать новые дела, всех гештальтов не закрыть, всех дел не переделать. «Кончил дело, гуляй смело!» – замечательная поговорка, но есть нечто, сильно снижающее ее ценность. В ней не указано, какого масштаба это дело. Можно ведь и переиначить: «Съел слона – гуляй допоздна!» А на меньшее я не согласен!

Очень сложно реабилитировать для себя малые дела и шаги, осознать их ценность. Ценность того, что пожертвовал на благотворительность всего лишь тысячу рублей. Ценность того, что прочитал лишь несколько страниц сложной книги, а не всю главу. Ценность того, что сегодня прошел пешком километр, а не весь путь до работы. Что сделал уборку только в одной комнате, а не во всей квартире (или даже всего лишь навел порядок на рабочем столе). Если пытаешься сделать все сразу, то сам же начинаешь саботировать свою работу.

Несколько лет назад я беседовал со своим психотерапевтом о том, сколько дел мы можем переделать за день. Под делом мы подразумевали любое занятие, требующее переключения. Например, отвезти детей в школу и сад – одно дело, принять клиентов до обеда, не отвлекаясь на что-то другое, – второе дело, поработать с клиентами после обеда – третье (обед делом не считается), встретиться с кем-то из друзей – четвертое, забрать ребенка из детского сада – пятое, написать статью – шестое и т. д. Мой терапевт насчитал в среднем четыре дела за день, я – пять (а ведь планировал шесть-семь).

Догадываетесь, почему оставались невыполненные дела? Я их просто не успевал сделать: вмешивались непредвиденные обстоятельства, форс-мажоры, включался внутренний саботаж, что-то постоянно срывалось и т. д. А если успевал все, то был выжат как лимон, и на следующий день уже физически не мог выполнить даже пять дел.

У силы воли (способности заставлять себя делать или не делать что-то) есть предел, если только у нас нет сверхмотивации (вроде спасения жизни, но и здесь есть границы). Длительное сверхнапряжение головного мозга через какое-то время приводит к резкому ослаблению функции лобных долей, отвечающих за волю. Маятник возвращается. Еще никому не удалось съесть сразу целого слона и не лопнуть.

Больше – лучше, чем меньше, кто же спорит. Но и меньше – лучше, чем ничего. И как ни странно, вторая мысль мне нравится больше и лучше меня мотивирует. И я получаю больше удовлетворения от того, что делаю. Всё равно же чаще получается меньше, чем больше…

Заученная в детстве идея о том, что только критика двигает человека вперед, в корне неверна: вперед нас двигают голод (в широком смысле потребность в чем-либо) и удовлетворение его. Голод – это осознание того, что ты чего-то хочешь, а удовлетворение – ощущение, что ты что-то делаешь для того, чтобы его удовлетворить. Например, ешь этот маленький кусочек отлично прожаренной слонятины (делаешь небольшую уборку в комнате, часть отчета, ремонта, короткое упражнение). Ценность маленьких шагов в этом смаковании, когда движение вперед ощущаешь, получаешь от него удовольствие (еще один кирпичик встал на место). Движение вперед не ощущается, если нас будут критиковать и тыкать носом в несчастную тушу слона: «Смотри, сколько осталось, а ты еле шевелишься и смакуешь каждый шажок!»

Да, смакую. От обжорства радости нет вообще, завтра я на эту тушу не смогу смотреть без тошноты. На психологическом уровне самосаботаж, лень, прокрастинация та же тошнота. Еще раз повторю: важно замечать свои маленькие шаги. И фиксировать, как почти бессознательно, в виде критики, нами делаются попытки их обесценить или вовсе не заметить. А внешняя критика… Она воспринимается только тогда, когда о ней просишь, когда она касается конкретного вопроса (а не «вообще») и при этом доброжелательна – то есть тот, к кому мы обратились, заботится о нас, а не самоутверждается. Все остальное не работает в длительной перспективе. Критика воспринимается, только если она доброжелательная.

Глава 8

Сочувствие себе: путь к самосостраданию

«Сострадание – это чувство обеспокоенности, возникающее, когда мы видим страдания другого человека и испытываем желание облегчить их» – это определение сострадания, данное Туптеном Джинпа, учеником далай-ламы, я очень люблю приводить (хотя я им не ограничиваюсь). И обычно всегда добавляю: важно не забывать, что мы для себя – тоже люди и, следовательно, собственное страдание тоже должно вызывать у нас обеспокоенность и желание его облегчить. Иначе получается странно: кругом мы видим живых и переживающих существ, а себя не замечаем. И самосострадание очень далеко от эгоизма, которым так часто многих из нас пугают.

Сочувствие и жалость

Тема самосострадания в последнее десятилетие переживает настоящий ренессанс, и это не случайно. Устав от пропаганды «успешности», когда в основу жизни положено глубоко неверное утверждение, что «счастье равно успеху» и что в первую очередь надо быть эффективными, а не эмоционально наполненными, люди начали ощущать острую нехватку хорошего отношения к себе. Агрессивное отрицание несовершенства, призывы бороться с ним, чтобы стать лучше, в конечном итоге приводят к тому, что большинство людей начинают тихо ненавидеть себя, а те немногие, кто взобрался на вершину успеха, вынуждены жить в режиме постоянного бега на месте, чтобы не потерять завоеванные позиции. Серьезную роль играют и соцсети, которые активно стимулируют зависть, причем черную, смешанную с бессилием.

В нарциссической вселенной слабость и уязвимость человека перед лицом огромного мира не естественное свойство, а унизительная и постыдная черта, от которой нужно поскорее избавиться или необходимо старательно маскировать ее при помощи ложного «я», возведенного на пьедестал. Жалость в этом мире клеймится позором; придумали даже ложную этимологию этого слова: мол, «жалость» – от слова «жало». Но жалит не это чувство, жалит как раз ненависть к себе, слабому и бессильному. Унижает не чувство – унижает человек.

Жалость возникает как реакция на эмоциональное страдание, с которым человек (в том числе мы сами) не может в данный момент справиться (пережить его или устранить его причину). В момент слабости и бессилия мы действительно хотим, чтобы нас пожалели – обняли, поддержали, приласкали, защитили. Это абсолютно нормально. Это потребность в заботе, выраженная на языке чувств.

К сожалению, есть немало людей, которые считают, что жалость унижает того, кого жалеют. Я бы сформулировал иначе: да, жалостью можно унизить другого человека, намекая ему, что он жалкий, ничтожный, никому не нужен. Но для этого используют и другие переживания: вину, стыд, злость с обидой. Увы, для унижения другого в ход идет всё. Но яростное отрицание человеком жалости как естественного переживания сигнализирует мне о том, что он безжалостен – как минимум к себе. А ведь если я откликаюсь на беспомощность, бессилие и беззащитность другого человека, проявляя заботу и оказывая помощь, то могу надеяться, что так же будут поступать со мной. В бедственном положении оказывался каждый и может оказаться вновь – никто от этого не застрахован.

Самосострадание (сочувствие самому себе) – состояние, близкое к жалости, но все же отличающееся от нее. Впервые ему начали уделять большое внимание буддисты. В буддизме сострадание – это способность чувствовать боль других живых существ и желать им избавления от мук, но при этом сам сострадающий не может избавить страдающих от боли. Это могут сделать только они сами. А самосострадание – это сопереживание собственной боли без осуждения и обвинения. В современной психологии понятие самосострадания получило широкое распространение благодаря психологу Кристин Нефф. Мое определение самосострадания таково: теплое сопричастное присутствие рядом с собственной душевной или физической болью. Когда внутри помимо страдающего меня есть еще тот, кто смотрит с теплом и сочувствием, не стыдя меня и не обвиняя, принимая мое состояние таким, какое оно есть. Психоаналитики в этом случае говорят о «хорошем внутреннем объекте», который и помогает нам справиться с экзистенциальными вызовами, причем со всеми сразу.

Обычно же на месте этого хорошего собеседника находится злобный критик, уверенный, что именно при помощи беспощадности, упреков, нашего стыда и разоблачения наших «пороков» можно чего-то от нас добиться. Так вот, простая истина гласит: наша психика всегда сопротивляется подобному насилию. И наиболее распространенная форма сопротивления – попытки избежать ситуаций, которые могут вызвать эту внутреннюю критику. Так рождается пресловутая прокрастинация – естественное защитное поведение.

Критик всегда требует всего и сразу, он делает вид, что человек ничем не ограничен, кроме личностных дефектов вроде «лени» (несуществующий личностный «дефект») или бесталанности. «Лень», как я люблю повторять, это не некое плохое качество или состояние, а отсутствие мотивации делать то, что мы себя пытаемся заставить делать, или же прямое сопротивление подобному насилию. Согласитесь, совсем по-разному звучит «я ленивый» и «я осознаю, что не хочу это делать». Нашему внутреннему критику кажется, что если бесконечно тыкать человека носом в эти дефекты, то он непременно исправится. Лично я не знаю никого, кому бы помогли исправиться тюремные порядки, основанные на насилии и подавлении.

Иногда люди боятся говорить о сочувствии себе, не желая выглядеть эгоистами. Тут важно помнить, что полная сосредоточенность исключительно на своем «я» возможна только в случае, когда у человека отключена эмпатия – либо в силу психопатологии, либо в силу его отношения к себе. Чем жестче человек относится к себе, тем с меньшим сочувствием и вниманием он может относиться к окружающим людям. Кто не допускает мысли, что может быть уязвимым и страдающим, или допускает, но ненавидит себя за эту уязвимость, тот при виде чужого страдания будет автоматически испытывать раздражение и желание поскорее «заткнуть это нытье». Так и рождается истинный эгоизм. Уровень отношения к другим людям у нас не может быть выше, чем уровень отношения к себе.

Три столпа самосострадания

Итак, из чего складывается самосострадание? Кристин Нефф выделяет три составляющие: осознанность, доброжелательность к себе и сопричастность к человечеству[25].

1. Осознанность.

Как я писал в начале книги, осознанность в первую очередь означает способность наблюдать собственные эмоциональные и мыслительные процессы, не вмешиваясь в них. Это своего рода исследование внутреннего опыта: «Ага, вот как работает мой стыд… и вот как рождается моя вина… а вот так я прямо сейчас испытываю зависть… А зависть, стыд, вина, злость, удивление ощущается в моем теле вот так…»

Включая осознанное наблюдение, мы не ускоряем переживаемые процессы, не пытаемся их остановить или чем-то заменить. Мы позволяем им протекать. Это включает в себя и осознание того, что нам больно. Когда вам плохо, просто скажите: «Похоже, мне сейчас очень больно и трудно». Или честно признайтесь: «Да, я завидую, и от этой зависти мне больно…», «Я тоскую по любимому человеку, и эта тоска ощущается в виде тянущей боли вот здесь…». И возможно, почувствуете облегчение, потому что в момент, когда мы осознаем свою боль, подключается эмпатия – сопереживание.

Парадоксальность эмпатии в том, что мы достаточно легко можем ее включить, когда видим чужое страдание, а вот посмотреть на собственное страдание как бы со стороны сложнее. Соответственно, когда мы его не замечаем и не воспринимаем как страдание, эмпатия по отношению к себе просто не появляется. Ну а там, где нет эмпатии, устраивают вечеринку равнодушие или садизм. Впрочем, осознанность и здесь может нам помочь – когда мы обнаруживаем, что прямо сейчас зло ругаем себя за что-то, виним или стыдим. Можно снова сказать: «Похоже, я сейчас очень жесток к своей боли и ругаю себя. И мне от этого только хуже». Просто назвать жестокое отношение к себе жестоким отношением, не пытаясь вступать в яростный бой. Иногда этого бывает достаточно, чтобы давление на себя стало меньше. Если не получается – идем дальше, ко второй составляющей.

2. Доброжелательность к себе.

Я придумал собственную формулировку доброжелательности, которая ввергает многих жителей постсоветских стран в ступор: доброжелательность – это необоснованно хорошее отношение к себе. Удивление возникает по поводу слова «необоснованно» (или «незаслуженно» – можно и так). Ведь «уважение нужно заслужить», и хорошее отношение тоже. Просто так они не выдаются.

А ведь если задуматься, хорошее отношение к себе не нужно как-то обосновывать или заслуживать. Вообще. Вот есть я, самый близкий себе человек. Пусть непростой, со своими тараканами в голове, с ограничениями, недостатками, страданием – и одновременно с достоинствами и скрытыми даже от самого себя где-то глубоко в бессознательном сокровищами души. И к этому самому близкому человеку, с которым делишь абсолютно все, естественно относиться хорошо.

Чтобы проиллюстрировать, как человеку живется с самим собой, я иногда предлагаю представить, что вы живете в одной комнате с братом или сестрой, которые относятся к вам так же, как ваш внутренний собеседник-критик. Как правило, возникает желание избавиться от такого соседа, потому что жизнь с ним невыносима. А с собой мы, получается, не просто живем, но и постоянно прислушиваемся к себе.

Довольно часто самообвинение является способом уйти от переживания печали по поводу чего-то, что не удается сделать так, как хочется, – например, общаться с близкими таким образом, чтобы они не обижались на нас, были счастливы и довольны. Иногда легче чувствовать себя виноватым, тревожиться или злиться, чем печалиться из-за своих экзистенциальных ограничений.

Как мы обычно реагируем на переживания, вызванные неудачами и провалами? Кто-то, сталкиваясь с тревогой и стыдом, немедленно приступает к «разбору полетов»: делает выводы, клятвенно обещает себе и другим, что «в следующий раз такое не повторится» Кто-то спешит отвлечься, развеяться, переключиться на что-то позитивное или чем-то утешить себя: «Зато я крестиком вышивать умею». Помогает плохо, но вроде становится чуть легче. Все же лучше, чем алкоголь, хотя в сериалах и фильмах герой, столкнувшийся с неудачей, трагично и глубокомысленно сидит в баре и потягивает виски под печальную музыку, философски возвышаясь над повседневностью. Кто-то погружается в отчаяние и в бездну самобичевания: «Опять… ведь давал же себе слово… так мне и надо…» Наконец, кому-то проще обесценить происходящее: «И так было ясно, что это полная лажа, тут просто невозможно было ничего сделать». Кстати, нередко помогает. Правда, рано или поздно лажей может оказаться всё, что у тебя не получается.

Общее во всех этих случаях – спешка. Нам бывает так сложно справляться с бурей чувств, которая поднимается в ответ на случившееся (на работе, в отношениях, в спорте – в чем угодно), что сознание начинает метаться, пропуская принципиальный момент, который, на мой взгляд, предшествует любому разбору полетов: такое удивительное чувство, как огорчение. Его вообще редко вспоминают. И лучше всего о нем однажды сказал психотерапевт Александр Моховиков «В ситуации сильной тревоги и паники очень важным внутренним ресурсом становится огорчение. Это переживание само по себе сильно замедляет, восстанавливает рефлексию. В огорчении содержится забота о себе. Да и грядущая катастрофа плавно трансформируется в актуальную досадную неприятность. Огорчением мы в чем-то утешаем себя. Позвольте себе огорчаться».

Если я позволяю себе огорчиться неудаче, то ощущения в теле удивительным образом смягчаются. Острые, колючие, обжигающие тревога и стыд словно обволакиваются чем-то теплым, мягким и – да, горчащим, и горечь эта переходит в грусть или в слезы, если не сдерживать их (но горечь в горле все равно останется). Мне даже не нужно бывает искать у кого-то утешения: заметив свое огорчение, я сам себе становлюсь кем-то вроде доброго отца или матери, с которыми можно просто грустить. Через огорчение я могу восстановить связь с потоком жизни, который не останавливается в момент неудачи и при этом мягко и нежно омывает душевную боль. Позволив себе остановиться, признать: «Я огорчен тем, что произошло, тем, что у меня не получилось», пережив это, я смогу выдохнуть напряжение и не отгораживаться от жизни, которая никуда не исчезла. А уже потом, смягчившись, заняться разбором полетов. Они тоже нужны. Просто – по-доброму к себе.

То, что нам говорит «критик», чаще всего вовсе не критика как таковая. Это концентрированная ненависть к тем нашим личностным особенностям, которые когда-то очень не нравились значимым для нас людям. Например, выкрики «Растяпа!» и «Лентяй!» к критике не относятся, это просто срыв злости. Так родители часто мстят детям за когда-то пережитый ими самими стыд из-за детских неудач или ошибок.

Так что внутреннего критика, которого мы уже часто вспоминали, было бы правильнее называть внутренним ненавистником, сконцентрировавшим в себе все чувства и переживания, которые родители и другие значимые для нас взрослые не смогли пережить и вывалили на нас, неспособных ответить. Реальная критика, а именно внимание к каким-либо недочетам в деятельности и предложение способов их исправления, может быть доброжелательной, и одна из задач психотерапии – преобразовать «ненавистника» в «доброго наставника». Потому что все мы остро нуждаемся в хорошем к себе отношении.

При этом важно понимать, что далеко не всегда этого можно добиться раз и навсегда. Иногда «ненавистник» все равно начинает заводить свою привычную шарманку. (Тут в качестве метафоры я люблю использовать образ водителя такси, у которого на заднем сиденье – скандальный пассажир. Этот пассажир постоянно комментирует действия водителя, ему все время не нравится, как тот водит, угрожает жалобами и огромными штрафами и вообще – «Лучше вам дома сидеть, а не людей возить» и т. д. Если водитель будет с ним спорить, то может сбиться с маршрута. Или, в полном соответствии с самосбывающимся пророчеством, устроить аварию. Совсем игнорировать пассажира, сделать вид, что его нет, тоже не получится – на это придется затрачивать слишком много сил, Так что остается только сосредоточиться на дороге, а критик пусть фоном что-то там свое бормочет, как радио на низкой громкости.)

Несовершенства в мире много, мы сами – воплощение незавершенности и «недоделанности», и, если себе за это мстить, далеко не уйдем, утонем в злобе. Поэтому второй шаг после осознания того, как много боли мы себе причиняем, – принятие мысли, что, как любые существа, мы нуждаемся в доброте и ласке (ни за что, просто так, незаслуженно и беспричинно) и это совершенно естественно. И единственный человек, который может это нам дать, – мы сами. Во внешнем мире у любой доброжелательности есть предел.

3. Сопричастность к человечеству, то есть восприятие себя как части сообщества.

Стыд как переживание несовершенства обладает одной особенностью: он порождает ощущение изолированности. Когда у нас что-то не получается или мы совершаем ошибку, от последствий которой страдаем, нам кажется, что такое может быть только с нами (даже если умом понимаем, что это не так). В самом начале этой части я рассказывал о том, что всех нас объединяют наши бесконечные нелепости, странности, ошибки и недостатки. Каждый из нас не какой-то особенный, и нет такой глупости, совершенной нами, которую не совершили миллионы людей, многие из которых ничуть не глупее нас, а то и умнее. Сопричастность означает, что наше страдание и даже действия, которые к нему приводят, вызваны не нашей индивидуальной неполноценностью, а свойственны человеку в силу его природы. И исключений нет.

Только соединив все три составляющие, мы сможем с подлинным сочувствием относится к собственному душевному страданию. И только при таком доброжелательном отношении к себе нам не нужно создавать ложное «я».

Парадокс идеала

Есть одна любопытная практика в работе психолога, связанная с поиском сочувствия к себе, которая человеку со стороны может показаться странной. Это реабилитация стыда. Стыд всеми людьми переживается тяжело. Поэтому мы избегаем его. И можем даже неловкость и смущение переживать как неприятные состояния. Ну как бы не должен человек с нормальной самооценкой, который хорошо относится к себе и уверен в себе, смущаться, испытывать неловкость, чего-то стыдиться. Нам стыдно испытывать стыд, особенно если его видят другие. Стыдно перед психологом за то, что мы стыдимся каких-то «банальных» переживаний. Стыдно, что от сессии к сессии возвращаемся к вопросам, которые уже обсуждали. Нам кажется, что у остальных его клиентов все в порядке, все их проблемы быстро разрешаются. И даже когда психолог уверяет нас, что со многими клиентами ему приходится возвращаться к темам, которые уже разбирали, нас это не успокаивает, и, когда мы в очередной раз возвращаемся к тому, что уже обсуждали с ним, то снова испытываем стыд.

Смущаться, быть неловким, застывать в переживании стыда, ощущать себя лишним, глупым, странным, не таким, как все, естественно. Не то чтобы в этом было что-то хорошее, но это нормально, обычно и неизбежно. Естественно переживать стыд, оказавшись в неловком положении перед публикой (во время выступления, доклада и т. д.) и так же естественно пытаться скрыть этот стыд, если вы не чувствуете поддержки окружающих и не уверены в себе.

Естественно признаваться другим, что нам стыдно, даже если повод для стыда мелкий. Ведь стыд – это не разоблачение («с ним что-то не так»), а сигнал о том, что нам остро не хватает такого человеческого отношения, при котором мы можем хоть ненадолго примириться со своей часто нелепой, хрупкой, нежной человеческой природой.

Явления вроде описанного выше случая, когда мы стыдимся стыдиться, я часто называю «парадокс идеала». «Прочитав эту книгу до конца, вы поймете всё, решите все ваши проблемы, примете все утраты, откроетесь новому, научитесь сочувствовать себе и признавать собственную ограниченность, уязвимость и неидеальность!» Понимаете, к чему я клоню? Речь идет о создании нового идеала – неидеального человека.

То есть зачастую попытка избавиться от одного образа того, какими мы должны быть, приводит к созданию другого. Это может быть самый замечательный идеал – человека, принимающего себя и доброжелательного к себе: «Я должен всегда себе сочувствовать! Не дам ни единого шанса злости и самобичеванию!» И таким хитрым способом новый идеал начинает оказывать давление на человека, который не в состоянии все время ему соответствовать. Снова мы упираемся в то, что идеал недостижим, даже этот идеал неидеальности, простите за тавтологию. Как быть в такой ситуации? Пожалуй, лучше всего примириться с тем, что, как бы мы ни стремились быть идеальными, мы не сможем ими быть постоянно – и да, иногда мы на себя злимся. Это естественно и неизбежно и не означает, что у нас имеются какие-то дефекты. А лучше и вовсе не стремиться к идеалу, а попытаться быть в контакте с собой и просто отмечать свои переживания и состояния. Даже если они далеки от желаемых. Так мы быстрее сможем снять напряжение. Просто чем раньше будем замечать, тем скорее сможем выдохнуть.

Но не приведет ли подобное принятие собственного несовершенства к тому, что мы вообще перестанем к чему-либо стремиться и просто свернемся в жалкий клубочек и будем постоянно жаловаться на то, как мало у нас сил и возможностей? Такое опасение часто звучит в разговорах о самосострадании. Однако вовсе не стремление к идеалу является подлинной движущей силой человеческого развития. Человека приводят в движение его потребности и ценности, а развитие происходит тогда, когда нам нужно преодолевать какие-либо внешние или внутренние препятствия на пути удовлетворения наших желаний. Мы учимся, ищем лучшие пути, совершенствуем навыки, терпим неудачи, зализываем раны, жалуемся и переживаем и, если получаем утешение от других или утешаем себя, продолжаем делать все это снова.

Когда формируется ложное «я», человеком движет стремление соответствовать идеальным представлениям других людей. Это порождает неустранимый внутренний конфликт. Так вот, «жалкий комочек с лапками» (так себя охарактеризовал один человек) – это результат поражения в этой борьбе: ложное «я» не достигло безупречного идеала, а реальное «я» так и осталось забытым и заброшенным склепом, не изученным любопытствующим и доброжелательным Индианой Джонсом. Да, в этих заброшенных коридорах и демоны могут водиться, и мумии всякие, но сколько там сокровищ! Застыв в бессилии, не имея возможности ни построить «пирамиду», ни исследовать «гробницу», человек опускает руки и безутешно страдает или же выбирает жизненную стратегию жертвы (об этом мы поговорим в главе о свободе и выборе).

Сочувствие к себе и есть путь к тому, чтобы, изучая, а не клеймя себя, находить собственные источники энергии и вдохновения. На чужом восхищении далеко не уедешь, это дефицитный и дорогой вид топлива, и можно много энергии потратить на то, чтобы только им заправиться.

Человек действительно постоянно находится в своеобразном конфликте: чтобы выживать в этом мире; нам, с одной стороны, действительно периодически нужно напрягаться (иногда очень сильно), а с другой – наш организм ищет способы минимизировать это напряжение, насколько это возможно («вдруг война – а мы не спавши»). Именно способность наблюдать за собой помогает увидеть или даже создать разницу между двумя видами напряжения: усилием и насилием.

Насилие над собой происходит, когда мы что-то делаем без осознанной личной потребности в этом (часто это сопровождается ощущением бессмысленности действия). Просто «так надо», а зачем и хотим ли мы этого, неясно (или же мы точно знаем, что этого не хотим). Мы будто расщепляемся на двух людей. Один что-то требует сделать, скандалит и угрожает навлечь беды, если мы не выполним его требования. Второй сопротивляется, протестует (активно или пассивно) или же покорно выполняет требуемое, тихо ненавидя того, кто с плетью стоит над душой.

Насилие над собой – хронический конфликт между «надо (должен)» и «не хочу». Прокрастинация – классический пример этого конфликта. Поэтому и на уровне ощущений насилие над собой переживается очень двойственно: как злость на самого себя и одновременно как протест, выражающийся в виде мышечного напряжения. В состоянии сильного конфликта человек может даже раскачиваться из стороны в сторону. Вспомните какую-либо ситуацию, в которой вам приходилось изо всех сил заставлять себя что-то делать, и телесные ощущения, которые вы испытывали.

Усилие же – процесс мобилизации и применения энергии в ситуации, когда есть ясное и четкое осознание и переживание собственных потребностей. Некоторое внутреннее сопротивление тоже может быть (несколько разных желаний, конфликтующих друг с другом), но основная энергия используется для преодоления внешних препятствий, особенно когда удается договориться с собой. Усилие ощущается как повышение общего тонуса организма, нацеленность на что-то вовне – примерно так несколько людей на «раз-два-взяли» вытаскивают из ямы автомобиль.

Совсем избавиться от насилия над собой – задача нетривиальная и вряд ли полностью осуществимая. Более того, если вся жизнь человека организована так, что в ней главенствует насилие, то просто взять и прекратить его невозможно. А если задаться такой целью, то вы получите еще один повод себя ненавидеть («Даже не насиловать себя не можешь, слабак»), угодив в парадокс идеала. В худшем случае человек, не привыкший осознавать и исследовать собственную психическую жизнь, будет искать простой выход в зависимости – от еды, алкоголя и всего в этом духе, столь соблазнительного, потому что для этого не требуется никаких усилий (а еще не забываем про истощение: оно тоже способствует подобному поведению). И это не признак испорченности человека, а биологически обусловленная реакция!

Совершать некоторые усилия над собой (в том числе для того, чтобы изменить саморазрушающее поведение на поддерживающее) мы готовы только тогда, когда для нас мы сами, наши потребности и желания (а не только наши долги и обязательства) имеют ценность. Если все это не имеет ценности, то никакие «правильные» идеи не помогут или приведут к новой форме насилия (изнасиловать себя «здоровым образом жизни» – раз плюнуть).

Но и если все это имеет для нас ценность, все равно нет гарантии, что мы не будем испытывать сложности при попытках достичь желаемого. Однако уровень внутреннего напряжения будет существенно ниже, а предвкушение – сильнее, так как не придется бороться с собой и больше будет удовольствие при достижении желаемого. Наконец, нельзя заставить другого человека совершить усилие. Это внутренний процесс, обусловленный собственной динамикой, а не чьими-то желаниями и давлением извне.

Один из моих клиентов, когда-то сильно пострадавший в автомобильной аварии, поделился со мной принципом, которым он руководствовался, когда проходил долгую и тяжелую реабилитацию. Травмы были серьезными: он не мог ходить, одна рука практически не работала. В самую пору впасть в отчаяние. Однако его поддерживала одна мысль, которую он прочитал в какой-то книге и потом поделился со мной. Вот она. При серьезных физических травмах все действия для нас делятся на три вида: то, что мы можем делать, то, что мы делать уже не можем (и не сможем никогда), и то, что можно делать, но иначе. Мне эта мысль очень понравилась. Я часто говорю себе: «Хорошо, по-старому что-то не получается, как мне это сделать по-другому?»

У меня есть памятка, к которой я обращаюсь, когда чувствую, что душа опустошается и сил становится меньше. Может, пригодится и вам.

Ступеньки к сочувствию себе:

1. Признать, что я сейчас чувствую боль в душе, и ощутить эту боль физически. «Да, тяжело сегодня пришлось», «трудно мне с ней», «очень горько, что так произошло», «я чувствую себя виноватым, и от этого мне очень плохо», «от стыда умереть хочется». Осознать переживание, назвать его и признаться себе, что от него плохо.

2. Обнаружить тот момент, когда мне больно и сочувствие к себе превращается в осуждение («сам виноват», «фу, разнылась») или побуждает к немедленному действию («чего ныть, сделай что-нибудь»). Понаблюдать за собой: каким образом я запрещаю себе самосострадание? Это может быть:

● Идея успеха как единственно возможного состояния. Неудача, ошибка, «плохой день» – это не естественные явления, а следствие нашей нерадивости, глупости и никчемности.

● Ощущение уникальности своего провала, то есть утрата контакта с общечеловеческим опытом. «Только я мог натворить такое, только со мной это происходит!»

● Запрет грустить и расстраиваться из-за неудач. «Надо взять себя в руки и заняться делом. Чувства – помеха!»

3. Почувствовать, как от этого осуждения и понукания страдание возрастает. Помните: часто мы боимся не неудач, ошибок и потерь, а того, что сделаем с собой, когда они будут (а они будут). Признавать, что нам больно не только от наших ошибок и провалов (это естественно), но и от того, что мы себя мучаем за эти ошибки (а это уже против нашей природы).

4. Выдохнуть и «обнять» себя. Можно даже поплакать и погладить себя. И напомнить себе, что:

● Наша душа питается впечатлениями: общением с близкими, хорошими книгами, фильмами, музыкой, природой, театром, красивыми городами, прочими ощущениями. Если постоянно находиться в сером, бедном впечатлениями пространстве (физическом и эмоциональном), «топлива» становится все меньше и сил тоже. Наш враг – изоляция от других людей, мы постоянно стремимся ее преодолевать. Поэты, художники, писатели – все они перебрасывают мостики к нашему сознанию, донося до нас главное: мы не одни, мы не изолированы и то, что мы переживаем, естественно и привычно, присуще всем людям. Как же приятно бывает в героях фильмов или книг узнавать себя: значит, другие люди тоже оказывались в подобных ситуациях. Мы не одни. Да, иногда это обнаружить неприятно, но опять-таки лишь в случае, если для нас несовершенство – нечто недопустимое.

● Для нашей души жизненно важны периоды ничегонеделания, когда мы «тупим» и «пинаем балду». Так мы набираемся энергии для заботы о себе. Нет ничего абсурднее, чем активно расходовать энергию, силы, на то, чтобы расслабиться и отдохнуть. Отдых начинается с расслабления, а не с напряжения.

● Любая жизнь, в которой насилие над собой занимает больше половины времени, выгорает, так как расход энергии превышает ее приток. Подобное насилие происходит, когда человек заставляет себя (или другого) делать нечто чуждое ему. В нашем мире полностью избежать насилия, увы, невозможно, но, если его слишком много, жизнь для нас становится чужой.

● Психика подпитывается энергией через обмен, а не через эмоциональную жадность или скупость. Делитесь впечатлениями с теми, кто готов их принимать и кому они интересны, впечатляйтесь чужими образами и переживаниями. Это как дыхание, только вместо воздуха – эмоции и порождаемая ими энергия.

По-настоящему жить мы начинаем после примирения с несовершенством. Когда наши силы не уходят на отчаянные попытки стать кем-то, кем мы не являемся, но кто будет нравиться людям. Если мы находим в себе силы повернуться к своему реальному опыту – пусть искореженному, в трещинах, морщинах и седине, в провалах, в шрамах от душевных ран – и относиться к нему со всей бережностью, на какую способны, то жизнь возвращается к нам, таким неидеальным, но жаждущим быть замеченными и признанными. Бережное отношение к себе и самосострадание позволяют нам пережить депрессию покинутости, лежащую на пути от ложного «я» к подлинному, далекому от совершенства. Это вовсе не отменяет возможности развития и достижений, только мотивация будет другой. Не «я мерзкий трусливый неудачник, и поэтому мне срочно нужно измениться», а «я хочу наладить отношения с собой и с людьми, добиться исполнения своих желаний, но у меня плохо получается, и мне от этого грустно, мне нужно еще многому научиться». Научиться делать что-то немного лучше или просто по-другому, а не идеально. Именно это мне кажется хорошим ответом на вызов несовершенства.

Резюме

1. Вызов несовершенства: в большинстве случаев, что бы мы ни делали, всегда будет разница между тем, что мы (или другие люди) желаем, и тем, что у нас получается.

2. Вызов несовершенства можно разделить на три составляющие:

● неидеальность;

● ограниченность;

● несправедливость.

3. Ограниченность – невозможность удовлетворить все наши желания и потребности:

● их много;

● они существуют одновременно;

● они могут конфликтовать;

● удовлетворение некоторых из них невозможно в принципе.

4. Выгорание – следствие того, что человек длительное время игнорировал собственные ограничения (пытался вынести груз больший, чем в состоянии выдержать). Условия для психологического выгорания:

● игнорирование собственных потребностей;

● отсутствие эмоционального обмена с другими людьми;

● утрата смысла того, чем вы в данный момент занимаетесь;

● насилие над собой;

● сдерживание собственных импульсов;

● отчуждение и формализация общения.

5. Ложное «я» – развитие в себе качеств, которые будут нравиться окружающим, при сокрытии своих истинных качеств, которые кому-то не нравятся.

6. Ответы на вызов несовершенства:

● высокомерие и идеализация;

● самоуничижение;

● цинизм и нигилизм;

● признание сложности и неоднозначности человека и реальности.

7. Высокомерие и идеализация проявляются в формах:

● «я лучше» (обычное прямое высокомерие);

● демонстративное принятие себя и требование того же от других («я такой, как есть, и меняться не буду, меня все устраивает»);

● всесилие («все в моих руках, я все могу»);

● «святость» как ложная доброжелательность ко всем.

8. Самоуничижение проявляется в виде:

● активной аутоагрессии;

● смирения с собственным «ничтожеством»;

● завистливости, пассивного отказа от притязаний;

● жизни как подготовки к жизни.

9. Цинизм и нигилизм имеют две специфические формы:

● обесценивание других (обратный карго-культ);

● самосбывающееся пророчество.

10. Совершенству противопоставляется витальность.

11. Способность принять свое несовершенство и раскрыть собственную витальность связана с двумя важными действиями:

● наделением «малых шагов» ценностью;

● самосостраданием (сочувствием к себе).

12. Самосострадание – ощущение теплого сопричастного присутствия рядом с собственной душевной болью. Три составляющие самосострадания:

● осознанность;

● доброжелательность к себе;

● сопричастность к человечеству.

Часть IV. Одиночество

Одно из моих любимых описаний одиночества – строчки Беллы Ахмадулиной.

По улице моей который год

звучат шаги – мои друзья уходят.

Друзей моих медлительный уход

той темноте за окнами угоден.

Там и об уходе друзей, и об их предательстве, и о боли от того, что остаешься в одиночестве, и о том, как учишься быть один на один с миром, слушать его: «природа, прислонясь к моим плечам, объявит свои детские секреты». И о том, как возвращаются друзья, когда ты уже не чувствуешь тоски и одиночества.

Но экзистенциальное одиночество не проходит вместе с возвращением друзей. Оно всегда с нами, и его не устранить, даже если все люди вокруг и весь мир будут дружелюбны к нам. Такому особенному одиночеству и посвящена эта часть.

Глава 1

Одиночество и изоляция

«Вы никогда не поймете, что я испытала!» – молодая девушка, которая подверглась травле в интернете и не раз столкнулась с равнодушием знакомых и друзей («Да чего ты переживаешь из-за ерунды!»), уже не верила, что кто-то отнесется к ее ситуации серьезно. К сожалению, такое действительно часто бывает. «А если я тебе скажу, что сталкивался с травлей как в школе, так и впоследствии в интернете и поэтому хорошо могу тебя понять, поверишь?» – девушка удивленно поднимает глаза, и я вижу в ее взгляде надежду и удивление: «Вы оказались в такой страшной изоляции, когда кажется, что весь мир против тебя, и не сошли с ума?» Не сошел. Но пришлось выучить много уроков, чтобы научиться выдерживать это состояние.

Сердцевина одиночества

Многие люди удивляются, когда слышат, что одиночество не эмоция. Это особое состояние психики, в котором мы переживаем много разных чувств. Ведь когда человек говорит «Я чувствую одиночество», не очень понятно, что он имеет в виду. Он скучает по какому-то конкретному человеку или не смог на шумной вечеринке найти себе компанию и ему от этого горько и грустно? Или двое людей, работая вместе, боятся сблизиться, а по вечерам скучают друг по другу? Или человеку невероятно скучно одному, и он заводит случайные, неинтересные ему знакомства и скучает уже рядом с этими людьми? Или ощущает свою изоляцию от людей – ощущает, что никогда не сможет найти кого-то, с кем можно будет поделиться чем-то важным? Что общего во всех этих ситуациях, что объединяет их в одно состояние одиночества? Главное здесь – у людей не состоялась встреча, не физическая, а психологическая. Они не смогли поговорить друг с другом и ощутить, что хоть в чем-то понимают и разделяют переживания друг друга.

Одиночество в экзистенциальном понимании – это состояние изоляции, отрезанности человека от самого себя (и тогда мы говорим о внутриличностном одиночестве), от других людей (межличностное) и от мира в целом (экзистенциальное).

Изоляция подразумевает невозможность отношений, то есть обмена энергией с другими людьми (в виде эмоций, идей, прикосновений). Мы как бы отгорожены от всех, заперты в одиночных камерах собственных жизней.

В отличие от уединения, одиночество ощущается как вынужденная невозможность отношений с другим. Это, разумеется, вызывает много эмоций – и грусть, и отчаяние, и тоску, и страх, и зависть к тем, кому сейчас хорошо с другими, и ревность. Поэтому одиночество – не какая-то одна эмоция, это целый спектр, и, когда мы говорим «Я чувствую одиночество», это значит «у меня много чувств, вызванных невозможностью общаться с людьми, по которым скучаю» или же «не могу найти людей, с которыми буду ощущать себя увиденным и услышанным».

Второй важный момент: в состоянии одиночества очень часто есть центральное чувство, вокруг которого наслаиваются все остальные эмоции. То есть, оказавшись отрезанными от других людей, мы можем столкнуться именно с этим центральным переживанием, для многих людей делающим одиночество невыносимым. Вспомните свои переживания, связанные с одиночеством, которое вы переносили тяжело, и, не читая текста, который будет дальше, попробуйте определить, что это за главное чувство. Определили? Ответ, который предполагаю я, – тоска. Как она ощущается? Это тяжелое давящее ощущение в области солнечного сплетения, острое или ноющее. Оно затрудняет дыхание, делая его поверхностным и медленным. Если сконцентрироваться на нем, то можно обнаружить, что иногда из груди словно сам собой вырывается глубокий вздох.

Когда мы испытываем такое переживание? Мы тоскуем по каким-то людям, животным, местам, которые далеко от нас или потеряны навсегда. Тоскующий похож на скучающего по кому-то, но, когда мы скучаем по человеку, есть надежда с ним увидеться или же душевная рана уже затянулась. А тоска – как незаживающая рана на месте чего-то очень важного, вырванного из нашей души. То есть для этого переживания необходимо, чтобы то, что мы потеряли, имело для нас большую ценность. Впрочем, можно тосковать и по тому, чего в реальности у нас никогда не было, но что мы представляем в своих фантазиях и мечтах. Например, по островам Тихого океана, которые у нас ассоциируются с желанной безмятежностью и беззаботностью. Можно тосковать так же и по любви, которой у нас не было, – мы ощущаем, что она должна быть в нашей жизни, но, увы, только ноющая пустота в груди там, где должно быть тепло от участия и нежности.

О чем тоскует человек, испытывающий сильное одиночество? Он тоскует по общению с людьми, но не любому, а тому, которое его питает, дает силы, восполняет все имеющиеся потребности. Это может быть тоска по изначальному психологическому слиянию младенца с мамой (кроме нее, ему никто и не нужен). Для него мама – весь его мир, она дает ему абсолютно всё, в чем он нуждается. Это ее тихий, нежный голос, который напевает или шепчет что-то успокаивающее, ее прикосновения, запах, ее глаза и улыбка, ее молоко – все, что обеспечивает младенцу безопасность, защиту от непонятного внешнего мира.

Когда ребенок чувствует себя в безопасности, он обретает храбрость, необходимую для того, чтобы следовать второму своему стремлению, противоположному: исследовать окружающий мир. Тылы прикрыты, мама всегда рядом (а в более старшем возрасте и папа и другие близкие родственники), может подстраховать и защитить. В нас буквально впечатана эта сохранившаяся с младенчества тяга к такому блаженному состоянию: «Ты здесь, мама, и ты – мой щит от угроз этого мира, от его холодного космоса и мрака». Разумеется, во взрослом возрасте эта тяга уже не ощущается как стремление к маме – это именно тоска по любви и по той безопасности, которую мы обретаем рядом с близкими нам людьми в лучшие моменты нашей жизни, и эта тоска особенно остро ощущается, когда нас отвергли или мы долгое время находимся в изоляции.

Но не только тоска может быть «сердцевиной одиночества» (таковой она является чаще всего у людей, которые когда-то чувствовали себя в безопасности под защитой близких людей). Есть и другое центральное переживание. Представьте, что вы – ребенок, увлекшийся исследованием соседней комнаты и вдруг обнаруживший, что мама исчезла. И вы остались один. Вы кричите, зовете ее, но никто не отзывается, ваш крик просто отражается от стен эхом. И тут вас охватывает ужас, потому что сами позаботиться о себе вы еще не можете и об этом мире почти ничего не знаете. Единственное, что в вашей власти, снова и снова звать и кричать. И хорошо, если мама появится, – тогда вы постепенно успокоитесь в ее объятиях, и связь восстановится. А если нет, то по вашим ощущениям вам попросту грозит смерть…

У таких людей, брошенных (эмоционально или оставленных физически) в раннем детстве, «сердцем» одиночества может быть ужас (сильный страх, доходящий до оцепенения), а не тоска. И поведение тогда строится не вокруг тоски, а страха того, что близкие люди крайне ненадежны в плане привязанности к нам, могут взять и бросить (причем нам не будет понятно, из-за чего это произошло).

Что произойдет, если мама – не заботливая защитница, а холодная и строгая мать? Да, кормит-одевает, но всегда демонстрирует, что не слишком за вас беспокоится, не сильно вам рада или же просто очень занята своей жизнью, настолько, что вам приходится почти со всем справляться самим? Вы можете научиться со всем справляться сами, если такой кризис произойдет не в раннем возрасте. Таковы самостоятельные и подавляющие в себе нужду в других люди, потому что это очень больно – обнаруживать равнодушие там, где ожидаешь встретить любовь и принятие. Лучше уж совсем без отношений.

Или если мама постоянно сигнализирует: «Я холодна с тобой потому, что ты плохой, недостаточно хороший». Тогда вы можете научиться угождать, заслуживать одобрение мамы (тут мы снова имеем дело с ложным «я»). Я уже не говорю о том случае, когда близкий родственник страдает каким-либо психическим заболеванием и из-за непредсказуемости, перепадов его настроения невозможно угадать, каким он будет сегодня. Тогда у ребенка, кроме ужаса, может возникнуть даже ненависть – к нему или к себе. Скучать по этому человеку он, может, и не будет, но глубоко спрятанная тоска по близости и теплому, заботливому присутствию рядом все равно сохранится. Но спрятана она будет очень глубоко, потому что постоянно надеяться и раз за разом терять надежду невероятно тяжело.

Подобные состояния и то, как они влияют на способность выстраивать близкие отношения, подробно описывает теория привязанности Боулби. Эта тема настолько важна, что я рекомендую вам прочитать книги, которые о ней рассказывают (например, «Тайная опора: Привязанность в жизни ребенка» Л. В. Петрановской). А здесь я просто отмечу, что одиночество – это изоляция, отсутствие близости с другим человеком, когда обмен мыслями, чувствами и даже телесным теплом затруднен или вовсе отсутствует. Это состояние порождает такие переживания, как тоска или ужас, в зависимости от опыта отношений человека с близкими людьми (не только с мамой).

Уровни отношений

Раз изоляция – это невозможность отношений, то важно немного поговорить о самих отношениях, так как от их характера и глубины зависит то, как мы переживаем одиночество. В широком смысле отношения между людьми – это любое взаимодействие, в ходе которого совершается обмен чем-либо. Они могут быть функциональными, если то, что мне нужно от другого человека, это какая-то функция, которую он выполняет, в обмен на некое вознаграждение. Например, таковыми будут мои отношения с таксистом, продавцом-консультантом, строителем, редактором и многими другими людьми.

Суть функциональных отношений в том, что мы используем другого человека, чтобы получить от него то, что сами сделать не можем или не хотим, и при этом нас мало интересует эмоциональный мир этого человека. Или нас используют с той же целью. Прекрасно, если таксист или строитель окажутся хорошими и добрыми людьми, но важнее то, как они справляются со своими задачами. Иначе происходит смещение границ, и одни могут начать злоупотреблять тем, что они «хорошие люди» (в ущерб своей функциональной роли), а другие – испытывать сложности с тем, чтобы требовать от этих «хороших людей» выполнения их обязанностей. Все деловые отношения функциональны (это не значит, что они могут быть только функциональными, вполне возможно и доверие, и уважение, и благодарность, только они вторичны). Если в нашей жизни преобладают такие отношения, то переживание одиночества подсказывает: нам очень не хватает в жизни людей, которые интересовались бы нами как личностями, а не как носителями какой-то нужной им функции. Или мы почти ко всем относимся как к «полезным» людям, и только.

Отношения могут быть также субъективно-эмоциональными, когда главными становятся эмоции и чувства. В этом случае важнее не то, что мы делаем друг для друга (хотя это тоже имеет значение, разумеется), а то, что мы по отношению друг к другу чувствуем, насколько ценим друг друга.

Чем выше уровень автономности людей (о нем мы поговорим в следующих главах), тем больше возможностей для глубоких, искренних субъективно-эмоциональных отношений, так как в функциональном плане люди в них не зависят или мало зависят друг от друга («мне не нужны твои деньги или услуги»). Но в таких отношениях мы гораздо уязвимее, более подвержены эмоциональной боли. Если бы мы были самодостаточны, то никакой душевной боли не испытывали бы, так как самодостаточность подразумевает, что отношения как взаимообмен переживаниями или услугами нам вообще не нужны. А нам и до автономности-то дорасти было бы неплохо.

Мы – существа, которые, только родившись, тут же вступают в отношения и не могут остановиться до самой смерти. Отношения нас травмируют, но они же нас исцеляют. Мы буквально сотканы из отношений с огромным количеством людей из нашего прошлого и настоящего. Именно поэтому изоляция может переживаться нами крайне болезненно – все равно что перекрыть нам воздух.

Глубина этих отношений разная. Чем они поверхностнее, тем безопаснее, но при этом мы больше испытываем одиночество. Чем отношения глубже, тем более мы уязвимы, но и открыты для близости и совместности переживаний.

Весьма удачно описал разные уровни глубины отношений людей Джеймс Бьюдженталь[26], которые я подробнее здесь разберу.

Формальные отношения. Самый поверхностный и безопасный уровень, который мы используем при знакомстве, когда хотим произвести впечатление на человека или же нам от него просто нужна какая-то реакция. Встречаются два человека и общаются под двумя масками, социальными образами. Ключевым признаком формального уровня общения для меня является то, что я стремлюсь полностью контролировать себя, чтобы не дай бог не сболтнуть лишнего или не оказаться в глупой ситуации. Многим знакома неловкость, возникающая в компаниях малознакомых людей. Например, пассажиры в купе поезда могут на протяжении всего пути не перекинуться друг с другом и десятью словами. На самом деле они реагируют друг на друга, но не вступают в прямой контакт – либо потому, что нет желания общаться с незнакомцами, либо из-за стеснения, хотя даже мимолетное знакомство без дальнейшего общения («Здравствуйте, меня зовут Лена…») может помочь чуть расслабиться в компании друг друга.

Поддержание контакта. Это тоже довольно сдержанные отношения, и они возникают с людьми, которых мы более-менее знаем. Неудобно пройти мимо знакомого и не поздороваться. В этом случае мы меньше думаем о своем имидже, чем при общении на формальном уровне, но отношения так же обезличены. Общение поддерживается ритуальными фразами и вопросами («как дела?», «ну и жара», «все нормально» и т. п.), привычными темами, которые обсуждаются, например, коллегами на работе. На этом уровне мы общаемся с людьми, с которыми нам надо поддерживать отношения, но без сближения. Такое общение обозначает значимость или просто обозначение присутствия одного собеседника для другого, пусть даже чисто символически. На большее уровень поддержания контакта и не рассчитан.

Стандартные отношения. Это привычное, устоявшееся общение. Стандартное общение – баланс между заботой о собственном имидже, выражением своих эмоций и чувств и пониманием другого человека. Максимально возможная глубина для функциональных отношений. Именно на этом уровне мы общаемся с большинством родственников и друзей. Мы знаем, что от них ожидать, у нас общие шутки и темы для разговора. Это могут быть очень хорошие, поддерживающие нас отношения, в которых мы все же не рискуем раскрывать свои глубоко личные переживания или желания, так как опасаемся, что нас могут не понять.

Если кто-то из родственников или друзей вдруг начинает вести себя нестандартно, то их окружение, скорее всего, встревожится: «Он сегодня какой-то не такой». Например, такая ситуация: стандартной формой общения в семье является активное обсуждение жизни друг друга, обмен сплетнями, постоянные советы, что делать, и установка, что «никаких секретов друг от друга у нас быть не должно». И тут кто-то вдруг отказывается общаться по общим правилам, начинает говорить о личных границах, о том, что не хочет обсуждать свою жизнь и выслушивать непрошеные советы. Такое поведение вызывает у родственников тревогу или возмущение, так как нарушает сложившуюся практику отношений. При этом причину, по которой родственник вдруг перестал поддерживать привычный всем стиль общения, никто не сочтет уважительной, поскольку подлинной глубины в этом общении никогда не было, да и потребности в ней нет.

Стандартное общение не подразумевает, как и первые два вида отношений, подлинной глубины. Личные проблемы обсуждаются так же, как и прочие: привычно, между делом. Часто даются советы и высказывается сочувствие, которые давно набили оскомину: «да все нормально», «возьми себя в руки», «все, что ни делается, к лучшему», «утро вечера мудренее», «черная полоса сменяется белой» и т. д. Иногда этих слов достаточно, но, когда на душе по-настоящему тяжело, они будут раздражать, как все стандартное в нестандартных ситуациях.

Стандартный уровень отношений в чем-то парадоксален. С одной стороны, он позволяет чувствовать свою сопричастность другим людям, избегать ощущения одиночества, но, с другой стороны, переизбыток такого общения приводит к ощущению «одиночества в толпе», к тоске по чему-то более глубокому и интимному. Однако, чтобы добраться до интимности, нужно пройти через кризис.

Кризисный уровень отношений. В нашем случае кризис – это любые перемены, причем не важно, положительные или отрицательные. Это относительно кратковременный период общения, после которого изменяется наше восприятие друг друга и наши отношения. Перемены могут быть большими или не очень, но они будут. В этом есть опасность, поскольку отношения могут как откатиться на поверхностные уровни, так и стать глубже. А глубже – значит меньше ролевых масок, больше откровенности.

Самый яркий пример – признание в любви, когда нет никакой уверенности во взаимных чувствах. Признающийся максимально уязвим и открыт, он нуждается в другом и в его реакции (немедленно или позже – не важно). После этого признания перемены в отношениях людей неизбежны: нельзя сделать вид, что ничего не произошло (вернее, можно, но это точно разрушит отношения).

Или, напротив, произошел серьезный конфликт, когда один из близких людей причинил душевную боль другому (совершил поступок, который разрушил доверие). Здесь тоже привычные, устоявшиеся способы общения могут перестать работать, нужно искать новые слова и перестраивать контакт, если его хочется сохранить. Просто извиниться и забыть не получится. Причиненная боль усугубляет ситуацию.

Любой откровенный разговор, когда снимаются маски и речь идет о том, о чем ранее прямо не говорили или что вообще избегали упоминать, это кризис в привычных отношениях. Невысказанные чувства (от любви до обиды и злости), утаиваемые желания, «постыдные» переживания (вроде страха и неуверенности у мужчин, которые они боятся проявить перед женщинами) – все это вносит напряжение в отношения. С этим вполне можно жить, я не утверждаю, что все вопросы всегда нужно прояснять. Но, если невысказанное давит, если жизнь от этого становится более тусклой, витальность снижается, это может быть сигналом к тому, что надо поговорить.

Сложность ситуации в том, что положительный результат не гарантирован. Например, женщина может поделиться своими сексуальными фантазиями или желаниями с мужчиной, но как он отреагирует? Одобрит, смутится, испытает отвращение или разочарование? Разговор может быть любым, необязательно о сексе. Ясность – то, к чему мы стремимся, но она может разрушить отношения и причинить много боли.

Кризис в отношениях – это не скандалы и ссоры, они могут быть частью стандартного общения, если случаются регулярно и не ведут к каким-то глубинным изменениям в отношениях. В ссорах люди хотят причинить другому боль, часто из мести за прошлые обиды, это может быть привычный бег по кругу. Если же мы говорим о доброжелательном общении на кризисном уровне, то могут быть сказаны какие-то слова, которые причиняют другому боль против нашего желания (например, если вы в чем-то ему отказываете или расходитесь с ним во взглядах на что-то очень важное). Но из-за того, что вы не хотите причинить другому боль, вы можете избегать этой ситуации. К сожалению, иногда и я так делаю. Бывает очень сложно довериться другому человеку и рассказать ему о том, о чем раньше не говорил (о факте биографии, желаниях, переживаниях), боясь причинить ему боль – или опасаясь, что в этот момент уязвимости он ранит своей реакцией уже меня. И я благодарен близким людям, которые были так же честны со мной, но при этом старались относиться ко мне бережно, сознавая, что мне может быть тяжело. Бережное отношение к переживаниям другого человека, понимание того, что ему может быть больно, и при этом отказ от размена искренности на «обезболивание» в виде лжи – признак хорошего разговора в кризисной ситуации. В нем важно отличать «я намеренно причиняю тебе боль» и «мне больно от твоих слов, но я знаю, что ты не хочешь, чтобы я страдал».

Разумеется, такой шаг к искренности в отношениях, этот «прыжок веры» (когда говоришь то, что считаешь важным, без гарантий, что все будет хорошо) происходит после достаточно длительного процесса сближения в процессе отношений, в котором мы постепенно, шаг за шагом, встречаясь со смущением и неловкостью, преодолевая риск, узнаем друг друга. Рискуя узнать что-то, что нам не понравится, или оказаться бестактными, «лезть не в свое дело» и т. п., задавая вопросы. Делать этот шаг без предварительной подготовки очень опасно, поспешная откровенность может напугать другого человека, если в отношениях недостаточно доверия. То, что мы испытываем небольшое смущение перед собственной и чужой открытостью и откровенностью, как раз оберегает нас от поспешности.

Когда отношения испытывают кризис, вызывая собеседника на разговор, мы можем потерпеть неудачу в попытке поделиться с ним своими переживаниями и мыслями и оказаться в эмоциональной изоляции или же установить на какое-то время подлинно интимные отношения, в которых тоскливое одиночество на время исчезает. В момент кризиса мы вообще не думаем о том, как сохранить наши маски и ложное «я», мы можем выразить те чувства, которые долгое время скрывали и о которых наши собеседники и не подозревали, – от любви до ненависти.

Кризисный уровень отношений – необязательно катастрофа и боль. Но в любом случае мы испытываем неловкость, стыд, страх, волнение, смущение, когда говорим о вещах, по-настоящему важных для нас. А если не испытываем, значит, еще не покинули безопасную территорию. Это уровень самой большой свободы в отношениях (потому что можно быть откровенными) и в то же время потенциально уровень самой сильной боли. Риск велик, и выигрыш тоже.

Интимный уровень отношений. Это отношения, в которых обоими партнерами ощущается возможность максимальной открытости, откровенности и эмоциональности. Интимность переживается как возбуждение, вызванное сочетанием открытости, нежности и безопасности, потому что на кризисном уровне общения мы уже смогли убедиться, что партнер не ужалит критикой или обидными словами, он способен внимательно слушать и отзываться эмоционально и открыто. На какое-то время исчезает стыд, потому что нечего прятать, но интимность – не синоним бесстыдства: каждый раз, когда мы начинаем говорить о чем-то новом, о том, что раньше не обсуждали, смущение и неловкость могут возвращаться на какое-то время. Эти переживания, как я уже упоминал, помогают нам быть осторожнее и внимательнее, управляя скоростью увеличения откровенности и ее степенью.

Иногда интимность выражается в том, что мы можем вместе молчать. Не искать мучительно и тревожно темы для разговора, не испытывать отчужденность, если молчим. Просто чувствовать присутствие близкого человека – и этого достаточно. Это очень сложно дается людям, которые уверены, что хорошее отношение к ним напрямую зависит от того, что они делают для других (то есть себя они ощущают функцией). Такие люди считают: «Если я сижу и молчу в своей комнате, то, наверное, мой партнер во мне разочарован, ждет, что я буду его развлекать, поэтому я должен быть интересным». Когда человек испытывает такую тревогу, интимность невозможна, так как она подразумевает, что каждый сам отвечает за свое эмоциональное состояние и способен о нем позаботиться, нет нужды постоянно «развлекать» другого.

Интимность может быть только взаимной. Невозможно общаться на интимном уровне, если один человек готов к этому, а второй нет. Этот второй закроется, испугается чужой откровенности. И трудно его за это винить: не всегда просто открыться навстречу, а иногда это невыполнимо.

Интимность невозможно поддерживать все время – слишком велика эмоциональная нагрузка. Но один раз достигнув ее с другим человеком и вернувшись на стандартный уровень общения, мы можем ее восстановить, но уже без кризиса (если только между нами не произошел какой-то серьезный и неразрешенный конфликт). Память о достигнутой когда-то близости иногда позволяет, даже встретившись через много лет, просто сказать «привет», как будто вы не расставались, и быстро возобновить ту близость, которая была, опираясь на ощущение сохранившейся связи.

Виды одиночества и изоляции

Традиционно выделяют три формы одиночества (они могут перетекать друг в друга или существовать одновременно). Первая, которую вспоминают чаще всего, – межличностное одиночество. Это когда у нас нет близких по духу людей, с которыми можно разделять интересы, чувства, жизненные истории. Даже если мы много общаемся с людьми, в душе может быть сильная тревога, что мы не сможем ни с кем сблизиться по-настоящему, что между нами и другими людьми – стена. Я испытывал подобное на вечеринках, когда все легко и непринужденно (как мне казалось) находили общий язык, а я эмоционально стоял чуть в стороне, и казалось, что все, кроме меня, знают какой-то секрет о том, как надо общаться.

Сильное межличностное одиночество испытывают люди в эмиграции, когда живут в стране, язык которой не знают. Получается почти настоящая немота и глухота. И даже осваивая язык, многие сталкиваются с тем, что разница культур не позволяет достичь взаимопонимания с окружающими настолько, чтобы возникло подлинное ощущение близости. Людям непонятны твои шутки, отсылки к каким-то воспоминаниям детства или юности, и сам ты часто не понимаешь, над чем смеются окружающие. Просто потому, что ты – из другой страны и культурной среды.

В то же время, как говорил выдающийся психолог-исследователь Михай Чиксентмихайи, «если рассматривать возможность побыть наедине с собой как шанс сделать то, чему общество других людей только мешает, человек будет наслаждаться одиночеством и сможет освоить новые навыки»[27]. Добровольно выбранное одиночество мы часто называем уединением, и оно бывает крайне желанным для отдыха от суеты и общения. Принципиальное отличие уединения от одиночества в том, что мы, когда хотим побыть одни, уверены, что всегда можем вернуться к общению с другими людьми и что они готовы нас дождаться. Хотя мы и тянемся к другим людям и нам необходимо общение, усталость от его переизбытка никто не отменял. Однако, если человек не в состоянии хорошо проводить время в одиночестве (читая, размышляя, прогуливаясь, медитируя, занимаясь домашними делами), уединение будет его пугать и переживаться им как состояние изоляции.

Если нам плохо с самими собой, то это уже второй вид одиночества – внутриличностный. Гениально охарактеризовал его Михаил Жванецкий: «Одиночество – это не тогда, когда вы ночью просыпаетесь от собственного завывания, хотя это тоже одиночество. Одиночество – это не тогда, когда вы возвращаетесь домой и все лежит, как было брошено год назад, хотя это тоже одиночество. Одиночество – это не телевизор, приемник и чайник, включенные одновременно для ощущения жизни и чьих-то голосов, хотя это тоже одиночество. Это даже не раскладушка у знакомых, суп у друзей… Это поправимо, хотя и безнадежно. Настоящее одиночество, когда вы всю ночь говорите сами с собой – и вас не понимают».

В экзистенциальной философии и психотерапии такое состояние иногда называют самоотчуждением. При самоотчуждении человек фактически становится чужим самому себе, потому что не понимает собственных желаний («не знаю, чего хочу») и плохо ориентируется в своих чувствах и эмоциях (все богатство эмоциональной жизни укладывается в «мне хорошо», «плохо» или «нормально»). Человек живет с самим собой как с незнакомцем, не зная, как устроена его личность, что он любит, а что нет, что причиняет ему дискомфорт, а что приятно. И тогда время, проведенное в одиночестве, – самое тоскливое, скучное и неприятное; не знаешь, чем заняться. Спасаешься, отвлекаясь на контакты с кем-то или еще на что-то, лишь бы заполнить время и внутреннюю пустоту. Иногда в этой растерянности люди начинают подглядывать за тем, как живут, к чему стремятся и какие выборы делают другие – и повторять за ними.

Один клиент сказал мне: «Я никогда не понимал, чего хочу, и для того, чтобы это выяснить, расспрашивал других о том, чего хотят они. Например, какой-нибудь шведский стол во время конференции. Я беру тарелку и внимательно смотрю, что накладывают себе другие. Чего берут больше, то беру и я. А потом уже, в процессе еды, определяюсь, нравится мне или не нравится, но и тогда на мое восприятие влияет, хвалят ли люди то или иное блюдо».

Другой вариант внутриличностного одиночества – когда мы настроены враждебно к себе и не желаем понимать себя, вникать в свои мотивы и стремимся наклеить на себя какой-то негативный ярлык («лентяй», «тупица», «эгоист»). Внутренний диалог не складывается, потому что в нем участвуют две противоборствующие части нашей личности: страдающая, переживающая, и критикующая, нападающая. Поддержать себя становится невозможным.

По тому, что делает человек в одиночестве, когда у него нет внешних стимулов, отвлекающих его и определяющих его выбор, мы можем судить о его способности быть в контакте с самим собой и осваивать собственную жизнь. Будет ли человек растерянно взирать на события своей жизни, сваленные в непонятную кучу, будет ли он враждебен самому себе, ругая себя за реальные или мнимые недостатки или ошибки, или же с интересом будет их раскладывать и перебирать, превращая в опыт?

Если человек отчужден, изолирован от собственных желаний, то он оказывается в состоянии хаоса и сразу же начинает искать какие-то внешние стимулы, которые позволили бы себя занять. То есть, образно говоря, бросается на поиски внешнего собеседника (за неимением внутреннего). Чаще всего он тратит время на скроллинг социальных сетей и новостей в интернете, бессмысленный просмотр телевизора или сериалов и прочие виды пассивного досуга, которые часто способствуют вялости и апатии. Сам по себе пассивный досуг – не зло, он бывает важен, когда мы полностью истощены и у нас нет сил для того, чтобы хоть минимально заниматься тем, что мы любим. Тогда нам очень важны уединение и этот пассивный досуг. Да и в более ресурсном состоянии скроллинг соцсетей и просмотр сериалов вовсе не являются чем-то предосудительным. Но если пассивный досуг – верный спутник любого уединения человека, то речь идет точно не об истощении и восстановлении сил, а об отрезанности от своего «я», то есть о внутриличностном одиночестве. Оно возникает и тогда, когда мы сами себя отвергаем: ненавидим, презираем, бесконечно собой недовольны и не можем внутри себя найти поддерживающие и сопереживающие голоса. Иными словами, когда мы лишены самосострадания, а значит, не в состоянии разделить с собой свою же боль.

Экзистенциальное одиночество – третий вид этого состояния. Оно спрятано глубже первых двух, но влияет на них, так как является фундаментом. Это ощущение, что ты чужой в этом мире. Жизнь не имеет какого-то предопределенного смысла, все люди рано или поздно умрут, включая нас, Земля не вечна, и никто в этой Вселенной не сможет до конца понять нас. А возможно, и не захочет.

Одно из моих любимых занятий на досуге (которому я предаюсь, к сожалению, довольно редко) – разглядывание фотографий космоса. Вселенная меня потрясает как своей красотой, так и невообразимыми расстояниями и пустотой, в которой нет сознания, нет другого разумного существа, с которым можно было бы поговорить. Бесконечная молчащая чернота, иногда озаряемая вспышками сверхновых. По крайней мере таким мне, атеисту и человеку, далекому от эзотерики, видится тот космос, который окружает нашу планету. И для меня очень хорошо передает ощущение экзистенциального одиночества слоган к фильму «Чужой»: «В космосе никто не услышит твой крик». В нем есть и беспредельная пустота космоса, и крик младенца, на который не отзывается мать.

Одни из случаев, когда я соприкасался с ужасом и тоской экзистенциального одиночества, это ночные грозы в лесу, которые я пережидал в палатке во время экспедиций, походов или просто отдыха на море, но в диких местах, где нет или почти нет людей. Снаружи палатки – полный мрак, тучи закрывают и звезды, и луну. Барабанит дождь, тонкие стенки палатки трясутся от порывов ветра, и они – единственное, что защищает от стихии. Вот происходит яркая вспышка, и вскоре грохочет оглушительный гром. Такой, какой бывает только на открытом пространстве, на природе, а не в жилой местности и который не так слышен в доме или квартире, где ты защищен толстыми стенами. Во всем этом легко услышать ворчание могущественного, непостижимого, невероятно огромного существа, которое или враждебно, или, скорее, просто равнодушно ко мне. Если убьет, то не со зла, а походя, как мошку, – даже не заметит. Я в своей палаточке среди мрака и разбушевавшейся стихии просто былинка. Никто и ничто. И знаете, бывает страшно. Рука так и тянется к спящей рядом жене – ощутить ее тепло, дыхание, пульс жизни, чтобы прервать этот ужас, возникающий, когда ты один на один с грандиозными силами природы.

А еще иногда экзистенциальное одиночество остро переживается во время бессонной ночи, когда я долго ворочаюсь, лежу в полудреме, на границе сна и яви и в голову лезут мысли о разных проблемах. Ночь и бессонница раздувают их, они кажутся большими и неразрешимыми, а я – маленьким, слабым и одиноким. Поэтому, кстати, у меня есть правило: никакие решения или выводы, сделанные ночью (как правило, экстремальные), нельзя реализовывать, не обдумав их днем, когда состояние не столь угнетенное. Утром все становится проще, потому что в жизнь входят другие люди, да и солнце отгоняет тени, которые снова прячутся где-то на задворках сознания (но не исчезают никогда).

Экзистенциальное одиночество во всей своей полноте разворачивается в нашей жизни по мере взросления, и именно столкновение с ним может так пугать, что эмоциональное взросление человеком затягивается или останавливается. Что же такое ужасное или тоскливое нас там ждет?

С самого рождения мы живем в мире, в котором «над нами» всегда есть кто-то, кто все знает лучше нас. Лучше понимает эту жизнь и ее правила. Может оценивать нас: чего мы достигли, насколько заслуженно получили что-то (идея справедливости одна из центральных в нашем мире). На первых порах это создает ощущение безопасности: кто-то точно знает, что и как делать. Нам достаточно лишь слушать этих людей, и они по достоинству оценят наши действия или нас как таковых. Мы растем, слушаем этих людей, по мере взросления начинаем спорить с ними и, отталкиваясь от их мнений и взглядов, пытаемся сформулировать свои. Но всегда есть кто-то другой, кто на шаг впереди (взрослее, «экспертнее», статуснее) и может сказать с высоты своего положения: «Да, ты по праву находишься там, где ты сейчас». Или наоборот: «Нет, ты не заслужил» – и тогда человека преследует вечный синдром самозванца. У многих людей на всю жизнь сохраняется ощущение, что есть кто-то, кто знает правильный жизненный путь, кто продвинулся по нему дальше нас, и поэтому может судить о нашем прогрессе. Для верующих эта конечная инстанция, перед которой они держат ответ, – Бог.

А я, вглядываясь в эту черноту Вселенной с ее россыпью галактик, туманностей и звезд, в какой-то момент вдруг ощутил: вот и все, пропало у меня ощущение этого «некто», кто на шаг впереди и перед кем нужно держать ответ, чтобы получить его вердикт. Безусловно, есть люди, которые знают и умеют намного больше меня. Они могут что-то подсказать мне в той области знаний, в которой преуспели. Но я не обязан предъявлять им себя как личность в целом: «Вот я перед тобой, и скажи, тварь я дрожащая или право имею быть там, где я сейчас?»

Никого там, над нами, нет. Ты оказался в этой точке пространства и времени, на этом витке жизни не потому, что правильно вел себя (или, наоборот, сбился с пути). Ты просто что-то делаешь, как можешь, барахтаешься в этой непонятной жизни, принимаешь решения, которые в сочетании с чужими решениями или слепыми веяниями судьбы выносят тебя на какие-то незнакомые берега. Нет верховного судьи с весами, измеряющего грехи твои или достижения. Вселенная не раздает наград и не наказывает. Люди могут думать обо мне что угодно, но никто не может быть тем судьей, какими когда-то в детстве были родители. Ты вырос. Родителей над тобой нет (рядом – могут быть). Никто не подскажет, правильные ты принимаешь решения или нет. И понятие «заслужил – не заслужил» размывается. И нет ни у кого большего права на то место в жизни, которое ты занимаешь. Ты просто здесь – и все.

С одной стороны, это ощущение («надо мной никого нет») пугает и вызывает острое чувство одиночества. Нет проторенных путей, единственный компас – твоя совесть (а она нередко указывает совсем не туда, куда идет большинство, и следовать ей бывает страшно). Вдобавок приходится разбираться с тем, устраивают ли тебя плоды твоих действий, результаты. С другой стороны, появляется свобода. Кто угодно может считать, что я веду себя неправильно и не заслужил того, что имею, но это не вердикт судьи, которому я верю безоговорочно.

Обретение внутреннего компаса, опоры на собственную совесть, будет происходить существенно легче, если родители в свое время не препятствовали нашей самостоятельности и даже одобряли ее: «Можешь жить так, как хочешь».

Чтобы они могли это делать, необходимы минимум три условия:

● Умение родителей жить в соответствии с собственными ценностями, а не с оглядкой на других.

● Готовность перестать контролировать повзрослевшего ребенка («придешь домой – позвони маме, скажи, что доехал»).

● Желание повзрослевшего ребенка, покидающего родной дом, жить самостоятельно.

Поскольку наш мир несовершенен, обычно какие-то из этих условий отсутствуют и вступление детей в самостоятельную жизнь, психологическое и социальное отделение их от родительских семей («процесс сепарации»), часто происходит без одобрения старших и бывает очень сложным.

Ирвин Ялом как-то написал, что экзистенциальное одиночество – «пропасть между собой и другими, через которую нет мостов». Это очень важный аспект подобного одиночества. Никто и никогда не сможет полностью разделить с нами наш внутренний мир, всегда остается зона, куда не проникнуть даже самому близкому человеку, и описать ее трудно нам самим. Мы вообще не способны проникать в чужое сознание. Люди знают нас лишь настолько, насколько мы выражаем себя (осознанно или бессознательно), но не наш внутренний мир как таковой – там мы всегда одиноки. Поэтому наши возможности влиять на других людей, не прибегая к психологическому насилию, очень ограниченны. Стремясь поделиться нашими переживаниями с другими, мы все равно остаемся изолированными – два сознания не могут слиться в одно.

Философы в этом часто видят трагизм человеческого существования. Но есть и другая сторона. Если ни у кого нет доступа в наш внутренний мир, то мы в этой изоляции сами себе хозяева. Ни перед кем не отчитываемся и сами создаем законы. Сами «обставляем комнату» по своему усмотрению. И только реальная жизнь может подсказать, подходят нам эти правила или что-то хочется изменить.

Травля

Одиночество человека, причем во всех его аспектах – от внутриличностного до экзистенциального, очень ярко проявляется в экстремальных ситуациях. Одной из таких ситуаций, встречающихся в повседневной жизни, является травля (мне она хорошо знакома по личному опыту).

Мне было десять лет. Советский Союз разваливался, и мы переехали из Душанбе в Хабаровск. Первый же мой день в пятом классе новой школы (с довольно-таки символичным номером 13) обернулся цепочкой событий, сильно повлиявших на меня,

Я шел посередине коридора в новый класс, когда кто-то с силой пнул мой портфель. Обернувшись, я увидел двух ухмыляющихся коротышек. Я прикрикнул на них, ухмылки тут же стерлись с их лиц, и они набросились на меня. Подбежала парочка их друзей, и, кажется, вчетвером они принялись меня мутузить. Били не сильно – это была, скорее, акция устрашения. Я не понимал, что происходит, и отбивался, как мог (опыта драк у меня практически не было). Проходившие мимо школьники жались к стенам, делали вид, что ничего не замечают, или с какими-то злорадными смешками пялились на драку. Позднее я узнал, что эти двое коротышек – своего рода главари школьной мафии и так они встречали почти всех пацанов-новичков, в буквально смысле вбивая в них правила: бойся нас, не ходи посередине коридора, когда по нему идем мы.

Помятый и униженный, я зашел в класс. Никто из учителей даже не пытался мне помочь. Мне хотелось после этого позора спрятаться, меня трясло, хотя я и изо всех сил демонстрировал, что ничего особенного не случилось (здравствуй, межличностное одиночество). Никто из новых одноклассников не реагировал на происходящее (хотя многие видели, что произошло в коридоре). «Ничего не замечай» – таким было правило этой школы, роднящее ее с концлагерем. К тому же это были всего лишь «пацанские разборки». Я понял, что поддержки не будет ни от кого. Кокон изоляции вокруг меня постепенно начал сворачиваться.

Однако это была только прелюдия. Основные события развернулись в шестом классе. Я учился хорошо, пытаясь таким образом компенсировать положение отверженного: на общем уровне, весьма среднем, это удавалось без особого труда. И я приглянулся однокласснице, которая входила в эту банду коротышек. Мне она не нравилась, я ее побаивался, как, впрочем, и многие другие: она была агрессивной, бесцеремонной, наглой. И вот однажды я нашел у себя на столе записку от нее: «Давай дружить!» Бесхитростное и трогательное в своей неловкости послание.

Я не знал, что ответить. Я не мог ей сказать «Ты мне не нравишься»: было страшно ранить ее этими словами и последствия могли быть плохими – ее вспышки ярости я наблюдал не раз, а за ней стояла целая банда. К тому же было совершенно непонятно, что значит дружить с ней. И когда она подошла ко мне на перемене, я промычал что-то неопределенное. А позже сделал то, чего стыжусь по сей день: показал ее записку соседу по парте, единственному приятелю в классе. Мы поулыбались, а потом этот приятель обо всем донес той девочке. И вскоре, как я подозреваю, об этой записке узнал весь класс.

Развернулась травля, которая длилась три года. Я сейчас понимаю боль и обиду этой одноклассницы: она доверилась мне и была опозорена. Но что я не принимаю и не готов принять, так это то, что месть одноклассницы растянулась на три года. К этой длительной мести присоединились другие девочки (мальчики же просто прятали глаза). Как они мстили? Весьма изощренно. Например, могли плюнуть в тетрадку. Дернуть за волосы и спрятаться среди хихикающих товарок. Украсть учебник или портфель. Громко (чтобы слышали все) издевательски обсуждать, как я выгляжу, говорю, хожу (сами знаете, как особенно тяжело это слушать в подростковом возрасте).

Прямой физической агрессии практически не было, только сама «пострадавшая» могла меня ударить и пару раз звала своих «мафиози». Иногда какая-то из девчонок вдруг оттаивала, начинала со мной разговаривать, а потом внезапно отталкивала, сказав что-нибудь вроде «О, правильно все говорят, ты тупой дебил!». И я, на какие-то минуты расслабившийся, вновь получал удар под дых.

Но самое жуткое было, когда все обступали меня на перемене так, что некуда было деться, и начинали оскорблять. Я пытался вырваться, но они заталкивали меня обратно в круг. Хорошо помню этот липкий ужас, заливавший меня с головы до ног, пылающее лицо, застрявший в горле крик.

Я был воспитан в парадигме, что девочек бить нельзя. И поэтому тот круг унижения был для меня жутким капканом. Ты позволяешь себя унижать – что ты за мужчина? Ударишь женщину – что ты за мужчина? Сорваться и начать их всех бить было бы полным, тотальным поражением, хуже, чем терпеть издевательства. Найти меткие унизительные слова в ответ? Я и сейчас пишу лучше, чем говорю, а тогда в любой перепалке проигрывал девчонкам с разгромным счетом. И если те «мафиози» удовлетворились парой драк (которые никогда не происходили один на один, что, кстати, было нарушением пацанского кодекса чести), то эта ненависть ко мне не остывала – она накатывала волнами. Когда той одноклассницы не было в школе (болела или прогуливала), это были хорошие, скучные дни.

Родителям я ничего не рассказывал – это же позор, что тебя травят девчонки! В искусстве скрывать свою боль я очень поднаторел. В восьмом классе меня уже травили меньше, время от времени. Пацаны не вмешивались: кто-то посмеивался, кто-то делал вид, что ничего не замечает. У меня все время были проблемы с зубами: я постоянно сжимал челюсти до скрипа, зубы истирались, и я был частым пациентом стоматолога. А летом 1994-го я съездил в первую археологическую экспедицию и увидел людей, которые ко мне хорошо или нейтрально относятся (в том числе школьники). И прямо заявил родителям, что хочу сменить школу. Родители как-то сразу согласились. В новой школе я три года просто оттаивал.

Впоследствии много лет, уже будучи вполне взрослым, в любом женском проявлении внимания ко мне я подозревал желание поиздеваться. Из-за искаженного старой болью восприятия я не верил, что девушка может относиться ко мне с интересом. Эмоционально застряв в той травле (а это признак травмы), я видел вместо искренней улыбки издевательскую ухмылку. И шарахался, пугался теплого к себе отношения. Требовалось немалое терпение (а я умею терпеть – часто в ущерб себе), чтобы постепенно сближаться с людьми. И еще сложнее было привязываться. Я сложно входил в новые коллективы: все время ожидал подвоха и из предосторожности старался держать дистанцию. Окончательно распутал я этот клубок, только когда занялся психологией и начал разбираться в себе.

Чувствительность к травле осталась. И неважно, во имя каких благих намерений она осуществляется, – я не приемлю ее ни в каком виде. Может быть, тот, кто организует травлю, имеет для этого основания, но это не оправдывает подобный метод сведения счетов. В моей истории противостоять травле сильно мешало чувство вины: ведь был же формальный повод – та злосчастная записка. Но чаще всего травля начинается не из-за каких-либо проступков, а в силу случайных факторов. Итог один: оглушающая отверженность, изоляция, тотальное одиночество, а изоляция межличностная часто превращается во внутриличностную, когда начинаешь себя презирать, ненавидеть или просто перестаешь понимать.

На этом примере мы можем увидеть, что такое внутриличностное одиночество (когда стыдишься, что не можешь дать сдачи), межличностное (когда не к кому обратиться за защитой и поддержкой) и экзистенциальное (когда ощущаешь, что в этом мире ты предоставлен самому себе и нет никакой силы, которая будет тебя спасать в жизненных передрягах).

Ситуации, когда группа людей травит одного, были, есть и будут. В школе, в университетах, даже в коллективах, в которых работают вполне взрослые люди. И это опыт отчаянного, ужасающего одиночества, когда ты тянешься к людям, а тебя отвергают. Насмешки, издевательства, тычки, порванные тетради, физическая агрессия…

Травля – это не единичный выпад, ссора или игнорирование одним человеком другого. Это агрессивное и систематическое преследование человека группой лиц (или же преследование маленькой группы большой), причем оно может выражаться в тотальном игнорировании, ведь цель та же: причинить эмоциональную боль, «наказать». И разумеется, те, кто травит, находят для своих действий некое рациональное объяснение – почему и зачем они осуществляют постоянное, иногда растягивающееся на годы преследование человека, за что они его «наказывают».

Отчаявшийся человек бросается за помощью к тем, кто вроде бы не принимает участие в травле, но сталкивается с еще одним ледяным душем – они отводят глаза. Потом, спустя много лет, некоторые из тех, кто молчал и делал вид, что ничего такого не происходит, говорят о стыде, о том, как тяжело было идти против тех, кто травит, и о том, как жалко было тех, кого загоняли в угол. Я вспоминаю свою вспышку ненависти, когда, обратившись однажды за помощью, услышал от приятеля: «Да чё ты паришься, ничего такого нет, ты просто нервный какой-то!» Человек все видел, но раз за разом отворачивался и быстро выходил из класса или вдруг начинал заниматься какими-то очень важными делами. Сейчас я понимаю, что за этим стояли страх и стыд, и нередко они остаются надолго, если не навсегда – свидетели травли точно так же могут получить от нее свои эмоциональные «следы».

Однажды один клиент, низко опустив голову и охватив ее руками, рассказал, сгорая от стыда, о своем предательстве: когда его друга били целой толпой, он с трясущимися коленками стоял в углу. В какой-то момент он поймал взгляд друга и не может забыть этот взгляд до сих пор. После драки он подошел к избитому товарищу со словами «Да ладно, все нормально, подумаешь, подрались из-за ерунды…». И эти слова он себе простить тоже не может, хотя с момента происшествия прошло тридцать лет. В травле нет «нейтральных», она затрагивает и уродует всех. В том числе учителей, делающих вид, что все нормально. И детей, которые при этом получают новый опыт – предательство взрослых, то, что ни на кого нельзя положиться.

Одна из самых тяжелых форм буллинга – бойкот. Человек, которому объявили бойкот, нередко хочет, чтобы все поскорее закончилось и можно было опять общаться с людьми, которые его третируют. Рядом идет жизнь: одноклассники смеются, ругаются, мирятся, списывают. Улыбаются, дергают девчонок за косички, лупят друг друга рюкзаками. Но жертва окружена ледяной стеной: жизнь замерла, солнце не греет. И кажется, что это навсегда.

Чтобы дать почувствовать студентам, что такое межличностная и экзистенциальная изоляция, я не раз предлагал представить следующее: в один далеко не прекрасный день вы обнаруживаете, что вас никто не замечает. Произошло что-то странное: для окружающих вы просто не существуете. Вы прикасаетесь к людям, что-то им говорите, но вас не замечают, никак на вас не реагируют. Чтобы привлечь внимание, вы начинаете буянить, разбрасывать вещи, а люди просто поднимают их и кладут на место, не обращая на вас внимания. Вы их бьете, а они просто потирают ушибленные места и идут дальше. И так день за днем. Что вы испытываете? И неизменно кто-то из студентов говорил: «Самый настоящий ужас».

Но долго так существовать невозможно. Чтобы не сойти с ума, нужно придумать, как жить дальше. Кто-то превращается в затравленного зверя и годами огрызается, готовый противостоять всему свету. В том числе привыкает нападать первым: «сначала ударь, потом подай голос». Кто-то замыкается в себе, и достучаться до него, вызвать живые эмоции, уже практически невозможно. Те, кому не удается воздвигнуть стену вокруг себя, гибнут. По-настоящему, физически. Потому что страдание от того, что тебя отвергли, от травли, может быть сильнее страха смерти и физической боли.

Чем дольше длится травля (бойкот, оскорбления, причинение вреда человеку или его имуществу и т. п.), тем прочнее становится защита, и в какой-то момент весь мир превращается в арену противостояния человека и расширившейся до размеров всего человечества толпы. Уже давно тех, кто участвовал в травле, нет рядом, однако эмоциональная травма остается, и все общение с другими людьми строится на том, чтобы избежать повторения этой страшной боли, тесно переплетенной с унижением, стыдом, отчаянием и одиночеством.

Как это предотвратить? Травмированный травлей человек может решить, что, как только появляется угроза, нужно наносить удар первым. Любое действие со стороны другого человека необходимо проверять на враждебность. Психика начинает работать как взбесившийся антивирус, удаляющий любой файл, закачиваемый извне.

Вырабатываются две основные тактики поведения: оправдываться (защита) и обвинять (атака). Все время объяснять свои мысли, чувства, идеи и доказывать всем, что вас не так поняли, что вы не это имели в виду. Главное – отвести удар, не оказаться снова уязвимым! К «антивирусу» добавляется «переводчик», который по-своему трактует любые слова, адресованные к тому, кто защищается. «Мне непонятно, чего ты хочешь» этот переводчик растолкует как «ты дурак», «у меня другие планы», «вали отсюда».

Ответные защитные действия возникают рефлексивно, а негативная реакция окружающих на них воспринимается как нападение. И тогда человек оказывается в привычной стихии. Продолжается война, начатая много лет назад с теми самыми одноклассниками. Они лишь выросли и изменились внешне.

Подозрительность, недоверие – естественное состояние психики человека, в течение долгого времени чувствующего себя отверженным. «Оттаять» он может в том коллективе, который примет его, замкнутого и нелюдимого, невзирая на его провокации. Например, некоторые дети, усыновленные из детских домов, часто устраивают проверки родителям на их терпение и любовь – не сознательно, просто эти дети действуют так, как привыкли действовать в недоброжелательной среде, в которой росли. Они могут прятать еду, лгать, нарушать запреты, проявлять агрессию. Если родителям удается все время оказывать ребенку поддержку и заботу, со временем он может перестроиться. Правда, и им в таких ситуациях может понадобиться поддержка психологов или социальных работников, так как у любой способности выдерживать чужое давление есть предел.

То же самое, пусть не в столь жесткой форме, происходит и с другими людьми, из тяжелой атмосферы травли, отверженности и изоляции попавшими в более эмоциональную и теплую среду. Но есть одно очень важное условие для «оттаивания»: человек должен осознавать, что его состояние напряжения, постоянная готовность вступить в борьбу с реальными или воображаемыми насмешками не отражение объективной реальности, а реакция на эмоциональную травму.

Увы, некоторые привыкают вести бесконечную войну со всеми, разрушая любые дружеские и даже нейтральные отношения и с подозрением и страхом отвергая любое участие и помощь. Такая стратегия, странная на первый взгляд, на самом деле вполне логична для человека, подвергшегося травле. Тепло и участие, проявляемые окружающими, разрушают ту защиту, которую он выстроил в своей душе. Если дать слабину, подавленные эмоции и горе вырвутся наружу. А опыт подсказывает ему, что боль и слезы показывать нельзя, ведь они возбуждают тех, кто его травит. «Ты окажешься голым и беспомощным пред улюлюкающей толпой», – нашептывает ему «переводчик». Но, если удается совершить этот переход над пропастью, становится возможной новая жизнь, в которой, кроме войны, есть мир.

Последствие травли – серьезная эмоциональная травма, нередко достигающая размеров посттравматического стрессового расстройства. Она приводит к экзистенциальной изоляции, постоянному ощущению, что ты везде лишний, никому не нужен, брошен всеми на произвол судьбы.

В нашем обществе широко распространены четыре принципа, которые способствуют внутриличностной и межличностной изоляции людей (не только вследствие буллинга):

Не выносить сор из избы. Все, что происходит в коллективе, должно оставаться в нем. Молчи и терпи, иначе будешь изгнан! Главное – не ты, не твоя личность, психическое и физическое состояние, а репутация вашей группы в глазах окружающих.

Нет дыма без огня. Это классический виктимблейминг, часто способствующий тому, что человек превращается во врага самому себе. Если кого-то травят, значит, с ним что-то не так. Эта установка настолько укореняется в психике, что даже мне, когда я хочу поделиться своим опытом травли, приходится испытывать стыд (пусть не такой сильный, каким он был когда-то): «Не рассказывай, это позор! Если тебя травили, значит, ты какой-то дефектный, недостойный, и люди на это реагируют».

Практика применять насилие, стыдить и угрожать вполне нормальна в воспитании и общении. Правило тех, кто говорит «Меня били – и ничего, человеком вырос» и «Не будешь слушаться маму, отдам тебя дяде полицейскому». Бабушек, пугающих детей тем, что отдадут их в детдом, родителей, просящих учителей «быть построже», пап, выступающих в роли пугала («Вот расскажу папе»). Есть огромный перечень «воспитательных мер», больше подавляющих и унижающих ребенка, чем помогающих ему усвоить нормы поведения в обществе, таких как физическое наказание, длительное игнорирование, выражение презрения и стыжение. Точнее, это дети и усваивают как норму, поскольку насилие во взаимоотношениях людей, к сожалению, встречается часто. Это касается и взрослых, и, к сожалению, в первую очередь родственников.

Не верь, не бойся, не проси – правило, пришедшее из уголовного мира. Оно предписывает соблюдать максимальную эмоциональную дистанцию в общении с людьми и постоянно контролировать их намерения относительно нас. Здесь берет корни установка некоторых родителей, узнавших, что их ребенка травят: «пусть сам справляется». И печально, что дети это усваивают; «мама, не лезь» иногда звучит, даже когда ребенка постоянно подкарауливают и избивают. Изолированный от других человек, не желающий обращаться за помощью и защитой, – идеальный объект насилия.

Но есть одно правило-«антидот», противостоящее установкам, перечисленным выше.

Если человек сталкивается с насилием, которому противостоять не может, он должен идти к людям и просить о помощи. Нужно учиться искать «своих» и доверять им – в социальных службах, группах помощи в интернете, в групповой психотерапии (при эмоциональной травме, связанной с изоляцией, эффективна именно она). Ни в коем случае нельзя оставаться в изоляции – рано или поздно начнешь себя ненавидеть.

У этого правила мощная нейробиологическая основа. Нам всем известны две реакции человека на опасность или на стресс: «бей или беги». Однако, как отмечает видный специалист по психологическим травмам Бессел ван дер Колк, первичной реакцией являются вовсе не они. По его словам, «каждый раз, ощущая угрозу, мы инстинктивно обращаемся к первому уровню: социальному взаимодействию. Мы зовем на помощь, просим поддержки и утешения у окружающих»[28].

Именно обращение к другим – главная реакция человека, и подавление этой реакции является сильным ударом по способности человека помогать себе. Если люди от нас отворачиваются, если нет возможности найти поддержку, вот тогда включается второй, более примитивный уровень реагирования – «бей или беги», а потом, если не помогает ни защитная агрессия, ни бегство, нервная система впадает в ступор, оцепенение. Так что обращение к другим за помощью и защитой – не слабость, а основа человеческого поведения в условиях опасности.

Более того, многие психологические травмы люди получают не вследствие какого-либо тяжелого происшествия, а именно тогда, когда нет возможности обратиться за поддержкой и защитой. Не только в случае травли, о которой мы очень много говорили.

Например, жертвы изнасилований или сексуальных домогательств часто не в состоянии справиться с ужасным стрессом как раз потому, что им не к кому обратиться, или при попытках поделиться своей бедой с кем-то из близких они сталкивались с недоверием, отвержением, пренебрежением или желанием скрыть, замять дело.

Именно в этот момент и может произойти психологическое травмирование. То есть психика оказывается не в состоянии преодолеть тяжелые переживания, они «застревают» в человеке и сильнейшим образом влияют на его жизнь. А ведь, кроме травли и сексуального насилия, есть множество других ужасных ситуаций – коротких или длительных, которые наносят сильнейший вред психике, если человеку не к кому обратиться за поддержкой: домашнее насилие (родителей над детьми, между детьми, между супругами), незапланированная беременность и аборт, предательство близких (когда сильнейшим образом предано доверие), измена, тяжелая болезнь или смерть близких, внезапный разрыв отношений – перечислять можно бесконечно. Человеку просто нельзя оставаться один на один с потенциально травмирующими событиями. Помочь найти того, кто выслушает, поддержит, даст выплакаться, поддержит, защитит и не осудит, – важнейшая профилактика психологических травм.

«Наверное, одна из тех вещей, которыми горжусь, это то, что когда-то смогла пойти против всего класса, объявившего однокласснице бойкот с благословения классной руководительницы. Было голосование, и я нашла силы внятно произнести "нет". Бойкот не состоялся, один голос изменил многое», – рассказала одна женщина в ответ на мои воспоминания о травле. Подобные случаи сохраняют мою веру в человечество.

Дистанция

Можно заметить, что все ответы на вызов одиночества (от относительно простых ситуаций до описанной выше травли) связаны с определением психологической и физической дистанции в общении с другими людьми. Если изоляция вызывает слишком большой ужас и тоску, мы стремительно сокращаем эту дистанцию, стремимся к максимально близким отношениям с людьми и их попытки отдалиться от нас с тревогой воспринимаем как желание нас отвергнуть. Мы используем различные средства, чтобы сохранить с ними контакт: обвиняем (виноватые не уходят), угождаем, избегаем конфликтов и т. д.

Если же мы переживаем, что нас отталкивают, настолько болезненно, что боль перевешивает страх одиночества, то максимально увеличиваем дистанцию – лишь бы не допустить близких отношений. Для этого в зависимости от обстоятельств тоже используется разнообразный арсенал средств: высокомерие, бесчувственность, подозрительность и т. д. Эти средства похожи на то, что делают люди, сталкиваясь с угрозой утраты: пытаются удержать, контролировать, не допустить потери или же отстраниться, отказаться от отношений, свести их к функциональному взаимодействию (рабочие отношения, ни к чему не обязывающий секс и т. п.). Как это выглядит на практике, мы рассмотрим в следующих главах.

Важно, что и в случае со слиянием, и при отчуждении и стремлении быть самодостаточным дистанция фиксируется, и человек старается ее удерживать. Результат все равно неутешителен. Если мы пытаемся естественный процесс сближения или отдаления остановить, зафиксировать, то накапливается напряжение. Все равно как если бы двое людей долго стояли, обнявшись: жарко, течет пот, тело затекает, а все равно мысль о том, чтобы отпустить друг друга, вызывает ужас: «А вдруг она решит, что я ее разлюбил?», «А вдруг он поймет, что мне неприятно так стоять?». Это, кстати, не гипотетический пример; мне кажется, подобная ситуация знакома многим из вас.

В некоторых сложных ситуациях, возникающих в зависимых отношениях, любое физическое отстранение от партнера вызывает у отстраняющегося чувство вины и страх, что партнер решит, что его отвергают. Понятно, что отстранение все равно рано или поздно происходит, но отношения уже отравлены постоянными переживаниями.

В результате может возникнуть столь сильное отвращение из-за постоянного сближения, слишком тесного общения, вызванного страхом, что вас отвергнут, что вы расстаетесь с человеком, не желая больше с ним встречаться, и с содроганием вспоминаете эти отношения. А в случае, когда человек все время пытается быть самодостаточным, он периодически срывается и ищет близких отношений, потому что ему хочется поделиться своими мыслями и чувствами. Но эти отношения он так же быстро разрывает, как только возникает намек на нечто большее, чем просто секс или непринужденный разговор. Это такие «мерцающие люди»: появился, написал «Как дела?», может, даже встретился с вами, а потом – раз, и опять надолго пропал. Если вы такой «мерцающий человек», задайтесь вопросом, что с вами происходит после того, как вы, казалось бы, тепло и душевно пообщались с кем-то.

Света была таким «мерцающим» человеком. Все ее отношения с мужчинами развивались по одной схеме: сначала она испытывала интерес к мужчине, несколько раз с ним встречалась, а потом следовал разрыв. Чувства, интерес, желание встретиться пропадали. Света была бы рада эту схему изменить, но не получалось: «Отключается, и все». К ней пришло жутковатое понимание, что в ней есть нечто, чем она совершенно не управляет.

Спустя некоторое время чувства начинали возвращаться, она скучала по брошенному мужчине и писала ему в соцсети или мессенджере, как ни в чем не бывало: «Привет, как ты?» Кто-то обижался и блокировал ее, но были и те, кто был ей рад и расспрашивал, что случилось и куда она пропала. С некоторыми мужчинами такой цикл встреч-исчезновений повторялся несколько раз. (Похоже, это были мужчины, которые очень подходили под схему Светы: они не отвергали ее, когда она исчезала, думали, что что-то не так с ними, и новое ее появление вызывало у них облегчение. Но в конце концов даже они бросали безнадежные попытки завязать со Светой отношения.)

Наблюдая за собой, Света обнаружила, что именно заставляет ее оттолкнуть мужчину и «выключает» чувства. Это было ее желание поцеловать его (для нее это означало, что она хочет большей близости). На короткое время ее охватывала паника, затем она отдалялась от этого человека. Такую же панику она испытала в детстве, когда любимый отец отказался от нее, потому что у него не сложились отношения с ее матерью. Просто бросил в лицо: «Ты будешь копией этой сучки», отстранил ее и ушел навсегда. После этого Света год приходила в себя. С тех пор она бессознательно избегала «слишком опасной» близости из страха вновь почувствовать эту боль. И пришлось долго еще горевать и злиться на бросившего отца и учиться снова доверять мужчине. Но она смогла и нашла мужчину, которому действительно можно было довериться.

Когда мы в ладу со своим одиночеством, дистанция между нами и другими людьми то сокращается, то увеличивается. Иногда хочется побыть одному, и это нормально. Порой возникает потребность быть вместе с кем-то, делиться с ним чувствами, мыслями, проводить время, и это тоже нормально. Даже от любимых детей можно устать, ничего плохого в этом нет. Сложность состоит в том, что желание сближаться и отдаляться у людей происходит не одновременно, и, когда одному хочется тепла и внимания, другой может желать уединения. Приходится договариваться.

Есть еще один интересный феномен, связанный с изменением дистанции общения. Многим людям кажется, что чувства должны быть стабильными. То есть если вы когда-то были не разлей вода, а теперь видитесь редко, значит, что-то не так, нужно срочно восстанавливать отношения до прежнего уровня. Или если после недавнего разрыва отношений с любимым человеком не скучаете по нему, значит, не было никакой любви, все было фальшью, ошибкой, обманом (нередко при этом возникает чувство вины, так как чувствуешь обманщиком себя). Или если собственные дети вас раздражают, и вы их сейчас видеть не можете, значит, вы ужасный родитель.

А отношения такими и бывают. Чувства постоянно меняются, они не могут все время соответствовать максимальному уровню. Сближение сменяется отстранением и наоборот, в зависимости от различных внутренних и внешних процессов, сопровождающих отношения. Эта изменчивость нарушается лишь тогда, когда не позволяешь себе с кем-то сблизиться или отстраниться от него.

Дистанция между людьми бывает горизонтальной (при равных, партнерских отношениях) и вертикальной (при иерархических отношениях). Иерархия – обычное явление, вопрос только в том, между кем и как она выстраивается. В партнерских отношениях главный инструмент установления дистанции общения – диалог, в иерархических – фиксированные ролевые установки.

Уже упоминавшийся мною Александр Моховиков предложил еще один способ измерения отношений между людьми: по степени потребности друг в друге. Он говорил, что в такой потребности есть два аспекта: нужность и важность. Сравните: «ты нам нужен для этого мероприятия» и «ты нам важен для этого мероприятия».

Нужность – от слова «нужда», это ощущение, что вы без этого человека не сможете прожить или что-то сделать. Если расстанетесь, то все, жизнь рухнет. А еще это функциональное отношение: у тебя есть какие-то ресурсы (деньги, навыки или время), без которых я обойтись не смогу.

Важность же означает, что вы вполне можете прожить без этого человека (или справиться с чем-то), но он что-то для вас значит, занимает определенное место в вашей жизни. В одной семье муж, вернувшийся из длительной командировки, обнаружил, что жена за время его отсутствия сделала ремонт, причем частично своими руками, так как денег было не очень много. Но вместо того, чтобы обрадоваться, мужчина, по его словам, сначала впал в ступор, а потом почему-то разозлился. Он обвинил жену в излишних расходах, хотя она потратила только те деньги, которые они вместе отложили на ремонт. Более того, ремонт как таковой мужу понравился, как и то, что теперь ему не придется испытывать неудобства, связанные с жизнью в квартире, в которой идет ремонт. Ступор и последующая злость были вызваны испугом: жена взяла на себя его обязанности, которые для него символизировали, что он нужен семье. А теперь, когда она справилась без него, возник иррациональный страх: я ей не нужен! Муж не ощущал собственной важности для близких, ему всегда казалось, что можно быть таковым для других только тогда, когда ты им нужен и вдобавок незаменим. А тут получается, что его можно заменить, и тогда в душу закрадывается иррациональный страх, который можно сформулировать примерно так: «Зачем я им вообще? Скоро они разочаруются во мне».

В отношениях могут возникнуть две интересные конфигурации: «ты мне нужен, но не важен» (то есть я буду от тебя брать то, что мне нужно, но о тебе думать не буду) и «ты мне важен, но не нужен». Одна взрослая дочь сказала матери, зашедшей на кухню, чтобы помочь: «Мама, я без тебя справлюсь! Мне не нужна твоя помощь, мне просто нравится, что ты со мной». Мама здесь не нужна, но важна.

А вот «ты мне и нужен, и важен» плохо сочетаются у взрослых людей, так как если мы нуждаемся в человеке, то бывает трудно понять, чем вызваны наши чувства: страхом потери и ужасом перед одиночеством или же ценностью для нас этого человека как такового. Есть разница между заботой о другом человеке из страха, что он обидится или уйдет, и из любви и желания сделать для него что-то приятное или полезное. Внешнее проявление может быть похожим, но внутреннее содержание разное. Чем больше нужен нам человек, тем меньше дистанция между нами и шире возможности нашего контроля, а чем более он для нас важен, тем чаще мы сближаемся с ним и тем больше заботимся о нем. К сожалению, многие люди тесно связывают свою нужность с важностью: если я нужен (полезен), то и важен, а если не нужен, то и не важен.

Наше место в мире людей не фиксированное. Это танец. И именно замирание в какой-то точке приводит к резкому росту напряжения, которое на эмоциональном уровне ощущается как тревога, возникающая при взаимодействии с людьми.

Вызов одиночества

Мы поговорили о том, что такое одиночество и изоляция, о том, что тоска и страх могут лежать в основе этих состояний в зависимости от личного опыта человека. Коснулись того, каким катастрофическим может быть опыт изоляции, когда человека отвергают и травят, а также рассмотрели, как мы можем управлять нашим опытом одиночества, изменяя психологическую дистанцию общения. Пожалуй, теперь можно поговорить о том, что такое экзистенциальный вызов одиночества и что нам с ним делать.

Вызов одиночества таков: как бы мы ни стремились разделить с другими свой эмоциональный опыт, мы никогда не будем поняты и услышаны до конца и сами не сможем полностью ощутить, каково это, быть другими. Всегда будет зазор между нами, в который, помимо прочего, будет дуть холодный воздух отчуждения и отвержения. Сможем ли мы жить с этим зазором?

Ответов на этот вызов три. Два избегающих (когда мы не желаем осознавать изоляцию) и один принимающий, при котором мы тоже испытываем такие эмоции, как тоска и ужас, но при этом и стремление смягчить и облегчить эту неустранимую изоляцию.

Первый избегающий ответ – это отрицание «зазора», стремление восстановить психологическое слияние (с матерью или людьми, которые, как нам кажется, могут ее заменить), как в блаженном младенчестве, или же прекратить процесс психологического отделения от родителей или значимых для нас людей. Это поведение, которое называется зависимым.

Второй – попытка стать самодостаточным, не нуждающимся в других людях. Это, по сути, другая грань зависимого поведения – контрзависимость, когда человека пугает любая форма эмоциональной близости. Привыкнув ни в ком не нуждаться, не будешь испытывать ни ужаса, ни тоски.

Третий ответ – принимающий одиночество: сопричастность к своей и к чужим жизням, то есть эмоциональная вовлеченность, но с сохранением ощущения своей отдельности и способности контролировать психологическую дистанцию.

Глава 2

Остановленное взросление

Итак, первый избегающий ответ на вызов одиночества – сознательный или неосознаваемый отказ человека выходить из психологического слияния с родителями или другими авторитетными для него людьми, обеспечивающими его покой и безопасность, защищающими от внешних угроз и проблем, которые жизнь ставит перед ним. Отказ происходит в результате остановки процесса взросления, который невозможен без отделения себя от вышеупомянутых людей.

В этой главе мы подробно поговорим о слиянии: как оно устроено, как сепарационная тревога способствует остановке взросления. Дальше шаг за шагом мы рассмотрим, как человек может выйти из слияния через обнаружение или установление собственных границ в отношениях, развитие способности относиться к людям как к сложным существам (а не черно-белым персонажам из сказок), через способность принять и пережить отвержение и, наконец, через саморегуляцию.

Вы спросите: а зачем человеку разрывать слияние и учиться делать все то, о чем я только что написал? Дело в том, что в процессе психологического взросления мы учимся находить иные ответы на вызов одиночества, кроме поиска защитника. Наш жизненный выбор становится шире, мы обретаем больше свободы и гибкости, то есть ту самую способность регулировать дистанцию в отношениях с другими людьми.

Слияние

Наше психическое существование начинается со слияния: мы в буквальном смысле являемся единым организмом с матерью. С момента рождения начинается долгий и трудный процесс психологической сепарации, то есть отделения нашей личности от родителей, обретения способности жить самостоятельно, своим умом. Однако этот процесс сопровождается нарастанием экзистенциального одиночества, поэтому так велик соблазн остаться в слиянии или же попытаться вернуться к нему через зависимое поведение. Причем это желание могут испытывать не только дети, но и родители, которые не хотят со временем остаться одни в опустевшем гнезде. В крайних своих проявлениях слияние – это такой вид отношений, при котором люди перестают понимать, где их собственные потребности, а где чужие, или же принимают за свое то, что им внушается. Это слияние – растворение в другом. А со стороны родителей слияние – попытка психологически поглотить ребенка, максимально привязать его к себе. Это слияние-поглощение, когда люди пытаются игнорировать чужое «я» и общаться с другим человеком так, будто он – их копия.

Классическим примером являются семьи, в которых индивидуальность ребенка полностью задавлена. Например, пятнадцатилетнюю дочь гостей спрашивают, что она хочет есть, а она вопросительно смотрит на маму, и та за нее отвечает: «Она будет борщ». И подросток кивает головой. Иногда дети просто боятся перечить: различия во вкусах пугают маму или папу, приходится молчать и со всем соглашаться. А иногда действительно перестают понимать, что они любят, – им просто не дают прислушаться к себе, к своим ощущениям, или же родители клеймят их вкусы и желания как неправильные или даже постыдные. «На твоем месте мне было бы стыдно!» – говорила при мне в детском саду одна мама своей очаровательной крохе, которая сделала ужасную вещь: нарисовала то, что хотела, а не то, что велела воспитательница. Причем воспитательница отнеслась к этому снисходительно, а вот мама не могла пережить «позора».

Слияние подразумевает единство: все должны хотеть одного (чаще всего того же, что и главные члены семьи), а различия во взглядах, желаниях или вкусах пугают и могут приравниваться к предательству. Кстати, этим словом очень любят злоупотреблять в таких симбиотических семьях. С различиями борются, и со временем происходит характерная путаница в понятиях: «другой» приравнивается к «враждебный». То есть если молодой человек в подобной семье увлечется чем-то, что в ней не одобряют (например, «непрестижной» историей или филологией вместо «правильных» физики или программирования), то это воспринимается как предательство.

По сути, человеку предлагают сделку: ты либо «наш» и зависишь от нас, либо «не наш» и будешь отвергнут и брошен. Близкие отношения здесь возможны только через самоотречение, а не через уважение (при котором признается право людей быть разными и при этом равными). Для семей и любых сообществ, которые поощряют слияние, характерна риторика про «общее дело», «достойные цели», «единство в борьбе», и, как правило, от их членов требуют чем-то жертвовать (то есть что-то делать в ущерб себе) во имя общего блага, которое трудноопределяемо и часто совпадает с интересами тех, кто находится во главе (старшие члены семьи, директора, начальство и т. д.).

Марина, красивая молодая женщина тридцати лет, росла в «очень сплоченной, дружной семье, где все друг друга любили». За такой характеристикой нередко прячется что-то не столь радужное, но старательно игнорируемое в семье. У Марины это были конфликты между ее членами. В семье присутствовало полное табу на «недоброжелательность». Конфликты со старшей сестрой, совершенно обычные, какие бывают во всех семьях, поспешно обрывались словами «немедленно прекратите, вы же сестры, вы должны заботиться друг о друге!». Родители никогда не ссорились при детях; только по внезапно возникшему напряжению между папой и мамой дети узнавали, что что-то не так. Бабушка тоже была членом этой «сплоченной семьи» и учила внучек, как быть хорошими сестрами. В общем, конфликты и проявления злости исключались из общения.

В итоге сестра Марины взорвалась и стала яростной нонконформисткой, ненавидящей эту «гнилую ванильную атмосферу» в семье, и, едва окончив школу, со скандалом уехала в другой город, высказав родным все, что о них думает. Марине тоже досталось от сестры, и она целую неделю проплакала. Сама она старалась быть «хорошей девочкой», пыталась избегать острых углов, чтобы родственники были ею довольны. Так же она вела себя и вне семьи.

Однако с каждым годом это тяготило Марину все больше. Ведь для предотвращения потенциального конфликта (вероятность которого существует везде и всегда) требуются неимоверные усилия. Марина научилась сливаться с другими людьми, подстраиваться под них, расплачиваясь за это огромным физическим напряжением: зубы скрипели и портились, мышцы плеч были вечно сжаты и часто болели. Но на лице была неизменная улыбка.

Выходить из слияния она начала после разговора с продавцом в магазине бытовой техники. Марина выбирала стиральную машину и изо всех сил старалась быть предельно вежливой, доброжелательной и даже услужливой, пока удивленный продавец не сказал: «Простите, не надо помогать мне двигать эту стиральную машину, это я здесь для вас, а не вы для меня!»

Видимо, Марина уже давно неосознанно чувствовала, что с нею что-то не так, поэтому эти слова задели за живое. Она вдруг осознала то, чем позже поделилась со мной на первом сеансе психотерапии: «Знаете, вам может показаться странным то, что я скажу, но я обнаружила, что для меня нет чужих людей. Все люди – свои, как члены семьи, и я со всеми пытаюсь поддерживать такие отношения, будто они мои близкие родственники. И это невыносимо. Я не могу просто попросить продавца что-то сделать для меня, я обязательно должна проявить интерес к нему!»

Если слияние – привычный способ контактировать с людьми, то действительно теряется граница между «своими» и «чужими»: все «свои», и просто функциональные отношения, в которых общение задается ролями и главная цель – достижение какого-то результата, становятся невозможными. Едва выйдя за порог дома, Мария вступала с людьми в зависимые отношения, в которых самое важное – эмоциональный комфорт другого человека (а от этого зависело и самочувствие Марины). Так мы устроены: одни пытаются найти мостики к людям, чтобы сблизиться, другим приходится учиться обратному – отчуждаться и отделяться.

Слияние само по себе не патология, особенно в раннем возрасте. Преждевременная сепарация в стиле рекомендаций популярного когда-то Бенджамина Спока (например, не брать младенца на руки, когда он плачет, чтобы не привыкал), скорее, вредна. Если ужас, вызванный преждевременной сепарацией, слишком велик, то человек стремится избежать повторения кошмара: эмоционально цепляется за других людей, приспосабливается, угождает, стремится нравиться и очаровывать. Сам Спок в конце жизни начал сомневаться, что его идея с раннего возраста учить детей быть самостоятельными и независимыми так уж хороша. Взаимодействие людей, единение вокруг чего-то очень хорошего – удивительный опыт, обогащающий психику. Слияние становится проблемой тогда, когда его невозможно завершить (как невозможно разорвать единый организм на несколько частей).

В любовных отношениях мы в первую очередь ищем слияния тогда, когда у нас общие интересы или когда мы дарим друг другу то, чего каждому из нас сильно не хватает. В этом случае слияние двух людей гармонично. Если девушка росла в семье, в которой ей не хватало защиты, то она будет искать мужчину, рядом с которым почувствует себя в безопасности.

В проблему это превратится в тот момент, когда она захочет быть самостоятельной или отдалиться на время, а этого в негласном договоре не прописано. Помните у Чуковского: «Я злодея зарубил, // Я тебя освободил, // И теперь, душа-девица, // На тебе хочу жениться!» Причем Муху-Цокотуху никто о согласии не спрашивает. Комар, победивший экзистенциальный ужас Мухи – Паука, берет ее в жены. Это та цена, которую она платит за спасение и безопасность, и поэтому просто так от Комара не улизнешь.

У Чуковского об этом не сказано, но все сказки заканчиваются пиром, а что там дальше – молчок. Когда партнеры сближаются, потому что дают друг другу то, в чем каждый из них нуждается, попытка одного выйти из слияния при возникновении дискомфорта наталкивается на недовольство, злость, раздражение или удивление другого. Ведь отдаляющийся забирает с собой то, в чем нуждается другой. И если у отдалившегося недостаточно сил для того, чтобы жить самостоятельно, он сдается под давлением вины, стыда и страха и возвращается.

Сепарационная тревога

Итак, все начинается со слияния. Но со временем ребенок все больше стремится быть самостоятельным (особенно ярко это проявляется в три года и в подростковом возрасте). Однако наряду с желанием отделиться от родителей и самому принимать решения нарастает и сепарационная тревога – сильный страх потерять значимого человека, лежащий в основе слияния. «Если я отделюсь, ты откажешься от меня или мы все равно сможем поддерживать отношения? Ты исчезнешь из моей жизни или в ней останешься?»

Пример сепарационной тревоги, испытываемой в раннем возрасте, когда ребенок обнаруживает, что рядом нет никого из значимых для него людей. Я сам помню, как перепугался, когда мне, маленькому, показалось, что меня потеряли. Я оглядываюсь, а вокруг только чужие люди! Где мама, где папа?! Это и есть ужас изоляции, которым нередко злоупотребляют взрослые в общении с детьми.

Жена на днях рассказывала о том, как наблюдала в детском саду классическую сцену «я тебя сейчас брошу». Внучка сказала бабушке, что хочет подарить свою игрушку подружке. Бабушке это страшно не понравилось, она возмущенно говорила, что не для того она и родители девочки зарабатывают деньги, чтобы внучка раздаривала игрушки. Девочка испугалась, а разозленная бабушка стала торопить ее, чтобы та поскорее одевалась. И когда внучка из-за спешки и переживаний запуталась в вещах, бабушка заявила, что ей жарко, и вышла, игнорируя слова девочки «Бабушка, не уходи!». К перепуганной девочке подошла воспитательница, обняла ее и… с мягкой укоризной спросила: «Ну что ж ты бабушку обидела?»

Эта была хорошая воспитательница, любящая детей, но и она не понимала, что взваливает на маленькую девочку ответственность за поведение взрослой женщины. А девочка получила урок: чтобы тебя не бросали, нужно делать то, чего от тебя ожидают. Правда, как именно, непонятно, но это неважно. Конечно, единичное событие вряд ли может сильно повлиять на девочку, но если подобные ситуации будут повторяться, то они точно оставят свой след. И тогда ужас оказаться брошенной может стать сильнее собственных желаний и устремлений, ведь они, эти желания, такие неправильные и так сильно расстраивают взрослых.

Наверняка каждый из вас может припомнить множество подобных сцен и даже случаи своего участия в них – в разных ролях. Если дети растут в семьях, где их индивидуальность уважается и признается (пусть не до конца – я не знаю таких семей, включая собственную, в которых все детские особенности принимаются безоговорочно), то их стремление к познанию мира и самовыражению станет хорошей опорой для постепенной сепарации, и окружающий мир будет для них не настолько чужим и бездушным, каким он кажется в самом начале жизненного пути.

Никто не в состоянии дать ребенку столько любви, сколько дает мама в первые годы его жизни. Взрослея, мы теряем эту безусловную любовь, для которой не требуется причин (увы, она бывает даже не у всех детей). Но, если окружающие поддерживают наши проявления индивидуальности, мы находим новых близких людей, заводим новые отношения и собираем фрагменты многих отношений в пазл, подобный этой первой любви. Что-то рождается в общении с лучшей подругой или другом, что-то – в теплой компании коллег, что-то (но не все) можно продолжать получать от родственников или от любимого человека.

Чем больше у ребенка значимых и эмоционально близких ему людей, тем проще ему впоследствии этот пазл любви складывать. Наиболее важны мама и папа, которые каждый по-своему любят и принимают ребенка. Но и дедушки с бабушками тоже очень важны, а также братья, сестры и т. д. Вопрос в том, чувствует ли маленький человек, что его индивидуальность не осуждается, а поддерживается, равно как и его стремление познавать мир и постепенно отделяться от семьи.

Поддержка взрослыми познания ребенком мира и его самопознания играет ключевую роль в сепарации взрослеющего человека.

Ведь во время этого процесса формируется его внутренний мир, который позволяет ему получать удовольствие не только от общения с кем-то, но и от пребывания в одиночестве. И тогда одиночество не будет переживаться столь остро: можно любоваться закатом, с удовольствием смотреть фильмы, размышлять о чем-то важном и при этом не делиться впечатлениями с кем-то.

Создание такого разнопланового внутреннего мира иногда называют индивидуацией. Внутри нашей личности появляются «собеседники», отражающие различные грани нашего «я», и мы можем сами с собой (в роли этих «собеседников») обсуждать сложные проблемы или просто интересные темы и в целом получать удовольствие от этого диалога – даже если никто и никогда этих беззвучных мысленных бесед не услышит и не узнает об их содержании.

Иными словами, в процессе индивидуации мы учимся получать удовольствие от самих себя. И без этого процесса очень сложно отделяться от окружающих, стремиться к автономии и установлению личных границ. Ведь если я сам для себя не представляю ценности (и осознаю свою ценность только через общение с другими), мысли о сепарации будут вызывать только страх и тоску.

Поэтому, кстати, нет ничего плохого в том, что маленькие дети иногда испытывают скуку, когда никто из взрослых их не развлекает (не включает при этом телевизор или какой-нибудь мультфильм из интернета). Ребенок начинает учиться занимать сам себя. В этом его тоже можно поддержать: когда он прибегает со словами «Смотрите, что я придумал» – доброжелательно интересоваться результатами пребывания ребенка с самим собой.

А что происходит, если это постепенно усиливающееся стремление к независимости подавляется или блокируется запретами, попытками пристыдить или установками вроде «слушайся маму-папу, они лучше знают и вообще плохого не посоветуют»? А попытки протестовать высмеиваются или пресекаются наказаниями? Чаще всего человек старательно избегает повторения ужасного опыта отверженности, потому что в детстве ему не помогали его нормально пережить. Приходится делать страшный выбор, по эмоциональному накалу похожий на ситуацию из фантастических фильмов, когда герою приходится выбирать, оставаться защищенным на космической станции или за какой-то проступок быть выброшенным в межзвездное пространство, в холодный вакуум. Иными словами, соглашаться с родителями и останавливать себя или же выступить против них и быть осужденным и отвергнутым? Процесс сепарации останавливается, а сепарационная тревога достигает максимума. И нередко этот путь отделения от родителей приходится проходить во взрослом возрасте: отказываться от привычной семейной защиты, забирающей у тебя индивидуальность, и учиться жить самостоятельно. И первый шаг, который приходится делать на этом пути, – устанавливать психологические границы, которые в слиянии либо отсутствуют, либо размыты.

Границы отношений

Отделение от родителей, путь взросления часто начинается с открытия, что родители не могут заменить собой весь мир. «Одна из бесценных вещей, которую пациент познает в ходе психотерапии, это границы отношений. Он узнает, что может получить от других, но также – и это гораздо важнее – чего не может получить от других»[29]. Эти замечательные слова Ирвина Ялома мне постоянно приходят в голову, когда речь заходит об отношениях. И понять это мы можем не только в процессе психотерапии.

Мы с раннего детства постоянно упираемся в эти границы. Это неприятный, а для многих очень тяжелый опыт фрустрации, неудачи: счастье было так близко и вот его призрак исчез. Опыт неразделенной любви, разочарования в человеке и т. д. Этот опыт неизбежен, ни один человек не может заменить нам целый мир и удовлетворить все наши потребности.

А что, собственно говоря, такое эти часто упоминаемые личные границы и границы отношений? Граница – это, как правило, некая линия, разделяющая две разные среды. Например, граница суши и моря, границы государств, граница дозволенного поведения и т. д. Личные границы – это линия между «моим» и «не моим». С раннего детства мы учимся понимать, что в окружающем нас мире наше, а что чужое. А потом еще приходится осознавать, что далеко не всегда «свое» и «мое» находится в нашей власти (ведь «моя семья» вовсе не означает, что я владею этой семьей, скорее, это значит, что я принадлежу ей, я ее часть).

У нас постепенно формируется понимание того, что такое «мое», находящееся в нашей безраздельной власти. Это наше тело, наши мечты, мировоззрение, потребности, желания (и связанные с ними эмоции), личные вещи, территория (комната, квартира), друзья и вообще эмоциональные связи с людьми. Впрочем, такое ясное представление о границах характерно для немногих благополучных семей. В большинстве случаев что-то все равно «выпадает». Человеку может казаться, что он не имеет права полностью распоряжаться даже своим телом (так, мне приходилось слышать, что супруги обязаны уступать сексуальным желаниям друг друга).

Границы отношений – это, как уже упоминалось, предел того, что мы можем получить в общении с другим человеком в целом (например, «мы можем быть только друзьями») или по какому-то конкретному вопросу (например, «я могу дать тебе только эту сумму»).

Для сепарации обнаружение границ важно: если мы не желаем признавать невозможность получить от каких-то значимых для нас людей все, что хотим от них (признание, уважение, похвалу, какие-то материальные ценности), то оказываемся в зависимых отношениях с ними. У другого человека есть своя воля и желания, и они далеко не всегда совпадают с нашими. И если мы не принимаем это несовпадение, то неспособны услышать «нет» и бесконечное количество раз, снова и снова, пытаемся добиться того, чего хотим.

У меня был период в жизни, когда я очень старался заслужить одобрение одного авторитетного для меня человека, но он либо не замечал моих усилий, либо они ему были безразличны, либо он и вовсе их обесценивал. Мне потребовались большие эмоциональные усилия, чтобы смириться с тем, что в эту дверь биться головой бесполезно. А где-то на краю сознания все равно постоянно пульсировала мысль: «Может, попробовать еще раз?» Пришлось пережить эту грусть и боль и научиться ценить признание других людей, не обесценивая его («Это всего лишь они, а вот если бы похвалил он…»). Для меня этот человек оказался своеобразной «отцовской фигурой», и я пытался получить от него то, что он не мог (да и не обязан был) мне дать. Что уж говорить о безответной любви, когда мы не можем с первого раза, услышав «я не люблю тебя», отступить, пережить то, что нас отвергли, и двигаться дальше, освобождая место в душе для новых отношений?

Сталкиваясь с невозможностью добиться от других того отношения, на которое претендуем, мы реагируем по-разному. Там, где возможно принять отказ, мы, пережив отчаяние (утрату надежды) и отгоревав, отпускаем ситуацию. Если же принять отказ невозможно, если нам «должны» дать то, чего мы желаем, то в первую очередь возникает ярость. Она может быть направлена на того, кто нам отказал (так часто реагируют отвергнутые влюбленные, и их ярость может быть ужасной, вплоть до совершения убийства), или на самого себя (в виде чувства вины или стыда: «Я настолько никчемен, что мне отказали»). Кто-то не предпринимает никаких действий, но при этом погружается в глубокое отчаяние, перерастающее в хроническую депрессию.

Мы тем сильнее зацикливаемся на этих состояниях, чем незаменимее для нас люди, отвергшие нас или не давшие нам того, чего мы от них хотели. В раннем детстве они действительно незаменимы: альтернативы маме и папе нет. А по мере взросления (если оно проходит нормально) эта альтернатива появляется. И тогда несчастная любовь уже не переживается как вселенская катастрофа: мы можем понять, несмотря на страдание, что боль пройдет и будут другие люди, которых мы полюбим и которые полюбят нас. Или мы можем взять от человека то, что он способен дать (например, частичное признание каких-то наших качеств или успехов), а остальное искать у других людей.

Таким образом, идеальная вселенная уже не заключена в одном материнском объекте, который должен удовлетворить все наши потребности, а разбивается на множество разных людей, так или иначе питающих друг друга. Этим и прекрасен мир людей, для этого нам другие и необходимы – делиться с ними тем, что нам так нужно, но получать не все сразу и не от одного человека.

То, как люди, сталкиваясь с чужими границами, не готовы с ними мириться, я люблю иллюстрировать примером простого разговора (в подобных и сам я иногда принимал участие):

– Ты хочешь вареную картошку?

– Нет, спасибо.

– А почему?

Человек, задающий вопрос, ожидает ответ «да». Только такой ответ для него означает, что в ваших отношениях все в порядке, ты готов принимать то, что он предлагает. Ответ «нет» для него – тревожный сигнал, говорящий о том, что что-то пошло не так в отношениях и срочно нужно выяснить, что именно, и преодолеть этот зазор, пока он не стал слишком большим. У спрашивающего происходит скачок тревоги, с которой так или иначе сталкиваемся все мы, когда слышим «нет», но в его случае эта тревога не может исчезнуть сама.

Можно, конечно, тут же записать «почемучек» в злостные насильники, не уважающих чужих границ, но здесь (как, впрочем, и всегда) ситуация не так проста. Что здесь означает «не хочу»: что ты не голоден или что не любишь человека, который предлагает эту картошку? Ведь может быть и такой вариант: один или оба участника диалога выросли в семьях, где не принято было выражать свое отношение друг к другу напрямую – это делалось через игнорирование или отказ от всего, что предлагает другой человек. Отсюда и неуверенность вопрошающего в том, что значит твое «не хочу». Тут бывает достаточно любых объяснений, которые не затрагивают личность предлагающего картошку: «я просто не голоден», «я наелся» или «я не люблю картошку». Но, к сожалению, так отвечают относительно редко.

Чаще всего ответа «нет» бывает недостаточно, потому что отказ не принимается в принципе и вопрос «почему?» означает: я сейчас выясню твои аргументы и начну их опровергать. «Я наелся» – «Но ты же почти ничего не ел», «Я не люблю картошку» – «Попробуй, она вкусная!» и т. д. «Не хочу» порождает такую сильную тревогу у спрашивающего, что он не успокоится, пока не уломает отказывающегося.

За подобным пищевым насилием кроется либо желание почувствовать себя хорошим («хорошей хозяйке не отказывают» – и идет битва за поддержание образа идеальной хозяйки), либо полное отрицание того, что отказывающийся знает, чего он хочет («своего счастья не понимаешь» и т. п.). Помню очень яркую картину: мама купила себе и дочери-подростку, не спрашивая ее, мороженое в ларьке и протянула дочке ее стаканчик. Та оказалась: «Я не хочу, я же сказала». В ответ прозвучало: «Ты попробуй, тебе понравится». И на ровном месте возник конфликт. Так и удалились: мать – держа с каменным лицом злосчастный стаканчик, дочь – демонстративно отвернувшись.

Наконец, бывает и такой вариант: предлагающий сам хочет поесть картошку, но усвоенные с детства правила предписывают не быть эгоистом – если никто не ест, то и ты не должен. Вот ему и приходится заставлять других есть вместе с ним. Разумеется, подобное касается не только еды. Облагодетельствовал другого – теперь можешь позаботиться о себе. Но не раньше.

Противостоять такому давлению бывает непросто. Особенно если оно исходит от близких людей. К сожалению, многие из нас росли в семьях, в которых только слияние и основанные на нем отношения ассоциируются с любовью. Впрочем, дело не только в семьях: идеальная любовь, воспеваемая в литературе, поэзии и кинематографе, по сути, и есть слияние.

Появление границ в отношениях означает не то, что отношения заканчиваются, а то, что они по-настоящему только начинаются. Да, люди, выросшие в условиях гиперопеки, уважительное отношение к их границам часто могут воспринимать как холодность. Спросили вас, например, про эту самую картошку, вы ответили «не хочу», и от вас тут же отстали. И это может показаться проявлением равнодушия, ведь «правильная» любовь – это когда давишь, упрашиваешь, принуждаешь. И эту назойливую опеку путают с заботой.

Саша долго не могла взять в толк, почему Андрей так равнодушен к ней. Они встречались, но у Саши все время было ощущение, что молодому человеку, в общем-то, на нее плевать. Например, он спрашивал: «Хочешь поехать завтра за город?» Если Саша сразу отвечала «нет», то Андрей не настаивал. Почему? Ведь если любишь, то уговариваешь, настаиваешь, убеждаешь и таким образом демонстрируешь свою заботу.

В Сашиной семье «нет» означало не конец любого разговора, а его начало, как в какой-нибудь восточной семье, где только троекратно повторенный отказ означает, что почтеннейший господин действительно чего-то не хочет, а до этого сказанное «нет» лишь вежливая формула, подчеркивающая скромность. «Нет» в семье Саши означало, скорее, не скромность как таковую, а специфическую заботу: я не хочу тебя этим утруждать, я забочусь о твоем комфорте, поэтому отказываюсь. Как будто тот же Андрей, предлагая поездку, взваливал на себя какой-то непосильный груз забот по ее организации. Поэтому «нет» Саши далеко не всегда соответствовало ее желаниям.

Неудивительно, что все предыдущие мужчины Саши были из тех людей, которые давят, диктуют, навязывают свои условия. Они редко вникали в ее нужды и желания. Тем более что граница между реальным Сашиным «нет» и вот таким проявлением «заботы» была размыта, пока девушка не начинала выказывать выраженную агрессию (что ей давалось непросто).

В то же время Андрей переживал из-за того, что Саша часто отвергает многие его предложения. Не то чтобы он подозревал, что не нравится Саше, но он не умел угадывать эти размытые границы, и они его раздражали. Этой паре пришлось учиться договариваться, изучать сигналы, которые они друг другу отправляли, добиваться большей ясности в отношениях.

Дифференциация

Помимо установления в отношениях границ, определяющих, что мы можем получить от других, а чего не можем, в процессе взросления и сепарации мы должны научиться дифференцировать свои отношения с каждым человеком. А именно осознавать, что любой человек, как и мы, не застывшее цельное существо, а очень даже сложное, противоречивое. Если дифференциация отсутствует, то мы, например, будем отвергать все, что исходит от несимпатичного нам человека: его аргументы, предложения, идеи и т. д.

Я сам не раз ловил себя на желании оспаривать все, что говорят люди, с которыми я в конфликте. То же самое и с принятием: если уж принимать, то полностью и безоговорочно, без границ и сомнений. Если подобное полное неприятие и полное принятие чередуются в отношениях с одними и теми же людьми, то можно говорить о так называемом пограничном уровне организации личности.

Резкая смена отношения к человеку в результате каких-то незначительных его поступков или слов тяжело дается всем участникам отношений. Все мы иногда ведем себя подобным образом, независимо от уровня организации личности (будь он относительно здоровый, невротический или пограничный), когда испытываем сильные эмоции, – например, при серьезном конфликте («Ты никогда меня не понимал, ты всегда желал мне зла»). Остыв, мы можем признать, что переборщили с обобщениями, попросить прощения, вспомнить моменты, когда человек нас понимал или желал нам добра. В случае, если нам не удается воспринимать человека как сложно устроенного, сочетающего в себе как прекрасные, так и отвратительные черты, это продолжается недолго – до следующего события-триггера. Понятно, что близкие люди страдают от этого не меньше него: их отношения с ним похожи на прогулку по минному полю.

В неспособности дифференцированно воспринимать человека или в сложности такой дифференциации есть одна хитрая ловушка, которая частично объясняет, почему людям бывает непросто разрывать отношения, отвергать что-то или просто отказываться от чего-либо. Если каждый раз происходит полное отвержение или принятие, то в первом случае приходится обесценивать все хорошее, что люди принесли в нашу жизнь, и отказываться от этого, а во втором – принимать все плохое, что от них исходит, в благодарность за то, что иногда с ними бывает хорошо. Второе часто можно наблюдать в отношениях детей и родителей, в которых недовольство детей подавляется упреками в неблагодарности (поскольку недовольство переживается при недифференцированном восприятии как полное неприятие).

В семьях, где уровень дифференциации невысок, в период сепарации подросшим детям бывает очень сложно отделиться от родителей, поскольку это воспринимается как предательство. Дети, которые любят своих близких, переживают сильное чувство вины за то, что так «жестоко» обходятся с ними. К этому добавляется еще и то, что, отвергая не подходящие им родительские ценности или опыт, переживающие сепарацию ощущают, что они отказываются от всего родительского наследия целиком, и они оказываются в пугающей пустоте: им кажется, что они перечеркивают всю родительскую любовь, обесценивают ее.

Если мы понимаем, что люди – существа противоречивые и непоследовательные, то можем дифференцировать наши с ними отношения по принципу «эти твои ценности или советы я принимаю, а эти отвергаю, они мне не подходят». Например, я могу принять мамину любовь к активному образу жизни, но отвергнуть ее принцип «всегда нужно добиваться максимального результата».

Все это касается не только родственных отношений. Даже от людей, которые нам не нравятся (будь то политик, научный оппонент, просто тот, с кем мы в ссоре), мы можем услышать интересную мысль (при этом мы не обязаны соглашаться со всем остальным). Согласие с чем-то не означает тотального одобрения, а несогласие – полного неприятия. Собственно, любые переговоры, любой диалог основаны на этом. Если же в диалог вступают люди, не прошедшие до конца процесс сепарации от родителей, они постоянно будут искать полного одобрения и согласия, то есть пытаться создать ситуацию слияния и избежать дискомфорта от дующего из зазора между людьми холодка изоляции.

Дифференциация важна и в отношении к себе. Это в детстве мы могли быть для себя полностью хорошими (и совсем плохими, когда нас ругали родители). Никаких полутонов. А полутона необходимы: ощущая себя тотально плохими, мы начинаем игнорировать свои достоинства, сильные стороны, все то, что может вызывать уважение. То есть «если я это дело провалил, значит, я полное ничтожество во всем». И тогда, будучи не в состоянии поддержать себя в трудную минуту, мы начнем искать эту поддержку извне. Снова выстраивать зависимые отношения. Правда, важно отметить, что само по себе желание, чтобы тебя поддерживали и одобряли, абсолютно естественно, это важная часть любых доброжелательных отношений. Речь идет о ситуации, когда мы сами себе отказываем в сложности и вынуждены полностью полагаться на других в суждениях о том, какие мы.

Я люблю одну метафору, которая, как мне кажется, хорошо иллюстрирует разницу между способностью к дифференциации восприятия (как себя, мы ведь тоже разные и противоречивые, так и других людей) и «пограничностью» – состоянием, когда эта способность ослаблена. Представьте два парусных судна, плывущих по бурному морю. У одного трюм ниже ватерлинии разбит на множество изолированных отсеков, и если корабль получает пробоину, то вода заливает только один отсек, и судно остается на плаву. А у другого корабля этого разделения на отсеки нет, и если он налетит на риф и получит пробоину, то трюм быстро заполнится водой и он утонет.

Что такое риф в обычной жизни? Наши провалы, ошибки, конфликты с другими людьми, их враждебность. Наше самоуважение, ощущение своей ценности «тонет», если ворвавшемуся внутрь потоку досады и обиды, вызванному неудачами, чужим презрением, ненавистью, просто злобой не противопоставить задраенные перегородки, за которыми находится… А что там находится?

Так вот, в роли перегородок и выступает дифференцированное восприятие себя. Да, вон в том жизненном отсеке пробоина, там вода и плавают пираньи. У меня сорвался проект, неудачно прошла сессия с клиентом, я завалил экзамен – подставьте любую неудачу или проблему в жизни, с которой я мог не справиться. Но это не значит, что я неудачник и ни на что не гожусь. И вместо «я плохой психолог», которое при полном «затоплении» может превратиться в «я никчемный человек», в каких-то отсеках звучит «я неудачно поработал с клиентом». Вместо «я полная дура» – «я завалила экзамен». Вместо «я ужасная мама» – «я поссорилась сегодня с дочерью».

Попадая в трудные ситуации, мы можем полностью отворачиваться от себя, превращая неудачи в вердикт, гласящий, что мы ничтожества. А ведь за этими перегородками, защищающими душу от затопления, прячется опыт тех ошибок и неудач, после которых от нас не отворачивались наши родители, близкие, друзья. Поссорившись, мы мирились, отношения продолжались даже после каких-то серьезных наших проступков. То есть близкие нам сигнализировали: ты не стал для нас из-за произошедшего чужим, жизнь продолжается, твой корабль плывет, хоть и получил пару пробоин. И боль от каких-то жизненных неурядиц (которые были и будут всегда) не станет тотальной, уничтожающей все то хорошее, что мы о себе знаем.

Для очень тяжелых моментов, когда я осознаю, что совершил глупость, повел себя недостойно или произошла какая-то серьезная неприятность («пробоина», если оставаться в рамках метафоры), у меня есть своего рода мантра, нередко помогающая выдержать эмоциональную бурю. В самом общем виде она звучит как «я больше, чем это». Я больше, чем мой проступок, неудача или неприятная черта характера. Моя личность не сводится к этому, она шире, и в ней есть место и для достоинств.

Стыд пытается свернуть нашу личность в черную точку ничтожности, но мы больше, чем она. Намного больше. И лишь ощущение пространства вне этой черной точки позволяет не только не быть затянутым в нее или зачарованно смотреть в этот водоворот, но и, очнувшись и оглядевшись, начать рассматривать то, что вокруг нее, изучать себя, делать выводы и обрести самосострадание. Это возможно, только если мы больше этого водоворота. Поэтому нас так поддерживают иногда слова друзей и коллег: «Ты больше, чем эта твоя неудача».

Я больше, чем моя боль. Часть души болит – из-за отношений, рухнувших планов, несбывшихся надежд, но я все равно больше. Она может на какое-то время заполнить меня, но потом схлынет.

Из этой «мантры» следует и другое:

– Я больше, чем моя семья. В моей душе есть вещи, которые выходят за пределы отношений с нею. Я в целом больше, чем отношения.

– Я больше, чем мои достоинства, достижения и успехи. (Да-да, это правило работает в обоих направлениях. И, как ни странно, поддерживает, снижая зависимость от успеха и от ожидания, что теперь ты всегда обязан быть на вершине.)

– Я больше, чем мое тело. Его старение не равно внутреннему одряхлению, хотя физическое состояние организма на меня влияет.

– Я больше, чем моя профессия.

– Я больше, чем мой невроз, в конце концов.

– Я больше, чем все то, что по отдельности ощущаю в себе.

Это и есть дифференцированное отношение к себе.

Результатом такого опыта и является способность выдерживать давление внешней среды, даже не обращаясь за непосредственной поддержкой (хотя она лишней не будет). Ты затылком ощущаешь, что тылы надежны, отсеки задраены, корабль не затопит.

Проблема людей, у которых эта дифференциация отношения к себе слаба, в том, что у них этих перегородок внутри нет или они очень хрупкие, легко разрушаются потоком воды из пробоины. И если кто-то из близких причинил боль (а это иногда происходит), то он легко может превратиться во врага, и обида смывает всю любовь к нему. Если же этим самым причинившим нам боль человеком оказались мы сами, то начинаем ненавидеть себя. Такие резкие, «пограничные» реакции бывают у всех людей, особенно когда мы сталкиваемся с серьезными потрясениями (изменой, большой ложью со стороны близких и т. д.). Другое дело, что для «кораблей без перегородок» нередко бывает достаточно незначительного повода (например, кто-то забыл позвонить).

Дифференциация восприятия других не означает, что если кто-то с нами плохо обращается (применяет насилие, систематически игнорирует и т. п.), то нужно упорно искать в нем что-то хорошее. Многое зависит от контекста: ситуации, того, кем нам приходится этот человек, и от многого другого. Существует предел того, что мы способны выдержать. Дифференциация позволяет нам относиться к себе и к другим как к сложным, неодномерным личностям, сочетающим в себе как достоинства, так и недостатки (которые не устранить!), контакт с которыми требует терпения. Это позволяет нам не обесценивать себя и других, сохранять нужные нам отношения, быть терпимее к несовершенству и менее зависимыми в отношениях. Это одна из важных черт зрелости.

Способность отвергать

Помимо установления границ и дифференциации, еще один аспект процесса взросления и выхода из слияния – способность отвергать. Что вообще значит «отвергать»? Это умение говорить «нет». Мы можем отвергать какое-то конкретное предложение (тогда это простой отказ) или же самого человека, отношения с ним. То есть отвержение – это отказ вступать в какой-либо контакт с человеком на основании полного его неприятия, отвращения к нему или безразличия. Иными словами, обычный отказ – «я не принимаю от тебя яблоко, потому что не хочу его», а отвержение – «я не беру яблоко, потому что его предлагаешь ты».

Очень важно отличать отказ от отвержения, иначе любое «я сегодня не смогу с тобой встретиться» воспринимается как «я вообще не хочу тебя видеть». А когда нас отвергают, это всегда больно. Будь ты сто раз проработанным и «зрелым», вопрос в том, можешь ли ты это перенести. Чем лучше мы справляемся с дифференциацией, тем проще (но не приятнее) пережить, когда нас отвергают. Ведь то, что я не нужен конкретному человеку, не означает, что я вообще никому не нужен. Чужое «нет» не превращается в приговор. Правда, все равно придется пережить боль от того, что этот человек меня оттолкнул (отказал в дружбе, любви, деловых отношениях). Люди реагируют на это по-разному. Вспомним строки Николая Гумилева:

И когда женщина с прекрасным лицом,

Единственно дорогим во вселенной,

Скажет: я не люблю вас,

Я учу их, как улыбнуться,

И уйти и не возвращаться больше[30].

То есть кто-то показывает, что его не расстроило расставание, и уходит навсегда. Кто-то злится, если отвержение бьет по его самолюбию. Кто-то печалится, но не приходит в ярость, так как боль не заполняет его душу целиком.

Пока мы говорим о способности принимать то, что нас отвергли. А есть еще другое измерение: способность самому говорить «нет», осознавая, что это приносит боль другому человеку. Это важная часть психологической сепарации – уметь отказываться от отношений, которые нам не подходят.

Нам легче бывает ассоциировать себя с тем, кого отвергают, и труднее вспоминать, что мы тоже кого-то отвергаем. Даже когда я пишу слово «отвергающий», возникает какой-то не очень приятный образ. Всегда обвиняют того, кто разорвал отношения. Он выглядит циничным и бессердечным. А ведь отвергать не легче, чем быть отвергнутым. Все взаимосвязано, муки испытывает не только тот, кого отвергли, но и тот, кто отвергает.

В зависимых отношениях часто один не может окончательно отвергнуть, а другой – принять, что его отвергли. Что означает «отвергнуть неокончательно»? Это значит оставить отвергнутому надежду, чтобы не выглядеть жестоким и избежать его гнева. Если в ответ на признание в любви звучит что-то вроде «извини, я замужем», то надежда тут же цепляется за это, как будто лишь формальный статус препятствует отношениям. Намного сложнее сказать «У меня нет к тебе таких же чувств» и не утешать отвергнутого (а в подобной ситуации утешать означает унизить).

Чтобы избежать чувства вины, отвергающий может успокаивать того, кого отверг: «Я не тот, кто тебе нужен» (что значит «Не расстраивайся слишком сильно») или «Дело не в тебе, а во мне» («Это я плохой»). Или вовсе исчезнуть: перестать писать, заблокировать контакты. А еще, кроме вины, бывает страх вызвать агрессию у отвергнутого (но это отдельная история).

Тяжелее всего разрывать отношения, которые себя исчерпали. Ты уходишь, а от тебя требуют объяснений, хотя ответ может быть только один: «Я больше не хочу быть с тобой». А в душе отвергнутого, как черт из табакерки, выпрыгивает вина: «Я что-то делал не так, я был недостаточно любящим, внимательным, заботливым…» Может, так, а может, нет, но уже ничего не исправить. Кто-то будет осуждать бросившего, кто-то – брошенного; так было и будет во все времена.

Первыми словами Наташи, которые она произнесла в кабинете, были «я не хочу жить». Нет, ничего ужасного в ее жизни не произошло. Молода, замужем, хорошая работа. Детей нет, но планируют с мужем завести (тут тихий и ровный голос Наташи дрогнул). Деньги в семье есть, собираются в отпуск. Вот только почему-то не хочется жить. Нет, умирать она не собирается, о самоубийстве не думает. Просто не хочется жить.

Обращаю внимание на то, как запнулась Наташа на словах о детях. Может быть, она их не способна иметь или на самом деле не хочет (не зря же она сказала «планируем», а не «хотим»)? Нет, хочет. Но… (и тут Наташа начинает плакать) не от мужа. Любовника нет, ни в кого не влюблена, просто с мужем жить не хочет. Она и вышла-то замуж просто за «хорошего человека», который очень нравился родителям, но сама никаких чувств к нему не испытывала. Не хотела огорчать родителей, не умела говорить им «нет».

Иногда страшно себе признаться в том, что хочешь расстаться с супругом, и тогда «я не хочу жить с этим человеком» сокращается до «я не хочу жить». В полном соответствии с обещанием быть вместе, «пока смерть не разлучит нас».

Думаю, важно уметь не только пережить, что вас отвергли, но и отвергать. Если у вас нет чувств к другому человеку, вы в этом не виноваты, так бывает, даже если это очень хороший человек. Мысль, что если ты всегда поступаешь правильно, то тебя обязательно полюбят, – красивая иллюзия. Мы часто не можем объяснить, что нас притягивает или отталкивает в человеке, – не знаем или боимся понять. Но нашей вины в том, что чувство не возникло, нет.

Проблема не в том, что мы кого-то отвергаем, а в том, как мы это делаем: унижаем его или стремимся не причинять лишней боли, быть бережнее. Мы не можем пережить чужую боль, нам бы со своей научиться справляться. Можно разве что сказать тому, кого отвергаем: «Мне жаль, что тебе больно. Я не хочу этого».

Психолог Беттани Уэбстер как-то сказала: «Отказываясь выполнять чужой эмоциональный труд, вы не становитесь плохим человеком». В нашем случае «чужой эмоциональный труд» – это обида и боль человека, которого мы отвергли. И если он тяжело переживает (а это почти всегда так), в этом нет нашей вины, хотя нам страшно жаль, что все так сложно. Это не делает нас бесчувственными и жестокими. Увы, боль – неизбежный спутник нашей жизни, и мы можем лишь уменьшать страдание, с уважением и сочувствием относясь к тем, кого отвергаем.

Если наше «нет» услышали и поняли, то кое-что очень важное может остаться между нами: взаимное уважение и способность слышать друг друга. Увы, это встречается не так часто – сильные эмоции, связанные с переживанием отвержения, чаще берут верх.

Саморегуляция

И наконец, еще одна задача, которую приходится решать в процессе сепарации: саморегуляция эмоциональных состояний. Есть два способа регулировать эмоции в отношениях между людьми: автономный и зависимый. Можно было автономный назвать красивым словом «независимый», но, если мы способны к эмпатии, чувства человека, с которым мы общаемся, все равно будут на нас влиять. Особенно если это близкий человек.

Автономный способ означает, что при возникновении каких-то сильных переживаний в отношениях с человеком (в результате конфликта, недопонимания и т. д.) мы не вываливаем на него наши эмоции, а пытаемся управлять своим эмоциональным состоянием. Как это выглядит? Приведу распространенный пример: переписку в мессенджерах. В них мы читаем фразы, но не всегда можем понять состояние и чувства собеседника.

Допустим, переписываются друг с другом некие Андрей и Оля. Андрей написал фразу и ждет немедленного ответа. А Оля вдруг перестала отвечать. Андрей нервничает, ему кажется, что Оля его игнорирует. Если он владеет способом автономной регуляции своих переживаний, то не будет бесконечно писать девушке «ты где» и «почему не отвечаешь» и не станет при встрече устраивать сцену. Возможно, ее молчание его беспокоит, но он понимает, что это беспокойство может быть безосновательным. Что он может сделать? Например, один раз, не более (даже если Оля не спешит отвечать), написать: «Оля, когда ты долго не отвечаешь, я начинаю беспокоиться». Или понаблюдать за тем, как в подобных случаях у него возникает чувство, что его отвергли (и постараться понять, почему оно возникает). Через какое-то время эмоции ослабнут, а там, глядишь, и Оля ответит, объяснив, что была на совещании у руководства, в ду́ше, или в месте, где не было доступа к интернету, или еще где-то, где не имела возможности написать. Или что она не любит много писать и предпочитает встретиться.

При зависимом способе регуляции отношений (я его еще называю «регуляция об другого») так не получится. Здесь иное главное условие, чтобы расслабиться: «Я успокоюсь только тогда, когда ты что-то сделаешь или что-то в тебе изменится». В ситуации с Андреем это означает, что он будет бомбардировать Олю сообщениями, пока она не ответит и не успокоит его (до следующего раза). И единственный способ Андрея успокоить – вынудить Олю всегда отвечать быстро. То есть ключик от эмоционального равновесия Андрея исключительно в руках Ольги.

Или представим ситуацию, что ваш партнер грустит, переживает какие-то сложные времена, и, хотя его эмоции никак напрямую не связаны с вами, вам тоже очень тяжело, хочется, чтобы он был в хорошем настроении. Даже если умом вы понимаете, что причина не в вас и не можете ни на что повлиять, вы пытаетесь это делать. Вам кажется, что вы недостаточно о нем заботитесь. Вы испытываете вину и стыд и, чтобы их преодолеть, стараетесь поднять настроение вашему партнеру.

Еще одна история. Иван начал встречаться с Анной. Пока идет конфетно-букетный период, у них все хорошо, им нравится проводить время вместе. Но вот речь заходит о том, чтобы съехаться, и Иван начинает испытывать сильнейшую тревогу, чуть ли не задыхается. Но вроде как пора бы съехаться, это правильно, и Иван соглашается. Влюбленные начинают жить вместе, и вскоре Иван не выдерживает и уходит.

Эта история у Ивана повторяется с разными женщинами. В конце концов он приходит ко мне, и достаточно быстро я замечаю одну особенность его поведения. Ему очень важно, чтобы я не испытывал дискомфорта. Опаздывая даже на полминуты, Иван беспокоится, не доставил ли мне неудобства, и, пока не убедится, что все в порядке, не успокоится. Иван одновременно боится разочаровать меня и слишком сильно загрузить своими проблемами. А еще переживает, что мне с ним будет скучно, особенно если его истории повторяются (а в процессе психотерапии возврат к уже обсуждавшимся темам неизбежен). Он сильно суетится внутренне и внешне, беспокоясь о моем настроении, хотя это он обратился ко мне за психологической помощью.

Как связаны проблемы Ивана в отношениях с женщинами и со мной? Ивану всегда крайне важно, чтобы людям было комфортно с ним общаться, для него это свидетельство того, что он хороший человек. А если другой по какой-либо причине чувствует себя не очень хорошо, долг Ивана все исправить. То есть на самом деле он суетится не ради другого, а ради себя, чтобы хорошо к себе относиться. Он обретает самоуважение, когда окружающим с ним хорошо. А для этого нужно, как ему кажется, не обременять их своими проблемами.

Однако такая стратегия сильно усложняет общение с Иваном: я плохо понимаю, что с ним происходит, мне приходится постоянно об этом догадываться. Удобно ли ему сидеть рядом с кондиционером? Я обращаю внимание, что он поеживается, но когда спрашиваю, он отвечает: «Все нормально, мне хорошо». И потребовалось проявить настойчивость, чтобы он все-таки признал: «Да, холодно, можно ли выключить кондиционер или прибавить температуру?» Ему сложно даже попросить, ведь мне придется встать и что-то делать для него, а это означает, что он причинил мне неудобства! Этого он отчаянно избегал и в отношениях с женщинами, и поэтому, когда он съезжался с ними, его жизнь превращалась в тюрьму. Он отказывался от любых проявлений своего «я», которые противоречили их желаниям.

Как впоследствии выяснилось, эта тревога возникла у Ивана в симбиотических отношениях с матерью, которая напрямую связывала свое эмоциональное и физическое состояние с поведением сына. То есть она настаивала на том, что неспособна справляться со своими аффектами и переживаниями и что главный инструмент (да, всего лишь инструмент) для их регуляции – сын, который намертво привязывался к ней чувством вины, если она «неважно себя чувствовала».

Нетрудно догадаться, что и сама мама в детстве была таким же инструментом, только для своего отца. Речь идет не о том, что всегда виноваты родители, – проблема в наследуемых из поколения в поколение установках.

Очень многие действия людей определяются именно желанием успокоиться «об другого», поправить свою самооценку, восстановить самоуважение при помощи другого. Иногда нужно, чтобы человек заулыбался или прекратил плакать (и это желание маскируется под заботу), иногда – чтобы с чем-то согласился или признал свою неправоту (и это маскируется под борьбу за правду), иногда – чтобы похвалил и одобрил. Другой человек нужен не как субъект, а как объект, который приносит успокоение, ослабляет или на время устраняет внутренний конфликт. Во многих случаях сам по себе он при этом не очень-то и интересен. Нередко именно таков ответ на вопрос «зачем тебе другой человек?», который неявно возникает, когда есть большие сложности в отношениях.

Как наладить автономную регуляцию? Вопрос сложнейший, и здесь я только намечу то, чему нам важно научиться, чтобы она заработала. Важно:

1. Точно распознавать собственные эмоции и переживать их, не подавляя, но и не вываливая на человека, по отношению к которому мы их испытываем (включая такие «плохие», как зависть, ревность, злость, вина и др.). Для этого крайне важно осознанно и доброжелательно наблюдать за собой, изучать собственные реакции на протяжении длительного времени. Иногда могут помочь вопросы «что со мной происходит?» и «насколько это мне нравится?» (в ответ на чьи-либо обращения, просьбы, требования, действия). Они позволяют не реагировать автоматически, а анализировать эмоции, которые эти реакции запускают.

2. Понимать, какие наши потребности прячутся за эмоциями. Как я не раз уже говорил, за завистью скрывается желание иметь то, что имеет другой. Важно себе в этом признаться и предпринять какие-то действия для достижения желаемого, или погоревав о невозможности сделать это, принять данный факт. Другой человек тут ни при чем. За ревностью может прятаться жажда почувствовать себя уникальными, неповторимыми и незаменимыми. Получается, что мы не ощущаем себя таковыми и пытаемся добиться этого с помощью другого человека.

3. Научиться самостоятельно удовлетворять свои потребности, которые прячутся за эмоциями. Это не значит, что мы не вправе просить других помочь нам, рассчитывая на их поддержку и любовь. Но если наше эмоциональное состояние постоянно зависит от поведения других людей и мы неспособны поддержать себя, когда не получаем желаемого, то общение с нами становится тяжелым, токсичным как для других, так и для нас.

Завершение сепарации

Важно различать сепарацию (взросление, психологическое отделение от родителей) и полный эмоциональный разрыв. Сепарироваться не означает стать чужим для близких людей, это значит научиться жить, принимая решения самостоятельно, а не под их давлением. Более того, нельзя раз и навсегда сепарироваться, полностью отделиться от близких и не переживать о том, как к нам относятся они или просто важные для нас люди. При любой степени автономности эмоциональные связи сохраняются и люди влияют друг на друга, просто сила этого влияния разная. Сепарация – это, скорее, процесс регулирования дистанции между вами и значимыми для вас людьми. И он, как все в этом мире, вряд ли бывает гладким.

По каким признакам можно понять, что вы достаточно сепарировались от собственных родителей или, если брать шире, от авторитетных для вас людей («родительских фигур») в целом? (Важно отметить, что все написанное ниже верно для семей, в которых не практиковалось систематическое домашнее насилие.)

Родителям в вас что-то не нравится: внешность, предпочтения, решения. Вас это может немного огорчать, но не более того. В идеале вы на родителей за это не сердитесь.

Нет потребности что-то доказывать маме, папе или еще какому-либо авторитетному для вас человеку: вы действуете, исходя из своих желаний. Мое любимое шутливое выражение: «Взрослость (зрелость) – это когда вы надеваете шапку даже тогда, когда мама говорит "Надень шапку"». То есть при принятии каких-то решений мы руководствуемся собственными ощущениями, чувствами и мыслями, даже если они в чем-то совпадают с чужими, а не стремлением кому-то что-то доказывать, демонстрировать свою независимость. Доказывать что-то нужно не тогда, когда это касается наших собственных ценностей, желаний, планов на жизнь, а в случае обоснования наших решений, которые так или иначе затрагивают интересы других.

Прошлый негативный опыт в отношениях с родителями (их упреки, наказания, некрасивые поступки) может вызывать грусть, но не служит причиной новых обид. Это не значит, что с родителями не может быть конфликтов, просто они связаны не с воспоминаниями о детстве, а с текущими делами и отношениями. Хорошие отношения с родителями – отличный результат сепарации, но это зависит не только от нас. В наших силах лишь не пытаться каким-либо образом управлять родителями, не относиться к ним как к людям, ничего в жизни не понимающим, не контролировать их. Конечно же, речь не идет о ситуациях, когда родители оказались в тяжелом положении и им нужна наша помощь, а в целом об отношении к ним: они – взрослые люди, способные сами отвечать за свою жизнь.

Вы живете своей жизнью, родители – своей, и у вас нет потребности отчитываться перед ними. Если звоните им или навещаете их, то по собственному желанию и взаимной договоренности, а не из страха их обидеть или разозлить «невниманием».

Самое главное: вы научились отвергать и быть отвергнутым. Причем в отношениях не только с родителями, а с людьми в целом. Всегда неприятно, если вас отвергли или вы отвергли кого-то, но, если это происходит без запредельного напряжения или отчаяния, вы имеете возможность сохранять отношения и влиять на них.

В родительской семье двадцатипятилетней Тани вопрос, куда поехать в отпуск, был предметом вечных споров. Обязанность искать и предлагать варианты, как правило, возлагалась на Таню, и она очень старалась угодить всем. К сожалению, когда сталкиваются интересы четырех человек (папы, мамы, двадцатилетнего брата и самой Тани), без разногласий обойтись невозможно. Кому-то не нравилось место, кому-то – условия отдыха, кому-то – климат. В семье было принято проявлять неудовольствие мрачным бурчанием, и Таню это сильно расстраивало, ведь именно она предлагала, куда поехать.

Однажды девушка на несколько дней уехала отдыхать одна (разумеется, испытывая вину за это), но вдруг через пару дней ощутила невероятную свободу. Никто не ныл, что кровать жесткая, еда плохая, а солнце слишком яркое, не нужно было постоянно спорить, куда пойти, и т. д. Наблюдая за семьей, отдыхавшей по соседству (мама, бабушка и трое детей в возрасте примерно от четырех до десяти лет), Таня вдруг увидела те же отношения, что и в ее собственной семье: бабушка все время суетилась, пыталась всем угодить, а они либо благосклонно принимали то, что она предлагала, либо капризничали. Причем мама не отставала от детей. Таня почувствовала сострадание к бедной бабушке, ведь в своей семье эту роль играла она. Вот только члены ее семьи давно не дети!

Таня заботилась о родителях и взрослом брате как о маленьких детях, неспособных решить, куда поехать отдыхать, или нести ответственность за то, что согласились с ее выбором. Ведь если Таня говорит «Я хочу поехать в горы» и члены семьи хотят ехать с ней, то она не несет ответственности за то, понравится им в горах или нет. А в ее семье было принято, что тот, кто предложил, за все и отвечает. И чаще всего этим человеком была Таня, хотя и она порой соглашалась на что-то с неохотой и потом ворчала на того, кто предложил.

Так мир взрослых людей, в котором каждый сам отвечает за свои решения, на поверку оказывается подобием детского сада, в котором за все отвечает воспитатель.

Глава 3

Самодостаточность

На противоположном полюсе от слияния находится самодостаточность. Если в слиянии двое как бы превращаются в одного человека, переживая и думая одно и то же и избегая любых намеков на то, что они разные, то самодостаточность сводится к стремлению человека ни в ком не нуждаться в эмоциональном плане. В этом случае от страха одиночества и изоляции мы избавляемся тем же способом, что и в ситуации с временностью и конечностью: отказом, только на этот раз от эмоциональных привязанностей (раз их нет, то и «болеть» нечему, и тосковать, переживая одиночество, не по кому). А для этого нужно как-то скрывать от себя и других собственную уязвимость, состояние беспомощности (которому самодостаточность парадоксальным образом очень даже способствует), выстраивать жесткие границы в отношениях (в противовес стремлению к устранению всяких границ при слиянии) и при этом относиться к людям как к объектам (в близких отношениях это нередко выражается в ревности).

Мне никто не нужен

К самодостаточности как ответу на вызов одиночества часто стремятся люди, уставшие от слияния в родительских семьях, или же те, кого часто отвергали и кто очень тяжело перенес это. Самодостаточность – стремление человека отрицать собственную потребность в других людях, их внимании, любви, восхищении. Абсолютная независимость в мире людей вообще невозможна, поэтому речь идет именно об отсутствии потребности в эмоциональных контактах, а не в функциональных. Да, люди в разной степени нуждаются в других. Кому-то необходимо восхищение публики (такой человек может стать, например, актером), а для кого-то собственный внутренний мир и фантазии – самое важное в жизни. Однако и во втором случае возникает потребность с кем-то своим внутренним миром поделиться (может, с парой близких людей или друзей, или рассказать о нем в книгах, блоге, соцсетях, фильмах – тем более что все это можно делать в одиночестве). Человеку нужны люди (вопрос только в объеме и качестве контактов), без обмена энергией с другими мы постепенно чахнем и дряхлеем.

Самодостаточность выражается не только в формуле «мне никто не нужен», но и в другой – «мне без вас, люди, хорошо». Самоизоляция, в которой очень много безопасности, покоя и умиротворенности, может негативно влиять на человека, если она сильно затягивается. Казалось бы, самоизоляция – это то, к чему мы прибегаем, измученные постоянными внутренними и внешними конфликтами. Бывает так, что тебе хорошо одному и никто не нужен. Но если долго пребываешь в таком состоянии, то со временем интерес к окружающему миру тает, у тебя все меньше желаний и страстей. Шаг за шагом энергия покидает тело и психику, теряются смыслы и желание выбираться из скорлупы – и так хорошо… Постепенно происходит своего рода раннее одряхление. И чем дальше, тем сложнее выбираться из этого глухого, но столь уютного кокона. Такое состояние мне чем-то напоминает ситуацию, когда слишком долго спишь: тонус снижается, голова ватная, сознание мутное. А вроде бы отдыхал…

Разумеется, это «одряхление» возникает не на ровном месте, не у всех и не всегда. Если вы когда-то, общаясь с людьми, сильно обожглись эмоционально, то боль или страх повторения этой боли побуждает еще сильнее завернуться в теплый кокон «мне и так хорошо». Иногда это признак сильной травмы, временами к такому состоянию приводит груз разочарований и неудач, который больше позитивного опыта, а порой это сигнал о подступающей депрессии.

В естественном своем течении наша жизнь – неравномерно раскачивающийся маятник: «вперед – назад», «к миру – в себя», и если мы застреваем в какой-либо фазе, значит, что-то у нас не в порядке. Иногда, когда мы обнаруживаем, что энергия в состоянии покоя не прибывает, а убывает, приходится совершать усилие, чтобы выйти к миру. Усилие возможно, если мы не только знаем, чего в том внешнем мире хотим, но и ощущаем это. Тогда предвкушение чего-то хорошего может оказаться тем толчком, который приведет нас в движение, даст энергию. А если нет предвкушения, то первичным стимулом для выхода из кокона могут быть простые вопросы: «От чего я прячусь? Где я так сильно обжегся и что со мной произошло? Кто или что помогло бы мне выбраться во внешний мир и найти людей, общение с которыми наполнило бы меня?»

Разумеется, у всех разная потребность в контакте с внешним миром. Люди обладают различными темпераментами, и у некоторых движение к миру и уход от мира в себя не зависят от внешних событий, а подчиняется своему, биологически заданному ритму в психике (так называемой циклотимии). Или, например, люди, страдающие расстройствами аутистического спектра (РАС, или синдром Аспергера, как часто их называют), могут сильно уставать от социальных контактов, которые заставляют их находиться в напряжении. Им нужно много времени, чтобы восстановиться после общения с такими непонятными, нелогичными и хаотичными людьми. Более того, даже очень общительные люди в ситуации сильного стресса или выгорания могут испытывать потребность спрятаться от мира. Важное отличие подобного бегства для восстановления от «одряхления» в том, что во втором случае утраченная энергия не восстанавливается, как и потребность в других людях, а чувства притупляются.

Наша психика сформировалась в процессе долгой эволюции как инструмент взаимодействия с внешней средой. Да, она намного сложнее, чем у древнейших многоклеточных организмов, но суть та же. Психика питается образами, красками, впечатлениями внешнего мира, наша энергия рождается от взаимодействия с миром, от общения, а не в изоляции. Изоляция, даже самая уютная, губительна, если она затягивается. И иногда требуется другой человек, чтобы встряхнуть нас, выдернуть из этого апатичного морока. Может, и у вас есть такие друзья, которые не дают успокоиться и без которых вы сами никуда бы не выбрались.

Дряхлость, про которую я говорю, не состояние тела, это состояние души, которая больше не может загораться от контакта с людьми, искусством, природой, животными. То есть испытывать предвкушение в виде сладкого замирания в груди, а после контакта ощущать эмоциональный подъем или удовлетворенность, даже несмотря на некоторую усталость (ведь на контакт тоже расходуется энергия). Чем старше становишься, тем сложнее выходить из кокона к миру, поддерживать пламя жизни. Если в десять лет в тебе кипит энергия, то в сорок надо приложить какие-то усилия, чтобы преодолеть нарастающую инертность, обусловленную эмоциональными травмами и общим снижением жизненного тонуса. А когда к этой инертности добавляется еще и разочарование в людях, обида и злость, то стремление к самодостаточности может привести к самоизоляции и угасанию.

Уязвимость

Напомню, что главная причина, по которой люди стремятся к самодостаточности, это страх и ощущение уязвимости, порожденные тяжелым прошлым опытом. Часто уязвимым человеком называют исключительно беспомощного, страдающего, обессиленного, а уязвимость становится почти синонимом ранимости (то есть склонности к острому и болезненному восприятию). Но по сути, что такое уязвимость? Не чувство и не переживание, это, с одной стороны, базовая характеристика нашей души, а с другой – актуальное состояние человека.

Уязвимость – ослабление у человека психологической защиты в данный момент времени и его открытость непосредственному переживанию ситуации.

Тот самый случай, когда мы ощущаем, что не сможем защититься, если на нас нападут (физически или психологически) или если мы окажемся в неприятной ситуации. То есть мы неспособны быстро включить привычные способы защиты или прервать контакт. Рыцарь в доспехах защищен от стрел, но, чтобы вступить в эмоциональный контакт с другим, придется снять хотя бы шлем и рискнуть головой.

Когда говорю кому-то о своей симпатии, я уязвим. Человек может меня отвергнуть, даже высмеять. Я уязвим, когда признаюсь, что чья-то история меня взволновала или чьи-то слова меня обидели, когда говорю о чем-то очень важном для себя. То есть уязвимость – это не слабость или беспомощность, а искренность, эмоциональная открытость. Чем больше происходящее вокруг эмоционально нас затрагивает, тем меньше у нас энергии для психологической защиты, так как защита требует постоянного напряжения. В данном контексте «неуязвимый» для меня означает «тот, кого ничто глубоко не трогает, или тот, кто не показывает своих эмоций».

Есть один парадокс: если мы слишком уязвимы (признались в любви – нас высмеяли – мы впадаем в жесточайшую депрессию), то происходит бессознательное наращивание «доспехов», мы закрываемся. В итоге максимально травмированные и уязвимые люди оказываются самыми закрытыми, непроницаемыми. Как место ожога чувствительно к малейшим прикосновениям, так и душа такого человека чувствительна даже к безобидным фразам. Ранимость – крайняя степень уязвимости, усложняющая любой контакт. Это нормальная и естественная реакция, если нас оскорбили и мы уязвлены, но если нас ранит то, что нам недостаточно дружелюбно улыбнулись или чуть меньше других жали руку, то это указывает на наши травмы, когда-то полученные в отношениях с людьми.

У мужчин, например, качества, приводящие к уязвимости, – мягкость, чувствительность, эмоциональность. Мужское самоуважение, выстроенное вокруг культа силы и неуязвимости, часто сильно страдает, если окружающие считают мужчину слишком чувствительным и мягким, ведь ему не положено быть таким. Если мужчина стыдится этих качеств, то травма, когда-то полученная в результате насмешек над ним, не заживает, он все больше закрывается – поди увидь за «доспехами» живого человека. Чем болезненнее были стыд и унижение, тем агрессивнее будет его реакция даже на намеки на то, что его недостаточно уважают. Спасением в такой ситуации является реабилитация собственной человечности, примирение с тем, что тебя, как и всех людей, что-то трогает. И это никак не унижает и не уничтожает мужественность – напротив. Женщин, например, часто трогает сочетание в мужчине физической силы и эмоциональности. Гибкость вообще защищает от эмоциональных нагрузок лучше, чем жесткость.

Еще одно проявление уязвимости – ощущение зависимости от других. Некоторые с трудом способны принять чужую благодарность, им кажется, что она лишает их выбора поведения. Как будто бы «хороший человек» обязан всегда быть таким, и если ты сделал другому что-то хорошее, то теперь обязан угождать ему всегда. А откажешься – станешь «плохим» и потеряешь как расположение окружающих, так и самоуважение. А это тяжелее, чем вообще его, расположения, не иметь. И тогда отказываешься от этой благодарности, обесцениваешь сделанное тобой.

А еще чужую благодарность трудно принимать, потому что люди увидят, насколько она тебя трогает. Оказывается, мы нуждаемся в том, чтобы о нас хорошо говорили. Приятно, а должен быть суровым. Не подставляться, не быть уязвимым, не показывать свою зависимость от чужих чувств. В результате в душе́ остается неутоленный голод, холодное ощущение собственной никчемности.

В постыдные слабости часто записывается любая потребность в чем-либо, и особенно в общении как таковом. Например, желая поговорить с близким, человек не говорит «Я соскучился, давай встретимся», а отправляет сообщение «Куда пропал, почему не звонишь?». Бросая упрек другому, он скрывает свою потребность в нем и ставит его в положение оправдывающегося. А получив ответ «Сам-то почему не звонишь?», отвечает: «Дела, пятое-десятое».

Особенно раздражает этот нехитрый прием в ситуации, когда инициатором общения постоянно оказывается один человек. Мне нередко доводилось слышать жалобы на подобное отношение.

«Я часто звонила своей лучшей подруге, – говорит Лера, – она была рада, и все проходило замечательно. Но однажды я поняла, что звоню все время я. А она мне как бы рада, но сама не звонит. В конце концов, я обиделась и перестала звонить, и только после этого через какое-то время она мне позвонила, чтобы спросить, куда я пропала».

Если хотите увидеться с человеком, сами ему напишите или позвоните. Да, неприятно, когда человек по вам скучает не так сильно, как вы по нему. Но упрекать его в этом – верный способ оттолкнуть. Впрочем, если есть обида на «одностороннее движение», все же лучше тоже не застывать в молчании. Молчание, как и любые пустоты в восприятии и понимании происходящего, заполняется собственными фантазиями и страхами. А реальность иногда бывает намного добрее к нам, чем мы в изоляции со своими кошмарами.

Можно долго перечислять различные способы оказаться уязвимым: открытое проявление любовного интереса, восторга, какое-нибудь «странное» хобби, которое могут высмеять, и т. д. Другое дело, что, привыкая скрывать собственную уязвимость, мы постепенно забываем, что именно скрываем. И тогда вместо «Я боюсь сказать ей, что она мне нравится» мы говорим «При ней я чувствую себя неловко».

Жесткие границы

Стремление к самодостаточности проявляется не только в том, что мы отвергаем или прячем свою уязвимость и потребность в других людях. Оно может привести нас к необходимости обратиться к психотерапевту. Многие делают это в надежде обрести личные границы, растворенные в слиянии с родительскими фигурами, в социальном давлении, в абьюзе и других формах отношений. Конечно, в психологических запросах проблемы формулируются не напрямую, чаще звучит «я не могу отказывать», «у меня очень тяжелые отношения с родителями», «я себя ненавижу», но за этими фразами часто прячутся недостаток самоуважения, неспособность думать о собственных потребностях и интересах.

Вполне закономерно, что в какой-то момент новообретенные границы становятся очень жесткими, иногда даже хронически болезненными. То есть люди начинают настаивать на том, что их потребности и интересы важнее всего: «Не нравится – отвали». В таких ситуациях диалог и поиск подходящей формы взаимодействия с другими подменяются монологом и давлением.

Уставшие подстраиваться под других («что скажут люди», «я – последняя буква в алфавите» и т. п.), мы можем давать выход своей агрессивности (которая, по сути, направлена на удовлетворение наших потребностей). Но в итоге из одной крайности (отсутствие границ и понимания собственных потребностей) мы бросаемся в другую (имею значение только я, мои границы и желания). Рождается мир героев-одиночек, которые живут по принципу «Я буду прямо и откровенно переть как танк, и это уже твоя задача – позаботиться о своих границах и защититься от моего напора. Я не буду носиться с тобой, как с хрустальной вазой, я не буду особо подбирать слова в общении и верю, что ты не разрушишься эмоционально от моей прямоты, а если все-таки ты разрушился – ну прости, я с тобой не собирался нянчиться».

Уважать в этой системе координат «самодостаточные люди» будут только таких же воинов-одиночек, готовых держать удар, остальные же могут рассчитывать разве что на снисхождение. Прямота и искренность в выражении потребностей и интересов здесь превращаются в бесцеремонное хамство и неуважение к чужим личным границам.

Мне подобный подход к обозначению личных границ, который встречается даже у некоторых коллег, совсем не близок. Но я согласен с тем, что чужое «я» с его границами часто распознается по его сопротивлению или реакции на нас. Если человек не обозначает себя, свои границы, желания и интересы, то его сложно заметить. Общение с таким человеком наполнено пассивной агрессией с его стороны, играми в догонялки и угадайки («да все нормально», когда очевидно, что не все, но в чем проблема, выяснить сложно).

Когда один или оба участника общения скрывают свои желания и чувства, то между ними накапливается и периодически прорывается злость. Это верно и в отношении нашего «я»: оно может быть замечено окружающими только тогда, когда мы обнаруживаем свое отличие от других, заявляем: «Вот здесь я согласен с тобой, а здесь я думаю или чувствую иначе». Если мы молчим, предоставляя другим догадываться о наших желаниях, или же постоянно уступаем (надеясь, что когда-нибудь так же будут поступать по отношению к нам), вероятность, что люди хоть немного нас поймут и смогут разглядеть наши качества, весьма невелика. А играть в «угадай, чего я хочу», мало кто любит.

«Воин-одиночка» вообще может сказать: «Не можешь отстоять свои границы – твоя проблема, а я заберу то, что мне нужно, и обойдусь без тебя, на твои интересы мне наплевать. Проявишь силу – буду с тобой считаться». Такой подход встречается не так уж редко, но уважительные отношения строятся иначе, через признание границ другого человека.

Признавая то, что именно другой человек ответственен за собственные личные границы (их обозначение и защиту), мы признаем, что от нас зависит, как именно мы прикасаемся к этим самым границам. Как именно вступаем в отношения – подобно армии завоевателей, яростно лупящей тараном в ворота противника с криками «Мы хотим вас и ваши богатства!» или как обольститель, который намекает: «Выходи, видишь, сколько сокровищ у меня есть для тебя, и я верю, что нам есть, чем обменяться». И там и там ясность – но очень разная по посылу. Завоевателем быть иногда очень азартно, но если война – перманентное состояние, то итогом является опустошение. Даже если человек сам прямо не говорит о том, чего он хочет, ничто не мешает нам об этом спросить. Если я хочу обращаться к человеку на «ты», что мешает спросить его, можно ли так (а не в лоб проверять его реакцию, когда я сразу делаю так, как мне удобно). Вот если и тогда нет ясности, то максимум, что мы можем сделать, не переходя к давлению, спросить прямо: как или чего все же хочет человек.

Наша искренность и честность могут выражаться в разных формах, и мы сознательно их выбираем при обращении к другому человеку: уважительной, бесцеремонной, страстной. Не нужно постоянно проверять чужие границы на прочность, подобное общение характерно только для враждебной или конкурентной среды, где идея сотрудничества и взаимной заинтересованности в хорошем контакте может играть против того, кто ее придерживается. Общаясь в сети (и не только), я нередко обращаю внимание на то, в какой форме человек обращается ко мне. Если нет минимального уважения, то, скорее всего, ничем хорошим наш диалог не закончится. Любителей проверять на прочность чужие границы очень много, и общение с ними утомляет. Активность, инициативность в общении не синоним грубости, хамства, бесцеремонности, эгоцентричности. А бережное отношение к людям не означает безволие, инфантилизм, неспособность постоять за себя.

В близких отношениях чрезвычайно важна гибкость границ – способность варьировать собственные способы общения в зависимости от того, в каком психологическом состоянии мы и в каком – собеседник. Сегодня мы конкурируем, состязаемся, спорим, а завтра оказываем друг другу необходимую помощь и поддержку. Важно рисковать открываться близкому человеку и со своей стороны проявлять чуткость, зная, что, когда мы открываемся, мы предельно уязвимы.

Жесткие границы хороши, когда на нас пытаются повлиять или к чему-то принудить. Например, когда вам дают непрошеные советы, достаточно четко обозначить, что вы в них не нуждаетесь. В этом случае вы не обязаны что-то объяснять или оправдываться. Определять, как человек должен с вами обращаться, если он так или иначе пытается забраться на нашу «территорию», ваше право. А к нашей личной «территории», напомню, относятся наше тело, мечты, планы на жизнь, мировоззрение, социальные связи, вещи, жилье (комната, квартира и т. п.). Не будет нарушением наших границ высказывание «А у меня другое мировоззрение», но вот слова «неправильные у тебя мечты» уже являются формой агрессии, и жесткий ответ «Я не спрашивал вашего мнения» вполне ожидаем: никто не может определять, что для другого правильно, а что нет (в социально приемлемых рамках, разумеется).

Беспомощность и поддержка

Одним из неочевидных, странных и парадоксальных результатов стремления стать самодостаточным является беспомощность. Как это происходит, я мог наблюдать, когда отводил сына в детский сад. Он раздевается старательно и медленно, может задуматься, сняв одну штанину и уставившись после этого в потолок, как будто тянет время мне назло. Иногда хочется его подтолкнуть, поторопить. Однако, подгоняя в стиле «Что ж ты так медленно раздеваешься-то?!», ты невольно даешь ребенку понять, что с ним что-то «не так», а это совсем не то, что нужно. В силу своего возраста сын нуждается в моей поддержке. Приходится говорить себе: «Ты-то куда спешишь? До начала работы еще пара часов, лишние пять минут роли не играют. Почему ты торопишь сына?» Потому, что другие дети переоделись быстрее, и не хочется, чтобы твой отставал. Притормаживаю себя, и говорю сыну: «Если тебе трудно и что-то не получается, то попроси меня о помощи, я помогу». Так Ярик постепенно учится пробовать сам и обращаться за помощью. Помните, что обратиться к другому – первая и главная человеческая стратегия перед лицом трудностей, стрессов и различных угроз? Но этому тоже важно учить.

Рядом двое детишек, которых родители оставили переодеваться самостоятельно. У них получается не очень. Мальчик пыхтит, безуспешно пытается стащить через голову свитер, но молчит. Девочка возится по соседству, не может снять курточку. В конце концов она непринужденно подходит ко мне и просит помочь. Помогаю ей, потом поворачиваюсь к мальчику: «Нужна помощь?» Он что-то бухтит, но через некоторое время сдается и подходит ко мне. Вид у него униженный, и я сразу вспоминаю, что родители учат его быть самостоятельным, и он уже многое умеет. Но при этом они при мне несколько раз проговаривали: «Ты должен все делать сам». Однако получается, что одновременно они учат его быть беспомощным. Ведь беспомощность вовсе не неспособность с чем-то справиться (подобное в жизни происходит постоянно). Это невозможность обратиться за поддержкой.

Идея «ты должен все делать сам» фактически продвигает уже упоминаемый образ героя-одиночки. Я очень люблю стихотворение Киплинга «Если», которое очень красивым образом воспевает самодостаточность. Оно чудесное, это декларация мужества человека перед лицом вызовов, которые бросает ему жизнь:

И если ты способен все, что стало

Тебе привычным, выложить на стол,

Все проиграть и вновь начать сначала,

Не пожалев того, что приобрел…

Мощные слова. Но там есть один момент, которое делает все это мужество нереалистичным. Это самые первые строчки:

О, если ты покоен, не растерян,

Когда теряют головы вокруг,

И если ты себе остался верен,

Когда в тебя не верит лучший друг…[31]

Дело в том, что, когда в тебя не верит никто и даже лучший друг и не на что опереться, даже самый сильный, уверенный в себе человек дрогнет, засомневается и начнет искать опору. У Киплинга получилась ода супергерою, который, может, и ведет за собой людей, но при этом самодостаточен. Сражаться с противником один на один соблазнительно, но противостоять в одиночку всему миру не под силу даже древнегреческим богам и героям. Даже у Геракла был друг и помощник.

Беспомощный человек – это тот, кто не может обратиться за посторонней помощью, когда сам справиться не может.

Если человека (ребенка или взрослого) постоянно стыдить за недостаточную самостоятельность, это парадоксальным образом может привести к еще большей беспомощности.

Ведь в результате он десять раз подумает, прежде чем признается, что у него что-то не получается и он нуждается в помощи. Он будет безуспешно пытаться все сделать самостоятельно.

Замкнутый круг: человек не может с чем-то справиться, он неловок или ему не хватает знаний – стыдится попросить о помощи – беспомощность в трудном деле закрепляется – еще стыднее обращаться за поддержкой («Где же ты раньше был?») – повторение безуспешных попыток, пока или не вмешается кто-то со стороны, или он не потерпит полную неудачу в каком-то деле. «Какая внешняя поддержка была бы мне нужна?» Многие даже не задают себе этот вопрос, пытаясь со всем совладать в одиночку. «Мне нужна только моя воля и решимость», – сказал мне один знакомый. Я спросил: «А что укрепляет твою решимость?» Он назвал то самое стихотворение Киплинга. «Ну, то есть, ты все же не в одиночку справляешься. Тебя поддерживает Киплинг, пусть и заочно. Можно его поблагодарить», – подытожил я.

Если в мире, полном людей, мы оказываемся беспомощными, значит, что-то не так с социумом, в котором мы живем (то есть он построен на конкуренции и праве сильного), или с нашей способностью обращаться за помощью и принимать ее.

У беспомощности два источника: стремление к самодостаточности и жизненная позиция жертвы, о которой речь пойдет в пятой части книги. Самодостаточный человек будет сопротивляться самой мысли обратиться за помощью и поддержкой, так как это выдает, что он нуждается в других.

Правда, человек может избегать обращаться за помощью не только из-за отсутствия поддержки и установки, что он должен со всем справляться сам, но и из-за того, что он нередко получал не ту поддержку, на которую рассчитывал. Например, нередко людям, находящимся в депрессии, говорят, что они просто ленивые, раз им трудно вставать с кровати и заниматься повседневными делами (не говоря уже о более трудных задачах, связанных с работой), что нужно всего лишь отдохнуть на природе, послушать пение птиц, почитать книжки, погулять, почаще улыбаться. Подобная «поддержка» только усиливает отчаяние. Или вы обращаетесь к кому-то за помощью, но вас вместо помощи прямо или косвенно стыдят: «Почему ты сам не смог это сделать? С этим справится любой дурак…», «Где ты был раньше?!».

Всем людям жизненно важно быть услышанными. В любых наших проявлениях, а не только тогда, когда нас хотят слышать.

Поддержка – это не всегда утешение, хотя утешение тоже может быть важным. Поддержка – это предоставление человеку возможности быть с нами именно таким, какой он есть сейчас.

Если у него горе, мы можем горевать вместе с ним, не произнося бесполезных утешительных слов вроде «все будет хорошо». Если он в растерянности – просто быть с ним рядом, не лезть к нему с советами (за которыми часто прячется самоутверждение). Мы чувствуем поддержку, когда нас не пытаются переделать, наше состояние не стремятся срочно изменить на какое-то более «хорошее». Но это возможно лишь тогда, когда мы сами не боимся испытывать горе или растерянность. Каждому из нас нужен свидетель нашего страдания, который способен распознать его, сопереживать ему – и не пытаться что-то срочно с ним сделать, не спрашивая нас.

Если мы обращаемся к другому за поддержкой и не получаем ее, то оказываемся в изоляции. Если нас не слышат и не поддерживают, если люди отворачиваются от наших переживаний, которые непереносимы для них, мы оказываемся в изоляции. И стыд очень частый ее спутник, так как возникает ощущение, что наше страдание «неправильное», его быть не должно (или же мы должны поскорее от него избавиться). Например, мальчик плачет от обиды или горя, а ему говорят, что мальчики плакать не должны, и он замыкается, испытывая стыд. Боль и слезы не исчезают, но они становятся постыдными, и это не только усиливает переживание, это его консервирует. Когда нам запрещают (или мы сами запрещаем себе) быть слабыми, застенчивыми, чувствительными, испуганными и т. д., то мы не перестаем быть таковыми, но еще и начинаем испытывать стыд и стараемся скрывать свои чувства.

Стыд возникает при отсутствии поддержки окружающих, не только при прямом осуждении. Если, например, ваши семейные ценности отличаются от личных, то для того, чтобы вы испытывали стыд, достаточно бывает недоумения родственников («Странное решение – поступить в художественное училище, мы бы на твоем месте пошли учиться на айтишника»). Стыд – это и ощущение изоляции и одновременно отвращение к самому себе – «слабому», «глупому», «неправильному», отвергаемому людьми. Непрошеные советы и рекомендации также усиливают стыд, потому что порождают ощущение, что все вокруг знают, как выбраться из тяжелой ситуации, кроме тебя.

Психотерапевт и философ Гордон Уилер писал:

Если я, будучи ребенком, чувствую себя некоторым образом и обладаю определенным набором способностей, а вы, принадлежащие ко взрослому миру, требуете от меня совсем другого, чего я не могу вам дать – то единственно возможной интеграцией (нашего «я») для меня станет составление истории, в которой я чем-то плох и поэтому прячусь, пытаясь в меру сил если не исправиться, то хотя бы притвориться, что обладаю необходимыми качествами[32].

Так, притворяясь, что у нас есть все, что необходимо «зрелой и здоровой» личности, мы остаемся один на один с собственными чувствами и состояниями. Мы беспомощны, но прикрываемся все тем же фальшивым «я», о котором шла речь, когда мы касались темы несовершенства. Но никуда не деться от того, что наши переживания всегда кому-то адресованы. Когда кто-то говорит «Я просто так высказался, мне никакой реакции от вас не нужно», он лукавит. Потому что в таком случае можно делиться своими мыслями и чувствами и со стеной.

Сущность поддержки, на которую люди способны, – принятие любого состояния человека: «Я вижу, что тебе плохо, ты слаб, ты уязвим, ты страдаешь, и я не отвернусь от тебя». Это непросто – не отворачиваться. Точно такой же является и сущность поддержки самого себя – принятие себя в любом состоянии без попыток преуменьшить, обесценить или скрыть от себя свои переживания. В том числе и «неправильные» чувства вроде обиды (часто говорят «Я не обиделся, я рассердился», ведь обида заклеймена как инфантильное чувство).

Нередко мы никак не можем начать важное для нас дело, потому что не хватает поддержки. Например, чтобы нам сказали, что будут за нас переживать или что задуманное дело – стоящее. Иногда кажется, что просить, чтобы тебя ободрили или дополнительно вдохновили, признак слабости, нехватки мотивации, нерешительности. Но в этом нет ничего постыдного. Оставаясь без поддержки, мы обрекаем себя на одиночество перед вызовами, с которыми сталкиваемся, на чувство стыда из-за того, что боимся этих вызовов (как будто все остальные берутся за сложные дела смело, не испытывая сомнений).

Прекрасно, если были и есть люди, которые от вас не отворачивались, которые всегда давали понять «Ты наш, что бы ни случилось – мы с тобой». Сталкиваясь с жизненными трудностями, вы можете опереться на эти слова – и не отрекаться от самих себя. Ведь отец (мать, брат, сестра, друг, подруга и т. д.) всегда поддерживали вас. Если такого опыта в жизни не было или нет сейчас, придется долго учиться этому. Быть внимательными к другим людям, откликаться на их переживания и замечать, как они реагируют на ваши слова и чувства. Рискнуть открыться, признаться в каких-то «запретных» чувствах и мыслях и обнаружить, что люди остаются рядом, не отвернулись, не скривились в отвращении, но в то же время и не пытаются побыстрее вас «спасти». Они просто рядом, и их опыт страха и игр в самодостаточность похож на ваш.

И, потерпев крушенье, сможешь снова –

Без прежних сил – возобновить свой труд…

Ревность

Тема ревности может показаться странной в разделе, посвященном самодостаточности и сопричастности, но только на первый взгляд. Если самодостаточность, возведенная в абсолют, означает, что мы не нуждаемся в людях, то ревность – это страстная жажда быть для кого-то исключительным, уникальным, но выражаемая (в крайнем проявлении) как стремление обладать другим как вещью («Ты будешь только со мной, и я стану для тебя незаменимым и единственным»). Она возможна как при слиянии, так и при попытках быть самодостаточным, ведь когда человек, пытающийся быть эмоционально неуязвимым, все-таки вступает в близкие отношения, они для него становятся сверхценными (решиться на новые отношения, пережив расставание, для такого человека действие почти непосильное).

Один мужчина обронил в разговоре: «Моя девушка всем улыбается так же, как и мне». В его голосе не было гнева, обиды или зависти – только большая усталость и печаль, как будто он устал биться за то, чтобы она «разглядела» его. «Быть увиденным» – это не то, как к нам относятся. За потребностью в этом кроется давнее желание человека быть особенным, уникальным для тех, кто ему дорог. Не лучшим, не единственным дорогим человеком для кого-то, но все же выделяемым из общего круга. «Я хочу, чтобы он воспринимал меня иначе, чем других людей». Такое восприятие сигнализирует: «Ты незаменим. Мне может быть хорошо с другими, но ты занимаешь в моей душе особое место». Отчасти поэтому бывает так горько, когда мы узнаем, что наши «бывшие» нашли себе новых партнеров, счастливы и о нас забыли. Отношения прекращаются, а тоска по особому месту в жизни другого остается.

В этой потребности быть уникальными лежат истоки ревности. Вспомните собственную ревность (уверен, ее испытывали все). Она возникает, когда пропадает ощущение, что вы для этого человека – особенные, избранные. Например, вам показалось, что жена как-то особенно улыбается вон тому мужчине или муж чрезмерно увлекся флиртом с соседкой по столу на свадьбе друзей. Ключевые слова здесь – «особенно», «чрезмерно», то есть между вами появляется третий, которого выделяет ваш любимый человек. При этом неважно, так это на самом деле или вам показалось, – ревность, как и любые чувства, не очень-то контролируется разумом. Вы просто чувствуете, что ваше особое положение под угрозой, и можете испытывать страх или даже ужас при мысли о возможном расставании, одиночестве и перед ощущением собственной «никчемности» (если кажется, что оставляют только ни на что не годных людей).

Если мы способны самостоятельно регулировать собственные эмоциональные переживания, не вываливая их на другого, то возникает вопрос, откуда взялась наша ревность в отношениях. Может быть, за ней кроется ощущение собственной никчемности и бесполезности, из-за чего кажется, что оставить нас, «променять» на другого человека – дело очень простое. Может, тоска по той особенной любви, которая бывает только у родителей по отношению к детям (ведь для папы и мамы дети действительно абсолютно уникальны), и попытка эту любовь вытребовать у партнера?

Увы, ни в первом, ни во втором случае другой человек не сможет ни устранить наше ощущение неполноценности, ни воспроизвести ту самую особенную любовь. Нам придется самим долго учиться относиться к себе как к важным и ценным людям вне зависимости от того, разделяют это отношение другие (включая наших близких) или нет. А если мы думаем, что наш партнер способен дать нам столь страстно желаемое, то делаем шаг к формированию патологической ревности, которая, в отличие от ситуативной, может быть лишь на время приглушена, но никак не успокоена.

Ситуативная ревность возникает довольно редко и в конкретных ситуациях, которые подразумевают, что партнеры должны уделять повышенное внимание друг к другу. Например, при выходе супругов «в свет» один из них основное внимание уделял не второму супругу, а другому лицу противоположного пола (неважно, на самом деле или в воображении ревнующего). Здесь возникновение ревности вполне понятно (другое дело, что ее можно выразить, не предъявляя претензии или устраивая скандал, а высказав что-то вроде «Я ревную, когда ты так много времени проводишь с этим человеком, пожалуйста, побудь со мной»). И устраняется она простым разговором и реакцией партнера (который тем или иным способом дает понять, что ревнующий для него остается уникальным и особенным).

Если же партнер не считает нужным как-то реагировать на возникшую в конкретной ситуации ревность (выраженную в уважительной форме), значит, в отношениях действительно что-то разладилось, и ревность здесь – проявление страха перед дальнейшим ухудшением отношений (которая, однако, и сама их ухудшает). При патологической ревности, растущей не из конкретной ситуации в отношениях, а или из страха быть брошенным, или из ощущения своей неполноценности, успокоение невозможно, и более того, это чувство побуждает постоянно искать и находить новые доказательства того, что мы не важны и не уникальны.

Если страх потерять другого, недоверие и напряжение слишком сильны, чтобы человек самостоятельно с этими переживаниями справился, то ревность разрастается, и желание быть для любимого человека незаменимым сменяется желанием быть абсолютно единственным, выжечь напалмом всех вокруг него. Эмоциональное состояние ревнивца регулируется при помощи агрессивного контроля объекта «любви», стремления «охранять» его, устранять любые потенциальные угрозы своему статусу единственного.

На консультациях мне много раз рассказывали об обычном проявлении такой патологической ревности: один из партнеров (чаще это мужчина) начинает контролировать круг общения другого. Тревожится из-за звонков представителей противоположного пола. Просматривает контакты и сообщения в телефоне. Запрещает куда-то ходить без сопровождения, требует ежедневно отчитываться в поездках, а то и вовсе пытается их запретить. При этом на себя ревнующий эти правила обычно не распространяет.

Попытки партнера оправдаться, доказать свою верность и любовь тщетны – в лучшем случае срабатывают на короткое время. Причем ревнующего больше успокаивают (временно, всегда временно) не проявления любви, а доказательства, что соперника не существует, «ничего не было». Постепенно такая патологическая ревность усиливается, ведь, несмотря на контроль, количество угроз для того, кто боится потерять партнера, не уменьшается, а остается прежним или даже увеличивается (разумеется, в его воображении), а жертва ревности в его глазах выглядит «неисправимой». В самых жутких случаях, отчаявшись установить полный контроль за жертвой, ревнующий может даже применить физическое насилие, по принципу «так не достанься же ты никому».

Ревновать можно не только к людям, но и ко всему, чему объект ревности уделяет много внимания и из-за чего ревнующий теряет ощущение своей особенности: к работе, друзьям, хобби… Воспаленная от непрерывного страха, что тебя бросят, психика может яростно ревновать даже к прогулкам: «Почему так долго? С кем ты там встречался?» Ревность раз за разом сигнализирует: «Не хочу быть для тебя как все, не хочу, чтобы ты меня легко заменил, хочу, чтобы ты всегда, где бы и с кем бы ни был и чем бы ни занимался, думал только обо мне и хотел быть со мной».

Подобный гиперконтроль – логическое завершение как попыток регулировать свое эмоциональное состояние «об другого», так и стремления заглушить в себе тоску, лежащую в основе одиночества-изоляции. И к сожалению, без помощи психотерапевта здесь обойтись невозможно.

В самом желании быть особенным для любимых нет ничего плохого (я снова и снова буду это повторять). Вопрос в том, как мы этого пытаемся достичь. Например, отцы после развода нередко ревнуют оставшихся с матерями детей к мужчинам, с которыми их бывшие жены заводят отношения. Действительно, больно представить, что твои дети будут называть папой другого человека. Что таким отцам делать? Пытаться контролировать бывшую жену, разрушать ее отношения с другими мужчинами, устраивать сцены? Или уделять больше времени детям, чтобы остаться для них единственным и незаменимым папой? Да, придется смириться с тем, что ты больше не единственный взрослый мужчина в их жизни, но ты – единственный родной папа. Если же не получится смириться, то есть вероятность выпасть из жизни детей.

К сожалению, в своей практике я чаще встречаюсь со случаями, когда мужья после развода пытаются контролировать бывшие семьи или перестают с ними контактировать, чем с ситуацией, когда они просто стараются оставаться хорошими отцами. Ревность порождается как стремлением к слиянию (и тогда она направлена против любого, кто может увести партнера), так и стремлением к самодостаточности (избегая близости, человек превращает в сверхценные те немногие отношения, которые заводит).

Полностью избавиться от ревности вряд ли возможно, да и не нужно: она, как и некоторые другие чувства, лишь сигнализирует о нашем желании, абсолютно естественном, быть особенными, единственными.

Другое дело – насколько сильно это чувство, в какой степени оно соответствует реальным отношениям между людьми, а в какой – с ощущением своей неполноценности и страхом перед брошенностью и одиночеством. Эта эмоция – сигнал о том, что нам сложно выдерживать вызов экзистенциального одиночества, и страх утраты отношений может стать важнее, чем сами отношения. «Пусть мы будем ссориться, пусть я буду тебя контролировать и между нами не будет доверия, зато ты меня никогда не бросишь».

Глава 4

Сопричастность

Сталкиваясь с экзистенциальным ужасом одиночества, люди отчаянно цепляются друг за друга или облачаются в панцирь самодостаточности. Есть ли какой-то другой способ справляться с одиночеством? Конечно, есть. Он похож на балансирование между слиянием и самодостаточностью. Это мир с гибкими, но устойчивыми границами в отношениях, мир людей-попутчиков, способных доверять, выстраивать партнерские отношения и не испытывать ужаса перед одиночеством. Такое состояние можно назвать сопричастностью к жизненному опыту друг друга: мы можем быть отдельными, но нам нравится прикасаться к эмоциональной жизни другого человека, это нас наполняет энергией и удовлетворением, дает ощущение полноты жизни.

Сопричастность к жизненному опыту друг друга как некое относительно постоянное состояние складывается, на мой взгляд, из четырех составляющих:

● Принадлежность: общность ценностей и интересов.

● Доверие.

● Способность к партнерским, а не иерархическим, отношениям.

● Умение делиться и сопереживать.

Разумеется, в реальном мире постоянно удерживать столь высокий уровень в отношениях невозможно. Мы живые и несовершенные люди со своим багажом травм и не свободны от влияния нашего прошлого с его травмами и болью. Не все отношения могут быть партнерскими, не со всеми людьми мы находим общий язык. Доверие может быть предано, мы разочаровываемся в партнерах или в отношениях, далеко не всегда можем найти нужные слова для сопереживания и хорошо переносим одиночество. Но все же мы, оступаясь и падая, способны подниматься и идти дальше по этому пути.

Мир попутчиков и принадлежности: общность ценностей и интересов

К середине жизни я пришел к нескольким простым истинам, касающимся отношений с другими людьми.

Никто не сможет нести ответственность за мою судьбу. Даже если захочет. Даже если будет принимать все решения за меня. С последствиями этих решений все равно придется иметь дело мне. Мои успехи и неудачи, позор и моменты славы навсегда останутся со мной, все остальные о них быстро забудут. Только мне дано нести тяжесть и радость этих переживаний до конца моей жизни.

Я не могу изменить судьбу другого человека. Даже если очень захочу. Я могу лишь быть рядом, я могу внести свою лепту в поддержку человека, но судьбы других людей не в моих руках. Можно, конечно, применять насилие, но это означает не изменить судьбу человека, а сломать ее. Если я уважаю свободу другого человека, то ему самому решать, как жить.

Предоставить другого его судьбе – одно из самых тяжелых решений. Особенно когда я вижу, что человек губит себя (например, постоянно употребляет алкоголь или наркотики). Это не значит отвернуться от него. Это значит, что выбор за другого сделать нельзя, можно лишь поддержать его решение, если мы с ним согласны. В противном случае другой явно или неявно будет сопротивляться моему давлению, даже если оно осуществляется из лучших побуждений. В итоге я и сам доведу себя до истощения, и другого не спасу.

Люди, которых мы встречаем на своем пути, лишь наши попутчики. Всех, кроме наших мам, мы встретили уже после рождения. С кем-то, хорошим или плохим, мы проходим вместе часть пути (пока не научимся избавляться от тех, кто нам не нравится). С кем-то будут мимолетные встречи. Рано или поздно все останутся позади или пойдут дальше своей дорогой, и будут моменты, когда мы окажемся под ночным небом в полном одиночестве. Старые люди, которые пережили друзей и близких, испытывают тоску по ним: окружающий мир уже не тот, к которому ты привык и с которым связаны воспоминания юности, и ты все идешь один под этим небом, а тени все длиннее и длиннее…

Этот мир попутчиков становится уютнее благодаря нашей сопричастности к жизням друг друга, способности сопереживать и делиться с людьми своими радостями и печалями. Самый простой пример – удовольствие, которое получают люди, занимаясь вместе любимым делом. В походе, театральном и любом другом творческом коллективе, спортивной команде. Все это способствует сближению людей, рождению дружеских и любовных связей. Сопричастность к чему-то общему не требует постоянного единства, она касается какой-либо сферы жизни, в которой мы совпадаем друг с другом, и это замечательно.

Такую составляющую сопричастности можно назвать принадлежностью – обнаруживая общность ценностей и интересов, мы ощущаем себя принадлежащими единому психологическому пространству. Поэтому люди часто очень дорожат знаками принадлежности к общей группе – от символов государства до значков любимых футбольных клубов. Любовь к одному и тому же писателю тоже рождает ощущение принадлежности. И в любовных отношениях рождается ощущение «ты – моя женщина (или мужчина)», но не в смысле обладания друг другом, а как выражение того, что мы создаем особую связь, особую микрогруппу, к которой принадлежим только мы двое.

Есть много ситуаций, в которых можно почувствовать сопричастность к другим людям. Однажды моя коллега, находясь в США, попала в автомобильную аварию на хайвее. Разрешенная скорость там может доходить до 85 миль в час (137 км/ч). Машины столкнулись на больших скоростях и разлетелись в разные стороны. Автомобиль виновника аварии просто развалился, а моя коллега и ее друзья отделались ушибами и испугом. Послушав ее эмоциональный рассказ об этом происшествии, я пробормотал: «Вот же бывают сволочи» (имея в виду водителя, из-за которого авария произошла). Коллега помолчала и сказала: «А я испытываю глубокую благодарность к тем простым рабочим в Японии, которые делали машину, в которой мы ехали. И к тем, кто ее разрабатывал. Они просто хорошо сделали свою работу и тем самым спасли нам жизни».

Когда она это сказала, на короткий миг я почувствовал нашу сопричастность к тем японским рабочим, и захотелось поблагодарить их. Она же мысленно это и сделала там, на хайвее, прикоснувшись к автомобилю.

Сопричастность к кому-то возможна не только в пространстве, но и во времени. Когда мне было лет двенадцать, неизгладимое впечатление на меня произвел фрагмент керамического сосуда, найденный в Приамурье во время археологических раскопок. Я тогда впервые был на раскопках. И вот один из студентов-практикантов принес обломок горшка, изготовленного людьми польцевской культуры. Особенность его была в том, что в качестве орнамента на нем были выемки – отпечатки пальцев. Я взял осколок в руку, и мои пальцы идеально совпали с выемками, оставленными жившим две с половиной тысячи лет назад на берегах Амура (и сохранившими даже рисунок подушечек пальцев) подростком или женщиной. Этот человек передал мне свой привет через бездну времени, и я до сих пор не могу оставаться равнодушным к следам жизни людей, живших тысячелетия назад. Осколок керамики связал на короткое время трех человек: меня, этого студента и человека из прошлого.

Мир пронизан миллионами подобных тонких, но ощутимых связей, создающих основу человеческой жизни и делающих наше экзистенциальное одиночество не столь ужасным и тоскливым. Читая книги, я веду диалог с авторами или просто испытываю благодарность к ним за то, что они наполняют смыслом мою жизнь – даже если их давно уже нет. Например, я благодарен Толкину, чьи книги «Хоббит» и «Властелин колец» стали для меня большой поддержкой в трудном подростковом возрасте.

Члены семьи сопричастны к общей семейной жизни. Чувство принадлежности может родиться в совместном включенном родительстве, где папа и мама научились быть командой (не всегда единой, но все же командой). Пожилые люди ходят летом в парк, чтобы вместе танцевать под живой оркестр? Прекрасно! Мы можем, действуя совместно, испытать радость узнавания: я отражаюсь в тебе!

«Двоим лучше, нежели одному; потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их. Ибо, если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его» [Еккл. 4: 9–10].

Доверие

Особое внимание я хочу уделить доверию. По моим наблюдениям, из всех социальных эмоций, переживаний и состояний доверие упоминается реже всего. И при этом без него близкие отношения просто невозможны.

Доверие – это особое состояние отношений между людьми, при котором мы ощущаем, что другой человек не только не хочет причинить нам вреда, но стремится быть искренним, бережным к нам. Поэтому мы ему верим, доверяемся, то есть позволяем себе быть в его присутствии уязвимыми, а иногда даже делиться чем-то глубоко личным, интимным. «Я доверяю тебе» для нас значит «я верю, что ты не причинишь мне вреда». То есть мы знаем, что человек воспринимает нас не как некоего абстрактного персонажа, а как вполне реального человека, чьи интересы и чувства важно учитывать.

Наша способность доверять зависит от предыдущего опыта отношений с людьми, а доверие к конкретному человеку – от ряда обстоятельств, которые мы и рассмотрим:

Предсказуемость поведения. Отношения с непредсказуемым человеком превращаются в ад. Сегодня он вас любит, а завтра холоден как лед, причем угадать заранее его поведение или понять причину невозможно. Или на свидании партнер обаятелен, общителен и нежен, а потом пропадает на пару недель. Или вы вечером разругались, а наутро он делает вид, что ничего не произошло. Предсказуемость – это когда мы знаем, чего можно ожидать от человека. А знаем потому, что партнер последователен в своем поведении или всегда считается с нами и предупреждает об изменении его планов. Неприятные сюрпризы разрушают доверие.

Надежность. Надежность означает, что человек держит слово и выполняет обязательства, которые взял на себя. Если же по какой-либо причине не получается их выполнить, просит прощения, договаривается заново, предлагает альтернативные варианты или компенсирует вред, который может быть нанесен их невыполнением. Мы все давали обещания, которые потом не могли выполнить, – я точно не отношусь к людям, которые всегда делают то, что говорят. О каких-то незначительных вещах могу и забыть. Стараюсь, с одной стороны, обещать меньше (зато с большей уверенностью, что сделаю), а с другой – признавать свою ответственность там, где оплошал. Меня не убудет, если я признаю свое несовершенство, а надежности будет больше – но при условии, что я все же не злоупотребляю доверием и в большинстве случаев люди не разочаровываются в моей способности держать слово.

Уважение к образу жизни и переживаниям другого человека. Если я уважительно отношусь к другому человеку, то буду действовать в соответствии с его интересами (или постараюсь их учесть). Например, в некоторых семьях супруги, зная вкусовые предпочтения друг друга, регулярно готовят еду, полностью эти предпочтения игнорируя: «Не любишь грибы? Зато я люблю, вот тебе картошечка с грибочками». Вполне логично предположить, что если с человеком не считаются в простых ситуациях, то и в более серьезных вопросах считаться не будут. А позиция «я забочусь только о своих интересах, а ты – о своих» никак не помогает рождаться доверию. Оно рождается в отношениях «я забочусь о своих интересах и учитываю твои».

Свобода. Для доверия важно, чтобы партнеры не зависели друг от друга критично в повседневной жизни (эмоционально или финансово). В противном случае непонятно, вынужден человек считаться с нами, потому что боится что-то потерять (семью, деньги, имущество, привилегии) или мы ему действительно дороги. Если человек всегда соглашается и боится отказать, то доверие к его согласию снижается. Если у нас есть разногласия, мы не боимся их проявить и обсуждать как нормальное и естественное явление – в этом больше доверия, чем в ложном единстве, в котором превыше всего мнимое согласие. Проблемы с доверием в отношениях часто начинаются не из-за различий между партнерами, а из-за того, что с этими различиями начинают бороться как с угрозой отношениям. И свобода как возможность прервать отношения, как способность к самостоятельной жизни друг без друга зачастую может быть хорошим основанием для доверия: «Ты можешь от меня уйти и жить сама, но ты каждый день выбираешь быть со мной, и я это очень ценю». В таком отношении больше доверия, чем в позиции «а куда ты от меня денешься без денег и квартиры?».

В конечном итоге, чтобы понять, можно ли человеку доверять, придется ему довериться в чем-либо и наблюдать, как он обходится с чем-то очень важным, нежным, чувствительным для нас. Как он реагирует на наши просьбы, считается ли с нашими интересами? Бережно ли относится к нам? Это все верно и в отношении доверия других людей к нам. Нарушенное доверие восстанавливается долго и не бесконечными извинениями или самобичеванием «провинившегося», а возвращением предсказуемости, надежности, уважения и свободы в отношениях, причем не на короткий срок, а на длительный.

Иерархия или партнерство?

Умеем ли мы устанавливать близкие и дружеские отношения, зависит от того, по какому принципу мы склонны их строить: иерархическому или партнерскому. Иерархия может быть естественной (родители и дети) или возникать вследствие дисбаланса в отношениях. По какому принципу строятся отношения между взрослыми людьми, в частности, можно узнать по распределению прав, привилегий, власти, ресурсов и ролевых ожиданий (и все эти пункты тесно связаны).

Права и привилегии. Если одному из партнеров дозволено больше, чем другому, скорее всего, это иерархические отношения. Например, муж сидит весь выходной в гараже с друзьями, а жена пойти к подруге не может, ей надо следить за детьми. Знаю и обратные примеры: муж вкалывает, чтобы обеспечивать большую семью, а на море летом домочадцы едут без него – он же обязан работать!

Это верно и на уровне проявления эмоций: один супруг может кричать на другого (и у него всегда много оправданий для этого), а второй обязан молчать (и у него, разумеется, не может быть никаких обоснований для такого поведения). Конечно, лучше, когда никто ни на кого не кричит, а если срывается (что бывает почти во всех семьях, даже вполне благополучных), то потом просит прощения. Это характерно для партнерских отношений, в иерархических неравные права и привилегии негласно закреплены.

Власть. В данном случае это возможность побудить (власть авторитета) или заставить (власть силы) другого делать то, чего он не хочет. Она может обеспечиваться как психологическими средствами (один из партнеров агрессивен и не боится расстаться, а у второго агрессия подавлена, и он склонен к зависимым отношениям), так и угрозой лишить человека тех ресурсов, которые для него жизненно важны.

В иерархических отношениях один из партнеров обладает большей властью, причем не всегда при этом несет бóльшую ответственность. В партнерских отношениях, как правило, спорные вопросы решают не властными методами, а путем переговоров (что подразумевает примерное равенство партнеров). Место «главы семьи» занимает ситуативное лидерство – в определенные моменты семья делегирует одному из ее членов ведущую роль, руководствуясь тем, что он в чем-то лучше разбирается или больше нуждается. Например, если семья готовится в поездку, то кто-то берет на себя ее организацию (билеты, гостиницы и т. п.). В прочих вопросах этот человек равен другим взрослым членам семьи.

Ресурсы. Это могут быть деньги, время, образование, вещи, недвижимость – все, что обеспечивает жизнь современного человека. Даже доступ к детям может превратиться в ресурс при разводе. Если финансовые ресурсы и возможность распоряжаться ими в руках одного человека, в иерархической модели он будет выше и может получить бóльшую власть (так как власть и ресурсы тесно связаны).

Ролевые ожидания. В иерархических отношениях очень многое завязано на ролевые модели поведения и их относительно жесткую фиксацию. Чаще всего речь идет о мужских и женских ролях (разделение обязанностей на мужские и женские и т. п.). Соответственно, возникают споры о том, что человек должен делать в соответствии со своей ролью («ты же отец» или «как женщина, ты должна…»). В партнерских отношениях ролевые ожидания тоже могут быть, но преобладают договоренности, а не долженствования.

Иерархические отношения подразумевают снижение эмпатии, особенно со стороны тех, кто выше по положению. Соответственно, это снижает и сопричастность жизненному опыту друг друга, увеличивает изоляцию людей в отношениях (когда речь идет не о функциональных отношениях, а об эмоциональных).

Вопрос иерархии или партнерства существует не только в супружеских или любовных парах, он касается любых отношений, в том числе дружеских и деловых.

Люда как-то пожаловалась, что подруга на нее обижается. А обиделась та потому, что несколько раз во время ее звонка Люда просила перезвонить позже, поскольку была занята на работе. Раньше Люда так не делала, она всегда была готова поддержать подругу, даже выходила из комнаты во время планерки или совещания, чтобы ответить на звонок. В этой паре обычно роли распределялись так: подруга на кого-то жаловалась (на маму, на других подруг, на мужа), а Люда сочувствовала ей и поддерживала ее. Это происходило много лет, начиная со студенчества.

Люда с трудом вспомнила ситуацию, когда поддержка понадобилась ей: в тот раз она долго пыталась дозвониться до Анны (так звали подругу), но та сбрасывала звонок и так и не перезвонила. «Ты помнишь, что почувствовала тогда?» – спросил я Люду. «Да я и сейчас чувствую обиду, хотя прошло несколько лет, – ответила она. – Кажется, после этого я перестала ей звонить. Как отрезало. Хотя продолжала ее поддерживать, ведь мы же подруги (Люда поморщилась). Я с детства усвоила принцип, которого придерживалась мама: надо всегда поддерживать друзей! Но упустила из виду то, о чем мама как раз не забывала: я тоже могу рассчитывать на поддержку друзей, на то, что им не безразлично, что происходит со мной».

В отношениях Люды и Анны прослеживалась довольно четкая иерархия: Анне можно было все (обижаться, злиться, не перезванивать, самой звонить или писать в любое время), а Люда запрещала себе проявлять негативные эмоции (и Анну это устраивало). Если Люда все же на что-то жаловалась подруге, та в ответ ограничивалась скупыми «угу» и «жаль» (причем сама бы на подобную реакцию обиделась) либо давала советы в категоричной форме.

Анна была свободнее в этих отношениях, ей было позволено больше. А когда Люда осознала, что такие отношения ее не устраивают, случился конфликт. Подобные конфликты всегда происходят, когда людей не устраивает, что им позволено меньше, чем партнеру, и пытаются общаться на равных.

Конечно, речь идет не о том, кто в подобных ситуациях должен оказывать другому больше внимания и насколько, – некоторый дисбаланс бывает всегда, и это естественно: у людей разная потребность в общении и поддержке. Но когда дисбаланс постоянный, односторонний и слишком большой, отношения перестают быть партнерскими.

Момент, когда необходимо изменить привычную иерархию («яйца курицу не учат»), наступает и в отношениях родителей и взрослых детей. У кого-то выходит, и отношения получают новый импульс, у кого-то нет. У Люды и Анны не получилось. Они даже не ссорились, просто вдруг перестали созваниваться и встречаться.

Патриархальные семьи иерархические по определению, в них основные права, власть и ресурсы принадлежат старшим членам (чаще всего мужчинам). Эмоциональная близость, доверие и сопричастность членов семьи друг к другу в них меньше, чем в партнерских отношениях, зато четкие ролевые модели и распределение прав и обязанностей снижают уровень тревоги (так как неопределенность всегда сопровождается тревогой). Постоянно о чем-то договариваться не нужно, все заранее распределено.

Если же мы пытаемся выстроить партнерские отношения, в которых важнее не функциональные роли, а эмоциональная атмосфера, то необходимо считаться с интересами и чувствами каждого партнера. Например, муж должен заботиться о том, чтобы жена отдыхала от детей и имела возможность заниматься своими делами. В моей семье функциональные обязанности распределились так, что я больше занимаюсь материальным обеспечением семьи, а жена – уходом за младшим ребенком (старшие уже справляются сами). И для нас важно считать мой и ее вклад в семейную жизнь равноценным.

Работать со спокойной душой и наслаждаться ролью отца мне позволяет то, что детьми занимается жена. Это дорогого стоит, и она на это тратит много сил и душевной энергии. И в моих же интересах, чтобы жена отдыхала, была довольна и полна энергии. То есть здесь наши интересы совпадают, вопрос только в том, насколько я могу поддержать ее, а она меня. Например, она может уехать на пару дней на фестиваль плейбэк-театров или вечером встретиться с подругами, и это позволяет ей не чувствовать себя рабыней, а мне – ощущать, что я оказываю ей поддержку.

Я не стану ей названивать вечером, начиная часов с шести: «Где ты пропадаешь? Уже вечер, дети орут». Детей уложу спать я, она приедет тогда, когда сочтет нужным (предупредив заранее и с учетом контекста – рабочий завтра день или выходной, например). Равно как и она не станет мне постоянно напоминать о том, «что уже пора домой», когда я засиделся с друзьями. Это наше право. Да, не всегда есть возможность подстраховать друг друга, а иногда приходится и отказываться. Взаимная поддержка в партнерских отношениях не регламентирована жестко, иногда муж поддерживает жену, иногда жена. Баланс этот плавающий и зависит от контекста, от психологических особенностей мужа и жены, от их договоренностей, которые время от времени могут пересматриваться (и это совершенно нормально).

Партнерские отношения возможны, когда люди заботятся об эмоциональном состоянии друг друга (причем это в интересах каждого) и учитывают потребности и интересы партнера. Это не яростное и жесткое отстаивание личных границ («Я так хочу, я имею право, я – безусловная ценность, а ты обходись с этим как хочешь»). Это признание: «Помимо функциональных задач в отношениях у меня есть свои потребности и интересы, у тебя есть свои. Давай посмотрим, в чем мы с тобой совпадаем, и будем делать это вместе. Если мы не совпадаем, давай будем исходить из того, что нам важны наши потребности, не связанные напрямую с нашим взаимодействием, и попробуем построить отношения так, чтобы и им было место».

Нередко один из партнеров (чаще мужчина) считает, что он вносит свой вклад, выполняя все просьбы второго. Попросила жена – постирал белье, помыл посуду, посидел с детьми. И в ответ на жалобы жены, что ей не хватает внимания, звучит: «Я же делаю все, о чем ты просишь, чего тебе еще надо?» Проблема здесь в том, что в данном случае мужчина является, по сути, многофункциональным и полезным в хозяйстве механизмом – вроде стиральной машины, совмещенной с посудомойкой и пылесосом. Много кнопочек, относительная надежность и точность выполнения команд. Но принципиально в отношениях он не отличается от стиральной машины. Та тоже хорошо делает свою работу, когда ей дадут команду. Значит ли это, что стиралка заботится о том, кто дает ей команды? Ну, при большом желании, конечно же, так сказать можно, но… Жена ведь хочет, чтобы он не механически выполнял просьбы, связанные с функциональным бытом, а проявлял лично к ней внимание и заботу.

Недовольный партнер хочет движения ему навстречу. Забота – это не просто механическое выполнение просьб. Это собственное, «неспровоцированное» другим движение, направленное на то, чтобы сделать что-то хорошее персонально тому, о ком хочешь позаботиться. Причем, что желательно, зная, в чем нуждается этот человек. Так как «подарил тебе то, что сам бы хотел себе подарить» не забота, а имитация ее. Приготовить поесть, например, грибы, причем вроде бы как для двоих, но игнорируя при этом, что объект этой заботы грибы не ест, тоже имитация, и нет ничего странного в том, что она отвергается. А вот утром сварить кофе, и именно такой, какой любишь не ты, а она или он, – да, это забота. Больше всего мы ценим движение души навстречу нам, ощущение, что нас любят. Забота – не заслуга, которая засчитывается в счет покрытия каких-то старых эмоциональных долгов. Она диктуется потребностью выразить свою нежность, любовь, сочувствие или понимание, желанием чуть-чуть облегчить жизнь близкого человека, чуть-чуть добавить света и тепла. Единственной наградой здесь является попадание того, что делается, в то, в чем нуждается близкий. Об этом мы узнаём через радость или благодарность. Для этого, кстати, угадывать совсем не обязательно, можно и напрямую спросить, чего желает близкий человек желание. Сделать шаг самому, без понукания.

Комфортное одиночество

Из всего вышесказанного про одиночество можно сделать парадоксальный вывод: чтобы научиться комфортно в нем существовать, не проваливаясь в тяжелое переживание эмоциональной изоляции, важен опыт хорошего и поддерживающего общения с людьми. В детстве, если нас поощряют родители, мы учимся занимать сами себя, но наш внутренний мир обогащается за счет общения с интересными и доброжелательно настроенными к нам людьми. Во взрослом возрасте периоды одиночества не воспринимаются с ужасом и тоской, если мы, с одной стороны, ощущаем себя достойными и хорошими людьми, а с другой – умеем при желании находить людей, с которыми сможем ощутить свою принадлежность к чему-либо или сопричастность в целом.

Частое явление, связанное с одиночеством: человеку кажется, что если он не находит кого-то, с кем можно разделить свои чувства и мысли, то с ним что-то не так. И есть ощущение, что «у всех все в порядке, только я страдаю от одиночества». Из-за этого падает самооценка, отношение к себе становится хуже, и человек еще сильнее замыкается или в сильной тревоге пытается найти людей, с которыми у него мало общего, но которые могут временно облегчить тоску. Свидания с теми, кто не нравится или «просто хорошие люди». Общение в скучной компании. Посиделки с коллегами за разговорами, к которым не лежит душа… Подобный негативный опыт только усиливает ощущение изоляции и тревогу, которая, в свою очередь, сильнее подталкивает к неразборчивости в отношениях или, через разочарование, к прекращению активных поисков «своей стаи».

Не спешить, не суетиться в страхе, если остался на каком-то жизненном этапе один, как раз помогает тот хороший опыт отношений, который был в прошлом. В идеале у нас в раннем детстве должна формироваться душевная близость сначала с матерью, а потом и с другими близкими людьми, причем новые отношения помогают понемногу «отрываться» от матери, так как она перестает быть единственным человеком, который заботится о нас. В этих отношениях, основанных на привязанности, мы узнаем себя при помощи родителей и близких, которые объясняют нам наши чувства, помогают их переживать, откликаются на наши потребности и уважают наше личное пространство.

Благодаря их заботе мы учимся саморегуляции – вслушиваемся в себя, узнаем свои желания, обращаемся за помощью к взрослым, пытаемся что-то делать самостоятельно. (Иногда это даже сердит родителей. Вот как-то Ярик вместо того, чтобы попросить меня достать с верхней полки шкафа нужную ему вещь, сам полез за ней, прямо как я в детстве, и в итоге свалил на пол все, что стояло на полке, и повредил мою любимую статуэтку. Можно накричать: «Чего ты полез?!», а можно отнестись к этому с пониманием и предложить в следующий раз, если не получается, попросить о помощи. Но я знаю – все равно полезет. Ну и пусть.

Следующим шагом на пути обретения способности хорошо переносить периоды одиночества будет… способность взаимодействовать с разными людьми за пределами нашего семейного круга. Мы взрослеем, нас окружают уже не только близкие люди. Есть и другие, и с ними нужно как-то вступать в контакт, находить общий язык, устанавливать дружеские или деловые контакты.

Чем лучше ребенок научится саморегуляции в семье, тем проще ему будет впоследствии общаться с людьми. С импульсивным, агрессивным, неспособным взаимодействовать и оказывать внимание ребенком вряд ли кто-то захочет общаться. В детском саду, школе, во дворе – везде есть другие люди, наши сверстники и взрослые. Мы учимся слышать и понимать их, очень разных, устанавливать дистанцию общения.

И наконец, со временем приходит понимание, что ни один человек не может удовлетворить все наши потребности, сравниться в этом с мамой периода раннего детства. Что-то мы получаем от одного, что-то – от другого, но главный человек, с которым нам всю жизнь придется иметь дело, это мы сами. Мы берем на себя функции наших матери и отца, наблюдаем за своими чувствами, утешаем себя или ищем утешения у других (потому что мы не самодостаточны).

И тогда одиночество уже не вызывает ужаса и тоски, а превращается или в способ на время отдалиться от других людей, или же в период, когда мы, не имея отношений с кем-либо вовне, лучше начинаем понимать самих себя. Мы не боимся его, потому что знаем, что окружающие никуда не исчезнут, не бросят нас, пока мы заняты собой. Чем лучше мы научились общаться с людьми, тем комфортнее нам в одиночестве.

В этой картине красиво все, но, к сожалению, она несколько идеализирована. На каждом этапе нас подстерегают сложности: ненадежные привязанности, родители, неспособные разобраться в своих проблемах или препятствующие нашей самостоятельности, враждебная среда, собственные эмоциональные травмы и страхи… Поэтому одиночество так пугает многих.

Еще один парадокс: чем более одиноки мы были в детстве и чем лучше приспособились к одиночеству, тем тяжелее нам его переносить в зрелом возрасте. Мы будем то прятаться в нем, как в скорлупе, убеждая себя, что нам никто не нужен, то цепляться за других, лишь бы не оставаться один на один с тем, кого вообще не понимаешь. Комфортное одиночество возможно, когда, находясь один на один с собой, мы не изолированы от самих себя. То есть мы осознаем свои потребности, способны распознавать и переживать весь спектр чувств (от радости до отчаяния), а не быть для самих себя загадкой, не понимая, чего хотим и к чему стремимся.

Часто все богатство эмоциональной жизни человека при самоотчуждении умещается в понятия «комфортно», «дискомфортно» и в смутные телесные ощущения. Изолированный от самого себя, самоотчужденный человек пугается оставаться наедине с самим собой, так как имеет дело с незнакомцем, живущим с ним под одной крышей. И хорошо, если этот незнакомец просто равнодушен, а то ведь может быть и агрессивен, и тогда одинокие часы жизни идут под аккомпанемент непрерывной и беспощадной самокритики: «Кому ты такой нужен?», «Ты обречена всегда быть одной»… Получается, чем внимательнее люди относились к нашим переживаниям, понимали их смысл, чем больше поощряли нас знакомиться с самим же собой, тем лучшим спутником в одиночестве мы станем для себя. Даже когда одиночество не доставляет радости, оно становится переносимым.

При этом экзистенциальное одиночество как невозможность быть полностью понятным и «увиденным» другим человеком, распахнуть ему свою душу без остатка остается с нами навсегда. Всегда будут моменты космического одиночества. Весь груз воспоминаний, сокровенных мыслей, побед и поражений, минут триумфа и позора, сомнений, трусости и решимости, самые сладкие и интимные и самые горькие и невыносимые моменты жизни – все это заключено в одном-единственном сознании и с нашей смертью умрет навсегда.

Для меня самым пронзительным изображением этой изоляции людей друг от друга является знаменитая финальная сцена в фильме «Бегущий по лезвию бритвы», где умирающий андроид Бетти произносит монолог под дождем: «Я видел такое, что вам, людям, и не снилось. Атакующие корабли, пылающие над Орионом, лучи Си, разрезающие мрак у ворот Тангейзера. Все эти мгновения затеряются во времени, как… слезы в дожде… Пришло время умирать». Я лишь относительно недавно понял, что именно так сильно трогает меня в этой сцене: ощущение безвозвратной утраты уникального опыта жизни, который невозможно передать другим. Экзистенциальная изоляция непреодолима.

К счастью, кое-чем мы можем делиться друг с другом. И по мере взросления все больше нуждаемся не в советах или одобрении других людей, а в простом общении во время бесконечной дороги под звездами: посидеть рядом у костра, поделиться интересными историями. А потом мы расходимся каждый в свое вселенское одиночество. Может, еще встретимся. И наши родители, и другие авторитетные для нас люди – такие же попутчики со своими историями и жизненным путем (а то и сбившиеся с пути). Жизнь каждого – это пестрое полотно, сотканное из разноцветных нитей: решений, поступков, слов. Не прямая дорога с расставленными вдоль нее указателями, а сложный лабиринт, узор, непрерывно ткущийся мойрами или норнами.

Иногда в гуще людей на меня вдруг накатывает чувство одиночества: кажется, что никому нет до меня дела, все поглощены собой. В этот момент очень хочется обидеться на всех и закрыться в себе. Это обычный способ справляться с одиночеством. Но накопленный опыт прошлых переживаний дает о себе знать, и я вспоминаю, что уже испытывал подобное чувство не раз в других ситуациях. И в этот момент приходит ясное понимание, что эти твои переживания появились не сегодня. Твое прошлое, связанное с травлей и изоляцией, настигло тебя, наложив отпечаток на нынешние чувства. Как испорченная сигнализация, которая вдруг сработала через год после пожара. Но на этот раз я не верю безоговорочно этому потоку, лишь наблюдаю со стороны, как накатывает волна одиночества и тоски и как она сходит на нет, и я снова осознаю: это прошлое пытается подменить настоящее. Старый кошмар закончился. Ты в новом мире: попробуй его освоить, когда сойдет волна…

И я возвращаюсь к людям.

Большой постскриптум. О любви

Высшим проявлением человеческих отношений, помогающим на время преодолеть изоляцию, является любовь. Я не возьмусь здесь говорить обо всех проявлениях этого сложного и прекрасного чувства, которое разными своими гранями присутствует в отношениях родителей и детей, друзей, людей и их домашних животных. Из размышлений о том, что есть любовь для взрослых людей, мужчин и женщин, и родилось это эссе-постскриптум. Мне кажется, это хорошая идея – завершить беседу об одиночестве, изоляции, отношениях и сопричастности разговором о любви.

Для любви тебя такого, как ты есть, уже достаточно. Нам, привыкшим к бесконечным «лучшим версиям себя», это очень трудно принять, но это так. Как раз в случае, если мы решаем, что нужно что-то в себе спрятать, а что-то «докрутить», «редактируем» себя стыдом, мы уменьшаем шансы на то, что нас разглядят любящие глаза. Но даже такие мы, напряженные, пугающиеся, что если люди нас как следуют разглядят, то непременно испытают отвращение, вполне достойны любви.

В отношениях, где есть эротика и секс, предисловием к любви будет «химия» – наша физиология, которой плевать на все, кроме каких-то особых химических валентностей, рождающих влечение. А потом – да, идет начало. Любовь начинается с неожиданной и никак не «завоевываемой» очарованности той непростой и несовершенной жизнью, которая переливается в другом человеке (или в нас). Часто она начинается со взгляда глаза в глаза: «Я смотрю на тебя, я любуюсь тем, как ты говоришь, как звучит твой голос, как ходишь, какие у тебя жесты. Как ты неловка в одних движениях и как изящна в других. Твое лицо может быть обычным, но волновать просто потому, что оно – твое».

А наряду с любованием есть еще и любопытство. Оно то сильнее, то слабее, но не прекращается. Нас достаточно столько, сколько нас есть, – хватит для любопытства надолго. Стараться, пыжиться для того, чтобы нас полюбили, не нужно. Любовь либо есть, либо нет. Никто внятно не скажет, за что кого-то полюбил, можно лишь сказать, чем ты очарован в человеке, которого любишь. Того, кого любишь, хочется узнать – просто узнать, а не для что-то в нем «подкрутить» и переделать.

Принятие в любви не значит восторженность: не все, что мы узнаем, нам будет нравиться. Люди несовершенны, сочетая в себе как красивое, завораживающее, так и уродливое. И именно эта сложность, неоднозначность человеческой натуры порождает сильные, контрастные переживания. Любовь не может питаться только нежностью, заботой и благодарностью, она сплетается и из злости, возмущения, ярости, страсти, смеха, разочарования – даже обиде есть место. Нежность нужна, чтобы быть бережным, забота – чтобы давать любимым то, что нужно именно им, жалость – чтобы смягчать боль, злость – чтобы чувствовать свои границы, не растворяясь в другом, страсть – чтобы жаждать обладания и рождать вихри энергии и воплощать их в наслаждение, ярость и обида – чтобы обнаруживать то, в чем мы слишком уж переплелись и запутались. Разочарование – чтобы увидеть и другие грани личности, не столько красивые, но столь же подлинные (потому что мы состоим не только из света). Тогда можно отстраниться для того, чтобы заново рассмотреть друг друга. Смех в отношениях разбивает пафос, делая нас обычными и человечными, а не героями романов.

В близости всегда останется место возникающим иногда смущению и неловкости – это сигнал о том, что мы заходим на новую территорию в отношениях, где раньше не были. Кроме того, эти чувства вполне понятны в ситуации, когда никому не гарантировано безусловное принятие. И еще всегда есть место уважению – той самой способности видеть в другом ценность, которую нельзя просто игнорировать. И благодарности – как выражению этой ценности. Нет места только намеренной жестокости. Если в отношениях рождается страх, то он убивает любовь.

Можно удивиться – как это нам не гарантировано безусловное принятие в любви? Увы, если мы не мать и младенец, условия есть. Вопрос лишь в том, сколько их. И, на мой взгляд, первый, самый глубокий уровень этой условности – то, как ты обходишься со мной. Уважаешь ли, можешь ли остановиться там, где это нужно, – сам или после моих сигналов? А причинив мне невольно боль, сможешь ли, несмотря на сложные переживания, просить прощения, не унижаясь и не унижая меня? Это касается и моих отношений с любимыми людьми.

Второе условие – то, как мы можем располагаться рядом друг с другом. Сколько у нас свободы, когда мы вместе, насколько спонтанными и естественными мы бываем, общаясь. Если есть уважение, то можно эту степень свободы расширять, потихоньку приоткрываясь и возбуждаясь от того, что каждый из нас отзывается на раскрытие другого не осуждением, а любопытством или любованием. Если слишком много стыда, запретов и контроля, это убивает жизнь в отношениях. К двум глубинным условиям многие добавляют уровень требований – «каким или какой ты должна быть или выглядеть рядом со мною». К сожалению, для кого-то этот уровень основной (по мелочам мы всегда можем друг другу сказать: «Смотри, у тебя ну совсем мятая рубашка», или, например, честно поделиться своим впечатлением, если человек нас спрашивает, как он выглядит в этой одежде).

Получается, что любовь – это поток переживаний, основанный на ощущении «хорошо, что ты есть, и того, что в тебе, уже достаточно для любования и любопытства». «Добиваться любви» – для меня это история про обман, когда меня, какой я есть, недостаточно. Недостаточно для себя самого, и я начинаю что-то там из себя выдавливать, пыжиться, напрягаться – то есть лгать, чтобы произвести впечатление. Или для той, ради которой я так готов стараться-расстараться, а тогда тоже возникает вопрос: зачем я ей? Это бывает очень тяжело – не добиваться, не давить, а только быть рядом, проявляться так, как можешь, – и либо что-то рождается, либо нет. И да, очень часто есть соблазн сказать «Хорошо, что ты есть у меня», но у меня есть только я, мои чувства и действия, все остальное – иллюзия. Максимум – «Хорошо, что ты есть и что сейчас ты рядом со мной».

Как и любое переживание, любовь подталкивает нас к действию, она требует быть выраженной словом, жестом или действием. Не находя себе выхода, она, увы, начинает «бродить» в виде тревоги и постепенно может переродиться во что-то совсем иное или, теряя жизнь, раскрошиться в прах. Любовь стремится выразиться в отношениях – во взаимном обмене переживаниями и действиями. Формы могут быть любые, лишь бы отзывались у любимых. И это труд – искать подходящие формы, ведь люди разные, и промахи неизбежны. Готовых решений нет, их можно только искать через разговоры друг с другом или через реакцию партнера на то, что мы делаем: есть она или нет, двигаются вам навстречу телом и душой или, напротив, отстраняются. Но вложение сил и внимания так же развивает привязанность и вовлеченность.

Более того, даже найденные формы не могут быть неизменными. Люди меняются, по-другому начинают обходиться с собой и своей жизнью – и будут меняться наши формы общения. «Всему свое время», и есть время тому, чтобы уклоняться от объятий, и тогда действием может быть ожидание, если другому нужно одиночество – и много одиночества. И все равно что-то может не получаться, это нормально. Многое возможно, если партнеры подсказывают друг другу: так со мной можно сейчас, а так нельзя.

Так что нас достаточно для себя и для тех, кто нас любит или может полюбить. Достаточно, если позволяем себе быть, выражать себя как мы есть, просто находя хорошие формы для этого выражения. Если уж задумываться, то и любая близость начинается со сложного выстраивания отношений с собой – иногда даже параллельными процессами, потому что порой отражение в глазах любящего человека – хорошее подспорье, чтобы смотреть на себя именно таким взглядом.

Любовь – не награда за правильное или хорошее поведение, не приз «лучшему на районе». Это результат тяги одной жизни к другой, и лучшее, что мы можем сделать для отношений в любви, – учиться давать пространство нашей витальности, нашей жизненности.

Получатся ли отношения или нет, никто не сможет сказать. Но есть шанс, что как минимум начнут получаться отношения с собой. Любовь – главный наш ответ на вызов экзистенциального одиночества.

Резюме

1. Одиночество в экзистенциальном смысле понимается как изоляция – невозможность обмена энергией (в виде эмоций, идей, прикосновений).

2. Всего бывает три вида одиночества:

● внутриличностное,

● межличностное,

● экзистенциальное.

3. Основные эмоции, лежащие в основе одиночества: тоска и ужас оставленности.

4. Ответы на вызов одиночества:

● зависимое поведение (остановка процесса сепарации);

● контрзависимое поведение (стремление стать самодостаточным);

● сопричастность к другим (контакт с сохранением своей индивидуальности).

5. Признаки завершенной сепарации:

● вас не пугает, что родителям что-то в вас не нравится;

● нет потребности что-то доказывать авторитетным людям;

● негативный опыт отношений с родителями не влияет на ваши отношения в настоящем;

● нет желания контролировать своих родителей или других взрослых, считая их беспомощными;

● нет потребности отчитываться перед родителями в том, как вы живете;

● вы способны отвергать и справляться с тем, что вас отвергли.

6. Самодостаточность – стремление не вступать в эмоциональные отношения и не нуждаться в других людях, нацеленное на то, чтобы избежать возможной боли от разочарования или от того, что вас отвергли. Стремление быть самодостаточным включает в себя:

● акцент на функциональном взаимодействии с людьми;

● избегание намеков на зависимость, уязвимость или близость;

● наличие жестких личных границ;

● периодическое «проваливание» в беспомощность;

● ревность.

7. Сопричастность к жизненному опыту друг друга складывается из:

● принадлежности: общности ценностей и интересов;

● доверия;

● способности к партнерским, а не иерархическим отношениям;

● умения делиться и сопереживать.

8. Доверие формируется из:

● предсказуемости;

● надежности;

● уважения;

● свободы в отношениях.

9. Иерархия или партнерство в отношениях определяются соотношением:

● прав и привилегий;

● власти;

● ресурсов;

● ролевых ожиданий.

10. Главным ответом на экзистенциальный вызов одиночества является любовь.

Часть V. Свобода, ответственность и выбор

Четвертый экзистенциальный вызов, пронизывающий всю нашу жизнь, – это свобода и теснейшим образом связанные с нею выбор и ответственность. Виктор Франкл подчеркивал в своей работе «Страдания от бессмысленности жизни»:

Одной свободы мало. Свобода без ответственности может переродиться в произвол. Вот почему я часто говорил своим американским студентам, что рядом со Статуей Свободы надо бы воздвигнуть Статую Ответственности[33].

Если временность и конечность – это пространство в первую очередь горя, несовершенство – стыда, а одиночество – тоски и ужаса, то свобода отдана на откуп тревоге.

Свобода одновременно и один из самых желанных, и один из самых избегаемых феноменов человеческой жизни. Неслучайно Эрих Фромм, знаменитый немецкий психоаналитик и философ, назвал одну из главных своих работ «Бегство от свободы». В ней он размышлял о том, как велик соблазн пожертвовать своей свободой и позволить распоряжаться ею другим людям, от родителей до диктаторов.

Что мы называем свободой и в чем заключается ее экзистенциальный вызов? Не хочется вдаваться в долгие и сложные размышления о сути этого явления, меня вполне устраивает такое определение: свобода – это состояние человека, в котором он сам определяет свои действия. То есть решающим в выборе тех или иных действий является не какой-либо внешний фактор, а мы сами, наше экзистенциальное (оно же «наблюдающее») «я». Абсолютная свобода вряд ли возможна: есть множество внешних сил и факторов, которые влияют на нас (об этом шел разговор в главах о несовершенстве и одиночестве). Так как мы не самодостаточны, речь может идти, скорее, о разных степенях свободы, расположенных между двумя крайностями: абсолютной несвободой (полной невозможностью самостоятельно определять свои действия) и абсолютной свободой, когда мы ничем не ограничены в принципе (такой не бывает, но примем ее за точку отсчета).

Глава 1

Невыносимая тяжесть свободы

Преподавая на кафедре психологии, я расспрашивал студентов о том, что они понимают под свободой. Чаще всего звучали ответы вроде «это когда делаешь то, что хочешь» и «когда нет никаких ограничений». Практически у всех свобода ассоциировалась с чем-то легким и воздушным, и мало кто осознавал, что за этой легкостью может прятаться тяжелое бремя, от которого очень часто хочется поскорее избавиться. Об этом мы и поговорим.

Три уровня свободы

Свобода человека не абсолютна. Мы со всех сторон окружены разного рода препятствиями и ограничениями. Начиная от простых физических (свободе передвижения может помешать забор, стена или правила дорожного движения) до внутренних (когда наши мысли или желания ограничены запретами или страхами). Мы зачастую не осознаем, сколько у нас запретов, ограничивающих способность делать свободный выбор.

Можно выделить три уровня внутренней свободы человека (того, насколько он способен думать и переживать в соответствии с собственным выбором, а не в силу чужого внушения или внешнего влияния). Первый – свобода мыслей, переживаний и желаний. Это означает, что человек разрешает себе думать о чем угодно или принимать любые свои чувства и переживания как естественные, даже если они осуждаются друзьями, родственниками, а также обществом в целом.

То есть в нашем внутреннем мире возможны любые чувства, состояния, мысли, идеи, фантазии – от «райских» и чистых до «адских» и грязных (критерии чистоты, конечно же, у каждого свои). Например, в кавказских семьях с традиционным укладом юноши и девушки нередко сталкиваются с внутренним конфликтом между собственными желаниями и чувствами, с одной стороны, и предписаниями, которые они усвоили с детства, – с другой. Нередко они стыдятся своей «неправильной» части, даже если это всего лишь желание жить отдельно от семьи. О чем тогда говорить, если речь заходит о сексуальных предпочтениях или семейных отношениях? Впрочем, подобная проблема, конфликт между внутренним миром человека и правилами, устанавливаемыми его окружением, есть везде. И первая линия фронта в этом конфликте проходит именно на внутреннем уровне: «Все ли со мной в порядке, если я думаю и чувствую совсем иначе, чем окружающие? Или если мои желания и чувства не укладываются в мои собственные представления о том, что правильно, а что нет?»

Нередко, вглядываясь в себя, можно обнаружить даже целые установки, когда и как «правильно» переживать те или иные чувства. Например, если человек сталкивается со смертью близких, то «правильно» будет горевать и плакать, а если он вдруг обнаруживает, что не в состоянии плакать или вообще хоть что-то чувствовать (что нередко бывает в ситуации шока и горя), то начинает переживать, что с ним что-то не так: «Неужели я черствый, бесчувственный человек?!» Или, например, кто-то считает себя сопереживающим человеком, потому что всегда теряет покой рядом со страдающими людьми, а если однажды чужое горе вдруг перестало сильно трогать – снова «что-то со мной не так».

В итоге мы получаем коктейль из множества реакций, нередко противоречивых. Часть конфликтов вытесняется и перестает осознаваться – это своего рода ямы, в которые неожиданно проваливаешься, иногда даже на ровном месте. Вроде нормально побеседовал с кем-то из близких о планах на будущее, а вечером накатывает такая тоска, что даже дышать тяжело. Так иногда дает о себе знать внутренняя несвобода. Значит, мы что-то от себя скрываем, возможно, лжем себе и близкому о том, какого будущего хотим, – говорим собеседнику то, что он хочет услышать, или то, что на рациональном уровне считаем правильным сказать. Однако тем временем на уровне эмоциональном у нас зреет протест, проявляющийся в виде тоски.

Одним из источников такой тоскливой внутренней несвободы может быть запрет менять свою точку зрения или планы. Я знаю людей, которые поступали в какие-то вузы, не желая этого (и на них никто не давил). Делали они это потому, что классе в восьмом-девятом приняли решение, всем о нем сообщили, а к окончанию школы их интересы изменились, но признаться себе и другим в этом они не смогли. И день поступления был безрадостным. Стыдно сказать «Я передумал» – будто мы обязаны всю жизнь быть цельными и последовательными даже в своих желаниях (об этом мы еще поговорим в главах, касающихся выбора), – а если передумал, то: «Где ты был раньше, почему сразу об этом не подумал?» Еще хуже, когда за принятое решение уже пришлось чем-то заплатить (временем, усилиями или деньгами), – тогда еще сильнее соблазн скрыть от себя тот факт, что ты не удовлетворен принятым решением и поспешно отмахиваешься от подступающих сомнений.

Очень тяжело признаваться себе в том, что в нас есть множество «неправильных» мыслей, чувств и желаний. Но вспомните, что происходит, когда после преодоления внутреннего сопротивления (иногда очень сильного) удается честно обнаружить в себе, например, черную зависть, ненависть (вплоть до желания кого-то убить), отвращение, «грязные» сексуальные желания или очень детскую, инфантильную обиду или страх. Обнаружить – и не осудить поспешно, а, включив внутреннего наблюдателя, просто признаться себе: да, я испытываю такие чувства, они есть во мне, но я – это не только мои чувства, я не ограничен ими. Мысли и чувства – это всего лишь мысли и чувства (даже самые «плохие»), и по ним нельзя делать какие-то глобальные выводы о себе, утопая в стыде. Потом мы испытаем облегчение оттого, что больше не нужно прятаться от себя; тело расслабляется вместе с выдохом, уменьшается давление этих чувств на нас и их власть над нами. Иногда можно даже обнаружить прилив сил: та часть нашей энергии, которая тратилась на подавление или игнорирование «неправильной» реальности, высвобождается.

Есть в этом, конечно же, некоторый парадокс. Мы не выбираем, какие эмоции и желания испытывать, они возникают сами, неосознанно, как следствие работы биологических механизмов психики. Наша свобода проявляется в том, позволяем мы себе испытывать эти чувства, признаемся себе в их существовании или запрещаем их. И при этом «свобода мысли и переживаний» вовсе не означает, что нужно сразу же переходить к действиям.

Второй уровень свободы можно назвать свободой слова. Из всего множества вариантов, которые предоставляет первый уровень, условно неограниченный, приходится выбирать, что, как и кому говорить. В отличие от мыслей в голове, те же мысли, облеченные в слово и произнесенные, должны быть правильно сформулированы и поданы с учетом контекста (повода, места, ситуации, окружения). Слова влияют на людей, вызывают реакции и последствия. Здесь к внутренней свободе подключается (при хорошем варианте) ответственность за сказанное. Ну, или не подключается, и тогда мы импульсивно выдаем поток слов, автоматически реагируя на происходящее (чужие слова или поведение, какое-то событие).

Зачастую то, что люди говорят друг другу, является не коммуникацией, не общением, а отреагированием. В психологии так называют разрядку внутреннего напряжения через эмоциональное высказывание или действие. В просторечии это называется «сорвался» или «психанул». Например, вы на кого-то сильно обижены, но сдерживаетесь, а потом, из-за какой-то мелочи срываетесь и высказываете ему все. Это импульсивное отреагирование напряжения, а не разговор. Вас «несет», реакция партнера глубоко вторична, единственный смысл – разрядить накопившееся напряжение. Партнер, соответственно, тоже может отреагировать импульсивно, в итоге вы поскандалите – и выдохнете.

«Свободы слова» в такой коммуникации нет, общение управляется циклом «напряжение – разрядка», то есть нет свободы говорить (под нею я подразумеваю возможность сказать что-то человеку сознательно, ожидая от него определенной реакции). Это не исключает выражения эмоций, но подразумевает поиск подходящей формы. Можно импульсивно выкрикнуть «Да ты негодяй, никогда мне не помогаешь!», а можно сказать «Я очень обижен(а) на тебя за то, что ты не помог(ла)». Для поиска формы нужна пауза между поводом, поданным другим человеком, и нашим отреагированием, во время которой мы осознаём, что с нами происходит и чего мы хотим от себя и от партнера. Человеческое достоинство и свобода (или ничтожество) раскрываются именно в этой паузе между стимулом и реакцией.

Третий уровень свободы – свобода действия. На этом уровне еще меньше вариантов выбора, чем на уровне свободы слова и уж тем более мыслей. Мы можем думать о чем угодно и хотеть чего угодно, но есть разница между миром фантазий (где мы ничем не ограничены) и миром действий. Например, некоторые люди в своих сексуальных фантазиях могут представлять насилие над собой, но это совершенно не означает, что они хотят подвергнуться насилию в реальной жизни. Хотя бы потому, что в фантазиях мы всем управляем, а в жизни – нет.

В книге «Выбор» известного психотерапевта Эдит Эгер[34] меня впечатлил пример проявления свободы действия. Эдит с сестрой были узниками Освенцима, и, когда их освободили, один из американских солдат попытался ее изнасиловать. Она была без сил и не смогла бы сопротивляться, но в какой-то момент солдат остановился и ужаснулся самому себе – тому, во что он превратился на этой войне. Война его опустошила, но не лишила способности управлять своими действиями. Сексуальный импульс, искаженный травмой войны, все же был остановлен – для этого солдату понадобилось осознать, что он делает, и испытать отвращение к себе. Та самая пауза между стимулом и реакцией на него – основа нашей способности поступать не импульсивно, а осознанно, свободно и ответственно.

Я много раз наблюдал за тем, как необходима свобода в творчестве. Особенно в тех его видах, которые подразумевают самовыражение. Это ведь тонкий процесс, не терпящий никакого давления. Например, моя дочь Анна любит рисовать, причем не в блокнотике, а писать картины красками на холсте. Изображает она все, что в голову придет: у нас есть и Млечный Путь с силуэтом оленя на его фоне, и красивое дерево, на котором висят качели с сидящими в них девочкой и собакой, и зарисовки природы по памяти.

Обнаружив в дочке талант, мы с супругой засуетились: накупили холстов, разных кисточек, выбрали хороший мольберт. И тут проблемой стало наше желание, чтобы Аня рисовала больше. «Мне нравится, как ты рисуешь» постепенно превратилось в «рисуй больше». Столкнувшись с этим мягким, но все же давлением, дочь перестала рисовать – года на два желание начисто пропало. Хорошо, что мы быстро осознали, что давим на нее, и остановились. У нас хватило терпения не говорить с ней о рисовании целый год, пока она снова не начала рисовать – для себя, сколько хочет и когда хочет.

У многих одаренных детей во время обучения в музыкальных школах пропадает желание заниматься музыкой, и после окончания этих заведений (нередко доучиваясь из-под палки) они полностью забрасывают ее. Нередко желание музицировать возвращается к ним уже в зрелом возрасте. Творчество, особенно в стадии становления таланта, не терпит насилия, давления, оно любит свободу, легкость, вдохновение.

Есть два популярных мифа о психологах, которые я называю «черным» и «белым». Они хорошо иллюстрируют, как люди идеализируют нашу способность к контролю внутреннего мира и внутреннюю свободу. Подобного рода мнения высказываются обо всех профессиях, в которых большое значение имеют человеческие качества. «Черный» миф гласит, что «все они больные и сумасшедшие» и что «нормальные люди в психологи не пойдут». Сейчас он уже встречается реже, чем раньше. «Белый» миф сводится к тому, что психотерапевты все в себе осознают, замечают и все про себя знают – то есть полностью контролируют свои импульсы и вообще ведут себя как идеально отлаженные механизмы. А если проявляют какие-то человеческие слабости, значит, это шарлатаны.

Вот с этой идеализацией я сталкиваюсь регулярно. В соцсетях, где я пишу, одна из самых распространенных реакций читателей на посты с описанием разных «нехороших» чувств (зависти, ненависти, обиды и др.) – советы «проработать это с психологом». Даже если я описываю переживания как таковые, а не то, что сам испытываю (а я, как любой человек, испытываю и ревность, и стыд, и зависть, и обиду, и т. д.).

Так вот, это так не работает. Чтобы начисто избавиться, например, от способности испытывать зависть, нужно полностью отказаться от всех желаний и притязаний. Уйти в пещеру и жить в одиночестве (хотя не исключено, что там вы будете завидовать отшельнику из соседней пещеры, у которого она потеплее). Чтобы никогда не испытывать ревность, нужно иметь партнеров, на которых вам наплевать. Разумеется, в таких отношениях расставание ничего не значит. Чтобы не обижаться на близких, надо ничего от них не ожидать и никогда на них не рассчитывать, и пусть живут как хотят. И так далее – полная зачистка человеческой натуры. «Зачистить» невозможно, но возможно спрятать от себя и других свое несовершенство за фасадом ложного «я». Для этого нужно включить жесточайшую внутреннюю цензуру. Иными словами, установить тотальный контроль, исключающий любую, даже внутреннюю, свободу личности.

Получается очередной парадокс: абсолютная свобода без самоограничений приводит к импульсивности, и человек становится рабом собственных страстей, а тотальное самоограничение лишает нас воли к жизни, превращая в своеобразных роботов без спонтанности и живости. Наша психическая жизнь бурлит в фантазиях, мечтах, мыслях, переживаниях, а если их подавлять, то она обедняется, уменьшая и мотивацию что-то делать и к чему-то стремиться. Но если дать ей волю, не пытаясь найти подходящую для контекста форму выражения (либо вовсе сдерживать), то она изменит нашу жизнь в худшую сторону, разрушая отношения и мешая адаптироваться в этом непростом мире. Наверняка вы не раз мечтали высказать в лицо начальнику все, что о нем думаете, врезать кому-нибудь, а то и вовсе убить того, кто вам ненавистен. Хорошо, что вы в этот момент сдерживались. При этом каждому из нас приходится сожалеть, когда мы, движимые сильными переживаниями, наговорим близким и важным людям лишнего, обидим их. И далеко не всегда под воздействием эмоций удается найти приемлемый, неоскорбительный способ высказать свои чувства или претензии.

Мы постоянно находимся между двумя крайностями в нашей внутренней жизни, в том, как мы ее выражаем вовне: быть роботом, осуществляющим гиперконтроль по отношению к себе, «человеком в футляре», или же импульсивной «обезьяной», непосредственной, но эгоцентричной, чье сознание зациклено только на собственных переживаниях.

Наша свобода – не в том, чтобы изо всех сил придерживаться золотой середины, она – в способности выбирать, к какому из полюсов в данный момент мы хотим быть ближе. Например, сексуальные отношения – это в первую очередь пространство свободы и спонтанности, открытости желаниям и импульсам, как своим, так и партнера. Гиперконтроль здесь убивает возбуждение, вплоть до импотенции у мужчин (если они крайне озабочены тем, как будут выглядеть в глазах партнерши или своего внутреннего критика).

А вот, например, социальные отношения. Нередко нам приходится искать способы выражать свои мысли и чувства так, чтобы нас услышали, и пытаться понять других. В этом случае спонтанности меньше, значительно больше контроля того, как мы выражаем эмоции и подбираем слова. И так во всем: постоянно приходится определять степень контролирования своего поведения и способов самовыражения, и свобода выбора определяется тем, насколько хорошо мы осознаем, что происходит с нами во время взаимодействия с другими людьми.

Свобода личности рождается из осознания масштабов своей внутренней жизни, включая «темную» сторону, как бы она ни осуждалась обществом или нами самими.

То, что осознано, признано и названо, выходит из тени бессознательного и меньше влияет на наши поступки. Мы не в состоянии выбирать эмоции, которые испытываем, но можем решать, что с ними делать: игнорировать, сдерживать, находить способы их выражения, принимать их, стыдиться, отдаваться им, что-то совершать под их влиянием. В этом выборе – наша свобода.

Во время работы в университете я провел небольшое исследование в рамках изучения механизма набора сотрудников на «перспективную работу» сетевыми компаниями. В городе было пять компаний, которые строили свой бизнес на «прямых продажах», то есть у них не было магазинов, все держалось на инициативе и предприимчивости продавцов. Были в свое время такие ребята с сумками, которые ходили по квартирам и предлагали товар…

Мне было любопытно, каким образом людей убеждают браться за эту весьма тяжелую работу. Тяжелую, потому что даже работа с холодными звонками, когда сотрудники названивают незнакомым людям, предлагая услуги своих компаний, или социологи проводят опросы, часто приводит к психологическому выгоранию из-за необходимости навязываться и постоянно сталкиваться с негативной реакцией. Никто не любит, когда без спросу вламываются в личное пространство, а тут еще и прямой контакт. Так каким образом людей, не склонных навязываться другим, побуждают заниматься этим?

Я посещал собрания как обычный соискатель, и моя способность критически мыслить подвергалась постоянному давлению. Кураторы старались пресекать любые попытки самостоятельно мыслить, подавляя критику и сомнения. Мне льстили, называли не распространителем товара или продавцом, а «будущим бизнес-партнером компании» или «независимым предпринимателем». Неважно, что «независимому предпринимателю» товар подбирает и выдает «компания-партнер», которая еще и определяет, как он будет его продавать. Зато самолюбие продавцов удовлетворено.

На память приходит исторический анекдот. В середине XX века в Англии никак не могли набрать на работу стрелочников на железную дорогу. Тогда по совету психологов дали следующее объявление: «Требуется начальник департамента разводящих путей». От желающих не было отбоя.

В сетевых компаниях мне постоянно говорили, что только думающие и активные люди приходят на собеседование, а остаются лишь самые сообразительные и способные из них. Представитель одной из них с пафосом, никак не соответствующим обшарпанной комнате, в которой сидело около двадцати кандидатов, говорил, что сам факт нашего присутствия здесь показывает, что мы – не «толпа» (читай: быдло), а будущее страны!

Для усиления эффекта иногда использовали и проективные тесты. В том же помещении мне дали листочек и попросили нарисовать дерево (тест «Рисунок дерева»). Я нарисовал чахлое засохшее деревце. Глаза «психолога», моментально «проанализировавшего» тест, горели: «У вас прекрасный рисунок, он говорит о нестандартности вашего мышления, самостоятельности, способности рисковать!»

Меня «бомбардировали любовью» – это такая техника, в которой человека непрерывно окружают доброжелательностью, лестью, улыбками, восхищаются его талантами и навыками. Одна из сетевых компаний вывезла новых работников в Москву (за их же счет). По словам одного из участников этого шоу, компания арендовала целый стадион. Собралось очень много людей, «новобранцев» вывели в центр стадиона, и ведущий вечера попросил всех на трибунах встать и поприветствовать их. Я представляю себе ощущение, когда ты стоишь в центре стадиона, а тебе рукоплещут тысячи людей с трибун (и кажется, что искренне и только тебе). Вернувшись из поездки, этот человек постоянно говорил: «Там уникальные люди!» Я выразил скепсис и был навсегда записан в завистники и неудачники.

Мне рассказывали истории моего будущего успеха. «Продавцы счастья» старательно описывают тяжелую жизнь тех, кто к ним пришел устраиваться, и намекают, что этому можно навсегда положить конец. С представительницей компании, продающей БАДы, разговор начался с того, что эта женщина лет пятидесяти грустно сказала: «Вы преподаватель, психолог. Сами знаете, как мало платят…» «Я получаю достаточно», – ответил я и, судя по всему, сбил ее с толку. Тогда она попыталась зайти с другой стороны: «Экология плохая, в продуктах сейчас мало витаминов…»

Меня пытались стыдить за неправильный образ мыслей: все будет прекрасно, успешные люди должны мыслить оптимистично. Это, кстати, достаточно верно, вот только умалчивается, что успешные люди мыслят критично и умеют взвешивать плюсы и минусы. Мне внушалось, что если имитировать поведение успешных людей, то обязательно станешь успешным (помните карго-культ?). Значит, не надо быть таким же стрессоустойчивым, критичным и умным, как те, кто взобрался на вершину успеха, достаточно имитировать их поведение.

И ведь эта уловка работает. Для постоянного подкрепления культа оптимизма и веры в неизбежный успех в некоторых компаниях проводились так называемые обучающие семинары. По сути, это мотивационная «накачка», ничего более. Эти семинары проходили каждую неделю, чтобы их участники не успевали всерьез задуматься о своих перспективах. На мой вопрос, чему конкретно обучают на этих мероприятиях, их участники отвечали что-нибудь вроде «там такие уникальные люди!».

Для демонстрации будущего грандиозного успеха приводили примеры «успешных предпринимателей» («бриллиантовых» продавцов и т. д.), которые были «простыми учителями, врачами», а теперь имеют дачи на Гавайях и яхты.

Мое мышление пытались заключить в порочный логический круг. Он крайне прост: «Если ты приложил достаточно усилий, много учился у нас и работал, тебя ждет неминуемый успех. Если ты не достиг успеха, значит, плохо старался, надо учиться и работать больше». Ну а если совсем не получается, видимо, умом не вышел… И тогда остается либо снова и снова штурмовать вершины успеха, либо врать о нем, либо признавать, что ты недостаточно умен, чтобы его достичь. Третий вариант самый непривлекательный. Есть еще четвертый: плюнуть и бросить все. Так оно нередко и происходит. Хорошо, что сетевые компании – это не тоталитарные секты и их такое несильно беспокоит. Всегда можно объявить ушедшего неудачником и забыть о нем.

На одном из последних семинаров, когда я уже узнал все, что мне было интересно, ко мне наклонился сидевший рядом парень лет двадцати пяти и спросил:

– Вы в первый раз здесь?

– Да, – соврал я зачем-то. Парень кивнул головой и негромко сказал:

– Они не хотят, чтобы вы думали.

– Чтобы думал что?

– Вообще чтобы думали. Я это чую сразу, я был в секте.

Игорь (так его звали) три года провел в одной секте. «Все так же, как там», – сказал он, когда мы вышли во время перерыва. Да, методы те же: и «любовью бомбардируют», и льстят, и обещают душевную гармонию и превосходство над «быдлом», и выстраивают тот же порочный логический круг. Но было одно отличие. В секте пытаются контролировать даже мысли. Если в некоторых сетевых организациях ваши сомнения просто высмеют, чтобы пристыдить, то в секте прямо говорят о «запретных мыслях». Если они у вас есть, то вы греховны и должны искупить свой грех каким-то делом во имя гуру (секта Игоря была похожа на «Аум Синрикё»[35]: мешанина эзотерических учений).

Игорь верил гуру и стал сам для себя надсмотрщиком, бесконечно изводя себя за сомнения и «неправильные» мысли (о женщинах, о том, что гуру может лгать, о деньгах, которые приходилось постоянно жертвовать, и о многом другом). «Все эти штуки, как на этом собрании, растворяют твой мозг, делают его мягким и податливым к манипуляциям. Эти люди не хотят, чтобы ты сомневался. Им нужно, чтобы ты стал рабом не только в жизни, но и в мыслях. Лучше держаться подальше от таких людей и организаций, в которых тебе не дают сомневаться, стыдят за сомнения, даже не оставляют времени подумать. Лучший раб – тот, кто цензурирует не только свое поведение, но и мысли», – сказал он.

Мы больше не виделись. Я перестал ходить на эти собрания, удовлетворив свой интерес, и рассказывал об этом опыте на курсе социальной психологии, который читал студентам. Единственное, о чем я жалею, – что не спросил Игоря, зачем он, прекрасно понимая, чего от него хотят эти гуру от маркетинга, посещал эти «мотивационные тренинги».

Ответственность и вызов свободы

В тесной связке со свободой идет ответственность. Важно не путать ответственность в юридическом смысле и в психологическом. В первом случае, говоря сухим канцелярским языком, это применение мер государственного принуждения к виновному лицу за совершение противоправного деяния. То есть человек, совершивший некое преступление, должен быть принужден как к компенсации последствий этого преступления, если это возможно, так и к отбыванию наказания.

К сожалению, в сознании многих людей ответственность тесно связана с наказанием и чувством вины, тогда как в психологическом смысле ответственность – это ощущение себя причастным к чему-то произошедшему во внешнем мире (или, наоборот, не случившемуся) и готовность встретиться с последствиями. Степень причастности, разумеется, может быть разной – от полного признания ответственности («это целиком и полностью устроил я») до частичной («мой вклад в этом деле есть, он вот такой»). Когда я говорю «Эту книгу написал я», это означает, что я сам выбирал ее тему, содержание, манеру изложения, подбирал слова (или соглашался с тем, что предлагали редакторы). И если кто-то скажет, что она написана плохо или не понравилась, я огорчусь и буду переживать, а не искать виновных, помимо себя. А может быть, задумаюсь над тем, что нужно исправить (если критика будет конструктивной).

Другими словами, ответственность – это признание за собой авторства (книги, поступка, жизни…). Причем в данном случае моя ответственность еще не означает свободу, так как я мог написать эту книгу по принуждению. Можно быть ответственным и одновременно несвободным: «Ты сделал это по приказу, которого нельзя было ослушаться». В моем случае мною в первую очередь двигала моя воля (желание, расчет), а не некие внешние обстоятельства. Возможно, это было не единственное обстоятельство, но главное.

В дискуссиях о свободе воли и об ответственности люди нередко доходят до крайностей, особенно когда речь идет о преступлениях. Например, один мой приятель в студенческие годы рассуждал так: «Является ли выбор свободным, когда кто-то по принуждению, под дулом пистолета, убил другого человека? Я считаю, да, поскольку никто не может отнять у человека возможность выбирать. У него был выбор, умереть или убить, и он этот выбор сделал!» Иными словами, мой товарищ с безжалостным максимализмом сформулировал принцип «Ты отвечаешь абсолютно за все, что происходит в твоей жизни».

Я очень не люблю подобный подход к пониманию ответственности. Формально – да, «нажать на курок» – это выбор, но является ли он свободным и можно ли упрекать человека, что он не готов жертвовать своей жизнью ради другого? Ведь тогда единственным оправданием поступков человека будет физическая невозможность что-либо сделать, а все остальное – якобы его выбор и ответственность. В данном случае моя позиция такова: главным фактором при совершении столь страшного действия была угроза смерти, поэтому это действие нельзя назвать свободным. Тот, кто нажал на курок, несет за это ответственность, то есть с последствиями в виде собственных переживаний и реакции окружающих иметь дело в первую очередь ему. А вот решение принимал не он, а тот, кто его заставил, отдал приказ.

Мой внутренний критик, взявший на себя роль того приятеля, тут же возражает: «Так в любой ситуации можно все свалить на внешние угрозы или обстоятельства! А кто будет определять, насколько они были серьезны? Давай-ка перейдем от экстремальных примеров к обычным жизненным ситуациям. Помнишь, ты на сайте "Авито" договорился о покупке, получил заверения от продавца, что он забронировал товар, и уже собирался перевести деньги, но вдруг продавец пропал на пару дней, а потом заявил, что продал товар другому человеку, который заплатил больше? Можно же сказать, что человек, предложивший бóльшую цену, определил решение продавца, а значит, тот не был свободен в своем выборе?»

На это я отвечаю, что в данном случае человек сам выбрал, поддаться ему жадности или сдержать слово. Это пример свободы без самоограничения: человеком управляет жадность, а не желание сдержать обещание. Последствием для него будет моя негативная реакция, выраженная в отзыве на сайте. Если он готов принять эту реакцию и не будет удивляться или обижаться на «единичку» в оценке, значит, он понимает свою ответственность (пусть даже мне и не нравится подобный ее вариант). А если обижается и удивляется, значит, психологически этот человек не ощущает себя ответственным за то, что делает, не готов иметь дело с последствиями. Да, возможно, для него они несущественны по сравнению с большей выгодой – что поделать, таковы его ценности или отсутствие таковых.

«Чистая» свобода, при которой мы не задумываемся о последствиях или не готовы к ним, приводит к импульсивности, когда человек, ничем не ограниченный, может стать непредсказуемым даже для себя самого, превращаясь в раба своих импульсов. Многие люди, совершающие тяжкие преступления (воровство, грабежи или убийства), склонны к импульсивному поведению («я хочу это сделать прямо сейчас»).

Причем это характерно для рядовых преступников – если речь идет о каких-либо расчетливых диктаторах или главах преступных синдикатов, то ими часто правит холодный расчет (в противном случае они не смогли бы добраться до вершин власти). Если говорить об обычных людях, то самые обычные примеры импульсивности – это незапланированные покупки, выражение злости (накричать на кого-то), злоупотребление алкоголем на вечеринке. При импульсивности есть только одно «сейчас»: нужно немедленно на что-то отреагировать или что-то сделать, и гори все синим пламенем. Делаем что хотим, здесь и сейчас.

А «чистая» ответственность без свободы делает человека рабом чужой воли: мне отдают приказы, и я их выполняю, не задумываясь над тем, зачем это мне нужно. Моя воля в данном случае отсутствует, есть только чужое решение и мое бездумное подчинение.

Сочетание же свободы и ответственности неизбежно ведет к определенному самоограничению: «Я сам решаю, что делать, но мне надо ограничивать свои импульсы и желания. Делая свободный выбор, я связываю себя обязанностью следовать этому выбору и иметь дело с тем, что произойдет в его результате, плохое или хорошее. Но я могу пересмотреть свое решение, отказаться от сделанного выбора и снова иметь дело с последствиями, не пытаясь переложить ответственность за свои решения на кого-то другого. Только так я могу стать хозяином собственной жизни».

Более того, даже за импульсивное действие, о котором потом сожалеем, мы можем взять на себя ответственность, утверждая себя таким образом как человека, который готов держать ответ за любые свои поступки в любом состоянии, – и это вызывает уважение.

О свободе и выборе в отношении эмоциональной жизни эту же мысль очень хорошо выразил психотерапевт Питер Филиппсон:

Особо важно разделять чувства и выбор, поскольку при отсутствии выбора самым простым способом решить, что делать, будет слияние со своими чувствами – если я чувствую это, то это и делаю. Я полагаю, что у нас нет выбора или ответственности за наши чувства. Они являются необработанным, энергетически заряженным откликом на стимулы окружающей среды. Наш выбор и ответственность состоят в том, как мы действуем, несмотря на то, что мы чувствуем[36].

Тема ответственности в последние годы активно обсуждается в среде психологов, и не только среди них. Часто люди смешивают ответственность и вину или путают разные виды ответственности. В результате они нередко берут на себя больше, чем взяли бы, если бы видели разницу. Поэтому я считаю нужным вкратце описать некоторые различия и попытаюсь показать, что такое ответственность.

Понятие «ответственность» подразумевает, что человек что-то сделал для того, чтобы нечто случилось или не случилось (или не сделал, когда нужно было). Простой пример: вы варили кофе в турке, и он убежал, пролившись на плиту, из-за того, что вы отвлеклись (другие члены семьи за это ответственности не несут, если вы не просили их проследить за кофе). И если вы возмущаетесь тем, что никто не выключил плиту, то вы перекладываете на них ответственность.

Степень ответственности человека пропорциональна его возможностям. Ответственность политических лидеров за политику страны всегда больше ответственности обычного избирателя. Ответственность родителей всегда больше, чем ответственность их несовершеннолетних детей. Ответственности всегда больше на том, кто выше в иерархии. В партнерских отношениях ответственность распределяют по договоренности, но учитывая разные возможности партнеров.

Взять на себя ответственность за что-то означает иметь возможность непосредственно на что-то влиять. В противном случае можно сколько угодно брать ответственность за то, что наступили холода, или присваивать авторство книги, написанной другим человеком.

Важно не смешивать ответственность за действие или бездействие («я это сделал (или не сделал)») и за результат действий. Мы можем сделать все, что в наших силах, а результат, в силу не зависящих от нас факторов, может оказаться неудовлетворительным. Например, мы все сделали для того, чтобы организовать поездку для всей семьи, но при этом от нас не зависят ни эмоциональное состояние близких, ни погода, ни различные неожиданные ситуации. Невозможно гарантировать, что поездка удастся и всем понравится, можно лишь приложить для этого все усилия.

Человек не всемогущ. Я иногда спрашиваю себя: «Что ты сделал, чтобы добиться желаемого?» Это позволяет мне, с одной стороны, не сваливать все на внешние факторы, а с другой – видеть, что не только мои усилия играют в роль в успехе или неудаче какого-либо предприятия.

Мы не всегда можем влиять на действия других людей или на внешние факторы, но это не означает, что нам они безразличны. Например, с человеком на наших глазах произошел несчастный случай. Предотвратить его мы не могли, но как-то на это реагируем (или игнорируем). Не всегда наша реакция бывает уместной, но в любом случае мы как-то относимся к тому, что произошло.

Коллективная ответственность – способ упразднить индивидуальную ответственность каждого. Возьмем, например, древнейшую форму коллективной ответственности – кровную месть. При кровной мести за ошибки или преступления одного человека расплачиваются другие члены семьи, которые ни в чем не виноваты, а тот, кто положил начало вражде, нередко остается в стороне. Подобный феномен хорошо известен руководителям: если не хочешь нести ответственность за плохую работу, переложи ее на весь коллектив. То есть за неудачи отвечают все, а успехи нередко присваивает себе начальник.

Психологическую ответственность нельзя навязать, это внутренний выбор человека. Если человек говорит в свое оправдание «это не я, это жизнь такая», бесполезно взывать к его чувству ответственности. Если он считает себя жертвой обстоятельств и не отвечает за свои поступки, вы бессильны. Можно только в будущем помнить, что этот человек ненадежен.

Чувство вины невозможно без ощущения ответственности, но ответственность возможна без чувства вины. Испытывая вину, человек наказывает себя за плохие поступки, к которым ощущает себя напрямую причастным (то есть ответственным). Это эмоциональное страдание, эквивалент наказания за преступление. Ответственность – это не отдельная эмоция, а психологическое состояние, которое может сопровождаться разными чувствами, в том числе гордостью за сделанное. И если человек испытывает чувство вины, например, за то, что не может помочь близкому выйти из депрессии, то возникает закономерный вопрос: «Каким образом ты ощущаешь себя причастным к тому, что происходит в сознании близкого? Как ты возлагаешь на себя ответственность за чужой эмоциональный мир?»

Глава 2

Тревога и вызов свободы

Свобода как возможность выбирать собственный путь в этой жизни теснейшим образом связана с переживанием тревоги. Дмитрий Леонтьев, российский психолог, как-то метко заметил:

Человек в своей жизни проходит две основные инициации. Одна из них, соответствующая подростковому кризису, – осознание того, что в мире от нас кое-что зависит и мы в состоянии влиять на мир. Вторая инициация, которая по времени соответствует тому, что принято называть кризисом среднего возраста, – осознание и интеграция того, что в этом мире от нас кое-что не зависит и что мы в этом мире чего-то не можем[37].

Взрослея, мы избавляемся от подросткового ощущения «я все могу, если захочу» и обнаруживаем множество ограничений собственных возможностей. Ничто нам не гарантировано – ни здоровье, ни успех в делах, ни счастливые отношения (даже если они есть прямо сейчас). Начиная новые отношения, приступая к каким-то начинаниям, мы осознаем: даже если приложить все усилия, никто не может обещать нам, что мы сможем получить желаемое. Осознание этого порождает особый вид тревоги – экзистенциальную.

«Обычная» тревога связана с тем, что мы опасаемся того, что в будущем угрожает какая-то опасность. В отличие от страха, который конкретен, тревога не имеет ясного объекта – просто нам кажется, что что-то страшное может произойти. Экзистенциальная тревога порождается осознанием того, что, с одной стороны, нет какого-то одного-единственного правильного алгоритма действий, который гарантировал бы нам успех в жизни, а с другой – осознанием того, что как раз потери и неудачи в будущем нас точно поджидают, просто мы не знаем, где и когда. Нам всем известны истории людей, которые были, например, одержимы здоровым образом жизни и умирали в относительно раннем возрасте, а злостные курильщики или выпивохи доживали до вполне преклонных лет. Из этого, конечно же, не следует, что нужно забыть о своем здоровье, но это одно из многочисленных подтверждений тому, что никто в этом мире не может придумать для нас рецепта идеальной жизни. Свобода означает, что искать придется самому, раз за разом делать новый выбор, и не факт, что твои находки окажутся удачными даже для тебя самого. Винить будет некого, переживать возможные неудачи придется с осознанием того, что к ним привели твои решения и выборы в сочетании с непредсказуемыми и неуправляемыми факторами внешнего мира.

Неопределенность, отсутствие гарантий – главный источник экзистенциальной тревоги и главная причина, почему люди готовы поступиться своей свободой выбирать во имя иллюзорных обещаний «научить правильно жить» или «железной рукой загнать человечество к счастью».

Сам по себе экзистенциальный вызов свободы звучит так: чтобы прожить жизнь, как нам хочется, придется встретиться с тревогой – главным спутником любой подлинной свободы. Готовы ли мы иметь дело с этой неустранимой тревогой?

Если мы не готовы встречать и переживать эту тревогу, принимая самостоятельные решения, касающиеся нашей жизни, то обычно выбираем те способы жить, которые, как нам кажется, помогают избегать этого неприятного состояния.

Жизнь как долговое обязательство. Человек выбирает жесткие правила жизни, которые ему кажутся правильными, и пытается следовать им. Или же выбирает, кому или чему подчинить свою жизнь (Богу, гуру, государству, другому человеку). Бремя выбора и экзистенциальной тревоги здесь снимается за счет того, что «правильный путь» уже есть и выбран, и все, что остается, – идти по этому пути. Хрестоматийный пример – бусидо, путь самурая. Это путь служения, в котором нет свободы, но много ответственности. Об этом мы подробно поговорим в главе 3.

Жизнь как жертва. Этот способ существования можно определить так: «Жить как хочешь – удел сильных, слишком большие усилия надо прилагать и слишком многим рисковать. Я не могу влиять на себя и на других. Я лучше спрячусь за спиной этих сильных, и они поведут меня – пусть не совсем туда, куда я хочу, зато без риска. Или же я буду выбирать из того, что предлагают, и даже просто брать то, что дают». Человек исключает из своей жизни тревогу вместе с необходимостью принимать решения – выбор делают другие. Но если в случае жизни как долгового обязательства мы все же опираемся на какую-то систему ценностей или правил, которым следуем, то здесь главным мотивом отказа от свободы выбора является страх: «Я иду за тем, кто избавляет меня от страха». Человек выбирает авторитетных людей и делает то, что они говорят (вне зависимости от того, насколько они последовательны). Этому выбору посвящена глава 4.

Импульсивная жизнь. «Вдумчиво выбирать свои пути в жизни слишком сложно. Пусть меня влекут страсти!» Такая жизнь длится недолго, но проходит ярко. Тревога не возникает, поскольку нет паузы между желанием и действием: она попросту не успевает появиться. Как правило, все заканчивается алкоголем и наркотиками в погоне за быстрой разрядкой напряжения. Люди в этом случае подобны мышам, которые во время экспериментов исступленно нажимали на педаль, посылающую сигнал на электроды, подсоединенные к их центру удовольствия в мозге. Человек, к сожалению, обычно не способен остановиться.

Все эти три «избегающих» выбора не делаются в жизни раз и навсегда, они могут чередоваться по мере того, как человек отчаивается найти идеальную формулу избавления от тревоги. Но постановка вопроса «как избавиться от тревоги в жизни» некорректна, так как тревога – неотъемлемая часть жизни, как обычная (связанная с повседневными вопросами), так и экзистенциальная. Можно пытаться избегать ее, но это всегда лишь временная мера, к тому же лишающая свободы. Поэтому лучше ставить вопрос «как научиться жить вместе с этой тревогой». Принятие экзистенциальной тревоги в ответ на вызов свободы можно обозначить как постоянный процесс выбора своего подлинного «я». То есть при вызове неопределенности, когда мне ничего не гарантировано, я пытаюсь сделать выбор, ориентированный на свои собственные желания, цели или ценности, а не на какие-то стратегии, которые обещают мне непременные успех и удачу. Это выбор свободы.

Истоки тревоги

Чем же так страшна тревога, что люди избегают ее? Ведь зачастую при этом их свобода сильно ограничивается. Тревога – это переживание, которое возникает в ситуации неопределенности и неизвестности. В такой ситуации тело напрягается, готовясь к опасности, но так как угроза неизвестна (равно как непонятно, есть ли она вообще), мы не можем воплотить эту мобилизованную энергию в действие. Замечали, наверное, что, испытывая тревогу (например, ожидая результата экзамена или собеседования), мы можем буквально не находить себе места, хаотично ходить в возбуждении (особенно если не уверены, что все прошло хорошо)? Энергии много, но нам ничего не остается, кроме ожидания, от нас уже ничего не зависит. Сама по себе тревога – нормальное состояние, так как жизнь – процесс без гарантий, в ней много неожиданностей, в полном соответствии с афоризмом, приписываемым Джону Леннону: «Жизнь – это то, что случается с нами, когда у нас совсем другие планы».

Однако если жизнь размеренна и стабильна, в ней много «точек опоры» – почти ритуальных повседневных дел, привычных мест, любимых регулярных занятий, и тревога уходит далеко на задний план. Мир кажется местом предсказуемым и контролируемым, в котором не происходит ничего неожиданного и непредвиденного. Иллюзия, конечно, но она успокаивает и утешает нас. Тревога сопровождает потерю этой иллюзии и разрушение привычного распорядка жизни, причем неважно, произошла какая-то катастрофа или мы сами решили изменить собственную жизнь. Опор становится меньше, привычный уклад жизни нарушается или вовсе рушится (так бывает, когда умирает или тяжело заболевает близкий человек, дети вырастают и уходят, приходится срочно переезжать в другой город или страну). Необходимо адаптироваться к новому. Человек оказывается как бы в роли путешественника, вдруг попавшего в какую-то незнакомую глушь без карты и навигатора. Он готов к тому, что с ним может случиться что угодно, только непонятно, чего именно ждать.

Когда мы теряем опоры в виде привычного жизненного уклада и готовых, опробованных на практике решений, мы не может получать удовольствие от жизни в прежнем объеме и даже строить планы на будущее.

Из-за постоянной тревоги мы тратим много сил, чтобы добиться хоть какой-то ясности и определенности. Например, тщательно ищем в интернете способную помочь информацию или людей, которые знают, «как надо». Если же не получается за что-то ухватиться, мы можем начать избегать ситуаций, способных вызвать тревогу. Один из способов – всегда делать выбор в пользу привычного и известного. То есть в ситуации неопределенности мы в первую очередь стремимся не осуществить планы и соблюсти свои интересы, а снизить психологическое давление тревоги на себя.

Когда будущее не определено и привычные опоры не помогают сохранять равновесие, то организм мобилизуется, вырабатывает энергию напряжения и… И если нет четкого понимания, куда ее направить, то энергия накапливается, что на эмоциональном уровне ощущается как тревога. На физическом уровне это выражается в виде мышечных зажимов, поверхностного или прерывистого дыхания (нечастого), двигательного возбуждения (например, начинаем расхаживать по комнате, раскачиваться на стуле, грызть ногти или карандаш), влажных ладоней. В состоянии сильной тревоги мы долго не можем уснуть или, например, просыпаемся мокрыми от пота. Трудно на чем-то сосредоточить внимание и непонятно, что нужно делать. Гнетущее состояние, не дающее расслабиться.

Еще один источник тревоги, помимо утраты привычных опор, недостатка информации в какой-либо ситуации и процесса ожидания, это необходимость сделать выбор. В отличие от тревоги, вызванной перечисленными причинами, необходимость сделать выбор как бы подразумевает какие-то действия, однако при этом парализует волю, особенно когда цена ошибки высока. Ведь нужно сделать не просто выбор, а правильный выбор, то есть такой, который приведет к устраивающим нас результатам (это очень субъективный критерий). Какую профессию выбрать – денежную, но нелюбимую, или ту, которая нравится, но неприбыльную? Пойти учиться на банкира или на филолога? Совет следовать зову сердца, конечно, хорош, но в результате молодой человек через несколько лет может оказаться в нищете и отчаянии. А выбрав прибыльную профессию, он, возможно, не будет ее любить, зато хороший заработок откроет перед ним множество возможностей. Нет единого рецепта, как сделать правильный жизненный выбор.

Конечно, когда мы выбираем, какую кофеварку купить, цена выбора невелика (как и кофеварки). Хотя даже в этом случае некоторые люди надолго застывают перед полкой. А если речь идет о выборе, который нельзя переиграть или последствия которого могут быть очень серьезными? Например, о женитьбе, эмиграции, поступлении в вуз, смене работы? Одна из проблем выбора заключается в том, что от чего-то нам придется отказаться (временно или навсегда). А если мы безжалостны к себе, не способны к самосостраданию, то цена ошибки возрастает: в случае неверного выбора мы себе его никогда не простим. О том, что делать с тревогой, связанной с проблемой выбора, мы поговорим ниже в главе 4.

Тревога заставляет нас суетиться, принимать поспешные решения или, наоборот, тянуть до последнего. В ситуации неопределенности человек ищет точки опоры, то, что он может контролировать. Поэтому одно из проявлений тревоги – гиперконтроль в сочетании с гиперответственностью.

Гиперответственность и пределы самоконтроля

На фоне сильной тревоги стремление к свободе и ответственности нередко приводит к гиперответственности. Подобное часто встречается в бизнес-среде (которая характеризуется высоким уровнем неопределенности).

Один из примеров этой крайности – гиперконтроль. Я нередко с ним сталкивался, о нем мне рассказывали участники различных тренингов «личностного роста» и им подобных. На этих тренингах людей, с одной стороны, призывают «брать на себя ответственность за собственную жизнь», а с другой – тщательно контролируют. (Этот контроль почему-то объявляется важным условием обретения ими «ответственности». На ум приходят оксюмороны вроде «напрягитесь, чтобы расслабиться» или «война во имя мира».)

Особенно этим страдают некоторые «тренинги мужественности», на которых мужчины, решившие круто изменить свою жизнь и стать ее хозяевами (они же мужики!), должны подробно отчитываться о своих действиях за прошедшую неделю перед другими участниками и особенно перед ведущими. В некоторых случаях тех, кто не выполнил недельный план, ждет символическое наказание: небольшой штраф или дополнительные задания (нередко, кстати, унизительные).

Есть также психотерапевтические группы экзистенциального характера, в которых применяется своя система наказаний. Например, опоздавшие должны какое-то время стоять за дверью или же просто стоять, когда все сидят. Ведущие объясняют такое наказание тем, что оно иллюстрирует ответственность человека за его поступки – у каждого действия есть цена, которую человек вольно или невольно платит.

Однако в данном контексте есть разница между последствиями, наступающими в результате действий человека, и наказанием, наложенным на человека за нарушение правил группы. Например, если участник группы опоздал на сеанс групповой психотерапии, то он что-то пропустит и ему придется разбираться самостоятельно – в том числе с возможным недовольством других участников. Это и есть ответственность – готовность иметь дело с последствиями своих действий и не удивляться им. А наказание за опоздание на занятия – это, на мой взгляд, имитация отношений детей и родителей и возврат к инфантильному досепарационному состоянию.

К сожалению, большое количество людей отождествляют ответственность и наказание. Это отождествление нередко выдает такое словосочетание, как «понести ответственность», взятое из юридического языка. И тогда, совершив неудачный выбор, к огорчению от последствий этого выбора мы можем добавить еще и самобичевание. Как будто ответственный человек не тот, кто признает причастность к чему-то плохому, что получилось в результате его действий, и предлагает компенсацию или приносит извинения, а тот, кто вдобавок (или даже вместо этого) еще и начинает себя мучить и придумывать какое-то наказание для себя. Но самобичевание не работает, оно не помогает исправить вред, усвоить имеющийся опыт, оно создает иллюзию «хорошести», по факту устраняя у человека ощущение необходимости каким-то образом отвечать за последствия (поругал себя – и вроде бы проблема снята).

Не меньше проблем нам доставляет и гиперответственность, когда мы не видим разницы между теми ситуациями, в которых виноваты сами, и теми, в которых основную роль сыграли внешние обстоятельства (другие люди или непредвиденные события). Например, человек что-то сделал, но говорит, что из-за нас, как будто мы управляем его волей. Это классическая жалоба «Он меня спровоцировал!». Ты отвечаешь за все, и никто не отвечает за то, что он делает с тобой. Тебе нахамили? Виноват ты, допустил, что тебя обидели. Обиделся? На обиженных воду возят. Жену избивает муж? Сама виновата, довела (или ей это нравится).

Подобная установка на гиперответственность очень удобна для разного рода манипуляций. Гиперответственность – это в первую очередь проблема границ, когда мы, с одной стороны, игнорируем собственные ограничения («мы всесильны», «все в наших руках»), а с другой – не задаемся вопросом, какую ответственность несут другие. Как будто все зависит только от нас, даже если вокруг много людей, занимающихся одним с нами делом. Гиперответственный человек – идеальный работник, он взваливает на себя всю работу и за все отвечает, не задаваясь вопросами о роли и ответственности других. А манипуляторы его подзуживают: «Ты можешь все, только перестань себя ограничивать, лениться и жаловаться на обстоятельства!»

Во время терапевтических сессий, на лекциях и в бытовых разговорах, посвященных домашнему насилию, я нередко слышу типичную фразу: «Она могла уйти, никто ее не держал». Мне грустно это слышать от тех, кто сам признавался, что страдал от безответной любви, переживал боль от отсутствия взаимности, но при этом снова и снова пытался этой взаимности добиться. От тех, кто сам годами работает в компании, где его унижает начальство. От тех, кто садится на сто пятую диету в надежде похудеть, а ночью обнаруживает себя у открытого холодильника с куском пирога. Собственный опыт бессилия или тяжелых попыток изменить свою жизнь, увы, мы часто вытесняем из памяти.

Осуждая других людей или даже себя самих за «слабоволие» или «нежелание решать проблемы», мы часто забываем о некоторых важных условиях и ограничениях, от которых зависит наша возможность делать выбор.

Контролировать, изменять и выбирать можно только то, что осознается. Выбор человека бывает и неосознанным, но то, что не осознается, мы не контролируем. Усилия психотерапевтов в немалой степени направлены на то, чтобы научить людей осознавать, что ими движет и управляет. Например, человек раз за разом совершает одну и ту же ошибку, надеясь, что на этот-то раз все сработает (ставка в игре, какая-то рабочая операция, договоренность с человеком, который уже подводил, и т. п.). Надежда часто блокирует способность осознавать бесплодность таких попыток. Но проблема, кстати, не в надежде, а в том, что мы перестаем контролировать свои приводящие к неудаче действия, которые совершаем раз за разом. При этом неосознанность выбора не снимает с нас ответственности за его последствия. И хочется подчеркнуть, что речь идет об ответственности (то есть мы страдаем от плохих решений и нам с ними что-то придется делать), а не о вине (психологическом наказании за плохие решения).

Представления обычного человека о том, насколько осознанны его действия, сильно преувеличены. Человек не изолированный организм, а часть окружающего мира, подверженная воздействию множества факторов, большинство которых им не осознается. Работы нобелевского лауреата Даниэля Канемана вскрыли громадный пласт не осознаваемых человеком стимулов, влияющих на его выбор, – при полной уверенности человека в том, что он действует рационально и осознанно.

Самые простые и очевидные стимулы – это указанные на ценниках суммы вроде 9 999 руб. (вместо 10 000 руб.) или надписи типа «Осталась 1 штука» в интернет-магазинах. Знакомая же история: зашли в интернет-магазин в поисках одной вещи, а в итоге накупили много всего, чего покупать не собирались. Или зашли в супермаркет за хлебом, а накупили кучу ненужных продуктов. Подобных примеров можно привести очень много, и далеко не все мы замечаем.

Наличие реального, осознаваемого выбора не означает, что человек способен им воспользоваться. Просто потому, что не все в этом мире супермены. Для жертв домашнего насилия самый опасный период – когда они пытаются уйти от того, кто применяет к ним насилие (а не когда они все терпят): возможно все, вплоть до убийства. Просто бывают ситуации (и нередко), когда обстоятельства сильнее воли одного человека, и если он не находит поддержки, то не сможет справиться один. Как бы ни старался. «Все в твоих руках!» – красивая фраза, которая к реальности отношения не имеет. А когда приводят примеры тех, кто справился, выдержал, я напоминаю, что, во-первых, у большинства из них была какая-то поддержка, а во-вторых, есть так называемая ошибка выжившего: люди хорошо помнят успехи и героев, но быстро забывают тех, кто потерпел неудачу на том же поприще. А на одного героя приходится с десяток «неудачников».

В общем, чтобы вырваться из «привычной» патологической ситуации и что-то изменить, нам необходимо провести ряд сложных действий:

● Осознать то, что раньше не осознавали (чаще всего это происходит при помощи других людей). При этом сделать это нужно вовсе не в благоприятной обстановке, а «нависая над пропастью».

● Осознав, понять, на что можем влиять, а что не в нашей власти. К обеим категориям относятся как внешние факторы, так и наши личные качества.

● Выбрать тот вариант действий, при котором можем на что-то повлиять.

● Найти поддержку, для того чтобы вырваться из трудной ситуации и реализовать сделанный выбор.

Чем сложнее и тяжелее ситуация, тем труднее выполнить каждое из этих действий. Я не говорю, что не надо пытаться что-то делать, а стоит ждать, пока кто-то спасет. Пока человек жив, он стремится справиться с проблемами, не превращаясь в безвольную жертву обстоятельств (об этом мы еще поговорим). Дать ответ на экзистенциальный вызов свободы очень сложно, и худшее, что мы можем сделать, это раздавить себя непосильной ношей всемогущества, бесконечно обвиняя и стыдя себя.

Глава 3

«И прости нам долги наши…» Жизнь как долговое обязательство

Свобода в сочетании с ответственностью, дающая нам возможность жить своей жизнью, одновременно является и непростым бременем, так как приходится постоянно лицом к лицу сталкиваться как с тревогой (всегда сопровождающей выбор), так и с последствиями собственных решений. А это значит еще и переживать непростые чувства, если эти последствия негативны. Для многих подобная цена свободы слишком велика, и мы можем начать искать способы избежать свободы. Один из них – превратить свою жизнь в «путь долга».

О честном слове и договоренностях

У советского писателя Леонида Пантелеева есть рассказ «Честное слово». Он о семилетнем мальчике, которого во время игры в «войнушку» поставили часовым, взяв с него честное слово, что он не бросит пост. Мальчик простоял на посту до позднего вечера. Он понимал, что о нем попросту забыли, ревел от страха и обиды, но не уходил. Прохожему, от лица которого ведется рассказ, пришлось найти настоящего офицера, который приказал мальчику покинуть пост.

Поведение мальчика в рассказе преподносится как заслуживающее одобрения – какая верность своему слову! А у меня этот рассказ уже в детстве вызывал противоречивые чувства. С одной стороны, мне нравится эта готовность держать свое слово. С другой же… Слишком это напоминает множество историй, в которых выросшие дети сознательно или бессознательно продолжают следовать давно утратившим смысл правилам, когда-то установленным родителями или другими взрослыми. И это «проклятье» может снять только кто-то другой, извне, а ты сам не имеешь права сложить с себя эти обязательства (станешь предателем). «Ты обещала заботиться обо мне», «ты должен всегда радовать маму», «ты обязан опекать и защищать младшего брата».

В детстве мне было трудно сформулировать, что не так в этой истории. Сейчас я могу это сделать. «Честное слово», данное мальчиком, не может быть односторонним, иначе оно превращается в вассальную присягу, в клятву слуги. Те пацаны, которым он давал это честное слово, должны были в свою очередь пообещать сменить его и выполнить обещание. Но раз они этого не сделали, договоренность недействительна. Односторонние обязательства возможны в отношениях детей и родителей, а в равных отношениях они приводят к тому, что один человек попадает в зависимость от другого (если речь идет о долгосрочных обязательствах). И в этой ситуации тому, кто «должен», важно знать, что именно для него обязуется сделать другой.

Злоупотребление «долгом» – любимое занятие государства. «Ваш долг – учить детей» или «ваша священная обязанность – спасать жизни (вы же приносили клятву Гиппократа!)». Если слишком сильно делают упор на моем долге или обязанностях, у меня возникает вопрос: невыполнение каких своих обязательств пытаются скрыть те, кто так поступает. Но это верно не только в профессиональной сфере. «Долг взрослых детей перед родителями» или «долг родителей перед взрослыми детьми» – примеры того же рода, на мой взгляд.

Жизнь как долговое обязательство – это исторически сложившаяся и очень распространенная стратегия избегания тревоги, вызываемой свободой.

Ребенок рождается в мире, в котором все роли распределены, а каждый жизненный путь состоит из определенных этапов. Рождение – взросление – помощь родителям в ведении хозяйства – инициация (посвящение во взрослые) – семья – дети – старость. Еще есть разного рода обязанности перед обществом – от участия в войнах до ликвидации последствий стихийных бедствий. Нет выбора того, как жить, какие обязательства на себя принимать. Решения принимают те, кому это положено по иерархии, – начальство или старшие члены семьи. Попытка самостоятельно определять свою судьбу (например, уйти с поста, раз тебя забыли сменить, хотя были обязаны сделать это) карается вне зависимости от того, насколько она разумна.

Привлекательность этой модели вполне очевидна: живешь как все, не испытываешь тревоги и стыда за то, что отличаешься от других, окружение тебя одобряет, жизненные перспективы ясны. Главный недостаток один, но огромный: подчинив себя «жизни по инструкции», мы рискуем однажды обнаружить, что вся наша жизнь – фальшь, имитация нормального существования; как следствие, возникает экзистенциальная вина – ощущение, что предаешь себя.

Подлинная жизнь – это не фиксированный мертвый образ, слепленный из инструкций и предписаний, а живой процесс, в котором человек сам постоянно принимает решения. Другое дело, что «сойти с поста» означает обречь себя на постоянную тревогу и одиночество.

Долги свои и чужие

Слова «долг», «должен» тесно вплетены в нашу жизнь и зачастую сливаются с такими морально-этическими понятиями, как «справедливость», «обязательства», «ответственность» и даже «благодарность». Не говоря уже о «родительском долге», «сыновнем долге», «долге перед Родиной», «долге учителя (врача)» и т. п. Мы постоянно слышим: «выполнил свой долг до конца», «мужчины (женщины) должны» и, наконец, фразу, отрицающую все это: «никто никому ничего не должен».

Что такое долг? С одной стороны, это то, что взято взаймы, а с другой – обязательство перед кем-то. При этом обязательство возникает не на пустом месте, а в ответ на что-то. «Я в долгу перед ним» означает «я что-то получил от этого человека (семьи, общества) и поэтому обязан вернуть это или заплатить чем-то равноценным». Поэтому многие люди самым тяжелым считают долг перед родителями: они дали нам жизнь, а ничего равноценного мы им предложить не можем, поэтому этот долг бессрочен и оплатить его почти невозможно. Можно только выплачивать проценты.

Однако вопрос о сыновнем долге не столь однозначен, если вдуматься. Очень многое в отношениях детей и родителей зависит от того, как люди оценивают роль родителей в своей жизни: они подарили нам жизнь, пожертвовали собой во имя нашей жизни или же одолжили нам жизнь? Или даже не только в отношениях детей и родителей, но в любых. Что происходит, когда мы вступаем с кем-то в отношения: мы делаем одолжение, обмениваемся дарами или же совершаем жертву (или требуем ее совершить)?

Важно обозначить разницу между понятиями «долг», «дар» и «жертва», так как они нередко смешиваются в сознании людей. О долге мы уже говорили: слово «одолжил» значит «взял то, что надо вернуть или компенсировать». Жизнь, отданная ребенку «в долг», подразумевает, что воспитание ребенка – это инвестиция, которую он потом по мере взросления должен возвращать с процентами. Это может быть денежная помощь, стакан воды, отказ от собственной жизни и т. д. Главное – все это делается потому, что должен. В этом случае отношения родителей и детей строятся в первую очередь на чувстве вины. А что насчет «подарили» или «пожертвовали»?

Дар – это когда у нас что-то в избытке и мы делимся этим с другими, не считая при этом, что они нам за это что-то должны. Я могу поделиться с людьми восхищением, сочувствием, уважением, вещами или деньгами и не жду, что мне отплатят той же монетой. Мне приятен сам акт дарения, я получаю удовольствие от него (например, жертвуя на благотворительность) или от радости и благодарности другого человека. Пожалуй, именно его реакция – благодарность, радость, счастье, восторг – и является целью дара, и если мы это получаем, нам этого достаточно. Иными словами, «я даю тебе это потому, что люблю, мне важно твое благополучие». Жизнь как дар, полученный от родителей, подразумевает, что ребенок свободен распоряжаться своей жизнью, и отношения с родителями строятся в основном на благодарности и привязанности. Редкое явление, к сожалению. Гораздо чаще дети приходят в этот мир просто случайно или как часть плана родителей реализовывать собственные грандиозные идеи (детям в них отведена определенная роль, на них наложены долговые обязательства).

Доброжелательное общение между людьми, от которого все они получают удовольствие, тоже дар, точнее обмен дарами. После такого контакта люди расходятся с приятными чувствами. Они обменялись энергией, и у каждого ее стало больше. Совсем другие ощущения, если вы, например, провели время на веселой вечеринке, а уходите с нее опустошенный; похоже, ни с кем «обменяться дарами» вам не удалось.

Жертва – это то, что мы отдаем другому человеку, хотя оно очень нужно нам самим. Мы делимся чем-то не от избытка, а из страха, что если не сделаем этого, то другой покинет нас или сильно пострадает. «Вознаграждением» здесь является сохранение отношений с человеком или его благополучие, пусть даже и ценой наших собственных сил или благ. Такова классическая жертвенность – родительская, солдатская и любая «героическая» модель поведения. Высшая ее форма – когда человек жертвует своей жизнью ради других.

В обычной жизни мы также идем на большие и малые жертвы. «Я даю тебе это потому, что тебе оно сейчас нужно больше». Жертва бессмысленна, если она не приносит пользы другим. Тогда мы можем расстраиваться, жалеть о том, чем пожертвовали, или даже злиться на человека, которому пожертвовали (в ситуации дарения в подобном случае мы, скорее, будем просто сожалеть, что дар не пришелся ко двору). Зависимые отношения, в которых сам их факт важнее, чем их качество, характеризующееся удовлетворенностью ими, счастьем, хорошими эмоциями, – классический пример жертвы, которую приносят участники этих отношений.

Если рождение ребенка преподносится родителями как их жертва, то они будут постоянно напоминать ему, чем ради него пожертвовали, какие трудности им пришлось при этом преодолеть и какие невзгоды пережить. Отношения между родителем и ребенком будут основаны на смеси стыда («зачем я вообще родился») и вины (стремления ребенка хотя бы частично компенсировать родителям ужасный ущерб, который был нанесен его рождением).

Важно отделять жертву как поступок или поведение в отношениях с кем-то («я жертвую чем-то ценным») и как жизненную стратегию, отказ от субъектности (об этом мы будем говорить в следующей главе).

У Инны, по ее словам, «почти все было хорошо». Нормальные отношения с мужем (не сумасшедшая любовь, но хорошая крепкая семья, основанная на взаимном уважении и заботе), здоровый, умный и очень шустрый семилетний сын, хорошая работа (начальник, правда, самодур, но с коллегами сложились прекрасные отношения). «Почти» заключалось в родственниках мужа. Там был целый клан: папа, мама, два брата со своими семьями, дядя и две тети. Клан шумный, собирающийся в полном составе два-три раза в год (и еще пару раз в год свекор и свекровь навещали своего сына). Так вот, с этим кланом отношения у Инны не сложились. Личных границ его члены не признавали – постоянно лезли с непрошеными советами, бесцеремонно высказывались о ее внешности и хозяйственных способностях, затевали скучнейшие для Инны беседы об огороде и обсуждали жизнь селебрити.

Муж держался от родни чуть в стороне, но все равно был привязан к родственникам и не пропускал семейные сборища. Инна на этих посиделках мучилась и в какой-то момент заявила мужу, что больше не будет их посещать. И тут муж ужасно расстроился и обиделся. Один раз он сходил на семейный ужин без Инны, сославшись на то, что она заболела, но на второй сказал, что не хочет врать родителям, а заявить им, что Инна не желает с ними общаться, выше его сил.

Перед Инной возникла дилемма: идти на конфликт с родственниками мужа, которые, в принципе, вполне доброжелательно к ней относятся, или отступить. Поразмыслив, она решила, что лучше пожертвовать раз в два-три месяца тремя часами своего времени и потерпеть это общение, чем обижать этот клан, который к тому же иногда им хорошо помогал. То есть со стороны Инны это была осознанная жертва во имя семьи – далеко не самая ужасная ситуация, к тому же весьма распространенная. Если человек осознанно чем-то жертвует, понимая, ради чего это делает, то почему бы и нет? Инне и самой стало легче после того, как она приняла решение. Вот если бы отношения с мужем были не столь теплыми или его родственники относились к ней враждебно, возможно, все сложилось бы по-другому.

Мини-типологию, касающуюся дара, долга и жертвы, я иногда использую не только для того, чтобы понять, как устроены отношения людей в семье, но и для понимания, что движет моим желанием что-то сделать для другого человека: стремление что-то отдать в дар, потому что люблю этого человека, получить что-то взамен, заключить некую сделку, обязав человека вернуть долг, или пожертвовать собой во имя чего-то (и тогда я задаюсь вопросом, во имя чего). Это помогает осознать собственную ответственность и иногда понять, на чем основаны мои отношения с человеком, куда сдвинут баланс.

Если мы с другим человеком одинаково понимаем характер наших отношений, это прекрасно, но если по-разному, могут возникнуть проблемы. Например, один человек что-то дарит или помогает, осознанно или неосознанно воспринимая это не как дар, а как то, что он что-то дает в долг, который, как известно, платежом красен. А второй человек так не считает. Подобных расхождений множество – от представлений родителей и детей о том, кто кому должен, до жалоб друзей, что они отдают вам больше, чем получают (например, в дружеских отношениях роли могут быть распределены так, что один бесконечно жалуется, а второму отведена только роль слушателя).

Но вернемся к пониманию долга как жизненной стратегии. Справедливый и осознанный долг возникает только там, где есть четкая договоренность, кто кому что дает и что получает взамен. Если кто-то вложил в нас свои ожидания, финансы, силы без нашего ведома и согласия, договора о долге нет, мы ничего не брали взаймы. Тогда это либо дар, либо жертва, либо медвежья услуга (когда в результате получается только вред). Кстати, договоренность о жертве или даре тоже может быть (хотя она необязательна): когда оба человека воспринимают это как подарок или жертву. (Да, о жертве тоже можно договориться: например, если человек жертвует свою почку. Позиция «я понимаю, что тебе это в ущерб, но я это приму и компенсировать не буду, если не захочу» звучит жутко, но и такое встречается в садомазохистских отношениях.)

Из всего сказанного следует довольно кощунственный для многих людей вывод: идея долга перед родителями за то, что они дали нам жизнь, рождается там, где нет любви и привязанности, – в качестве замены этим чувствам. Связующим звеном здесь будет чувство вины, а не любовь. В прошлые эпохи это было естественным явлением: родители, конечно же, любили своих детей как могли, но отношения все же определялись формальными рамками. В таких отношениях дети в первую очередь функция, родительское капиталовложение, инвестиция, их задача – помогать старшим, не мешать им и не забирать ресурсы из дома (поэтому девочки ценились меньше: они уходили из семьи, да еще и с приданым). Инвестиции должны приносить прибыль.

Повзрослевшие дети-инвестиции оказываются перед выбором: выплачивать родителям до самой их смерти этот навязанный по факту рождения долг или пойти против него. Я, кстати, не стал бы настаивать на том, что разорвать отношения с родителями, если они настаивают, что дети до гроба должны им, это однозначно хорошая идея. Вряд ли есть идеальные решения, все имеет свою цену, и не всегда мы готовы ее заплатить. Важно только, на мой взгляд, чтобы решения были осознанными. Надо отстраниться от ситуации, проанализировать ее и свои чувства, связанные с нею, и уже после этого принять решение. Не исключено, что это будет решение выплачивать сыновний долг на протяжении части своей жизни или всю жизнь. Если те, кто его выплачивает, не жалуются и принимают последствия (финансовые, затраты времени, эмоциональные потери), то это ответственный выбор, и не нам его судить.

Долг по принуждению, навязанный, вызывает ответную реакцию, которая сформулирована во фразе «никто никому ничего не должен». Это другая крайность, когда человек отказывается от ответственности и перестает быть надежным и заслуживающим доверия. Да, так жить можно, это избавляет от угрызений совести и от обязательств, но при этом отношения с людьми становятся поверхностными и неустойчивыми. «Никто никому ничего не должен» – это позиция людей, которые не желают брать на себя какие-то обязательства и выполнять их.

Если мы кому-то что-то одалживаем, важно иметь четкое представление о том, на какой срок и что мы хотим получить взамен. Если стороны договорились, они должны выполнять свои обязательства. Расплата за нарушение договора может быть разной: штрафные санкции, чувство вины и стыда, потеря самоуважения, разрыв отношений (часть перечисленного входит в понятие «совесть»). Быть у кого-то в долгу нормально, мы не самодостаточны, и другие могут дать нам то, что нам нужно.

Чужой долг можно простить – это значит, что мы превращаем долг в дар. Только при этом условии, на мой взгляд, возможно прощение долга. Превращение долга в жертву не приведет к прощению – приносящий что-то в жертву вынужденно никогда не прощает, он надеется на вознаграждение, а если надежды не сбываются, впадает в ярость. Только дар со стороны того, кому должны, отменяет долг, который не вернули.

В подавляющем большинстве случаев наши психологические долги существуют в виде множества неосознанных ожиданий или сделок. «Ты – мне, я – тебе». Иногда это выглядит как следование древней формуле «Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой»: подарки, комплименты, забота. Пресловутый спор о том, кто за кого платит в ресторане, тоже отчасти относится к проблеме эмоциональных «долгов». Ты платишь за меня – это подарок или же я теперь тебе что-то должен? Поэтому многие люди вообще отказываются что-либо принимать от других, чтобы не быть в долгу. К сожалению, часто подарки действительно означают скрытое одолжение или жертву. Вот реальный характерный диалог между бывшими супругами:

– Я ради тебя бросил все дела, пошел тебе навстречу, а ты не хочешь уступить мне.

– Я просто предложила сходить вместе к психологу. Я не требовала этого от тебя, не ставила ультиматумов!

– Но ты же должна была понять, что я буду вынужден согласиться!

– Да с какой стати ты мои предложения превращаешь в приказы?! Ты мог отказаться!

Жена предложила мужу сходить вдвоем к психологу, чтобы решить возникшие проблемы, а муж превращает свое согласие то в жертву, то в одолжение. Жена не желает с этим соглашаться, настаивая на том, что оба несут равную ответственность за визит, но муж отказываться от позы жертвы не желает, так ему удобнее выставить супругу в чем-то виноватой. На самом деле это может указывать и на то, что у мужа отсутствует самоуважение, он всегда идет на уступки (даже в ущерб себе) и, соответственно, потом злится на жену.

В моей жизни был уникальный опыт: в период с 1999 по 2015 год я участвовал в русско-японских археологических экспедициях и разведках (очень надеюсь, что этот опыт еще повторится). Уникальность его в том, что у меня была возможность общаться с японцами в условиях российской приамурской природы, ночуя в палатках, вместе с ними переживая затяжную непогоду, грязь, комаров, занимаясь тяжелой работой. И это были не «классические» японцы, какими их принято представлять, – одинаковые, как клоны, в своих деловых костюмах, живущие точно по часам, жутко перерабатывающие и т. д. Это были в основном аспиранты крупных университетов, которые вместе со своими профессорами-сенсеями, получившими научные гранты на зарубежные исследования, приезжали в Россию исследовать эпоху каменного и раннего железного веков (с IX тыс. до н. э. до I тыс. н. э.). Сам я работал сначала как волонтер, за еду и интерес, а позже – как квалифицированный наемный работник, контролировавший студентов (если они были) или же просто выполнявший почти все виды археологических работ – от ломового вскрытия дерна до дотошной расчистки находок.

Меня часто спрашивают: какие они, японцы? А я не могу говорить обо всех японцах – в конце концов, не думаю, что типичных японцев можно заманить в нашу тайгу; разве что туристами, и то ненадолго… «Наши» японцы были разными. Чопорные сенсеи, держащие дистанцию, были совсем не прочь выпить как следует (это вообще японцам свойственно: алкоголя они потребляют много). Причем так напиться, что преданные аспиранты их доставали из-под стола и аккуратно заносили в палатки. Студенты-аспиранты, веселые ребята, любящие подшутить друг над другом и чуть-чуть над нами, не чурались никакой грязной работы, курили как паровозы и пили чуть ли не исключительно кока-колу. Когда заканчивались их японские сигареты и предусмотрительно захваченные с собой сакэ и виски, они могли на катере съездить в нанайское село и привезти оттуда что-то вроде «Примы» и «Беломора» наряду с водкой сомнительного происхождения. Очень разные все…

Но кое-что их объединяло (кроме алкоголя): они никогда не жаловались. Даже когда здравый смысл подсказывал, что надо обратиться за помощью. Но для них это значило потерять лицо. Молодая миниатюрная аспирантка Кейко, не желавшая ни в чем отставать от своих коллег в раскопе, яростно билась с дерном (который в Приамурье зачастую просто ужасен – сплошное переплетение корней). Рубила лопатой, таскала нарезанные куски, игнорируя предложения отдохнуть. Билась, пока из носа не потекла кровь, и через пару дней ее пришлось увезти домой.

Или Кадзунори (Казик, как мы его назвали). В конце августа, когда по ночам уже было холодно, он ни за что не признавался, что мерзнет. Стоит утром, дрожит, как осиновый лист на ветру, напялив на голову драную монгольскую шапку-ушанку (которую ему продали как «настоящую сибирскую, вон даже русские буквы внутри»), но – «все нормально, мне ничего не надо». А если ночью был сильнейший, почти тропический ливень с грозой, никогда спрашивайте у японцев, «как они». Они-то ответят «all ok», но обязательно загляните в палатку. Вы можете обнаружить внутри озябшего японца, грустно сидящего в центре на холме из рюкзака, спальника и одежды, а вокруг – дивное озерцо глубиной в несколько сантиметров; дно палатки непромокаемое, а вот стенки не очень…

Помощь они все же примут с благодарностью, пару раз для приличия отказавшись, но сами о ней не попросят. И понятно, что, пожив в таких условиях, далеко не все из тех, кто приезжал в Хабаровск в первый раз, потом возвращались. Однако некоторые ездили много лет – насколько позволяли гранты, работа в университетах и отношения с сенсеями. И совершенно точно научный результат далеко не всегда был их главным интересом (порой результаты раскопок явно не дотягивали до тех, ради которых стоило терпеть все эти тяготы).

И вот как-то мы высадились на берег Амура недалеко от села Сусанино. Амур – река мутная, несущая тонны ила, и когда вода низкая, берега этой реки представляют собой настоящее заиленное болото – невозможно нормально пристать, ноги со смачным чавканьем погружаются в жижу, которая заканчивается метров через десять после кромки воды. И тебе приходится, периодически теряя застрявшие в иле сапоги, выгружать снаряжение. Палит солнце, ветра нет, мошкара свирепствует, ил пахнет болотом, а на берегу еще ясно отпечатались медвежьи следы…

В общем, к вечеру разгрузились, развели костер, приходим в себя. У огня дымят двое японцев, бывалый Фукуда, которого уже трудно удивить российскими реалиями и суровой природой, и молодой аспирант, имени которого я уже не помню (назову его Мацухито). Мы неторопливо общаемся на смеси русского (который Фукуда понимает очень хорошо), английского и отдельных японских слов:

– Фукуда-сан, а как ты у себя в Японии отдыхаешь? – спрашиваю я.

– Никак! – разводит руками Фукуда.

– Как это? Выходные-то у вас есть?

– Я работаю… – Фукуда изображает себя сгорбившимся над клавиатурой, что-то быстро печатающим.

– Статьи пишешь… Я слышал, ты женился? – Несколько лет назад, когда мы только познакомились, Фукуда в свои тридцать с чем-то женат не был и не собирался.

– Да, конечно… Два ребенка. Как у тебя, Ирья-сан.

– Ого! По любви женился?

– О нет! Родители хотели… – Фукуда изображает, что качает младенца на руках.

– Таки нада, – обронил второй японец по-русски.

– Работа, жена, дети, родители… А для себя у тебя время-то есть? Жить-то когда?

– Я должен… – ответил Фукуда и вдруг загрустил. Докурив сигарету, он бросил бычок в костер и, вздохнув, направился к своей палатке. Мацухито некоторое время молчал, а потом вдруг сказал:

– Фукуда-сан сюда приезжать, чтобы жить. А там – работа и разный «нада».

Жизнь, опутанная долгом, обязательствами, иерархией и стыдом, если ты не справляешься. Жизнь, встроенная в систему, являющаяся частью огромного механизма Японии – настолько встроенная в него, что, попав в какую-то колею, ты уже почти не имеешь шансов из нее выбраться. Долг, настолько довлеющий над тобой, что ты можешь умереть на рабочем месте… Но вот как японцы в этой системе живут так долго? У меня есть идеи, но однозначного ответа нет. Но жить так, как они, мне бы не хотелось.

Итак, первый ответ на вызов свободы, ответственности и тревоги – это жизнь как долг, опутанная правилами, сценариями, обязательствами, предписывающими, как нам жить, просто потому что «все всегда так жили», или так хотят родители, или же мы сами выбрали себе жесткие правила, основываясь на каких-либо нормах либо учениях. Свободы в этой стратегии мало, ответственности много, но мало и тревоги, так как выбор любой предопределен и все, что нам остается, – стараться придерживаться идеальной траектории. Жизнь, в которой есть только «надо» и почти нет «хочу». Жизнь-служение (стране, родителям, некоей высшей миссии). Наградой будет ощущение причастности к чему-то великому и значимому, расплатой – понимание, что ты проходишь мимо чего-то очень важного для себя.

Глава 4

Жизнь как жертва

Если жизнь как долг – это принятие неких обязательств, миссии, то жить, чувствуя себя жертвой («стратегия жертвы»), человек начинает, когда ощущает, что у него очень мало сил и возможностей для выбора собственного пути и принятия на себя ответственности за этот выбор. Тогда происходит отказ от самостоятельного построения собственной жизни, восприятие себя как раба обстоятельств. В рамках экзистенциальной философии и психотерапии нередко говорят об авторстве жизни – присвоении себе той жизненной истории, которую мы пишем своими поступками и словами. И соответственно, мы можем говорить и об отказе от авторства: тогда, имея на руках «текст», созданный нашими действиями, мы заявляем: «Мы тут ни при чем. Писали не мы. Нас заставили. Нам диктовали». И за пределами сознания остается то, что диктовать-то нам действительно могли, но выбирали, писать под диктовку или нет, все же мы сами.

Путь жертвы мы выбираем не только тогда, когда нам кажется, что у нас мало сил, но и когда у нас отсутствует самосострадание, которое смягчает удары судьбы при неверно принятых решениях. Не желая принять собственное несовершенство, мы используем других как «громоотвод», защищающий от унижений и самообвинения: «Это не я что-то делаю не так, меня вынудили». Или просто перестаем пытаться что-то сделать, застывая в бессилии в надежде на спасение, потому что, если начнешь действовать, будешь совершать ошибки, а за них твой внутренний палач жестоко накажет. Иными словами, первые и самые жестокие палачи для себя – мы сами, что во многом определяет сильное желание отказаться от ответственности. Когда она теснейшим образом связана в сознании с чувством вины и наказанием, неизбежно возникает искушение переложить это бремя на кого-нибудь другого.

Жизнь с чувством, что ты жертва, это не просто переживание бессилия, неспособности что-то изменить в своей жизни и постоянные жалобы на то, что что-то не получается. Можно ныть, страдать, испытывать беспомощность, ворчать, бояться, стыдиться, быть в депрессии и доходить до полного истощения, но все это не означает, что человек обязательно ощущает себя жертвой и соответственно себя ведет. Поскольку мы существа не самодостаточные, а нуждающиеся и уязвимые, периодически ощущать себя неспособным справиться с проблемами нормально. И даже реально не справляться, отступать и сдаваться тоже нормально. Переживания уязвимости и слабости сами по себе не определяют жертвенность как жизненный путь.

Ощущение, что ты вечная жертва обстоятельств, как ответ на экзистенциальный вызов свободы, начинается с момента, когда все или большинство наших усилий будут направлены не на борьбу с жизненными трудностями, а на поиск людей, которые будут решать наши проблемы за нас. Причем я хочу подчеркнуть: все или большинство усилий, потому что время от времени любой человек обращается за помощью и даже предоставляет другим решать те проблемы, с которыми не справляется в одиночку.

В ситуации, когда мы хронически считаем себя бессильными жертвами обстоятельств (то есть выбираем стратегию жертвы), мы теряем гибкость и веру в собственные силы и перекладываем ответственность за собственную жизнь на других людей, бога, карму, стихии и прочие внешние силы.

При всем разнообразии определений слова «жертва» в данном контексте верно будет следующее: жертва – это человек, чувствующий, что на него воздействуют какие-то конкретные негативные внешние силы, которым он не может противостоять, или в целом ощущающий себя неспособным изменять собственную жизнь, не устраивающую его. Главное здесь – ощущение себя объектом, неспособным влиять на что-то. Для восприятия себя как жертвы характерны три особенности:

1. Физическое или психологическое ощущение дискомфорта, возникающее от нехватки чего-либо, от неудовлетворенных потребностей или каких-то страданий. Если человек не испытывает дискомфорта от своего положения или не хочет ничего менять, он не ощущает себя жертвой.

2. Ощущение неспособности самостоятельно прекратить страдание, решить проблему, которая его вызывает, или удовлетворить какие-либо острые потребности. При этом проблема часто преуменьшается (а необходимость в посторонней помощи отрицается).

3. Точкой опоры становится пассивная надежда на чужую помощь или защиту. Если мы не верим, что можем хоть на что-то повлиять, и запрещаем себе обращаться за помощью, то остается только пассивно ожидать, что все разрешится само собой или кто-то вдруг все уладит. Вся активность в преодолении кризисов возлагается на другого человека, который должен утешить, защитить, разобраться с проблемой.

Итак, получается такая логическая цепочка, ведущая к ощущению себя жертвой: наличие страдания → неспособность прекратить его самостоятельно → запрет на прямое обращение за помощью и поддержкой (или на принятие этой помощи, если предлагают). Помните из прошлой части ситуацию с травлей, когда я по факту оказался жертвой, так как не мог самостоятельно остановить ее и обратиться за помощью? И только через три года дошел до той точки отчаяния, когда смог преодолеть мощный внутренний запрет на обращение за помощью и попросил перевести меня в другую школу.

Такое поведение я называю бессильной пассивностью: мы ничего не предпринимаем, поскольку не верим, что можем что-то изменить. Подобная полная потеря надежды часто является признаком глубокой депрессии человека, который потерпел поражение в своих попытках отвечать на экзистенциальные вызовы. В состоянии бессильной пассивности люди могут жаловаться на то, что им не нравится, злиться – но не предпринимать больше никаких усилий, кроме жалоб. Самый безнадежный и печальный вариант бессильной пассивности – когда человек не принимает даже ту помощь, которую ему непосредственно предлагают.

Не менее часто встречается другая реакция – назовем ее условно активной пассивностью. Это особая стратегия жертвы, отказавшейся от ответственности за свою жизнь: заставлять других людей включаться в ее жизнь, то есть делать что-то за нее. Именно эта стратегия вызывает у окружающих злость и раздражение.

Как формируется стратегия «активная пассивность»? Давайте разберем на примере детского сада. Там регулярно устраивают выставки работ детей, но на самом деле эти работы очень часто делают по вечерам родители (в начальных классах школы это презентации, сделанные теми же несчастными родителями, поскольку для ребенка они слишком сложны). Родительское участие здесь – это уже не помощь, а полное выполнение работы за ребенка. А куда деваться? Попробуй не сделай… И родители, и дети боятся, что окажутся хуже других, и старшие полностью берут на себя выполнение работы, а дети соглашаются на это.

Иногда дети, которые постоянно терпят неудачу при попытках самостоятельно решить какую-либо проблему или которым близкие недостаточно в этом помогают, обнаруживают, что их пассивность может активизировать взрослых. Беззащитность ребенка, слабость, растерянность или же неспособность выполнить слишком сложное задание может побуждать взрослых делать все за него. Какой жизненный урок он получает? Простой: не надо просить помощи, чтобы справиться с трудностью. Некоторые дети опытным путем выясняют, что если на помощь не спешат приходить (а прямо об этом просить нельзя – будут ругаться или стыдить), то гораздо эффективнее заплакать или устроить истерику – родители или другие взрослые возьмутся за выполнение нужного им задания. В итоге у ребенка формируется та самая стратегия жертвы активная пассивность (то есть активность, которая направлена не на решение проблем, а на активизацию действий других людей для того, чтобы они взяли это решение на себя). Кстати, ничего ужасного в этом я не вижу, если эта стратегия не становится основным способом решения всех или почти всех жизненных проблем и не задействуется, когда человек может справиться сам. Разумеется, опыта детского сада и школы недостаточно, чтобы сформировать устойчивую стратегию активной пассивности. Это лишь наглядный пример тех условий, в которых она может формироваться. Если ребенок терпит неудачи значительно чаще, чем достигает успеха, и единственный простой и очевидный выход – «спастись» с чужой помощью, то соблазн прибегнуть к этой стратегии становится все сильнее. Особенно это усугубляется наличием рядом «спасателя», которому невыносима мысль о неудаче или недостаточном успехе своего ребенка, а также наличием окружения, которое поощряет подобную стратегию: если не можешь все и сразу сделать сам, ищи того, кто это сделает за тебя.

Еще один фактор, способствующий формированию активной пассивности, – установка «не будь эгоистом, заботься не о себе, а о других». Детей учат забывать о себе, не думать о своих потребностях – иными словами, замедляют сепарацию и пытаются превратить ребенка в функцию, обслуживающую родителей и других взрослых. «Заботиться о себе нужно в последнюю очередь». А это значит не только делать для себя что-то по остаточному принципу, но и не обращаться к другим людям с просьбами, чтобы они делали что-то для нас. Однако, так как мы существа безнадежно социальные, невозможно полностью подавить наше стремление к другим людям и желание что-то получить от них. Очень часто из-за нашей неосознанной потребности в этом вместо честного и прямого обращения за помощью в ход идут манипуляции, призванные возбудить в другом человеке чувство вины («все из-за меня» или «человеку плохо, а я ничего не делаю!»).

Способствует формированию активной пассивности еще один феномен, который я для себя называю «синдром отнятого успеха». Это ситуация, когда человеку не дают почувствовать, что он добился успеха, даже когда этот успех есть. Когда я учился вождению, мне попался инструктор, который незадолго до этого угодил в аварию вместе с предыдущим стажером. Он постоянно нервничал и предпочитал перестраховываться, не давая мне принимать решения. Выглядело это так. Мы движемся по трассе, я хочу перестроиться на другую полосу, чтобы объехать препятствие, но едва успеваю об этом подумать (даже не сказать об этом и не начать выезжать), как он произносит: «Нужно же перестроиться!» И я обнаруживаю, что все удовольствие оттого, что я сам (!) принял решение, улетучивается. Он как бы отнял у меня решение.

Поскольку это происходило постоянно, вскоре я обнаружил, что начинаю ждать, когда он даст очередную команду, и боюсь действовать самостоятельно. Ситуация усугублялась тем, что в тех редких случаях, когда я все же опережал команду, он реагировал очень нервно, особенно если я делал ошибку, которую уже совершал. В результате я завалил экзамен, а потом нанял другого инструктора, более спокойного и неторопливого. С его помощью я еще довольно долго привыкал действовать самостоятельно, не ожидая команд. Свободу и ответственность потерять бывает очень легко, а вернуть намного сложнее.

В 1999 году группа американских психологов и социологов во главе с Шэрон Парсонс провела в штате Луизиана очень известное в научных кругах исследование. Оно было посвящено изучению распространенности различных теорий заговора. Исследование проводилось в бедной афроамериканской общине. Выяснилось, что более 85 % членов этой общины верили в конспирологические теории о том, что правительство США и всякие тайные организации мешают им нормально жить – злонамеренно или просто пренебрегая их интересами. Увлеченность этим идеями не зависела ни от возраста, ни от пола, ни от образования. Единственным, от чего зависела степень приверженности этим идеям, было то, насколько человек верил, что может влиять на политические процессы в стране. Иными словами, если он верил, что принимает реальное участие в жизни общества, он меньше увлекался конспирологическими теориями[38].

Рассматривая стратегию жертвы, нужно сделать одну важную оговорку: в ряде случаев пассивная надежда на другого и признание своего бессилия оправданны. Во всех антитеррористических инструкциях пишут, что, оказавшись в заложниках, нужно не изображать героев, а подчиняться требованиям террористов и надеяться на помощь, поскольку в данной ситуации действие может привести к результатам намного более трагическим, чем бездействие. Кроме того, многие люди цепенеют от ужаса, когда к ним применяют насилие или угрожают им, – это автоматическая реакция: бессилие и беспомощность не зависят от сознательной воли человека. Что уж говорить о систематическом домашнем насилии. Так что претензии, которые часто предъявляют жертвам насилия («Ты должен был защищаться!»), неверны. Кто-то может защищаться, кто-то не может – люди разные.

Очень важно понимать контекст, в котором выстраивается поведение, похожее на стратегию жертвы. Нужно помнить, что еще одним фактором, формирующим пассивность человека в отношении собственной судьбы, может быть опыт ужасающего бессилия перед совершенным над ним в прошлом или совершаемым сейчас насилием, эмоциональная травма. И поэтому бесполезно обвинять и стыдить людей, которые, по мнению активных «делателей жизни», ничего «не хотят» делать со своей жизнью и только «ноют». Это никогда не помогает, только делает хуже. Если вас очень сильно раздражает чужая пассивность, лучше просто отойти в сторону.

Важно понимать, что не все ситуации, в которых мы отказываемся от ответственности, являются проявлением активной пассивности. В отношениях между людьми можно часто увидеть делегирование ответственности, которое не имеет отношения к стратегии жертвы. Постоянно принимать решения, нести на себе бремя выбора очень тяжело, и совершенно естественно иногда отдыхать от этого. Если я иду в фитнес-клуб, там за все отвечает мой тренер. Пусть он сам думает, какие мне нужны упражнения, в каком порядке и количестве. Когда я иду в поход с инструктором-руководителем, я подчиняюсь ему, если он грамотно выполняет свою работу и не мешает получать удовольствие от природы.

Даже самые властолюбивые люди, стремящиеся все контролировать, устают от бремени ответственности, поэтому мы часто слышим, что какой-нибудь суровый и авторитарный лидер дома превращается в подкаблучника. Если это устраивает обоих супругов, то почему бы и нет? А кто-то, например, находит отдушину в сексуальных БДСМ-играх. Для меня гибкость человеческой психики, способность перемещаться от одного полюса к другому (доминирование → подчинение или ответственность → беспечность) – признак большего душевного здоровья, чем застывание в какой-либо роли. Самым жестким, негибким и даже жестоким лидером будет тот, кто не в состоянии расслабиться и кому-то довериться.

Но вернемся к стратегии жертвы. К активной пассивности время от времени прибегают практически все люди, и разница между жизнью «жертвы» и жизнью человека, самостоятельно принимающего решения, состоит, скорее, в том, как часто они активно побуждают других решать свои проблемы. Например, бывают случаи, когда на произвол начальства жалуются люди, которые вполне активные в других сферах жизни, но ничего не делают с этой (не увольняются, не протестуют, не примиряются). Или такой пример: мужчина и женщина, охладевшие друг к другу, не могут сделать первый шаг к расставанию, хотя каждый из них был бы рад, если бы это сделал другой. Часто они начинают провоцировать друг друга на разрыв отношений (что, по сути, и есть активная пассивность). В этом случае тот, кто разрывает отношения в результате такого провоцирования, берет на себя всю вину и неблаговидную роль разрушителя, а вторая сторона избегает вины и ответственности. Или вот не менее частая история: человек не готов уволиться сам, но с радостью примет увольнение и надеется на него, а иногда даже косвенно его провоцирует. Мне, например, потребовалось три года, чтобы уволиться из университета, работа в котором со временем стала в тягость. Я постоянно на нее жаловался, но не мог решиться полностью уйти в частную практику. Причем если бы меня уволили по сокращению, я воспринял бы это с облегчением и даже с радостью. Очень сложно сделать шаг в неизвестность, даже когда существующая реальность не устраивает. «Нужно просто взять и изменить свою жизнь» – сентенция из книг и фильмов о каких-то героях, а в жизни «герои» долго, годами, собираются с силами, боятся, жалуются, страдают, и часто нужен какой-то внешний или внутренний стимул, чтобы выйти из состояния жертвы обстоятельств, начав «сочинять» свою жизнь как ее автор.

Тимофей и Анна были на грани развода уже через год после свадьбы (до нее все было красиво: свидания, цветы-конфеты и т. п.). После очередного скандала супруги решили все-таки поговорить с психологом. Тот предложил каждому высказать свои претензии другому. Последняя претензия Тимофея к жене заключалась в том, что она не погладила его рубашку. Возмущенный этим, он демонстративно надел неглаженую рубашку на работу. Но это была не единственная «провинность» Анны. Она не всегда успевала приготовить обед, поскольку тоже работала, и Тимофей жаловался, что, приходя домой, «вынужден оставаться голодным». Самое любопытное, что ему даже в голову не приходило что-нибудь приготовить самостоятельно:

– В смысле «самому приготовить»? Я никогда не готовлю.

– А как быть, если обед не приготовлен?

– Подожду, когда жена придет и сделает.

– И будешь голодным?

– Да.

Анна, слушая этот диалог мужа с психологом, начала злиться:

– Хорошо, ты решил ничего не готовить и ждешь, когда я приду. Тогда почему ты мне потом претензии предъявляешь, что ты голодный?

– Но я же голодный!

– Но почему в этом виновата я?

– Ну ты же не приготовила ничего!

– В доме есть продукты!

– Я не умею готовить!

– Так учись!

На слова Анны взрослый, казалось бы, человек, реагировал со все возрастающей беспомощностью и инфантильностью. Мысль о том, что нужно что-то приготовить самому, Тимофея вводила в ступор.

– Меня никто не учил.

– Ну так попроси, научу! Яичницу-то можешь пожарить?

– Нет…

Тимофей вообще не проявлял никакого желания что-то делать дома. Он просто говорил «я не умею», «зачем, когда есть жена», «меня не учили» (то есть не он должен чему-то научиться, а его обязаны научить).

Нетрудно догадаться, что в детстве за Тимофея все делал кто-то другой (а именно бабушка, которая его растила). Главная стратегия внука заключалась в том, чтобы изображать обиду или просто стоять с растерянным видом, и это работало. В период конфетно-букетных отношений с Анной он эту стратегию не использовал: вне дома Тимофей не был столь инфантилен, к тому же заказать что-то в кафе – это не рубашку погладить или сварить макароны. Впрочем, была у него еще одна стратегия: когда Анна все же настояла на том, чтобы он сварил макароны, он бросил их в кипящую воду и «забыл» о них. Разумеется, вода выкипела, макароны сгорели. И тогда он заявил: «Видишь, ничего не получается». Все усилия Тимофея были направлены на то, чтобы вызвать у Анны жалость или раздражение и заставить ее все сделать самой. Что побуждало Анну так долго терпеть подобное отношение мужа к вопросам самообслуживания? Это уже другой разговор…

Важным маркером стратегии жертвы, как я уже отмечал, является пассивное ожидание (защиты, заботы, помощи, чьей-то активности). Человек считает, что другие обязаны о нем заботиться или что-то за него делать, а если они так не поступают, то наносят ему вред и оказываются врагами. Ситуация тупиковая: ты должен обо мне заботиться → ты этого не делаешь → я страдаю → только ты можешь прекратить страдание.

«Жертва» по определению зависима, а тот, от кого она зависит, становится источником ее страданий, если делает что-то «не так». В подобных отношениях забота означает, что мы не просим другого о чем-то, он сам должен понимать, что к чему. Прямые просьбы здесь практически не используются, так как требуют от «жертвы» открытого выражения своих желаний и признания, что она нуждается в помощи. Если все же просьба высказана (такое тоже бывает), но другой человек не может или не хочет помочь, это, с одной стороны, воспринимается как предательство, а с другой – может послужить сигналом к уже непрямым, манипулятивным способам воздействия (через жалость, вину, стыд). «Сделай что-нибудь, ты же мужчина!» – классический пример. Или же просто сыплются упреки, высказываются обвинения, предпринимаются попытки пристыдить, демонстрируется молчаливая обида – в общем, делается все, чтобы пробудить в другом чувство вины. Получается, что чужое «нет» – не повод прекратить просить, а причина для смены стратегии воздействия.

Хочу снова подчеркнуть: люди редко выбирают стратегию жертвы осознанно и добровольно. Постоянно испытываемые беспомощность, бессилие, страх и неверие в собственные силы мешают действовать самостоятельно, зато побуждают искать защитников и спасителей.

Когда в студенческие годы я страдал от неразделенной любви, то всем своим видом показывал объекту своей страсти, как мне плохо и какой я несчастный. То есть пытался надавить на нужные струны души, чтобы девушка ответила мне взаимностью. Послание было очень простое: «Мне плохо из-за того, что ты ко мне равнодушна, и только ты можешь сделать меня счастливым».

В той или иной форме с подобной манипуляцией сталкивались почти все. У меня хватало ума не высказывать упреки открыто, а девушка достаточно уважала собственные границы, чтобы не поддаваться манипуляциям.

Мы используем множество способов, чтобы косвенно влиять на других через собственную пассивность. Самые распространенные два:

Пассивная агрессия (ирония, сарказм, бойкот, постоянные обиды или возмущение, косвенные обвинения в стиле «а вот муж Ивановой о ней заботится»: «Я это просто так сказала, чего ты нервничаешь»). При пассивной агрессии злость и неудовлетворенность собственной жизнью обращаются в скрытые нападки на других людей, как нам кажется, виновных в том, что в нашей жизни что-то не так.

Усиление сигналов о собственном страдании. Боль в голосе, несчастный вид, укоризненные взгляды и слова. Таким способом другому сообщается, что нам плохо, или более конкретно: «мне плохо из-за тебя», но нет прямого обращения «помоги мне» (если таковая помощь возможна). В этом, кстати, специфика поведения жертвы: она либо вообще не объясняет, что происходит, либо как-то дает понять, но завуалированно: «я не знаю, почему мне плохо, но это точно из-за тебя» или «я на тебя злюсь, ты должен с этим что-то сделать».

Оба этих способа могут работать некоторое время, пока чаша терпения их объекта не переполнится, и он не откажется в этом участвовать. Я прекрасно понимаю недовольство людей, назначенных на роль «спасителей», и сам нередко его испытываю: мало приятного в том, что утопающий пытается вцепиться в тебя. Если человек всячески демонстрирует, что его судьба зависит от меня, то бывает трудно избежать роли спасителя. Для этого надо иметь твердо очерченные личные границы, осознавать собственные ограничения и то, что жизнь другого человека в его руках, а не в твоих, даже если это родственник (за исключением несовершеннолетних детей).

Однако соблюсти все эти условия сложно, и тогда я как «спаситель» парадоксальным образом оказываюсь жертвой «жертвы», то есть подпадаю под власть этого человека. Я ощущаю себя бессильным и виноватым перед тем, кто меня обвиняет (поскольку не могу ему отказать в помощи или самостоятельно дозировать эту помощь), и сильно злюсь на него. Но в этом случае проблема не в жертве, а в том, что я не могу так выстраивать отношения с этими людьми, чтобы не ощущать стыд или вину.

А вот если отстоять свои границы удается, четко обозначив, где твоя ответственность, а где чужая, появляется возможность не поддаваться злости и не брать на себя роль спасителя. Осознание своих былых или нынешних «жертвенных» точек (то есть жизненных ситуаций, с которыми мы не в состоянии справиться сами), память о том, как сам цеплялся за другого, спасая себя, помогают сохранять равновесие, не поддаваться страху и не впадать в ярость, когда кто-то рядом с тобой постоянно проявляет беспомощность и бессилие. И тогда людям (а это можем быть и мы), использующим активную пассивность в качестве жизненной стратегии, приходится искать новые объекты или осознать, что при такой стратегии слишком много сил затрачивается на то, чтобы влиять на других, и слишком мало остается на поддержку себя (это первый шаг к тому, чтобы отказаться от активной пассивности).

Конечно, здорово было бы сказать себе «все, с этой секунды я хозяин своей жизни», но так не бывает. Даже пытаясь отказаться от стратегий бессильной или активной пассивности, человек все равно постоянно их использует. Обнаружив в себе бессилие и пассивное ожидание спасения, необходимо принять это (чаще всего здесь возникает стыд) и начать искать пути выхода, опираясь на те переживания, которые придают силы. В частности, можно обнаружить, что у нас заблокирован гнев – эмоция, позволяющая защищать личные границы, отстаивать право на свое место в этом сложном мире. Люди часто не умеют выражать гнев не в агрессивной форме, а просто давая ясно понять, что так с ними поступать нельзя – начиная с буквального заявления «со мной так нельзя». Этому тоже надо учиться. Но когда мы учимся управлять гневом, нам уже не нужно доказывать свое право жить так, как мы хотим, и действовать в своих интересах. Мы можем совершать поступки, просить о помощи, рисковать – и принимать последствия, не избегая переживаний (от эмоциональной боли до радости и удовлетворения), – то есть осознать и принять ответственность. Ведь отказ от нее мешает нам избавиться от стратегии жертвы, а это, оказывается, весьма активное состояние в диапазоне от пассивного ожидания помощи до стремления обрести власть над людьми.

Мы обладаем силами и возможностями, даже когда считаем себя жертвами, просто все силы уходят на попытки контролировать окружающий мир, а не брать из него что-то или обмениваться с ним.

Никто не способен полностью защитить нас от проблем и избавить от необходимости принимать решения. Но люди могут нас поддержать в наших решениях и делиться тем, что у них есть. Отказываясь от авторства своих выборов и поступков, мы можем избежать сопровождающего ошибки и неудачи разочарования, стыда или вины, но одновременно увеличиваем свою беспомощность, бессилие и страх.

Вновь принимая ответственность за собственную жизнь, мы начинаем ощущать одиночество. Считая себя жертвами, мы постоянно ищем тех, кто мог бы все решать и делать за нас, и раз за разом оказывается, что ни один человек на это не способен. И нам остается либо всю жизнь метаться в поисках тех, кто поможет и будет бесконечно соглашаться на компромиссы, либо остановиться и осознать: или мы сами, или никто.

Это тяжело и может высвободить гнев и агрессию («Ах, никто не хочет?! Ну тогда я сам!»). И это второй шаг к отказу от активной пассивности – принятие своей агрессии, которую мы ранее направляли на то, чтобы побуждать других что-то за нас сделать. Иными словами, надо учиться не требовать от окружающих сделать за нас то, что должны уметь мы сами – например, управлять своими эмоциями, утешать себя в тяжелые моменты жизни, не гнобить себя, когда что-то не получается. Отступать там, где чувствуем себя бессильными, пересматривать свои цели, отказываться от ненужного или чуждого, оплакивать утраты, перераспределять усилия. К сожалению, никто не может гарантировать, что у нас что-то получится. Настало время жить самостоятельно, сталкиваясь с неудачами и болью, не прячась от них («это другие, я здесь ни при чем»), но одновременно достигая пусть маленьких, но побед, учась их праздновать, а не обесценивать. Да, праздновать маленькие шаги, какими бы незначительными они нам ни казались. Потому что именно из этого опыта рождается ощущение, что мы на что-то способны. При этом важно научиться переживать горе и утешаться: жизнь складывается не из одних триумфов. Напомню, что в состоянии жертвы обстоятельств человек может застрять надолго, если тяжело переживает неудачи, беспощаден к себе. В этом состоянии очень мало самосострадания, помогающего справиться со сложностями. Вот в этом случае нам действительно нужна поддержка доброжелательных людей, которые помогут почувствовать, что мы ценны сами по себе. Поэтому третий шаг к тому, чтобы отказаться от стратегии активной пассивности, – учиться просить о помощи, признавать свою слабость и принимать эту помощь.

И наконец, последний шаг – надо учиться принимать решения и действовать без гарантии успеха. Как пишет Виктор Пелевин в повести «Затворник и Шестипалый», «если ты оказался в темноте и видишь хотя бы самый слабый луч света, ты должен идти к нему, вместо того чтобы рассуждать, имеет смысл это делать или нет. Может, это действительно не имеет смысла. Но просто сидеть в темноте не имеет смысла в любом случае. Понимаешь, в чем разница?»

Глава 5

Жизнь как реализация процесса выбора

Мы поговорили о жизни как долговом обязательстве и жизни в качестве «жертвы». Я практически не коснулся жизни под влиянием импульсов, но надеюсь, по мере чтения этой главы станет понятно почему. Импульсивность исключает одну из базовых характеристик человеческого поведения: выбор (как, например, заменяет выбор подбрасывание монетки). Я хорошо понимаю искушение поддаться импульсивности или довериться случайности, так как совершение выбора требует значительного психического напряжения, и именно по этой причине люди избегают свободы. Эта глава о том, как устроен выбор и какова его цена.

Выбор и желания

Есть у меня одна из любимых притч, в которой рассказывается о том, как тяжело нам даются решения. Однажды некий фермер вызвал наемного работника, который обычно был занят на пашне и рубке леса, и говорит: «Хочешь сегодня отдохнуть? Вон в том амбаре хранится картофель. Рассортируй его на три кучи: целый, начавший подгнивать и гнилой, и можешь идти домой». Через час работник возвращается с трясущимися руками: «Верните меня на расчистку леса!» «А что случилось?» – недоумевает фермер. «Никогда в жизни я не принимал столько решений!»

Иногда я без видимой причины чувствую себя сильно уставшим, даже истощенным. А потом, оглядываясь на прошедшие месяцы, понимаю, что за это время мне приходилось принимать множество решений в непростых ситуациях. Это истощает психику значительно быстрее, чем обычная рутинная работа. Причем стресс тем сильнее, чем больше вариантов приходится рассматривать. Поэтому в незнакомых ситуациях и при необходимости постоянно делать выбор хочется куда-то спрятаться, только бы не принимать никаких решений («пожалуйста, пусть кто-то другой…»). Это желание нормально и вполне естественно.

Жалобы на то, что делать выбор очень трудно, одни из самых распространенных в моей практике. Аналогично и по отзывам моих коллег. Люди часто застывают в нерешительности, не в силах принять решение. Причем этот ступор может наступить при проблемах разного масштаба: от решения, какого цвета купить блокнот, до чего-то жизненно важного, вроде смены рода деятельности или переезда в другую страну.

Мы часто думаем о том, что выбор – процесс исключительно интеллектуальный, но это не совсем так. Ведущую роль в совершении выбора играют наши потребности и эмоции. Выбор (часто не осознаваемый нами) сначала происходит на эмоциональном уровне, и лишь потом мы начинаем подыскивать обоснование. Может, и вы замечали за собой, что, если какая-то вещь вам понравилась, вы начинаете подробно объяснять себе, почему она вам необходима. А попытка идти от обратного, когда пытаетесь принять решение сначала на рациональном уровне, чаще всего удается намного хуже – очень тяжело при помощи разумных аргументов убедить себя выбрать то, что не нравится.

В постоянном рациональном обосновании своих поступков часто нуждаются люди, которым в прошлом приходилось убеждать родителей в правильности своих желаний. Желать ведь полагается что-то функциональное и полезное, а не всякие безделушки. Хотеть их значит дискредитировать себя в глазах родных. Один из способов убедить ребенка отказаться от своих желаний – пристыдить его. Существенна разница между тремя реакциями на «хочу»: «я вижу, что ты этого хочешь, но сейчас мы этого позволить себе не можем», «подобного хотят только плохие (жадные, глупые) дети» и «то, чего ты хочешь, полная ерунда». Постепенно подобные диалоги с родственниками становятся внутренними спорами с самим собой в виде постоянного конфликта между «хочу» и «зачем тебе это». Если в семье не стыдили ребенка за его желания (что не означает, что эти желания всегда удовлетворялись), то объяснять себе, зачем тебе эта вещь, нет надобности.

Другое дело, что наши потребности и желания не бывают единичными. Их почти всегда несколько, и нередко они конфликтуют. Например, желание купить что-то красивое противоречит желанию сэкономить деньги для чего-то другого, а то и просто желанию быть «хорошим ребенком», ведь родители не одобрили бы подобную покупку. Или выбор, куда пойти учиться: куда хочу сам (и тогда меня могут не одобрить родственники, а я дорожу их расположением) или же туда, куда хотят родственники (и тогда я пойду против себя)? Простить измену мужу, которого все равно любишь, хотя и страшно на него злишься (разобравшись с тем, что не так было в отношениях), – или разорвать с ним отношения (потому что боль настолько сильна, а доверие подорвано настолько сильно, что все, конец)?

Мы далеко не всегда четко осознаем конфликтующие варианты выбора (а их может быть не два, а несколько). Иногда они ощущаются как «что-то мешает мне согласиться» или «не понимаю почему, но не хочу этого делать, хотя так нужно». Мы часто пытаемся подойти к выбору исключительно с рациональной позиции: подсчитать все плюсы и минусы, записав их в столбики напротив каждого из вариантов. Это будет работать в случае, когда нет конфликта, наши потребности не мешают друг другу и все, что необходимо, это найти способ их удовлетворить (для чего и нужен в первую очередь разум).

А если подобный рациональный подход не работает, придется заглядывать глубже в собственное сознание, обнаруживая те препятствия, которые мешают делать свободный выбор. Наша способность делать выбор блокируется одной из трех проблем: ложью самому себе, недостаточной осведомленностью или высокой ценой, которую придется заплатить.

Ложь рождается, когда мы хотим того, чего хотеть не должны. Например, наши желания противоречат желаниям близкого человека. Я хочу отдохнуть в палатке у моря, а жена – поехать всей семьей в какой-то большой город. Если согласие в семье для меня превыше всего и я склонен к психологическому слиянию, то я могу начать убеждать себя, что хочу того же, чего и жена. И убедительно все для себя аргументирую. Но после того как это решение будет принято, я не буду ощущать никакого воодушевления или предвкушения. В лучшем случае кратковременное облегчение от того, что «согласие» найдено. И чуть позже я бессознательно могу начать его саботировать: забуду заказать билеты, начну сдвигать сроки, находить какие-то сложности, преувеличивая их (например, с подбором отеля). Не забывая при этом раздражаться на жену (а по сути, на себя за то, что предал свои желания и занимаюсь самообманом).

Получается, я выбираю не то, что хочу, а то, что понравится партнеру (или нравилось когда-то родителям). А то, чего я хочу на самом деле, можно понять по приливу энергии, когда об этом думаю. Для этого, правда, требуется внимательно следить за ощущениями и реакциями своего тела, именно по ним мы можем определить, какой именно выбор вызывает у нас больший отклик. Думаешь об одном варианте – и в груди растет сладостное чувство, думаешь о втором, который кажется лучшим, – на него вообще ничего в душе не отзывается, ничего не чувствуешь. А третий вызывает ощущение испуга, тревоги, и тогда понимаешь, что в основе этого выбора именно страх, а не подлинное желание. Наши подлинные желания, образно говоря, «живут» в теле, и внимание к своим телесным реакциям – это хорошее подспорье в понимании того, чего же мы хотим.

Когда я стою перед каким-то выбором и при этом не очень понимаю, чего именно хочу, я проделываю простой эксперимент. Например, с тем же отпуском. Вслух произношу: «Я хочу поехать в Москву в отпуск» – и прислушиваюсь к ощущениям в теле. Ага, что-то сжалось в груди, будто протестуя. Хорошо. А теперь говорю: «Я хочу поехать отдыхать на море и жить в палатке на диком побережье». Тут же возникает сладкое предвкушение. И если быть честным с собой, то ответ всегда становится очевидным. Другое дело, если я не захочу расстраивать жену или спорить с ней. Вот тогда может возникнуть желание игнорировать свои ощущения.

Еще один важный момент: наши обычные желания и привычки – часть устойчивого представления о себе, и иногда «я не знаю, чего хочу» означает «я не хочу того, к чему привык». Люди редко осознают установку «раз ты любишь что-то, ты должен хотеть этого всегда». Например, делаешь то, что любишь, – отправляешься на прогулку по набережной, и, выйдя из дома, вдруг осознаешь: а сегодня почему-то не хочется. По сути, ты заставил себя пойти на прогулку. Как мама в детстве: «Ешь, ты же это любишь!» И тогда наступает ступор или возникает сопротивление. И растерянность: «Я ничего не хочу». А за этим может скрываться другое: ты просто хочешь того, что не вписывается в привычные желания или внутренне тобой осуждается. Например, проваляться весь выходной в постели, смотря легковесный сериал или читая приключенческий роман, вместо того чтобы отправиться на прогулку. Если праздность в нашем детстве осуждалась, то нам трудно признаться в подобных совершенно естественных желаниях (особенно если неделя выдалась тяжелой, полной сложных решений). Или же нас будет преследовать чувство вины за «бездарно потраченное время».

Мы часто лжем себе о собственных потребностях и целях. В каких-то из них стыдно признаться, и самообман часто помогает заключить сделку с собой. «Пойдем сегодня по магазинам!» – говорит жена, а муж, вместо того чтобы честно сказать, что не хочет, отвечает: «Да, конечно!» Жена, конечно, обрадуется, но потом наверняка удивится тому, как долго муж собирается. Мы можем даже вступать в отношения с людьми (вплоть до брака и рождения детей), которых не выбирали, но которым не смогли отказать. Это тоже сопровождается самообманом: «на самом деле я ее люблю, к тому же всегда хотел иметь детей» (но реакции тела и отсутствие энергии подсказывают, что что-то тут не так). В таких ситуациях рано или поздно включается саботаж выбора, сделанного под влиянием самообмана. Прокрастинация – самый характерный признак того, что мы лжем себе: пытаемся заставить себя делать то, чего не хотим.

Недостаточная осведомленность, вторая после лжи самому себе проблема, блокирующая выбор, решается на первый взгляд просто: надо всего лишь собрать информацию и проанализировать. Но мы нередко избегаем уделять время обдумыванию, и принимаем быстрые решения. Мол, надо решить – возьми и реши, а сказать «я еще не готов принять решение» как-то стыдно. И чтобы не встречаться с этим стыдом, мы тянем: «Я подумаю об этом завтра… послезавтра… никогда». Или бывает стыдно заставлять других ждать нашего решения – это характерная для зависимых людей особенность побуждает их поспешно соглашаться на то, чего они не хотят.

Признание, что мы растеряны, что нам нужно время, чтобы собрать информацию и все обдумать, сильно помогает «заземлиться», то есть не принимать поспешное решение, выдохнуть излишнее напряжение и спешку – или осознать, чтó нас подгоняет. И кстати, это отличное средство против манипуляций, цель которых – заставить побыстрее принять решение («только сейчас скидка 70 %», «остался последний экземпляр» и т. п.). Правда, важно признать в себе эту «слабость» – растерянность, сомнение, неспособность принимать хорошие решения в стрессовой ситуации.

Хорошие решения редко принимаются сгоряча, когда мы себя подгоняем. В подобной ситуации закономерный ответ психики – стресс и сопротивление в виде все тех же саботажа или прокрастинации. Но главной блокирующей выбор проблемой является цена этого выбора, и ей мы посвятим отдельный раздел.

Много лет назад я работал продавцом-консультантом (или, если солиднее, менеджером по продажам) в салоне бытовой и электронной техники. Напичканный по уши информацией о функциях стиральных машин и прочих холодильников, я точно знал, какие варианты идеальны. Но особой моей страстью были цифровые фотоаппараты. Они тогда только появились на рынке, у меня таких диковинок не было, но я очень старался продавать клиентам лучшие модели.

Как-то раз в магазин зашли совсем юная девушка с мамой:

– Молодой человек, мы для дочки хотим купить фотоаппарат. Только цифровой.

Я с энтузиазмом принялся описывать любимые модели. Все эти балансы белого, диафрагму, выдержку, шумоподавление… Прочитав им десятиминутную лекцию с демонстрацией лучших фотоаппаратов, я вопросительно посмотрел на девушку.

– Я хочу красненький… – робко сказала она, указывая на красивенький, но совершенно бестолковый фотик, который валялся в углу витрины.

– Это плохой вариант. Ничего, кроме цвета… Баланс белого плохой… и…

Девушка расстроилась, и они с мамой ушли, не купив ничего. Я пожал плечами, что-то подумав про молодых дурочек, которые покупают технику под цвет обуви или помады. А я ведь честно хотел помочь.

Наблюдавшая за процессом старший продавец сказала мне:

– Знаешь, почему у тебя ничего не купили? Ты продавал фотоаппарат самому себе.

Только спустя некоторое время я понял ее слова. Выбор другого человека диктуется его желаниями, которые могут идти вразрез с моими и даже казаться мне странными и глупыми, но это его выбор, и ему иметь дело с последствиями. И если этот выбор никак не сказывался на мне и моей жизни, то ничем, кроме собственного высокомерия, я в тот момент не руководствовался. И еще я понял тогда, что люди не прощают презрения к их мнению, желаниям, вкусам. Красненький фотик мог быть чудесной вещью в мире девушки, в который мне доступа не было. И баланс белого тут ни при чем.

Цена выбора

Из всех вопросов, связанных с проблемой выбора, наиболее сложный – вопрос его цены. Представьте, что вам предлагают пройти по бревну, лежащему на земле. Почти наверняка вы сможете это сделать. А теперь поднимем это бревно на три метра, а внизу накидаем гвоздей, камней и битого стекла. Формально задача остается той же, однако легко ли будет хотя бы решиться пройти по бревну, не говоря уже о том, чтобы это сделать? Изменилось только одно обстоятельство: цена, которую вы заплатите, если не справитесь с задачей. И нужен какой-то очень заманчивый приз, который ждет вас на том конце бревна, чтобы вы вообще стали рассматривать предложение по нему пройтись. А уж если риск и выигрыш примерно равноценны… то ждите паралича выбора: и отказаться невозможно, и пройти страшно.

Часто причиной паралича выбора называют перфекционизм – стремление найти идеальный вариант. Но этот ответ явно недостаточен, так как он порождает следующий вопрос: а зачем пытаться найти идеальный вариант, переживая массу негативных чувств? Тем более что в процессе поиска можно угодить в любопытную ловушку: мы бессознательно конструируем идеальный объект, соединяя в нем все удачные решения и свойства. От одной куртки цвет, от другой – фасон, от третьей – пуговицы… И чем больше вариантов человек перебирает, тем идеальнее становится желаемая вещь. А человек все продолжает перебирать.

Однажды я разговорился в кафе с одним путешественником. Побывав в десятках стран и в пяти из них пожив, более года в каждой, он обнаружил, что у него сложился собирательный образ некой идеальной страны, в которой он хотел бы жить. Медицина – как в этой стране, дорожная сеть – как в той, природа – как в третьей и т. д. На этом фоне все существующие страны оказывались несовершенными.

Так что же побуждает бесконечно искать нечто идеальное? Перфекционизм, по сути дела, это избегающее поведение. Всякий раз, когда человек пытается найти нечто идеальное и совершенное (и тратит на это много сил), он старается игнорировать чувства, которые возникают, когда выбранный объект не может соответствовать ожиданиям. И это не только страх разочарования в объекте («а вдруг прогадаю, а вдруг меня обманут, а вдруг есть что-то получше»), часто это разочарование в себе. Точнее, подтверждение уже сложившегося (и довольно давно) негативного образа себя. В душе словно сидит строгий учитель-судья, у которого заранее проставлены оценки, и все они – двойки. Попытка найти идеальный вариант – это стремление предъявить этому судье себя, способного решать проблемы, переубедить его. Но происходит то же, что и в случае с учителем, относящимся к вам с предубеждением: как бы вы ни старались, он все равно поставит двойку, а соседу за такую же работу (или даже худшую) – «отлично». Просто он вас не любит.

При такой установке любой выбор будет раскритикован и обесценен. Не тот оттенок платья, недостаточный функционал техники и т. д. В отчаянных попытках удовлетворить учителя-судью можно не заметить его предубежденности («ты плох и ничем мне не докажешь обратного») и продолжать искать идеальный объект. Иначе придется испытать стыд за то, что оказался неспособен найти его, вину за потерянное время, злость на себя и разочарование. И любые слова о том, что идеального объекта не существует, вызовут возмущение: «Есть еще куча сайтов!»

За перфекционизмом скрывается глубокий стыд за собственную никчемность, и этот стыд не позволяет остановить выбор на объекте не идеальном, но достаточно хорошем. Цена ошибки при выборе слишком высока: подтверждение того, что никчемен ты сам. В итоге паралич выбора в данной ситуации означает конфликт между тем, что хочется выбрать, и заведомой критикой этого выбора.

Признать, что судья пристрастен, что он просто не любит нас, очень тяжело, потому что за этой фигурой скрываются какие-то значимые для нас отношения. Например, страшно подумать, что мама никогда не скажет «ты в этом прекрасно выглядишь». Это больно. Поэтому нужно заглянуть еще в один интернет-магазин – вдруг там найдется тот самый идеальный вариант.

Кроме перфекционизма, на пути выбора лежит еще целый ряд подводных камней, связанных с ценой.

Иллюзия «лучшего выбора». Это идея, что всегда есть лучший вариант, нужно только как следует изучить все. Иллюзия рождается благодаря никогда не ошибающемуся «заднему уму» – способности рассматривать принятые решения сквозь призму уже известных нам результатов. Постфактум многие упущенные альтернативы кажутся лучше потому, что мы уже знаем последствия принятого решения. И колебания, которые мы испытывали при принятии этого решения, кажутся глупыми: ну вот же, был отличный вариант!

Мой любимый пример – это возмущение футбольных болельщиков по поводу решений тренера их команды, кого из игроков выпустить на поле. После игры всем вдруг становится ясно, кого надо было выпускать, а кого нет. Болельщики, крепкие задним умом, уверенно говорят: «Было же очевидно, что Сидорова вообще выпускать нельзя! А Иванова надо было заменить перед вторым таймом!» Это касается также политических и других выборов.

Очень редко в нашей жизни бывает однозначно лучший, очевидный выбор, чаще всего выбор – пространство неопределенности, и только последствия могут показать, что было лучше. Будь у нас идеальный вариант, мы бы не колебались.

Выбор – всегда отказ от альтернативы. Если мы не отказываемся от чего-то, то не можем сделать выбор. Свободный выбор определяется в первую очередь не тем, что мы выбираем, а тем, что отвергаем. И отказываться бывает так сложно, что нередки попытки прибегнуть к одной из трех уловок.

Уловка первая: выбрать два варианта. Чем заканчивается погоня за двумя зайцами, нам известно. В этом случае на самом деле выбор не сделан, и мы остаемся там же, где были до начала погони.

В ситуации выбора вещей есть и другой вариант: не можешь выбрать одну из двух – купи обе. Если денег хватает, то такая уловка вполне работает. А если их мало?

Уловка вторая: сделать выбор наполовину. Принять решение, совершать какие-то действия для его реализации, но мысленно все время возвращаться назад, к моменту выбора: «А вдруг тот вариант лучше?» Нередко я это наблюдал у своих студентов, когда преподавал. Приходит такой студент на занятие (потому что надо), но фактически отсутствует, мысленно находясь где-то еще, где ему хотелось бы быть. То есть его нет ни здесь, ни там (а следовательно, в этот момент нигде). Конечно, подобное происходит не только со студентами. Эта раздвоенность существования или выполнение одновременно двух дел при неполном погружении в каждое из них, к сожалению, распространенное явление.

Уловка третья: ждать, что все само образуется. Не принимать никаких решений, надеясь, что все альтернативные варианты отпадут сами. Или что кто-то другой сделает выбор, который мы объявим очевидным. На этот случай есть утешительное выражение: «Что ни делается, все к лучшему». Не «все, что я делаю», а «все, что делается», то есть совершается само собой или кем-то другим.

Еще одна волшебная мантра: «Все будет хорошо». Она поддерживает нас в трудный момент, когда ее произносит кто-то из близких, и это понятно. Но иногда мы ее шепчем себе сами, уклоняясь от решения. Потому что нас одолевают страхи: а вдруг решение будет неверным? Может, стоит подождать? Хотя бы до завтра (которое, как известно, не наступает никогда). Когда мы ждем, что все образуется само собой, мы, разумеется, можем оказаться правы. Но чаще происходит иначе: все как-то разрешается, но не так, как нам хотелось. Экзистенциальный психолог Сальваторе Мадди в одной из своих статей метко заметил, что каждый выбор, стоящий перед нами, может быть выбором в пользу либо прошлого, либо будущего.

Выбор в пользу прошлого – консервативный, это выбор знакомого, привычного, того, что уже было в нашей жизни. Мы выбираем стабильность и знакомые пути, верим, что завтрашний день будет похож на сегодняшний. Не нужно никаких перемен, жизнь – повторение уже существующего порядка, все вершины достигнуты, и можно почивать на лаврах. Как вариант – пусть нам плохо и трудно, но это хотя бы нам знакомо, и мы к этому привыкли. Главный возможный выигрыш от такого выбора – уменьшение тревоги и ощущение безопасности, а проигрыш – скука и экзистенциальная вина за упущенные возможности.

Выбор в пользу будущего – эволюционный, это выбор новизны, риска и тревоги. Будущее неизвестно и неопределенно. Его можно планировать, но нет гарантии, что планы осуществятся. Но если мы представляем будущее как бесконечное повторение настоящего, то это тоже выбор в пользу прошлого. Вся сложность выбора будущего в том, что мы не можем точно его предсказать, а это открывает путь тревоге, которая всегда сопровождает новизну. «А вдруг не получится?» Да, может не получиться. Но развитие как качественное изменение чего-то возможно только в будущем, прошлое может лишь повторяться.

Далеко не всегда выбор в пользу будущего однозначно верен. Речь идет скорее об искусстве сохранять баланс, относительно устраивающее нас сочетание безопасности и новизны, скуки и тревоги, причем этот баланс периодически меняется. Скука нам подсказывает: есть энергия, чтобы что-то делать, – но мы избегаем риска и новизны, выбираем проторенные пути, набившие оскомину. А зашкаливающий уровень тревоги может сигнализировать о том, что мы перестарались с риском и новизной и не осталось никакой опоры под ногами.

Реализовать выбор в пользу будущего можно тогда, когда мы уже простились с прошлым. Один из моих хороших знакомых собрался переезжать из Хабаровска в другой город. Решение вроде было принято, однако он никак не мог собраться с силами: подготовка шла очень вяло, и было сильное сопротивление – не самому решению, а его реализации. Он никак не мог понять, почему не получается энергичнее взяться за дело. В конце концов он нашел ответ: он не попрощался с родным городом, а без этого не был готов к расставанию с ним. И тогда он за несколько дней обошел город, мысленно с ним прощаясь: с парками, с набережной Амура, со своей квартирой и машиной. Ему было очень грустно, ведь с этим городом его многое связывало. А после прощания появилась энергия, и дело пошло на лад: он быстро продал квартиру и автомобиль, и в целом сопротивление исчезло тогда, когда он на психологическом уровне отпустил прошлое. Поэтому, если не получается реализовать принятое решение, возможно, нужно отпустить то, что еще есть в нашей жизни, но чему уготовано исчезнуть, как только выбор будет реализован.

Паралич выбора иногда означает отсутствие желания выбирать из имеющихся вариантов. То есть нам предлагают какой-то выбор, а нас вполне устраивает то, что есть. Выбирать мы не хотим, а признаться в этом по какой-либо причине сложно (в том числе себе).

Одной знакомой пожилой женщине ее дети на семидесятилетие решили сделать подарок – устроить ей путешествие, куда она захочет. Этот подарок превратился в изнурительный «выборный марафон», как выразился ее сын. Мать бесконечно колебалась, никак не могла определиться, потому что даже себе была не в силах признаться, что никуда ехать не хочет. Ей нравилось отдыхать на своей любимой даче, сидеть под яблоней, посаженной много лет назад, смотреть на голубеющие вдали невысокие горы, поросшие лесом, и просто слушать пение птиц. Но отказываться от шанса совершить путешествие было «неправильно».

Потребовался месяц, прежде чем и мама, и дети поняли, что к чему, и тогда вместо путешествия деньги были вложены в благоустройство дачи. Это тоже выбор, но не из предлагаемых вариантов, а совершенный в соответствии с личным душевным стремлением, пусть оно и противоречило общепринятым понятиям.

Установка на то, что от выбора нельзя отказываться, его нельзя пересмотреть. Уж если сделал выбор, доводи дело до конца. Этот запрет на пересмотр решений так «удачно» сочетается с нашим стремлением закрывать открытые «гештальты», что я рассмотрю его подробнее.

Доводи все до конца!

На днях я чистил рабочий стол в компьютере от старых файлов – они имеют свойство постепенно заполнять все пространство экрана. Иногда заглядывал в очередной документ: а это что за зверь? И в процессе обнаружил целую россыпь заготовок для статей, которые я начинал писать и забросил. Забросил?! Еще несколько лет назад такое было невозможно! Выжимай из себя все соки, мучайся – но закончи!

А еще такое раньше было при чтении книг. Дочитывал до конца даже те, которые уже после первой главы вызывают зевоту. Скучно, неинтересно, но нужно дочитать. Почему? А потому, что раз начал, то закончи. И дочитай книгу с чувством облегчения: гештальт закрыт, можно ненадолго расслабиться.

А еще могу вспомнить множество бессмысленных правил из жизни других людей, руководствующихся двумя иррациональными убеждениями: «доводи все до конца» и «нужно быть последовательным». Например:

● Всегда следует доедать то, что в тарелке, или есть все приготовленные блюда, даже если к середине обеда уже почувствовал, что наелся. В некоторых случаях – доедать то, что не доели дети (так поступают некоторые мамы). Но ни в коем случае нельзя выбрасывать еду, ведь «в блокадном Ленинграде люди голодали» (именно эти слова говорили мне в детстве).

● Надо встречаться с человеком, если у вас состоялось первое свидание: просто так разрывать отношения нельзя. Или продолжать изжившие себя отношения на том лишь основании, что «раньше мы были друзьями».

● Нельзя бросать какой-либо проект: раз уж начал, нужно закончить. Например, дописать диссертацию, когда смысла в ней уже не видишь и она не нужна.

● Взявшись за несколько дел сразу, доводи их все до конца, даже если чувствуешь, что не справляешься, – потому что жалко потраченных усилий.

● Не изменяй своего мнения, потому что непоследовательность и непостоянство – это плохо, «коней на переправе не меняют».

В итоге люди становятся заложниками сделанного выбора и лишают себя возможности изменить его, если он оказался ошибочными. Цена выбора многократно возрастает (исправить-то нельзя, это навсегда!), и способность выбирать нередко парализуется. Подкрепляют вышеупомянутую иррациональную пару убеждений две не менее иррациональные подпорки: ловушка невозвратных затрат и иллюзорные обязательства.

Ловушка невозвратных затрат – очень популярный способ продолжать делать глупость даже тогда, когда понимаешь, что делаешь глупость. «Раз я потратил на эту чушь сто тысяч рублей, то лучше потрачу еще семьдесят, чтобы довести дело до конца, чем откажусь и признаю, что это чушь». В итоге на ветер выброшено не сто тысяч, а сто семьдесят. То есть ценность какого-либо дела определяется не смыслом, а затраченными ресурсами, и чем больше затрат, тем выше цена потерь.

Что такое иллюзорные обязательства? Это не реальные обязательства, которые мы на себя взяли, относящиеся к конкретным действиям, обещаниям или проектам, а наши представления о том, чего ждут от нас другие, причем без выяснения, так ли это. При этом сама идея, что мы должны это делать, часто под сомнение не ставится.

А есть еще обязательства перед самим собой. То есть пообещал себе – будь добр, выполни, несмотря ни на что. Казалось бы, если тот, кому ты что-то обещал, это ты сам, то можешь от обещания отказаться. Почему же многие люди неспособны отменить обязательства перед самими собой, когда смысл в них исчезает? Зачем с упорством, достойным лучшего применения, продолжать начатое дело, когда оно утратило всякий смысл?

Дело в том, что, по сути, это обязательства не перед самим собой, а перед кем-то другим. Например, идеальным «я», которое всегда воплощает в себе чужие представления о том, какими мы должны быть. Перед родителями или еще кем-то, но только не перед собой как таковым.

Если мы даем себе обещание, то можем от него отказаться, но для этого надо:

а) осознать, что мы можем делать ошибочный выбор и это нормально;

б) признать, что то, что делаем, не имеет для нас никакого смысла;

в) осознать собственные смыслы и ценности (иногда это непросто);

г) обнаружить того, кому мы однажды от лица нашего идеального «я» дали обещание, и отказаться от обязательств.

Со сдохших лошадей лучше все-таки слезать, чем их пришпоривать, убеждать себя, что «еще что-то можно сделать», или сидеть на них с чувством выполняемого долга. Как определить, что «лошадь сдохла»? Увы, на свой страх и риск.

И еще один маленький, но очень важный аспект, связанный с выбором. Выбор, стоящий перед нами, может быть количественным или качественным. Количественный – как в притче о картошке. Мы просто принимаем решения или перебираем варианты, от которых наша жизнь качественно не изменится, но изменится количество чего-либо в ней (вещей в гардеробе, дней, затраченных на поездку, и т. п.). А вот качественный я еще иногда называю «выбором быть Зусей», как в притче, рассказанной еврейским философом Мартином Бубером:

Раби Зуся учил: «Когда я умру и предстану перед Божественным судом, вдруг меня спросят: "Зуся, а почему ты не был Авраамом?" И я скажу, что у меня не было умственных способностей Авраама. А если спросят: "Почему ты не был Мойшей?", скажу, что у меня не было его таланта. И на каждый такой вопрос у меня будет ответ. Но если спросят: "Зуся, почему ты не был Зусей?", на это ответа у меня не будет».

«Быть Зусей» означает быть собой. Принимать решения не от имени фальшивого «я», изображая Моисея и руководствуясь умом и расчетом, а от имени собственного экзистенциального «я», опирающегося на наши стремления и идентичность. Не только мы делаем выбор – в конечном итоге выбор делает нас.

Но если мы выбираем чужую жизнь или имитацию собственной «идеальной» жизни, то перед нами во всей полноте встает последний экзистенциальный вызов: ответить на вопрос, ради чего мы живем такой жизнью, чего от нее ждем.

Во время различных тренингов, семинаров, обучающих групп ведущий нередко просит совершить действие, пугающее участников: разбиться на разнополые пары. Какое-то время участники в нерешительности смотрят друг на друга, а через минуту почти все уже стоят по двое, и только оставшиеся в одиночестве последними прибиваются друг к другу. Все, разбились, можно выдохнуть и работать дальше. А теперь отмотаем назад, чтобы посмотреть, как это происходило, и попросить участников объяснить свой выбор.

Олег, крупный привлекательный мужчина, неопределенно пожимает плечами:

– Как я сделал выбор? Да просто взял и подошел к Лене, чего тут сомневаться? Сказал «давай будем в паре». Она согласилась.

Вспоминаем, что происходило. Олег стоял, и его взгляд метался от одной женщины к другой. Затем на несколько секунд задержался на Наташе, изящной красивой брюнетке. Корпус тела слегка развернулся к ней, но в этот миг к Наташе подошел другой мужчина. Олег моментально повернул голову к Лене и быстрым шагом пошел к ней.

– Олег, ты хотел подойти к Наташе. Что же случилось?

– К ней подошел Андрей.

– И что?

– Ну как что… Он с ней…

– А ты мог вступить с ним в конкуренцию? Тоже подойти к Наташе?

– Мне это даже в голову не пришло…

– Ты никогда не конкурируешь с другими мужчинами за женщину?

– Как это нет! Конкурирую!

– А каким образом?

– Э-э-э… Не знаю… Никогда об этом не думал.

Действие движется дальше. Лена, которую выбрал Олег, чуть не плачет. В очередной раз она оказалась в ситуации, когда ее выбирают мужчины, у которых не хватило духу бороться за другую. Она как «запасной аэродром», как рак на безрыбье. А что делала она сама? Стояла и тихо надеялась, что ее выберет Саша. Но ни взглядом, ни жестом не проявила своих желаний. Только в ту секунду, когда к ней подошел Олег, быстро взглянула на колеблющегося Сашу.

– А ты могла отказать Олегу?

– Я боялась его обидеть.

– То есть ты принесла себя в жертву?

– Ну как в жертву… Я просто не хотела отказывать.

– А если бы не боялась обидеть, что бы ты сделала?

– Но меня же никто больше не выбрал!

– А могла сама выбрать и подойти?

– Ну это же мужчины должны выбирать!

– То есть если мужчина тебя выбрал, ты должна согласиться?

– Нет!

– Но так и произошло. Ты хотела быть с…

– С Сашей.

– А оказалась с Олегом. Он забрал тебя, получается, как приз.

– Но Саша же не выбрал меня!

– Саша на тот момент еще не выбрал никого. Ты сделала что-нибудь, чтобы обратить на себя его внимание?

– Ничего…

А в этом углу образовалась «шведская семья»: она и двое мужчин по правую и левую руку. Она, яркая блондинка, довольна и заявляет, что оба ей нравятся одинаково. Мужчины улыбаются и говорят – почему бы и нет, это же просто игровой момент. Правда, улыбки у обоих натянутые, один ногой отбивает дробь, другой мнет пальцы. Женщина сделала шаг назад, так, что оба ее «партнера» оказались лицом к лицу. Фактически она их провоцирует, сталкивает, и чем активнее она настаивает, что относится к ним одинаково, тем злее становятся улыбки мужчин, тем сильнее напряжены их лица.

В какой-то момент один из соперников разворачивается и подходит к одиноко стоящей Марии. Мария окатывает его холодным взглядом, уже распугавшим остальных мужчин, и он моментально меняет траекторию и встает поодаль – тоже один. Любопытно, что и его соперник, и блондинка, оставшись вместе, не выглядят довольными. Женщина растерянно смотрит на отошедшего.

– Они же тебе нравились одинаково, однако складывается ощущение, что тебе не хватает второго?

– Мне скучно будет с одним… Мне всегда скучно с одним… (Три брака, все распались из-за ее измен.)

– Мария, как ты думаешь, почему ты осталась одна?

– Ни одного смелого мужика. Все жмутся, боятся подойти.

– А как ты определяешь, смелый или нет?

– Да никак. Я просто смотрю на подходящего и жду, что он мне продемонстрирует.

– И мужчины почему-то ничего не хотят демонстрировать.

– Я же говорю, ни одного смелого.

– Вот странно только: другим женщинам они что-то демонстрируют, а тебе – нет.

– Ну вот так бывает, да. (В позе, взгляде и мимике читается: «Я не какая-то дешевка, как все эти тетки».)

На Марию устремлены недружелюбные взгляды, и мужские, и женские. Она скрещивает руки, незаметно для себя втягивает голову в плечи, становясь похожей на хищную птицу, и остается в холодном и злом одиночестве.

Еще две пары образовались по принципу «скорее выбрать хоть кого-нибудь, а то будем как идиоты ходить одни, когда все уже нашли себе пару». Поэтому партнерами оказались те, кто просто стоял рядом, а активность проявили женщины. Есть пара старых знакомых, которые выбрали друг друга, чтобы не обидеть, и еще потому, что так безопаснее – есть гарантия (существующая только в воображении, правда), что не отвергнут.

Была только одна откровенно довольная пара: Миша и Анна. Он сразу, еще когда группа только формировалась, заприметил эту невысокую обаяшку. И когда надо было выбирать, решительно подошел к ней и сказал: «Мне очень хочется побыть с тобой в паре». А она улыбнулась и ответила: «Ты опередил меня! Я тоже думала подойти к тебе и рада, что ты выбрал меня».

Иногда для того, чтобы понять что-то важное про себя или другого, достаточно внимательно понаблюдать за тем, что происходит, что делает человек. Нередко большего и не требуется, чтобы увидеть кусочек его жизни, в сжатом виде проявившийся в то мгновение, когда он совершает какой-либо выбор.

Подводя итог сказанному о свободе, ответственности и выборе, я прихожу к выводу, что двумя главными условиями обретения нами свободы являются, во-первых, готовность платить цену (материальную или эмоциональную) за выбор, а во-вторых, способность встретиться с отчаянием. С ценой, как мне кажется, все понятно: страх испытать тяжелые чувства или эмоциональную боль и беспощадность к себе побуждают нас искать готовые решения либо выбирать стратегию жертвы. Но при чем здесь отчаяние?

Состояние свободы означает, что мы не держимся за привычные схемы поведения, не воспроизводим бесконечно старые решения, а можем рискнуть выйти за их границы, если захотим. Но это очень страшно. Всегда есть тихая надежда на то, что все само образуется, вмешаются некие внешние силы и все будет хорошо. Делать выбор страшно, можно ошибиться, и кажется, что стратегия выжидания или зависимости может оказаться выигрышной.

Надежда – хорошее чувство, оно поддерживает в ситуациях, когда мы действительно бессильны и единственное, что остается, – ждать. Надежда позволяет продолжать жить, вкладываться в настоящее, но без попыток кардинально изменить текущую ситуацию, так как это бессмысленно. Примеры таких ситуаций: депрессия кого-то из близких, тяжелое физическое заболевание, война, стихийные бедствия и многое другое. Эмоциональная поддержка тут происходит за счет опоры на надежду, что текущая невыносимая ситуация – временна, она может измениться к лучшему, пусть лично мы и не можем на нее повлиять. Все, что нам остается, – сосредоточиться на своей жизни, не бросать ее в отчаянии, продолжать вкладываться в себя, быть добрыми к себе и к другим, учиться довольствоваться малым (коль не получается чего-то большего) и ожидать. И да, так бывает – человек дожидается момента, когда перемены к лучшему все-таки начинают происходить, и тогда он активно к ним присоединяется.

Но у надежды есть и отрицательная сторона, когда мы можем что-то изменить (хотя бы в собственной жизни), но вместо этого бездействуем, ожидая у моря погоды и боясь, что своими действиями навредим. Мы затрачиваем много энергии на то, чтобы ничего не делать, хотя имеем возможность активно действовать (и даже можем испытывать готовность), и бездействие истощает наши силы. И чтобы начать действовать, часто требуется отчаяние – острое осознание, что по-старому уже никогда не будет или что хорошего варианта будущего не будет, если не рискнуть что-то сделать. Тяжелое, трудное переживание, связанное с утратой иллюзий. Отчаяние – это разрыв связи с тем, что когда-то имело смысл, а теперь его утратило. И как бы ни хотелось вцепиться в то, что ускользает, умирает, нужно понимать, что, делая это, мы теряем свободу.

Отчаяние тесно связано с гореванием, так как горе следует за утратой надежд и оно же освобождает нас для того, чтобы попытаться сделать что-то новое, без оглядки на утраченное. Пережить отчаяние тяжело, в нем нет ни легкости, ни «величественности», от него хочется куда-нибудь сбежать, спрятаться в какую-то иллюзию или бурную деятельность, заглушить его алкоголем, онлайн-играми или случайными отношениями. Но именно за порогом отчаяния перед нами открывается экзистенциальная свобода – возможность двигаться в том направлении, которое мы выбрали, и этот выбор обусловлен не прошлым, не страхом, не надеждами, не гарантиями благополучного исхода, а нашими желаниями и стремлением реализовать свое подлинное, а не ложное «я».

Резюме

1. Свобода – это такое состояние человека, в котором он сам определяет свои действия.

2. Три степени свободы:

а) свобода мысли (абсолютная свобода в идеальном варианте);

б) свобода слова (она меньше, чем свобода мысли, но больше, чем свобода действия);

в) свобода действия (свобода, обусловленная самоограничениями).

3. Ответственность – это готовность и обязанность отвечать за свои действия и их последствия.

4. Тезисы, касающиеся ответственности:

● Понятие «ответственность» подразумевает, что человек что-то сделал для того, чтобы нечто случилось или не случилось.

● Взять на себя ответственность за что-то означает иметь возможность непосредственно на это влиять.

● Важно не смешивать ответственность за действие или бездействие и за результаты или их отсутствие.

● Невозможность влиять на действия других людей (или государства) не означает отсутствия индивидуального отношения к этим действиям и не отменяет личной ответственности.

● Понятие «коллективная ответственность» используется для того, чтобы отменить личную ответственность.

● Ответственность в психологическом значении (ощущение, что ты сам управляешь своими действиями) нельзя навязать извне.

● Чувство вины невозможно без ощущения ответственности, а ответственность может быть без чувства вины.

5. Свобода без ответственности – импульсивность, ответственность без свободы – «долговое рабство».

6. Вызов свободы и ответственности: чтобы прожить жизнь так, как ты хочешь, придется не раз испытывать тревогу – главный спутник любой подлинной свободы.

7. Ответы на вызов свободы:

● жизнь как долговое обязательство;

● жизнь с ощущением, что ты – жертва;

● импульсивная жизнь;

● жизнь как реализация процесса выбора.

8. Жизнь как долг означает, что человек живет в соответствии с принятыми на себя долговыми обязательствами.

9. Жизнь с ощущением, что ты – жертва, означает, что человек считает, будто находится во власти внешних сил и не может влиять на них и на свою жизнь.

10. Импульсивная жизнь: погоня за быстрой разрядкой напряжения, неспособность сдерживать свои импульсы.

11. Человек, ощущающий себя жертвой, считает, что находится под негативным воздействием сил, противостоять которым неспособен, и что он не может влиять на окружающий мир и свое положение в нем.

12. Ощущение себя жертвой – деятельное состояние в диапазоне от пассивного ожидания помощи до стремления обрести контроль над людьми (при помощи стыда, вины или жалости), от которых зависит «спасение жертвы» и удовлетворение ее потребностей.

13. Способность делать выбор блокируется:

● самообманом;

● недостаточной осведомленностью;

● слишком высокой ценой в случае неудачи.

14. Факторы, влияющие на наш выбор:

● перфекционизм;

● иллюзия существования лучшего выбора;

● исчезновение альтернатив;

● выбор будущего или прошлого;

● запрет на пересмотр решения;

● ловушка невозвратных затрат;

● иллюзорные обязательства.

15. Главные условия свободного выбора человека – это готовность платить цену и встретиться с отчаянием.

Часть VI. Смысл

Тема смысла традиционно поднимается в разговоре об экзистенциальных данностях жизни одной из последних. Разумеется, неслучайно. В детстве мы задаем своим родителям и другим взрослым много вопросов о том, как устроен мир и почему он такой. Но практически не задумываемся, зачем существуем мы и этот мир. В этом возрасте мы «растворены» в жизни и еще не пытаемся увидеть ее со стороны и с высоты птичьего полета. По мере взросления и накопления жизненного опыта, включающего столкновение со всеми уже упоминавшимися вызовами жизни, – временностью с ее утратами, несовершенством с его вечным несовпадением идеального и реального, одиночеством с тоской и страхом, свободой с муками выбора и ответственностью, мы неизбежно начинаем задаваться вопросом, зачем нам все это. Как путники, внезапно обнаружившие, что уже давно идут неведомо откуда и куда, преодолевая препятствия, продираясь сквозь буреломы и кустарники, переплывая глубокие реки, голодая, страдая от жары и холода. Как сказал мне однажды хороший знакомый, «ад – это не боль, трудности и страдания как таковые, ад – это когда они бесконечны или бессмысленны».

Глава 1

Грани смысла

Одно из самых больших разочарований в жизни (после открытия, что Деда Мороза не существует) – это когда мы обнаруживаем, что мир нам ничего не должен. Мне очень нравится выражение «вброшенность в мир», которое я уже упоминал в начале книги. Если не принимать во внимание разные мистические и религиозные теории, то нас не спрашивают, хотим мы рождаться или нет. Мы просто рождаемся, обретаем сознание и какое-то время живем, не очень понимая зачем, но не желая умирать. «Базовый» уровень у людей и у животных общий: добывай еду, размножайся, ухаживай за потомством, набирайся сил для следующего раунда борьбы за жизнь. Животным в этом помогают инстинкты, врожденные автоматические системы поведения. У человека система инстинктов «сломалась» – большая часть исследователей (биологи, психологи, антропологи) сходятся во мнении, что инстинктивного поведения, то есть жестко запрограммированной системы действий, у нас нет. То, что мы называем «инстинктом самосохранения», просто страх смерти, «сексуальный инстинкт» – тоже не программа поведения, как у животных, а потребность. А коли нет врожденных программ поведения, то удовлетворять свои потребности мы учимся у других людей. Они нам не только рассказывают, что и как делать, чтобы выжить, но и пытаются понять сами и объяснить другим, зачем нам выживать в мире, в котором, как человек точно знает, все рано или поздно заканчивается смертью и никто этой участи не избежит. Никакого врожденного смыслового «компаса», указывающего нам, «куда жить», кроме как заниматься выживанием и размножением, у нас нет. Мир нам ничего не обещает и не гарантирует. «Человек рожден для счастья» – красивая поговорка, и все.

Более того, мы могли многократно убедиться на личном опыте, что человек, взявшийся осмысливать собственную жизнь и в целом устройство дел на нашей планете, обнаруживает массу неприятных вещей: смерть, несовершенство, одиночество, и со всем приходится как-то иметь дело. Нет ни бессмертия, ни совершенства, ни полного взаимопонимания.

Вселенная ничего хорошего не обещала и в эпохи, предшествующие появлению человека: множество видов вымерли в конце пермского и мелового периодов. Бóльшая часть живых существ на планете исчезла, и, скорее всего, эта же участь ждет и человечество. Как поется в известной песне, «есть только миг, за него и держись». Хоть немного утешает то, что Вселенная к человеку безучастна, она просто существует по своим законам, а значит, какого-то намерения нам вредить у нее нет. Дело случая.

Однако на фоне этих жутковатых экзистенциальных откровений человек не довольствуется тем, что просто существует, – для многих картина выглядит слишком печально. Мы пытаемся найти философские или духовные основания для жизни. Нам хочется жить «для чего-то», а не просто рождаться и умирать, и это «что-то» явно выходит за пределы простого выживания. Собственно говоря, в самом широком значении понятие «смысл» означает связность, упорядоченность жизни, организованность ее вокруг каких-то значимых для человека ценностей и стремлений. Синонимами «бессмысленности» являются абсурд, нелепица, напрасность, пустота. Бессмысленная жизнь ощущается как переживаемая впустую, хаотичная (к определениям смысла мы еще вернемся).

Философские и духовные искания человека создают «смысловой компас», помогая сознанию вырваться из хаоса повседневной жизни, придавая ей хоть какое-то направление. «Кем ты хочешь быть?» – один из первых вопросов, при помощи которых взрослые дают знать маленьким детям, что жизнь может иметь какие-то цели, что можно стремиться кем-то стать, что у нашего существования могут быть мотивы, выходящие за рамки выживания. «Мама, а зачем ты стала врачом?» – «Я хотела помогать людям, лечить их, чтобы они не болели и не страдали». «Папа, а зачем растут деревья?» – так ребенок начинает задумываться над смыслом существования, а также над тем, у всего ли в этом мире есть цель. Уже в раннем возрасте мы пытаемся понять невидимые связи всего живого на планете (пусть и не можем внятно сформулировать свой интерес).

Особенно важен ответ на вопрос «зачем» для людей, переживших личную трагедию: эмоциональную травму из-за насилия в детстве, утрату близких, физическое увечье, тяжелые жизненные испытания, следующие одно за другим… От того, может ли человек извлечь смысл из пережитых трагедий или обрести его в том, чтобы продолжать жить и что-то делать, даже когда ему очень плохо, отчасти зависит, сможет ли он оправиться от всего, что на него обрушилось. Но и не пережившие трагедий люди хотят организовать свою жизнь вокруг каких-то понятных ценностей и смыслов, которые мотивируют их к чему-то стремиться, двигаться вперед.

Одним из признаков, что наш «смысловой компас» так и не сформировался или же сбился, является то, что Михай Чиксентмихайи назвал психической энтропией, – невозможность сосредоточиться на какой-либо цели, когда сознание блуждает и энергия никак не может сфокусироваться. Если речь не идет об истощении или тяжелом эмоциональном состоянии, которые со временем проходят, то это хроническая дезориентация человека в собственной жизни. Хаотичное блуждание по интернету, соцсетям или переключение каналов телевизора, когда ухватываешь лишь кусочки различных передач, ступор выходного дня – хорошая иллюстрация этого состояния.

Чиксентмихайи отметил, что в течение дня примерно треть людей занимается тем, чем хочет заниматься, треть – тем, что вынуждена делать, а треть – чем попало, потому что им нечем заняться. И самая сильная психическая энтропия, расфокусировка психики, возникает тогда, когда мы чем-то занимаемся «от нечего делать». Более того, такое времяпровождение, продиктованное желанием заполнить пустоту, не восстанавливает психику, а истощает. И остается лишь ощущение бездарно потраченного времени, буквально «ни себе, ни людям».

Знакомо ли мне такое состояние? Разумеется (для меня долгое время способом убить время были компьютерные игры). Я думаю, что все три варианта времяпровождения знакомы каждому из нас, ведь невозможно все время поступать целенаправленно. Вопрос в том, на что мы тратим времени больше.

Психическая энтропия возникает, когда у человека нет ярко выраженных потребностей и желаний, направленных в будущее, не ограничивающихся сиюминутным удовлетворением простых витальных потребностей (в питании, сне, избавлении от боли и др.). Стремление выжить обеспечивается физиологией – голодом, жаждой, болью и желанием ее избежать. А что мотивирует человека развиваться?

Нашей психике необходимы объекты, к которым нужно стремиться, поскольку она появилась в процессе эволюции как особый инструмент взаимодействия организма с внешней средой. Неслучайно слова «мотивация» и «эмоции» имеют один общий латинский корень – motus, «движение» («локомотив», кстати, имеет тот же корень).

Нас мотивируют не какие-либо цели или задачи как таковые. Мы часто путаем «смысл» и «цель», но это разные понятия. Мы можем задать себе вопрос: «Имеет ли эта цель смысл для меня лично?», то есть «Как соотносится конкретная цель с общим желаемым направлением моей жизни, с моими ценностями и устремлениями?». Этот вопрос нам понятен. А вот «Имеет ли этот смысл цель?» звучит абсурдно. По аналогии (впрочем, очень приблизительной) можно было бы спросить: «Сколько рек впадает в этот ручей?»

Мы можем испытывать затруднение при попытке четко сформулировать смысл того, что делаем, но отсутствие смысла может ощущаться, когда нам не хочется достигать поставленных целей. Смысл по какой-либо еще не осознаваемой причине может быть потерян, движение вперед прекращается или сталкивается с сильным внутренним сопротивлением – никто не любит заниматься бессмысленными делами, которые никак не совпадают с его стремлениями. Можно убеждать себя, что тебе это нужно, что это принесет тебе пользу, заставлять себя двигаться в определенном направлении, но что-то в душе будет активно протестовать. Вот такое удивительное явление: мы можем не ощущать какого-то явного смысла своей жизни, а вот его отсутствие быстро становится явным. Смысл – как воздух: мы не замечаем, как дышим им, но стоит его перекрыть…

Осмысленные цели мотивируют на активную деятельность, порождая эмоции, которые «накачивают» нас энергией и корректируют движение (негативные сигнализируют, что нечто пошло не так, а позитивные поощряют двигаться дальше). Если человек не имеет в жизни никаких целей и мотивов, помимо выживания, или не может понять, чего хочет, он обречен на психическую энтропию, мучительный поиск чем заняться, на скуку и метания из стороны в сторону. И все это сопровождается нарастающим ощущением бессмысленности жизни.

Вызов смысла звучит так: у нас есть некоторое время на этой планете – и зачем оно нам? Как мы им распорядимся, ради чего будем жить?

Я очень люблю такой вопрос: «Стоит ли твоя нынешняя жизнь того, чтобы быть прожитой?» Приятно, когда человек, немного подумав, отвечает: «Да, стоит». Значит, прямо сейчас в его жизни происходит то, что придает ей смысл. Например, некоторое время назад мои коллеги, Виктория и Евгений, пригласили меня на занятия своей учебной группы по психотерапии, чтобы поговорить со студентами на экзистенциальные темы. Три дня мы работали, и в конце третьего дня я спросил: «По вашим ощущениям, был ли смысл в вашем пребывании здесь, на занятиях группы, в течение этих дней?» К моему удовольствию, все ответили «да». Возможно, не все могли четко и ясно сказать, что именно важного для них произошло за это время, но что-то они для себя вынесли.

В обычной жизни я гораздо чаще сталкиваюсь с другой реакцией: люди, немного помолчав, на вопрос, стоит ли их жизнь того, чтобы быть прожитой, отвечают «не знаю» или твердо говорят «нет». Чаще всего так отвечают те, кто страдает и при этом не может найти каких-либо оснований, кроме страха смерти, для того чтобы продолжать жить, испытывая боль и страдания. Но ответ «я живу только потому, что не готов умереть» очень печальный.

Одна из причин самоубийства – ситуация, когда страдающий человек не видит смысла в своей жизни, не понимает, зачем ему дальше терпеть страдания (физические или душевные). Однажды клиент с тяжелым онкологическим заболеванием, Олег Александрович, тот самый, который не успел доделать свой кораблик, спросил меня: «Вот так вот мучиться от боли, страдать – чтобы что?»

Само по себе понятие «смысл», помимо связности и упорядоченности нашей жизни вокруг стремлений и ценностей, означает еще и нахождение места и роли чего-то частного в более общей структуре или контексте. Например, смысл какой-то шестеренки станет понятен, если перед нами будет целый механизм и мы увидим место этой шестеренки в нем. Смысл каких-то фраз становится понятен из контекста, смысл ритуалов определяется системой верований. Смысл действий отдельных муравьев мы можем постичь, если будем некоторое время наблюдать, как живет муравейник. Смысл пребывания в течение трех дней в обучающей группе для конкретного человека обнаруживается, если тот опыт, который он получил, каким-либо образом соотносится с более широким контекстом его жизни (например, затрагиваются вопросы, которые его в данный момент волнуют).

Часто в разговорах о смысле приводят одну хорошую притчу. Путешественник встречает троих людей, несущих камни. Он подходит поочередно к каждому и спрашивает, что тот делает. Первый раздраженно отвечает: «Таскаю камни». Второй говорит: «Я строю стену». А третий с улыбкой на лице гордо произносит: «Я строю собор!» Работа первого строителя бессмысленна для него – он совсем не понимает, что делает, и ему это не нужно (видимо, даже платят мало). У второго есть некоторое представление, но все же неясно, что за стену он строит. И лишь третий способен полностью осмыслить свою работу – его деятельность не пуста и исполнена для него значения. Мы могли бы пойти дальше и задаться вопросом, что значит для третьего «построить собор». Тогда мы затрагиваем уже вопрос ценностей человека и смысла его существования на земле.

Вопрос о смысле как экзистенциальном вызове очень важен для человека, но часто недооценивается в обществе потребления. Он почти всегда звучит на духовном уровне существования, за рамками простого выживания и продолжения рода. Зачем вообще это все? Какое место занимает моя частная жизнь в более широком контексте – семьи, общества, государства, человечества? А есть и более глобальный вопрос: зачем существует этот мир? Какой смысл в Большом взрыве, в загорающихся звездах и скручивающихся в спирали галактиках, в черных дырах и в сверхновых? Есть ли что-то большее, чем механическое мельтешение и взаимодействие элементарных частиц в космическом вакууме? Этот вопрос задают себе не все люди, кому-то достаточно думать о своей маленькой частной жизни, и это вполне нормально. Более того: отбери у человека удовольствие от этой простой, уютной жизни и удовлетворение ею, и снова возникнет вопрос «зачем тогда это все».

На мой взгляд, «почему» и «зачем это все» – одни из краеугольных вопросов, породивших религию с ее космогонией – представлениями о том, почему, как и зачем возник этот мир. Мы рождаемся во Вселенной, которая миллиарды лет существовала без нас, подчиняясь своим законам. И мы оказываемся в странном положении актеров, которых вытолкнули на сцену, но не объяснили толком ни сценария, ни роли, которую мы должны играть в пьесе. И в такой необычной ситуации у нас есть выбор: решить, что у этой пьесы нет никакого сценария, и заняться импровизацией, или же, предположив, что сценарий и наша в нем роль есть, попытаться их «вычислить». Религиозная вера исходит из второго варианта: мы предполагаем, что у пьесы есть невидимый божественный автор, и даже если нам неясен общий замысел истории, мы можем постараться как следует выучить свои реплики. А уж если нам хотя бы схематично набросали сюжет – так вообще прекрасно, мы свою роль будем играть с большим энтузиазмом.

Если обобщить сказанное выше, можно выделить три уровня смысла нашего (и не только нашего) существования:

● Функциональный. Это ответ на вопрос «зачем я это делаю», и он обычно касается повседневных дел. «Я развешиваю белье, чтобы оно высохло». Очевидный функциональный смысл этого действия исчезнет, если человек вдруг начнет развешивать белье под дождем. Тогда, с интересом и удивлением наблюдая за его действиями, мы станем искать в них другой смысл, не столь очевидный.

● Экзистенциальный: «зачем я живу». По какой внутренней логике я строю свою жизнь, чем определяется мой выбор и мои действия? Что я буду чувствовать в конце жизни? Буду ли ужасно сожалеть о том, чего не сделал, или же с удовлетворением скажу «я насытился жизнью»?

● Космогонический: «зачем существует мир». Есть ли у него какие-то предназначение или цель, пусть даже мы не можем понять, какие именно?

Полное отсутствие смысла мы называем абсурдом. Абсурд ужасает, порождая ощущение творящегося вокруг безумия. Бессмыслица разрушает главное, на чем строится наша жизнь, – способность устанавливать связи. Бессвязный рассказ, странное поведение, которое ничем не объясняется, сюрреалистичный фильм, в котором мы не можем уловить сюжет, и многие подобные феномены вызывают как минимум раздражение. Мы нуждаемся в связности собственной жизни, и одно из пугающих переживаний – обнаружить, что нечто полностью выпало из нашего сознания или что мы не в состоянии объяснить, зачем что-то сделали сами или что делают люди вокруг.

Потребность в смысле возникает не только тогда, когда мы говорим о высоких смыслах и духовности человека. Если наши повседневные действия взаимосвязаны, то есть мы понимаем, что, почему и зачем делаем, каковы будут результаты этой деятельности и какое это имеет отношение к нашим личным потребностям или ценностям, то наша жизнь осмыслена. Пусть мы далеко не всегда осознаем реальные мотивы собственного выбора и действий, мы все равно придумываем правдоподобные объяснения, чтобы иметь цельный непротиворечивый образ самих себя – и чтобы нас такими воспринимали другие.

Но эта непротиворечивость – самообман. Люди не являются цельными личностями без противоречий, живущими в гармонии с собой и миром. Лично я таких не знаю, а если они все же есть, то их единицы. Наши души покрыты паутиной трещин, нарушающих эту цельность. Это наши внутренние конфликты, противоречивые желания («хочу съесть торт» и «хочу похудеть»), разница между желаниями и возможностями. При сильных психологических травмах и под воздействием сложных жизненных ситуаций трещины разрастаются, а смысл существования становится все более туманным. Бессмысленная работа, бессмысленные отношения, непонятная внутренняя жизнь… Что со мной происходит, что я чувствую, почему мне так плохо – и главное, имеет ли смысл что-то пытаться сделать или все безнадежно? Мы нуждаемся в понимании того, что нами движет в повседневной жизни, «к чему душа лежит», и это тоже потребность в смысле.

Глава 2

От целостного мифа к разорванным смыслам

Человек – это существо, которое постоянно рассказывает различные истории. Значительная часть этих историй посвящена ответам на вопросы «зачем» и «почему». Есть даже такой период в детстве – «возраст почемучки». Ребенку хочется знать, как устроен мир, который его окружает: почему небо синее, а трава зеленая, зачем светит солнце и кто придумал ветер, почему люди умирают и что значит «наша собачка Люся ушла на радугу».

Уровень ответов на подобные вопросы сильно зависит от того, как именно человек пытается объяснить окружающий мир. Древнейшей формой такого объяснения был миф, породивший мифологическое сознание. Постепенно из мифологии выросли религиозные системы, которые не только объясняли мир, но и устанавливали определенные (часто очень жесткие) правила. Этим правилам должны неукоснительно следовать те, кто рассчитывает на хорошую жизнь после смерти (я несколько упрощаю).

Религиозное сознание не отменило мифологического, они переплелись. И наконец, по мере развития науки и рационального сознания, сформировалось научное объяснение мироустройства, которое, как и религиозное, не отменило в сознании людей предшествующих объяснений, а сосуществует с ними. И зачастую представления современного человека об устройстве мира и смысле его существования представляют собой сложную смесь из мифологических, религиозных и рациональных представлений и способов познания мира. Они наполняют наше существование различными, зачастую противоречащими друг другу, смыслами.

Мифологический мир

Мифологическое сознание – древнейшее, изначальное для человеческого разума. Что такое миф? Если попытаться определить его совсем просто, то миф – это некое повествование, объясняющее человеку, как устроена окружающая реальность: природные явления, история, мир и общество, каково место человека в этом мире и его предназначение. В древности миф чаще всего облекался в поэтическую форму и содержал в себе элементы и донаучного знания, и философии, и поэзии, и религии. Это особая форма познания и восприятия мира. При этом миф, в отличие от сказки, воспринимается слушателем как истина.

Подтверждение истинности мифа не основано на доказательствах. Оно базируется на вере в авторитет того, кто его рассказывает, и на эмоциональном сопереживании, сопричастности. Иными словами, миф – это некая информация, истинность которой не подтверждена (и не опровергнута) фактами, но в которую верят. Подчеркну: миф – не синоним выдумки (это значение слово «миф» приобрело только в наше время)! Идея бога, например, это миф. Идея, что наука рано или поздно может познать все явления окружающего мира и решить все проблемы человечества, миф. Идея о том, что человек использует только 10 % возможностей своего мозга, неверна, но для множества людей это расхожая истина, то есть миф. Равно как и знаменитый 25-й кадр (ложь, но в нее верит множество людей; это наукообразный миф).

Мифологическое сознание обладает рядом специфических (и очень распространенных) особенностей, благодаря которым именно оно всегда доминировало и будет доминировать у человечества.

Первая особенность – это целостность. Она заключается в том, что для носителя мифологического сознания в природе не существует белых пятен. Любое явление окружающей среды, любые процессы, происходящие с человеком, можно объяснить при помощи какой-либо истории. Главное условие – чтобы в эту историю верили (либо в силу авторитета шамана или вождя, рассказывающего ее, либо потому, что она правдоподобна или перекликается с другими историями). Человек с мифологическим сознанием, сталкиваясь с чем-то непонятным или абсурдным, не скажет «я не знаю». Он спишет все на духов, проклятье, вспомнит соответствующую легенду. Таким образом миф устраняет из мира абсурд.

Психоаналитик Карл Юнг в свое время с иронией отметил, что с течением времени содержание мифов меняется. Если раньше к людям являлись ангелы, то теперь их похищают инопланетяне. Собственно говоря, инопланетяне – часть современной мифологии, взявшей за основу околонаучные идеи и пытающейся объяснить некоторые непонятные для людей явления (например, НЛО).

Другой классический пример – многочисленные теории заговоров, объясняющие чуть ли не все процессы в экономике и политике (а то и во всей истории) существованием всемирного заговора масонов, олигархов, сионистов и т. д. Роли древних божеств, колдунов и демонов в этой мифологии заняли таинственные организации, могущественные богачи и пр. Ничто в мире не происходит без их ведома. А место шаманов и вождей, рассказывающих эти мифы, занимают безымянные «ученые» (например, ставшие мемом «британские»), разного рода академики псевдоакадемий, коучи, гуру и прочие шарлатаны. Впрочем, кто угодно, обладающий хоть каким-то влиянием на человеческие умы, может стать источником мифов, в том числе и психологи.

Так или иначе, объяснение будет подобрано любому явлению. Данная особенность мифологического сознания играет очень важную роль для человека: она делает мир более уютным и объяснимым, создавая иллюзию контроля и снижая тревогу. Одно дело – считать землетрясения проявлением слепых и беспощадных сил природы, другое – божественной карой за конкретные грехи. Во втором случае с божеством можно попробовать договориться.

Вторая особенность мифологического сознания – отсутствие деления на естественное и сверхъестественное. Например, в первобытном мифологическом сознании нет места для сверхъестественного. Сверхъестественное – это то, что находится выше нашей реальности, не подчиняется законам природы; более того, может само их устанавливать. Например, бог в христианстве, иудаизме и исламе. Но в «чистом» мифологическом сознании все естественно и подчиняется единым законам, даже боги. Боги и духи – такие же обитатели нашего мира, как и люди, только обладающие бóльшими возможностями.

Боги по отношению к людям находятся примерно в таком же положении, что и люди по отношению к животным. Люди могущественнее животных, но это вовсе не значит, что животные на нас не воздействуют и что мы можем совсем без них обходиться. Так же связаны с нами боги и духи.

Наглядный пример – древнегреческие боги. Могущественные, но одержимые человеческими страстями, любящие земных женщин и мужчин. Чтобы не утратить вечную юность, боги употребляли в пищу амброзию и нектар. В «Илиаде» Гомера герой Диомед вступил в схватку с двумя богами, Аресом и Афродитой, и ранил обоих, изгнав их с поля боя. Боги и духи уязвимы, их можно обмануть, с ними можно заключать сделки.

Характер сделки, например, носят взаимоотношения некоторых африканских племен со своими божествами. Представим племя, занимающееся поливным земледелием (сильно зависящим от дождей). Главный бог – бог дождя. Наступает засуха. Бог не выполняет свою часть негласного договора. Тогда ему перестают приносить жертвы. Засуха продолжается. Тогда его изображение или идола начинают ругать. Но конца засухе не видно, и идола валят, начинают бить палками и втыкать в него гвозди. Наконец дождь пошел, и идол торжественно водружен на место. Сделка возобновлена.

В современном мире такая модель взаимоотношений нередко встречается в религиозной практике, когда верующие пытаются заключить с богом сделку по принципу «ты – мне, я – тебе». Мексиканские наркобароны и итальянские мафиози, совершая различные преступления, в том числе убийства, при этом являются истовыми христианами и добропорядочными прихожанами – таков их способ договориться с богом. То есть бог представляется им конкретным человекоподобным существом (стариком на небе, например), с которым можно договориться и у которого можно, например, купить прощение (через пожертвования церкви).

Мифологическое сознание проявляется и в том случае, когда человек молится не непосредственно богу, а святым в надежде, что они «замолвят за него слово перед Господом» – как будто неведомый нам мир высших сил строится по земным иерархическим правилам.

Третья особенность – относительность морально-этических норм. С точки зрения современного человека, у древних племен было весьма своеобразное представление о морали. Его хорошо иллюстрирует известный пример. В середине XIX века некий христианский миссионер в Южной Африке пытался объяснить готтентоту, что такое добро и зло, а заодно внушал, что нехорошо воровать коров. Африканец ответил ему: «Добро – когда я угнал у соседа коров. Зло – когда сосед угнал у меня коров».

Для христианского миссионера воровство – это грех, зло. Для этого африканца грех относителен. Убийство соплеменника осуждается, но убийство представителя другого племени если не поощряется, то не наказывается (в христианстве, родившемся в рамках другой культуры, запрет на убийство формально носит абсолютный характер, пусть даже он не соблюдается). Общеизвестные десять заповедей изначально относились только к одному племени, и «не убий» означало «не убивай своих». Именно поэтому, согласно библейским текстам, древнееврейские племена уже после того, как Моисей сошел с горы Синай с заповедями, спокойно совершали массовые убийства представителей других племен – и при этом заповедей не нарушали. Племенная мораль всегда относительна, а не абсолютна и не универсальна. Она для «своих», на чужаков не распространяется.

Если внимательно изучать мифологию, можно обнаружить, что в древних мифах нет богов однозначно добрых или злых. Боги столь же непостоянны, как те силы природы, которые они олицетворяют. Бог солнца добрый, когда светило ласковое и помогает урожаю созреть, но становится злым, когда приходит засуха.

Тем не менее относительно развитые сообщества (вроде доклассической Древней Греции, кельтских и германских племен Античности и раннего Средневековья) имели иногда достаточно развитые представления о том, какой удел для человека лучший. Кельтский воин или викинг стремился заслужить славу воина или погибнуть в бою. Именно к славе стремились люди «героического века», в этом они видели смысл жизни, именно об этом слагались лучшие эпосы, от троянских мифов (в которых Ахилл выбирает славу, а не долгую, но безвестную жизнь) до «Беовульфа» и скандинавских саг. Иногда в сражениях кельтские военачальники не использовали хитрость или выгодное положение, а героически кидались в бессмысленную с точки зрения военной тактики лобовую атаку. Все ради славы. Разумеется, в таких обществах люди, слагающие поэмы в честь героев (аэды, барды, скальды), были в особом почете. Начальные строчки «Беовульфа» очень ясно отражают такое мировоззрение: «Истинно! Исстари // слово мы слышим // о доблести данов, // о конунгах датских, // чья слава в битвах // была добыта!» Удел женщины – быть доброй женой воителю или землепашцу и строгой матерью детям.

Четвертая особенность мифологического сознания – апофения как норма. Апофенией называют склонность человека видеть закономерности и связи в случайных явлениях. «Случайностей не бывает» – мифологическая концепция, в соответствии с которой любое событие может быть наделено символическим, скрытым значением. Допустим, вы много думаете о том, куда поступить учиться, и вот вы идете по дороге и видите указатель с названием университета, который рассматривали для поступления среди прочих. Это знак: Вселенная (боги, духи предков, ангел-хранитель и т. п.) подсказывает вам, куда идти.

Пятая составляющая мифологического мышления – вера в магию. Магия – это практика воздействия на силы природы (в том числе на духов) при помощи определенного ритуала (обряда, чтения заклинаний) или средств (жертвоприношений, магических предметов).

Очень популярна так называемая симпатическая магия. Она основана на убеждении, что вещь и символ (изображение), обозначающие нечто, составляют с этим предметом (человеком) единое целое, неразрывно связаны. Чтобы магически воздействовать на человека, необязательно видеть его, достаточно изготовить изображающую его фигурку, использовав при этом что-то, принадлежащее этому человеку (волосы, ногти и т. д.), или хотя бы придав этой фигурке формальное сходство с ним. Затем проводится магический ритуал – например, наведение порчи на человека (для этого фигурку надо повредить). Поскольку предмет связан с тем, кого изображает, на этого человека должны обрушиться несчастья.

В большинстве ритуалов задействуются определенные словесные формулы. Слова тоже обладают магической властью и, будучи произнесенными в определенном порядке, могут воздействовать на силы природы и на духов. Например, при раскопках древнеегипетских городов исследователи находили разбитые таблички, на которых были написаны имена вождей враждебных племен. Разбивая таблички, египтяне стремились нанести реальный вред врагам, ведь в их понимании слово так же связано с человеком, как и любой символ, изображающий этого человека. Поэтому в некоторых обществах считалось, например, что о смерти говорить нельзя, чтобы не накаркать. Впрочем, магия была не только вредоносной (черной), но и позитивной (белой).

В современном мире вера в магию по-прежнему сильна. Об этом свидетельствует популярность всевозможных экстрасенсов и многочисленные суеверия («постучите по дереву, чтобы не сглазить», «нельзя вставать с левой ноги» и т. п.). Очистка ауры и чакр мало чем отличается от плясок шаманов перед костром. Сжигание флагов ненавистной страны или чучела какого-либо человека также восходит к древним магическим ритуалам. И гомеопатия по главному своему принципу – подобное лечить подобным – полностью «симпатична» (в медицинском значении слова: симпатический – отраженно возникающий в другом месте), равно как мифологичен сам принцип изготовления гомеопатических средств.

В общем, трудно найти человека, который не верил бы в какие-то приметы и не выполнял хотя бы по привычке или традиции некие магические действия, предохраняющие от враждебных сил (можно вспомнить распространенный обычай «присесть на дорожку»).

Многие религиозные действия также являются, по сути, магическими: некоторые христиане воспринимают крестик как амулет, охраняющий от злых духов, а крещение – как магический обряд (когда болеют некрещеные дети, сердобольные верующие нередко рекомендуют окропить их святой водой, даже не подозревая, что просят совершить магическое действие). Священник, окропляющий святой водой помещения или ракеты, уподобляется колдуну. Водитель, прикрепляющий к лобовому стеклу иконку (вместо того чтобы пристегивать ремень безопасности), совершает магический обряд с амулетом и т. д.

Второй популярный вид магии – мантическая, или, проще говоря, гадание. Хиромантия, астрология, руны, карты Таро и т. п. – все это древние и не очень способы утихомирить страх перед неизвестным будущим при помощи специальных предметов или действий. Наиболее сложная система гадания с большой философской «начинкой» – это известная китайская «Книга Перемен».

Мир в мифологическом сознании воспринимается как достаточно понятный, объяснимый, целостный рассказ, который ведет человека, разбрасывая на его пути разного рода подсказки (знаки, знамения, предсказания). Он очеловечен, и поэтому является довольно уютным местом для проживания, несмотря на те опасности, которые в нем есть. Как правило, в древних мифологиях вы не найдете рассуждений о человеческом предназначении. Жизнь человека рассматривается как часть природного цикла, который имеет начало (сотворение) и конец (Рагнарёк или подобные события), но потом человек вновь возрождается, и бесконечное колесо сансары продолжает крутиться, как кружится Земля вокруг Солнца и как сезоны сменяют друг друга. Этот мир не нуждается в переделывании или усовершенствовании, а смыслом существования в нем чаще всего является гармоничная включенность в этот бесконечный круговорот.

Таким миром правят не боги, а безличный закон природы (индусы называют его дхармой). Мне хорошо знакомо ощущение включенности в цикл природы. В длительных экспедициях или во время отдыха на море, когда я был оторван от цивилизации, организм сам подстраивался под чередование дня и ночи, уровень тревоги сильно снижался, суета уходила и я мог наслаждаться малым – например, весь день лепить из глины горшок. В шуме бури и грохоте грома легко услышать голос гневного божества, которое так и хочется как-нибудь задобрить, чтобы оно нас не трогало. Это понятный, простой и гармоничный мир, в нем хорошо, и я понимаю тех современных людей, которые стремятся обрести смысл жизни через попытку вернуться – хотя бы частично – к этой простоте. Но, как и большинство людей, я живу в обществе, которое в противовес миру природы создало искусственный мир (техносферу), а в нем правят другие «боги», работают иные правила и смыслы.

Религиозный мир

По мере развития общества мифологическая картина мира, некогда единственно существовавшая, значительно усложнялась. Люди создавали цивилизации со своими законами существования, отличными от законов природы. К мифу добавился новый способ осмысления мира и места человека в нем – религиозный. Я не буду здесь углубляться в то, что такое религия, это очень сложный вопрос. Само слово происходит от латинского religiō – «связанность» (верой, клятвой) и явно указывает, что условно беспечному существованию человека в рамках этого мировоззрения приходит конец. Религиозное мышление основано на признании существования высшей, абсолютной и неизменной истины, уверенности в обладании этой истиной (или ее частью) и стремлении всячески следовать этой истине. Наиболее четко религиозное сознание обнаруживается в монотеистических религиях, «высшая истина» в которых включает в себя и представления о предназначении человека.

Мифологический мир не имеет абсолютной, высшей истины. Например, в Древнем Египте было несколько мифов о сотворении мира, вполне уживавшихся друг с другом. Древние народы могли поклоняться не только своим, но и чужим божествам. Фанатизм – явление очень редкое в мифологическом мире. Религиозное восприятие предложило иную картину мира и модель поведения. Как и в случае с мифологическим объяснением устройства Вселенной, главная психологическая цель религиозной картины мира – снизить уровень экзистенциальной тревоги перед непредсказуемостью, хаотичностью нашего существования, перед огромным, неизвестным миром.

Первая особенность религиозного сознания – появление сверхъестественного. Космический закон мифологического мира можно уподобить гравитации: она везде, влияет на все, но при этом никакой своей волей не обладает. На смену этому закону приходит фигура Бога как творца, создавшего мир из ничего, абсолютной и всемогущей фигуры, устанавливающей законы мира, но им неподвластной. Бог сверхъестественен, он над природой, а не в ней.

Фактически мифологическое представление о полностью понятном мире сменяется картиной мира, разделенного на три части: то, что уже познано человеком, то, что пока еще не познано, и то, что познать невозможно (Бог). В отличие от богов мифов, он живет не в нашем мире, а где-то на небесах, хотя ад как пережиток мифологических представлений располагается под землей. Но одновременно было и есть представление о том, что Бог вездесущ, он повсюду и во всем, и в любом случае он не подчиняется законам природы, начиная с главного – конечности всего сущего.

Возникновение представлений о сверхъестественном совершило переворот в осмыслении мира человеком. Отношения с Богом невозможно выстроить так же, как с мифологическими божествами или духами, ведущими себя подобно людям. Никто не может предсказать, «вычислить» поведение Бога, он выше нашего разумения. Такой образ неизменно вызывает сильное психологическое напряжение, обусловленное все той же тревогой перед неопределенностью. Средством избавления от тревоги становится уже не сделка с божеством или магия, а беспрекословное подчинение «высшей истине», которую олицетворяет Бог.

Истина передается Богом через особых людей – пророков и святых. Ее не обсуждают, нельзя в ней сомневаться и размышлять о ней (потому что размышление порождает сомнение, а сомнение ведет к заблуждению и бунту против «истины»). Точнее, размышлять-то можно, но только для уточнения и прояснения того, что же хотел сказать Бог (так как его послания не всегда понятны смертному разуму). А вот сомневаться в ней нельзя. Поэтому в монотеистических религиях постоянно происходят расколы, вражда, предание друг друга анафеме и т. п. Как сказано в финальных строках Экклезиаста, «…бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом все для человека; ибо всякое дело Бог приведет на суд, и все тайное, хорошо ли оно, или худо».

Вторая особенность – отрицание неупорядоченности и случайности. Человек мифологического сознания не особо стремится найти точные и ясные ответы на вопросы «зачем» и «почему», ему достаточно непосредственного эмоционального переживания от соприкосновения с миром духов-богов, а для религиозного человека эти вопросы приобретают большую значимость. Идея всемогущего Бога неизменно подводит к мысли, что все происходящее в мире имеет четко заданную Богом цель.

Религиозная мифология отличается от «мифологической мифологии» логической упорядоченностью и связностью (или, по крайней мере, попытками придать ей связность). Человек со своей свободной волей вносит, конечно же, элементы хаотичности в мироздание, но общий божественный замысел остается неизменным, и он является ориентиром. При этом «истина», которая явлена людям через пророков и святых, должна приниматься в первую очередь на основании веры, а не рациональных аргументов.

Третья особенность – наличие абсолютных морально-этических норм. Там, где есть абсолютная истина, формируются абсолютные морально-этические нормы и догмы. Более того, религиозные люди всегда считают, что этой истиной владеют только они и их единоверцы. Религиозное сознание не признает относительности ни в чем, оно мыслит только черно-белыми категориями: грех/святость, Бог/дьявол, истина/ложь. Теперь «не убий» – это абсолютный запрет на любое убийство человека вне зависимости от его веры, нации, пола и т. д. Абсолютные категории устанавливают высочайшую планку, которой не достичь, но тянуться к которой – долг каждого верующего человека. Эта абсолютизация морали порождает сложные этические дилеммы, например вопрос пацифизма во время войн.

Из идеи обладания абсолютной истиной вытекает четвертая особенность религиозного сознания: мессианизм. Это стремление распространить свои взгляды и убеждения как единственно верные среди других людей, общностей и народов, а также убежденность в собственной особой миссии по распространению истины. Это явление не характерно для представителей мифологического сознания в принципе. Убежденность в том, что именно ты обладаешь истиной, побуждает проповедовать ее или насаждать свои взгляды и ценности (необязательно религиозные).

Нетерпимость к другой точке зрения, затрудненность диалога – неотъемлемые черты религиозного сознания, основанного на вере в авторитет. Для большинства христианских миссионеров в Африке, Новой Гвинее и других нехристианских регионах планеты была характерна непримиримость, неуважение к местным обычаям и традициям. Фанатизм – логическое следствие веры в обладание истиной и убежденности в том, что эту истину нужно распространять. Любой ценой. Если надо, то идти по трупам.

Религия не противоречит мифу; миф – фундамент, религия – здание. Даже самые последовательные монотеистические традиции не избежали противоречий и непоследовательности. Например, люди начали молиться святым и просить их замолвить слово перед Богом, приписывая ему и другим небожителям человеческие черты (своего рода царя с приближенными, фаворитами и опальными ангелами) и игнорируя мысль о том, что единственным источником чуда является Бог, но не предметы или мощи (как в мифологическом и магическом сознании). Религии не чужда и рациональность, которая, однако, ограничена догматами.

Некоторое время назад я познакомился с работами английского историка Яна Мортимера. Он представляет генерацию историков, изучающих не политические события, не войны, не экономическую историю, а историю повседневности. Он пытается понять, как жили люди в прошлые эпохи, воссоздать их быт, повседневное существование. Сам Мортимер специализируется на истории повседневности средневековой Англии, и после работ, посвященных Англии XIV–XVI веков, он написал фантастический роман. Если не вдаваться в подробности, сюжет таков: два английских торговца в 1348 году во время Черной смерти, пандемии чумы, получают возможность провести каждые сто лет по одному дню, начиная с XV века и заканчивая XX веком. Просыпаясь в одном и том же месте в разные эпохи, они наблюдали, как менялась сельская Англия, что в ней появилось нового, а что сохранилось от старой.

Самое любопытное в этом романе, на мой взгляд, то, как воспринимают представители классического Средневековья изменение отношений между людьми. Чем ближе к нашему времени, тем более отчужденными становятся эти отношения. Люди, казалось бы, начали жить лучше (даже самые бедные крестьяне имеют то, чего не имели зажиточные сто–двести лет назад), однако их удовлетворенность жизнью уменьшается, а страх перед будущим нарастает. И если человек XIV века жил в страшном, но понятном и достаточно предсказуемом мире, зачастую ограниченном соседской округой и ближайшим городом с его рыночной площадью, то люди XVIII века уже утратили ощущение этой упорядоченности.

Одного из путешественников во времени шокировали появившиеся в XVII веке работные дома: учреждения, созданные как бы с благотворительной целью, в которых нищим и обездоленным предоставляли крышу над головой и скудное питание в обмен на тяжелый труд у станков. Ужас работных домов для средневекового англичанина был в том, что люди в них превращались в вещи – более того, в приложение к вещам. Все, что от них требовалось, – работать за станками. По сути, под вывеской гуманизма возрождалась древнеримская традиция отношения к рабам: их называли «живыми орудиями», то есть отождествляли с вещами. Я неслучайно привожу сравнение с Древним Римом, так как в ранние эпохи, в Древнем Египте или Вавилоне, рабам, находившимся на нижней иерархической ступени, все же не отказывали полностью в человеческом достоинстве.

Для средневекового купца смысл жизни был не в том, чтобы стать счастливым, добиться успеха и достигнуть прочих целей, столь популярных в наше время. Его задачей как «твари Божьей» было прожить жизнь достойно, то есть соблюдать заповеди, добиваться уважения среди людей. Быть бедным или делать какую-то непрестижную работу не стыдно, ведь на все воля Божья, только Господь определяет, чего и сколько отмерить человеку. От человека зависит лишь его собственное поведение, и поэтому стыдно вести себя недостойно и быть притчей во языцех.

Бог – строгий, но любящий отец, готовящий своих чад к вечному блаженству и передающий свои наставления через особых людей или при помощи знаков и знамений. Каждый точно знает, что ему делать, чтобы войти в райские врата, и смирение со своей долей, определенной Богом, – важная составляющая этого пути. Добро и зло четко определены, праведность и свет в конце концов восторжествуют, а существующая на земле несправедливость – дело рук злых людей и дьявола, которые будут посрамлены в свой час. Каждого человека ждет утешение – не при жизни, так после смерти.

В мире полузакрытых общин, в которых люди проводят всю жизнь вместе, вопрос смысла жизни не стоит остро – все на своих местах, всё предопределено, прими свою долю со смирением и живи столько, сколько тебе отпущено. Всегда были те, кто протестовал против такого порядка вещей, но большинство его поддерживало, поколение за поколением, и в этом и был смысл жизни – невзирая на многочисленные невзгоды и бедствия, идти по пути, указанному «Божественным светом».

Рационализм и разорванный мир

С приходом Нового времени развитие экономики и великие открытия приводят к возникновению капитализма и становлению новых ценностей. Смирению противопоставлена дерзость конкистадоров и торговцев, открывающих новые миры, «всезнанию» священных книг – любопытство и критичность первых ученых-универсалов эпохи Возрождения. Мечта о посмертном рае уступает место стремлению чего-то достичь уже в этой жизни, вкусить ее радость, в том числе и изменяя свое социальное положение.

Люди все больше предоставлены самим себе, все чаще уезжают осваивать колонии, уходят работать в города, занимаются наемным трудом. Жизнь человека – в его руках, от него зависит, чего он добьется в жизни. И смысл его жизни тоже зависит только от него. Церковь и традиции больше не указывают человеку его место в мире и не несут утешение – их значимость с каждым столетием уменьшается. Новизна постепенно становится скорее положительной характеристикой, чем внушающей опасения и недоверие (как по определению не освященной предками и старыми обычаями). Но и тревоги становится больше: великие географические открытия намного увеличили размеры мира, он стал значительно опаснее и страннее (причем для всех: как для европейцев-первооткрывателей, так и для аборигенов – американских индейцев, жителей островов Тихого океана, Австралии, Центральной и Южной Африки).

Мир мифа, объясняющего все, и жесткой религиозной системы потеснился, уступая место рациональному сознанию, в котором весьма непросто найти абсолютные и незыблемые смыслы. Почему? Потому что первым и главным признаком рационального сознания является неполнота и фрагментарность картины мира. Существует понимание ограниченности знаний о мире и о себе.

Если человек мифологического сознания может придумать объяснение любым явлениям, а религиозный все непонятное объясняет волей Бога или чудом, то носителям рационального сознания приходится мириться с тревогой неопределенности. Рациональность и наука гораздо чаще задают вопросы, постоянно расширяя горизонт неведомого, чем дают простые и ясные ответы.

Человеку рационального сознания приходится, набравшись мужества, признаваться, что он многого не знает. Причем признаваться не только самому себе, но и тому, кто заявляет, что все ответы можно прочитать в священной книге или узнать у какого-то гуру. Говорить «я не знаю», понимая, что после этих слов от тебя могут отвернуться (и чаще всего отворачиваются) те, кто жаждет получить ответы.

Вторая особенность рационального сознания – отсутствие абсолютной истины. Истина где-то существует, и цель, например, науки – искать ее. Другое дело, что мы не можем быть на сто процентов уверены, что наши знания точно и полностью отражают реальное положение дел. Сомнение – еще одна характеристика рационализма, усложняющая жизнь носителям рационального сознания.

Непонятная многим идея Декарта, выраженная в формуле «я мыслю, следовательно, существую» вытекает из другой его идеи: все следует подвергать сомнению, даже собственное существование. Еще в более древние времена Чжуан Цзы, проснувшись, пытался понять: кто он – философ, которому приснилось, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что она – философ? Но все время во всем сомневаться невозможно, и на помощь приходит та же вера и идея о приближении к реальности. Да, мы не можем знать что-либо на сто процентов, но способны приблизиться к истине настолько, что оставшимися несколькими процентами незнания можно временно пренебречь. Земля имеет форму шара – утверждение не истинное, но близкое к истине.

Третья особенность рационального сознания – историчность. И она мне нравится больше всего тем, что показывает: наш мир – не раз и навсегда установленная данность, а развивающаяся, постоянно меняющаяся реальность. Историчность – это способность видеть события и факты в развитии, устанавливать причинно-следственные связи. Мир, окружающий нас, не возник внезапно, он имеет свою историю. Человек, с которым я общаюсь, тоже имеет историю личных трагедий и побед, наложивших на него отпечаток. Мифология абсолютно неисторична, для нее характерна идея вечно повторяющегося цикла «созидание–разрушение» («и возвращается ветер на круги своя»). Религия неисторична, потому что ее история уже написана, она имеет начало и нам уже известен конец.

Рациональное восприятие – это восприятие мира изменяющегося, но перемены в нем происходят по своим законам. Ничто не появляется ниоткуда или внезапно, у всего есть причина, и то, что происходит, – результат взаимодействия множества факторов. Формулировки «так получилось», «так было всегда» или «такова воля Божья» в мире разумного осознания не существуют. «Что», «как», «почему» и «зачем» – основные вопросы рационального сознания.

Наш мир дышит историей. Наши тела от генов до костей – это история миллионов лет эволюции. Окружающий ландшафт формировался миллиарды лет, и этот процесс не закончится, пока существует Земля. Отсутствие вечного, неизменного, незыблемого, текучесть и изменчивость мироздания – еще одна тревожная истина, к пониманию которой приводит рациональное осознание мира. Мифологический и религиозный способы осмысления мира сопротивляются идее тотальной конечности человеческого сознания – душа должна продолжить существование в каком-то ином виде и в другом месте. Рациональная картина мира не может дать нам такого же утешения. В лучшем случае ответом является «мы не знаем, что будет после смерти с нашим сознанием», в худшем – «после смерти нет ничего, наше сознание разрушается навсегда».

Распространение рационального сознания привело к разрушению многих устойчивых картин мира вместе с их экзистенциальными и космологическими смыслами. «Бог умер», – патетично возвестил Ницше, и в чем-то был прав: Бог и его заповеди для большинства людей перестали быть путеводными смыслами, мерой жизни. Это не плохо и не хорошо, просто так, как есть. Однако в итоге на многих людей, в том числе на светских философов (в первую очередь экзистенциалистов) легло бремя ответов на вопросы, касающиеся смысла жизни, и никто не может сформулировать какой-то универсальный ответ, единый для всех. В лучшем случае можно подсказать, где искать жизненные смыслы. Есть от чего отчаяться.

Глава 3

Почему люди делают то, что делают

Вопросом о смысле жизни мы обычно задаемся или в ситуации острого кризиса, когда привычная жизнь рухнула и не на что опереться, или когда жизнь благополучно течет своим чередом, но постепенно нарастает внутренняя неудовлетворенность – как будто где-то по пути мы свернули не туда и с каждым шагом все больше удаляемся от направления, в котором должны идти. Потеря смысла жизни происходит не сразу. Этому способствуют следующие ситуации:

1. То, чем человек занимается, не приносит удовлетворяющих его результатов. То есть плодами его деятельности может воспользоваться кто угодно, но не он. Причем это касается даже ситуаций, когда человек намеренно что-то делает для других, но не получает никакого удовлетворения от того, что кому-то хорошо от его действий. Другой вариант подобной вечной неудовлетворенности – перфекционизм, стремление к идеальным результатам, обессмысливающее практически всю деятельность.

2. Рутинный безрадостный труд, не имеющий какого-либо зримого и осязаемого эффекта (работа с унылыми бюрократическими документами, конвейер).

3. Деятельность, которая идет вразрез с ценностями человека, но которой ему приходится заниматься.

4. Деятельность, которая неспособна удовлетворить базовые потребности человека (например, тяжелая работа с мизерной зарплатой).

5. События, в результате которых человек теряет то, без чего свою жизнь не представлял (семью, дом, родину, любимого человека).

Любая деятельность, которая не приносит нам морального и материального удовлетворения, приводит к потере смысла жизни и к эмоциональному выгоранию.

Наступает ощущение, что мы – чужие в собственной жизни.

Дмитрий Леонтьев, много раз уже мною упомянутый, как-то спросил себя, почему люди делают то, что они делают. Какая логика прячется за нашей обычной жизнью? Ведь мы не размышляем постоянно о смысле жизни и существования мира. На вопрос «Почему люди делают то, что они делают, даже если это лишено для них смысла?» Леонтьев дает шесть ответов, выделив шесть логических моделей (мотиваций) поведения человека.

«Потому что я хочу» – логика удовлетворения потребностей. Нами движут желания, потребности, импульсы, и именно они определяют то, что мы делаем. Это самая первая, уходящая корнями в младенчество, логика поведения. На этом уровне смыслом жизни остается исключительно «я хочу».

«Потому что он первый начал» – логика реагирования на стимул. Причина множества конфликтов в том, что кто-то сказал или сделал что-то не то и мы не смогли не отреагировать на это. Это тоже логика, связанная с импульсивным эмоциональным поведением, только запускает его не собственная потребность, а чужие действия, которые так и хочется назвать провокацией.

Характерная особенность разных агрессоров, совершающих акты насилия, – стремление объяснять это насилие тем, что их спровоцировали. Конечно же, позитивные «провокации» тоже бывают (то есть чей-то положительный пример вдохновляет нас поступить так же. Жизнь по такой логике управляется извне, а человек – исходящими из мира сигналами. Он неспособен дифференцировать их по степени значимости и игнорировать те, на которые отвечать не хочет. Выбора здесь нет в принципе. Только импульс, эмоции.

«Я всегда так делаю» – логика предрасположенности, стереотипа, привычки. Человек просто делает то, что привык, не задумываясь над смыслом своих действий. А привычка обычно перенимается у кого-то, часто у родителей. Лучше всего эту логику иллюстрирует фраза из старого анекдота: «А что, так можно было?» То есть человек внезапно обнаруживает, что есть и другие, более простые способы добиваться желаемого, которые очевидны для окружающих и которые он в силу стереотипов и привычек не осознает.

«Потому что все так делают» – логика социальной нормативности. Основа поведения, его главный смысл – соответствовать ожиданиям определенных социальных групп. «Все пошли, и я пошел». На всех людей оказывается сильное социальное давление, сколько бы они ни заявляли о своей «независимости от чужого мнения». Кто-то осознает, что постоянно живет с оглядкой на мнение окружающих, а кто-то этого может даже не замечать.

В эту логику вписывается и механическое воспроизведение традиций, не наделенное особым эмоциональным значением. Немало пышных свадеб состоялось не потому, что молодые жаждали устроить дорогостоящее застолье с толпой малознакомых родственников, тамадой и всем набором привычных традиционных ритуалов и игр, а лишь постольку, поскольку «так принято», «родные обидятся». Иногда в качестве компромисса выбирается еще более затратный вариант: сначала устраивается свадьба «для родственников», а потом «для себя». А ведь молодожены с удовольствием потратили бы деньги на путешествие вдвоем.

«Я это сделал, потому что для меня это важно» – логика смысла или жизненной необходимости. Эта логика поведения специфична для человека, ее нельзя встретить у животных. Причем не каждый человек следует ей. Логика смысла означает опору на собственные ценности, при этом человек осознает сложности, с которыми может столкнуться. Выбор, продиктованный собственными ценностями человека, оторван от сиюминутного «здесь и сейчас» и постоянно возникающих ситуативных эмоций. Мы можем испытывать страх, вину, стыд, неуверенность, но действовать, исходя из того, что важно лично для нас. Тяжелые переживания в этом случае не останавливают движения к желаемому, хотя для многих людей привычен вопрос, как перестать бояться и начать делать то, что считаешь нужным. И большое сопротивление у них вызывает другой вариант: «боюсь, но делаю». По меткому замечанию психолога Эмми ван Дорцен, «иногда люди, которые считают, что им трудно сохранять уверенность и быть настойчивыми, просто еще не нашли для себя ничего такого, за что стоило бы сражаться»[39].

«Почему бы и нет» – логика свободного выбора. О ней мы говорили в предыдущей части. Этой логике мы следуем, когда понимаем альтернативы и свои желания и не поступаем импульсивно, а принимаем осознанные решения, учитывая возможные негативные последствия. Чем эта логика отличается от предыдущей? Тем, что мы можем пересмотреть свои ценности или даже отказаться от них, поступить не как обычно, а так, как считаем нужным в данный момент.

Все эти варианты логики поведения свойственны людям – никто не живет в соответствии с какой-то одной. Многим хватает первых четырех. Повседневный быт, управляемый желаниями, внешними стимулами, привычками и социальным давлением, является основой жизни каждого человека, включая меня, и я не вижу причин отзываться об этом с пренебрежением, как часто делают разного рода «духовные учителя».

Но в кризисных ситуациях (как в случае с внешними неприятностями, так и в том, когда человека перестает устраивать жизнь, которую он ведет) все эти варианты логики могут развалиться, перестать поддерживать. При тяжелой депрессии исчезает даже базовое объяснение «потому что я хочу», что уж говорить о более сложных мотивациях. И мы начинаем искать новые ответы, нередко обращаясь к пятой и шестой моделям логики поведения – поиску смысла и свободы.

Глава 4

Поиски выхода

Кризис смысла жизни, как я уже не раз говорил, происходит не только в результате трагических событий вроде смерти близкого человека, неожиданного увольнения, тяжелой неизлечимой болезни и т. п. Он может настичь старых родителей, оставшихся в опустевшей квартире, когда дети выросли и разъехались. Люди прожили жизнь в рамках логики «все так делают» – поженились, завели детей, вырастили их и… что дальше? «Время дожития»? Хорошо помню слова друга детства, который, окончив вуз и устроившись на хорошую работу, с отчаянием сказал: «И это все? Это и есть взрослая жизнь – ходить день за днем на одну и ту же работу, которую все считают отличной, отлеживаться по выходным, отпуск в строго определенное время, жена, дети, быт… Мне так не нравится. Это ужасно тоскливо и уныло».

Вместе с утратой смысла жизни человек может перестать ощущать себя ценным, значимым для кого-то, впасть в самоуничижение («я никому не нужен, жизнь прошла впустую»). Поэтому поиски смысла жизни могут быть и попыткой заново обрести свою ценность для самого себя, восстановить самоуважение.

Готовые ответы

Утрата смысла жизни сталкивает нас с абсурдом – никто не может объяснить нам, как дальше жить и зачем вообще продолжать жить. Как снова обрести этот заветный смысл, причем не умозрительный, а переживаемый нами, ощущаемый на чувственном уровне? Эта проблема включает и переживание временности и конечности всего на нашей земле, и ощущение несовершенства мира, и одиночество, и вопрос свободы – все вызовы жизни.

Первое, что бросается делать человек, – это искать внешние смыслы, то есть те, которые уже кем-то сформулированы. Он ищет что-то большее, чем он сам, стремится стать частью этого большего, и тогда он может снова обрести смысл жизни. Чаще всего это религиозные идеи. Они могут успокаивать, придавать человеку ощущение значимости его жизни и наличия у него особой миссии. Помните об особенности религиозного сознания? В нем есть «истина», которая воспринимается в первую очередь душой, и эту «истину» необходимо распространять. Принятие «истины» устраняет внутренний конфликт, сомнения и тревогу, делает мир относительно ясным и простым. Жизнь человека обретает особую форму – служения Богу.

При этом чем сильнее ощущение пустоты, бессмысленности жизни, тем фанатичнее человек будет следовать религиозным догмам, и не имеет значения, каким именно – христианским, исламским, буддийским или каким-то другим. Корнем любого фанатизма и религиозной нетерпимости является глубоко спрятанная неуверенность в том, что человек исповедует, так как вера – это внешняя подпорка, костыль для испуганного жизненным абсурдом разума. Чем больше вокруг людей, верящих в то же, во что верим мы, тем увереннее мы себя чувствуем, а чем их меньше, тем нам страшнее и тяжелее жить. Критерием истинности является количество последователей, а не личная вера и субъективное ощущение того, что принципы, которым мы следуем, действительно внесли в жизнь ясность и ощущение поддержки.

Человек находит новые смыслы не только через обретение миссии, но и вступая в некую «свою» группу, в которой одновременно спасается от одиночества и получает подтверждение верности выбранного пути. Поэтому для фанатично верующего человека, особенно опирающегося на внешние, формальные признаки религиозности (соблюдение ритуалов, «правильное» поведение на людях и т. п.), так важно бороться с инакомыслием. Похожим мотивом может руководствоваться и пламенный борец с любыми религиями, если в самом факте их существования он видит опасность. Впрочем, неприязнь к инаковости, страх того, кто отличается от нас, в целом характерен для любых людей, чьи убеждения и ценности очень слабы и нуждаются в постоянном внешнем подтверждении.

Люди, для которых новообретенные смыслы стали по-настоящему личными, внутренними, действительно оказывающими поддержку и снижающими тревогу, как правило, меньше боятся оказаться среди тех, кто не разделяет их взглядов на жизнь (разумеется, при условии, что эти окружающие не настроены агрессивно): «У тебя свои ценности, у меня – свои, но мы можем мирно сосуществовать, если они этому не мешают».

Есть форма религиозного фанатизма, в которой агрессия направлена не вовне, а внутрь. Человек заставляет себя строго соблюдать все ритуалы и правила своей религии. Сомнения и неуверенность не допускаются, вся энергия уходит на контроль над собой. А если кто-то усомнится в том, надо ли так жестко соблюдать правила и относиться к себе, то получит суровый отпор. Ведь фанатик больше всего боится оказаться неправым – от этого рухнет вся хрупкая конструкция внешних подпорок его веры.

Религиозные и прочие учителя жизни, которые не уверены в том, что проповедуют или чему учат, не допускают никаких сомнений и разногласий среди последователей. Группы должны быть монолитными, сомнения и несогласие подавляются авторитетом, угрозами или страхом изгнания (как в Средние века отлучали от церкви). В таких группах верность духовным ценностям подменяется преданностью группе, и именно служение интересам группы фактически становится смыслом жизни человека.

Светская форма фанатизма, подобного религиозному, получила название «крусайдерство» (на русском это означает что-то вроде «крестовые походы во имя…») или «фанатичный активизм». Это бескомпромиссная борьба во имя благих целей (экологический активизм, радикальный феминизм, борьба за расовое равноправие, чистоту городов, политические движения и т. д.).

Сам по себе активизм – хорошее и нужное явление, так как, во-первых, придает особый смысл жизни человека, который становится участником важного движения, а во-вторых, в ряде случаев действительно приносит реальную пользу. Разница между активизмом и «крусайдерством» заключается в том, на чем человек делает акцент: на продвижении своей точки зрения (что не исключает и защиту своих взглядов и деятельности от нападок со стороны оппонентов) или же на разрушении чего-то чуждого, подкрепленном нетерпимостью к тем, кто думает по-другому. Фанатизм и здесь свидетельствует о том, что стремление к благородной цели превратилось в способ не соприкасаться с пустотой собственной жизни и выплескивать неудовлетворенность собой в виде агрессии во внешний мир.

Попытки с наскока изменить мировоззрение человека без специально организованной дискуссии и без учета его готовности к диалогу я называю бытовым миссионерством. Бытовые миссионеры, столкнувшись с людьми, чьи взгляды или привычки не вписываются в их картину мира, сразу же пытаются переубедить их – инаковость, отличие пугают.

Олег был ярчайшим примером подобного миссионера, он точно знал, как надо жить. Только он был совсем уж разносторонним спасителем душ и тел: вегетарианцу он непременно пытался прочитать лекцию о необходимости есть мясо, а трезвеннику норовил подсунуть статью о пользе вина. Олег вел бесконечную битву с человеческими «заблуждениями», но, по сути, единственное, чем он занимался, это разрушение чужих смыслов. Верующим он яростно доказывал, что Бога нет, антипрививочников осыпал саркастическими комментариями. В спорах с «шарлатанами» о нетрадиционной медицине и сомнительных препаратах он твердил как катехизис тезисы доказательной медицины и т. д.

Трудно найти область знания, в которой Олег не боролся с невежеством. Причем я по большей части был с ним согласен, но это никак не влияло на мое желание держаться от этого светского Савонаролы подальше. Я и за прививки, и к доказательной медицине отношусь хорошо, и сам атеист, и вино с мясом люблю, но его ярость, бескомпромиссность, неуважение к собеседнику никак не способствовали диалогу. Олег мне напоминал средневекового фанатичного проповедника, постоянная борьба с «еретиками» составляла смысл его жизни.

Мы много лет не виделись. Однажды я, прогуливаясь, зашел в большой храм, стоящий неподалеку от набережной Амура, и… увидел его, истово молящегося перед образом святого Николая. Я подошел, деликатно постоял рядом, пока он не заметил меня. Мы поздоровались, неловко улыбаясь, и я сказал ему: «Ты же был атеистом!» «О, это пройденный этап. Заблуждался. Обрел веру. Теперь точно знаю. А ты еще пребываешь в своих научных иллюзиях?» – ответил он, и глаза его знакомо сверкнули…

Если смысл жизни – «борьба за истину», то «истина» может меняться, а человек остается тем же непримиримым борцом. А я склоняюсь к мысли, что лучшая проповедь – не разрушение чужих ценностей, которые тебе ничем не угрожают, а продвижение собственных, следование им. Может, триумфом при виде униженного «невежды» не насладишься, но семена чего-то хорошего посеешь. Всегда ли я следую этому своему правилу? Увы, нет. Иногда и я, когда не осознаю свои внутренние сомнения и неуверенность, пытаюсь избавиться от них за счет борьбы с сомневающимися извне.

Помимо поиска особой миссии или объекта служения есть еще одна форма бегства от отчаяния, вызванная ощущением собственной бесполезности, утратой смысла жизни и самоуважения, – это трудоголизм, то есть стремление полностью занять свое время «полезными» делами. Причем и выходные в этом случае тоже забиваются «неотложными делами», чтобы не остаться наедине с самим собой. Если же полностью загрузить себя делами не удается, то паузы воспринимаются не как возможность отдохнуть, приятно провести время, а как тягостные часы безделья, которые нечем занять.

Это очень неприятное состояние: человек не находит себе места, не может ни на чем сконцентрировать внимание, даже почитать книгу – руки так и тянутся к работе. И подступает если не депрессия, то ощущение внутренней пустоты, экзистенциальный вакуум, отчаяние.

Это может привести к тому же, к чему приходят люди, неспособные принять собственное несовершенство: к цинизму и нигилизму. Только если в случае с несовершенством основой цинизма и нигилизма было отрицание общепринятых ценностей, то в нашем – отрицание смысла жизни как такового и убежденность, что те, кто его ищет, занимаются самообманом, боясь признать реальность. То есть мир абсурден, жизнь бессмысленна, все мы умрем, ничего после себя не оставив, и единственное, что заставляет человека жить, это страх смерти. Но в глубине души все же иногда теплится надежда, что можно заново обрести смысл существования в этой равнодушной Вселенной.

Однажды, классе в пятом, когда я шел с приятелем на тренировку по легкой атлетике, он вдруг спросил меня: «Илья, ты веришь в Бога?» Вопрос меня сильно удивил – в нашем кругу не принято было заводить такие разговоры. Я в раннем детстве прочитал много разных книг о религиях, начиная со всем известной «Легенды и мифы Древней Греции» Николая Куна и заканчивая достаточно экзотическими «Мифами Древней Индии» (безумно интересными, хоть я и не понимал многих фраз вроде «при виде прекрасных апсар брахман уронил свое семя на землю»).

Когда стал постарше, прочитал «Фольклор в Ветхом Завете» Джеймса Фрэзера, книги по истории раннего христианства и многое другое. С исторической и фактической стороной мифологического и религиозного сознания я, в общем-то, был знаком намного лучше не только моих сверстников, но и многих взрослых. А вот духовную сторону – что побуждает людей заниматься богоискательством – я плохо понимал, что неудивительно: большинство книг, которые я читал, были написаны с атеистических позиций.

В общем, в Бога я не верил (и сейчас не верю) и был готов вступить в бой в защиту атеизма. Я обрушил на приятеля поток аргументов, вычитанных из советских книг и брошюр. Тот не был готов к спору, но, хотя ему было нечего возразить, остался при своем (он в Бога верил). Я решил, что приятелю не хватает знаний, и порекомендовал почитать какие-то книги, чтобы избавиться от веры и от суеверий.

Только много лет спустя я стал осознавать, что потребность в Боге – не блажь, а важная составляющая жизни многих людей. Я знал почти полностью спившегося человека, для которого вера стала той соломинкой, за которую он ухватился, и она дала ему то, чего он лишился много лет назад, когда в автокатастрофе погибли жена и маленький ребенок. В вере он обрел смысл жизни. Как-то раз он сказал мне: «Мысль о том, что страдание, которое обрушилось на меня, это часть испытания Богом, необходимого для того, чтобы душа моя росла в соответствии с непостижимым для меня Его планом (а план есть и на моих родных), дала мне силы это выдержать. Но я никогда не скажу ничего подобного другому человеку, попавшему в беду, если он не пришел к этой идее сам. Слышать это со стороны все равно что подвергнуться насмешкам. Как такое невыносимое страдание может быть испытанием?»

Меня трогают эти слова при всех различиях нашего отношения к вере. Ведь найти смысл в тех страданиях, с которыми мы сталкиваемся на протяжении жизни, – задача непростая, но очень важная. Сделать так, чтобы боль и потери не были напрасными. И необязательно этот смысл должен быть религиозным. Иногда те выводы, которые мы сделали, пережив жизненные передряги, наш опыт, психологическое взросление, обретенная способность сострадать своей и чужой боли могут придать смысл страданию, пусть и задним числом.

Когда-то мне казалось, что неправильно надеяться на божественную милость, нужно искать надежду в чем-то другом. Но в чем? Где искать смысл жизни спившемуся от горя человеку, семья которого погибла? «Религия – опиум для народа», как писал Маркс? Может быть, религиозные организации, формальные институты и вызывают у меня неприятие, но вера? Отберите веру у отчаявшегося человека – что у него останется?

Надежда и жизнестойкость

Помните миф о Пандоре, прекрасной женщине, которая открыла хранящийся у мужа сосуд («ящик Пандоры»), наполненный разного рода бедствиями? Болезни и страдания вырвались наружу, но на дне, когда Пандора сумела закрыть сосуд, осталась надежда. О ней мы уже говорили ранее, тогда речь шла о надежде как препятствии к обретению свободы, путь к которой лежит через отчаяние. А сейчас мы коснемся другого аспекта надежды, тесно связанного со смыслом того, что мы переживаем в жизни. Речь идет о надежде на то, что выпавшие на нашу долю испытания не напрасны и в конечном итоге приведут нас туда, куда мы стремимся.

Одна из составляющих депрессии – утрата именно этой надежды на хороший исход. В депрессии боль кажется бесконечной и не видно никаких проблесков: «Боль – навсегда, все бессмысленно». В периоды тоскливого одиночества, когда рядом нет близких людей, которые нас поддерживают, именно надежда дает силы жить. А если она исчезает, приходит ощущение, что мы никому не нужны.

Длительное отсутствие надежды на лучшее будущее называется унынием, безнадежной печалью. Как правило, если в жизни человека, начиная с детства, было очень много разочарований, если надежды в раннем возрасте постоянно не сбывались, обстановка дома была непредсказуемой, а среди взрослых не находилось надежного человека, на помощь и поддержку которого всегда можно положиться, этот человек практически утрачивает способность надеяться. Такие люди иногда живут одним днем, стараются сразу брать все, что могут, ведь если надежды на будущее нет, то незачем что-то откладывать на потом.

Жизнь без надежды может ввергнуть человека в пучину отчаяния и деградации либо научить его быть максимально искренним в отношениях с людьми и получать от жизни удовольствие или хоть какое-то удовлетворение здесь и сейчас, насколько это возможно. Всегда остается возможность выбора. Подобная ясность отношений позволяет жить без надежды, но далеко не каждому она по силам. Для большинства опорой в ситуациях бессилия и потрясений остается только надежда. Например, на то, что организм, наш или близкого человека, справится с тяжелой болезнью. Что кто-то найдет силы принять важное для него решение, пережить конфликтную ситуацию, смириться с нашим отказом и остаться с нами в добрых отношениях. Да, часто мы что-то можем сделать, но наши возможности не безграничны, и иногда остается только принять свою участь и надеяться на лучшее.

Когда среди плохих новостей вдруг проскальзывает хорошая, например о том, что у кого-то родился ребенок, я на мгновение испытываю радость. Такие новости напоминают мне, насколько многолика жизнь вокруг. Когда люди рассказывают, что смогли победить болезнь, добиться каких-то успехов, мне становится чуть лучше. Когда я слышу чьи-то жалобы на жизнь, то одновременно вижу людей, которые не остались равнодушными и откликнулись на чужую боль своим теплом и сочувствием.

Разве это не повод для надежды на то, что жизнь изменится к лучшему, какими бы сложными ни были времена? Что где-то происходит что-то хорошее, не только плохое? Как поется в известной песне на стихи Вероники Тушновой, «а знаешь, все еще будет! Южный ветер еще подует, и весну еще наколдует, и память перелистает…» Ну правда же – весна, с ее цветением, теплом, светом, запахами и звуками приходит каждый год, и смену времен года ничто не может остановить. Каждый год я надеюсь, что в новом году увижусь с теми, с кем не удалось в прошлом. Побываю там, где не получилось. Сделаю то, что не успел.

Надежда часто становится мостиком, помогающим перейти пропасть, состоящую из ощущения бессмысленности всего. Правда, и у надежды есть недостатки: часто она не дает нам бросить безнадежное дело.

Одна умная девочка сказала мне: «А вы знаете, почему Сизиф снова и снова катит камень наверх? Он постоянно надеется, что вот на этот раз получится!» Перед увольнением из университета я несколько лет тихо надеялся, что ситуация изменится к лучшему и мне больше не придется делать бессмысленную бюрократическую работу. А уволиться помогло отчаяние, когда я, в отличие от Сизифа, все же понял, что надежды не оправдались и ничего не изменится.

Надежда тесно связана со смыслом жизни, поскольку именно ощущение, что все, что с тобой происходит, случается не зря, что твои усилия когда-то могут дать плоды, что плохие времена пройдут и настанет время для радости, является основой такого важного человеческого качества, как жизнестойкость. Это способность человека выдерживать сильный стресс, сохраняя относительное внутреннее равновесие и умение действовать эффективно. Психолог Сальвадор Мадди, которого я уже упоминал в главе о выборе, выделил три составляющие жизнестойкости человека:

Включенность. Это способность действовать в ситуации стресса. Более устойчивым к стрессу всегда будет тот, кто включен в события и пытается что-то предпринимать. Пассивное ожидание при стрессе приводит к резкому возрастанию тревоги. Опорой здесь является наблюдающее «я», способное не сливаться с чувствами, которые нас обуревают в кризисные моменты: «Мне страшно, мне больно, я переживаю трудные чувства, но нахожу способы действовать. Пусть это действие будет совсем незначительным, но направленным на то, чтобы поддержать себя или разрешить ситуацию».

Контроль. Жизнестойкость не увеличится, если просто суетливо пытаться что-то делать. Важен контроль – понимание, на что мы можем влиять, а на что нет. Надо сосредоточиться на том, что мы способны контролировать, и отпустить ситуацию, когда мы неспособны на нее повлиять. Импульсивные действия и отказ от контроля, равно как и попытка на все влиять и все контролировать, – путь к отчаянию и беспомощности.

Принятие риска (вызова) – готовность действовать без гарантии успеха. Одна из моих любимых сцен в мировом кинематографе – эпизод из фильма «Пролетая над гнездом кукушки», когда Макмерфи пытается сбежать из психиатрической клиники. Для этого ему нужно сдвинуть с места тяжеленную мраморную тумбу в ванной. У Макмерфи не получилось, но он сказал тем, кто с самого начала отказался от попыток: «Я хоть попытался, да? Черт возьми, хотя бы попробовал». Именно стремление как-то влиять на свою жизнь в сочетании с готовностью принять и пережить любой результат этого стремления, удачный или неудачный, – характерная черта свободной личности.

Но главная особенность жизнестойкости, объединяющая все три перечисленные, это осознание того, зачем человеку нужно преодолевать испытания, которые ему выпадают.

В концлагерях наиболее стойкими оставались убежденные коммунисты и верующие люди – у них были идеалы и вера, которые помогали бороться до конца. Они воплощали в себе тот самый принцип служения высшей цели, о которой мы говорили, будь то вера в Бога или в светлое будущее.

Человек в поисках смысла

Как же жить, не прячась от бессмысленности за фанатичным следованием каким-то правилам или служением авторитетам? Не отгораживаясь от пустоты работой или нигилизмом? В чем искать смысл существования?

Дмитрий Леонтьев так описал разницу между бессмысленной и осмысленной жизнью:

Бессмысленная жизнь – это жизнь, замкнутая в себе, не связанная с жизнями людей, с социальными группами, с человечеством; в ней отсутствует перспектива за пределами актуального «здесь и теперь», отсутствует осознание; она определяется причинами, отчуждена (не воспринимается как «моя собственная») и мотивирована нуждой, необходимостью. Осмысленная жизнь, напротив, соотнесена с чем-то большим, она имеет перспективу, осознанна и управляется преимущественно целями, которые мы себе ставим; она аутентична и управляется возможностями. Смысл позволяет нам существовать в поле свободно выбираемых нами возможностей, а не действующих на нас механических сил, хотя немалая часть жизни даже наиболее развитых людей протекает на субчеловеческом уровне, управляемом причинными механизмами[40].

Смысл жизни переживается людьми в двух измерениях: функциональном (смысл в моей жизни) и экзистенциальном (смысл моей жизни; убрали предлог «в», а как изменилось значение!). Функциональный смысл означает связь между нашими потребностями и действиями, а экзистенциальный – связь нашей жизни с чем-то бóльшим, чем наше индивидуальное существование.

ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ СМЫСЛ. Жизнь ощущается нами целостной, если нет разрыва между потребностями, их осознанием, действиями, направленными на их удовлетворение, и их осмыслением. Жизнь упорядочена, в ней почти все находится на своих местах. Как у добропорядочного хоббита: кладовка полна, дети играют во дворе, можно выкурить трубку, сидя погожим летним утром на скамеечке у круглой зеленой двери. Чудесно!

Высшим ситуативным проявлением осмысленности и связности нашей жизни является состояния потока. Поток – это метафорическое обозначение максимальной включенности в деятельность, когда ничто нас не отвлекает и мы перестаем замечать даже бег времени. Михай Чиксентмихайи так описывает это состояние:

Вообразите, к примеру, что вы спускаетесь на лыжах вниз по склону, сосредоточив все свое внимание на движении, положении лыж, ветре, свистящем в ушах, и проносящихся мимо деревьях, укрытых снежными шапками. В вашем сознании нет места конфликтам и противоречиям: вы понимаете, что, отвлекшись, рискуете кубарем полететь в снег. Да и зачем отвлекаться? Ваш полет – чистый восторг, вы хотели бы, чтобы он продолжался вечно, хотели бы целиком раствориться в нем»[41].

Любое занятие, доставляющее нам удовольствие или приносящее удовлетворение, может способствовать включению в поток: серфинг, пение в хоре, танцы, чтение интересной книги, просмотр фильма, общение с интересными людьми, игра с маленьким сыном или дочкой, когда забываешь обо всем на свете. Чаще всего в поток мы «ныряем», когда занимаемся творчеством, созерцаем или слушаем что-то прекрасное или общаемся с близкими людьми, – все это привносит смысл в нашу жизнь. Причем под творчеством я здесь подразумеваю любое созидание чего-то нового, не только искусство. Менеджер, приглашенный в компанию, чтобы реорганизовать ее структуру, тоже может быть творческим человеком – при условии, что он любит свою работу.

Поток – состояние, в котором мы ощущаем абсолютную цельность собственной жизни, в нем отсутствуют внутренние конфликты, есть только внешние. Кто-то называет такое состояние вдохновением, кто-то скажет «я был в ударе», а кто-то будет описывать его как экстаз. Если спросить человека в этом состоянии, есть ли в его жизни смысл, он с недоумением посмотрит на вас: вот же он, смысл! В том, что я сейчас делаю! В том, что я сейчас чувствую!

Когда мы выходим из этого состояния, приятные воспоминания о нем мотивируют нас на что-то новое, побуждая снова влиться в поток. Так рождается еще один источник функционального смысла, помимо творчества и отношений, – гедонизм: «я делаю это потому, что испытываю очень приятные эмоции, ощущаю себя живым, и мне этого достаточно, чтобы жить». И знаете, отдых в любимом месте после хорошо сделанной работы может дать нам достаточно, чтобы ощущать, что наша жизнь имеет смысл.

В состоянии потока невозможно находиться постоянно. Но есть несколько условий, способствующих ему.

Поток возникает, когда перед нами стоят четкие и ясные цели. Чем лучше мы осознаем, чего хотим, тем проще войти в состояние потока. Например, в командных игровых видах спорта цель – забить как можно больше голов (английское слово goal означает «цель»). По той же причине при подготовке к путешествию я стараюсь подробнее изучить то место, куда еду, и заранее определить, что мне будет интересно посмотреть. Это усиливает предвкушение поездки и наполняет меня энергией.

Наличие относительно быстрой обратной связи или осязаемого частичного результата. Когда мы приступаем к какому-либо делу, нам важно понимать, как оно идет, хорошо или плохо. Неопределенность и неизвестность не должна быть слишком большой. Например, в психотерапии реальной обратной связи (информации об изменениях в жизни клиента) относительно мало, и результаты видны далеко не после каждой встречи. Многие психотерапевтические сессии проходят тяжело и кажутся бессмысленными.

Психотерапевт и клиент должны быть готовы к тому, что результат будет виден не сразу. Хорошая обратная связь не всегда означает, что результат будет положительным, но она мотивирует пробовать снова, дает ощущение совместной работы, обмена знаниями или навыками. Предвкушение результатов работы и удовольствия от нее – важная часть потока.

Поэтому я люблю на досуге делать что-то, приносящее быстрый и осязаемый результат, – лепить фигурки из полимерной глины. Посидел час – и вот уже в руках голова тролля со смешной копной волос. Нравится то, что вижу? Леплю дальше. Не очень? Пробую другое. Основная моя работа довольно скупа на скорую обратную связь, а подобная деятельность очень успокаивает психику (которая, как известно, в ситуации неопределенности склонна к тревоге и напряжению).

Занятие, которому мы предаемся, должно быть для нас вызовом. Здесь важен баланс: слишком сложная задача приводит в уныние, а слишком простая вызывает скуку. Победа над слабым соперником радости не приносит, а противостояние с намного более сильным приводит после череды неудач к унынию и демотивации. Вызов должен соответствовать нашим возможностям, приближаться к их верхней планке или быть чуть выше, чтобы было куда расти. Нас возбуждает новизна задачи, но важно, чтобы эта задача была нам по силам. Поэтому, когда мне предлагают тот или иной проект, я спрашиваю себя, является ли он вызовом для меня. Написание этой книги, например, было вызовом. Любая потенциально «потоковая» деятельность включает в себя возможность для человека развиваться, научиться чему-то новому.

Включенность в то, что ты делаешь, самовыражение, увлеченность процессом, который происходит здесь и сейчас, – одно из наибольших удовольствий, доступных человеку. Чувства, ощущение себя живым сами по себе придают смысл тому, что с нами происходит, а состояние потока отличается от других переживаний еще и тем, что в этом состоянии у нас есть цель. Совокупность ясных целей, надежной обратной связи (позволяющей видеть, как мы продвигаемся) и соответствующего нашим возможностям уровня сложности обеспечивает состояние потока – без рефлексии, без внутренних конфликтов, без чувства времени и без усталости, но с осмыслением собственного существования. Более того, это состояние стимулирует развитие: мы выполняем все более сложные задачи и учимся новому. А «запускается» поток предвкушением, ожиданием чего-то хорошего, интересного или радостного.

И тут мы снова возвращаемся к нашему подлинному «я». К долгому, зачастую длиной в жизнь, исследованию того, что нас волнует во внешнем мире, что наполняет энергией и желанием жить. И самопознание, кстати, тоже является одним из смыслов, которые люди находят в своем существовании. Например, буддизм как духовное учение построен именно на приобретении личного опыта освобождения от привязанностей и связанного с ними страдания, это «религия чистого опыта».

Знаменитый психолог Абрахам Маслоу говорил о самоактуализации – стремлении к наиболее полному выявлению и раскрытию потенциала человека – как об одной из главных задач человеческой жизни. Многих психологов привлекает в профессию именно этот «зов» – желание разобраться в себе, и не только потому, что что-то болит и есть проблемы, но и потому, что существует жгучий интерес к устройству человеческой психики. Но это исследование можно проводить, лишь осторожно и неспешно наблюдая за всем, что происходит с нами и с другими людьми. Любая спешка, торопливость только повредит. Чтобы мы смогли раскрыться в полной мере, нужно время и придется выполнять множество постепенно усложняющихся задач. Попытка сразу взять «большой вес», как правило, приводит к неудаче.

Сексуальное влечение, кстати, хороший повод исследовать себя через внешний контакт: мы встречаем разных людей, и кто-то нас привлекает, а кто-то нет, с кем-то отношения складываются, а с кем-то «химии» не случается. Главное – взаимодействовать с людьми, так как, сидя в четырех стенах, невозможно найти человека, с которым будет хорошо, равно как и невозможно хорошо изучить себя, находясь в изоляции.

Так же и с функциональными смыслами: их нет внутри нас, они – вовне, точнее, в наших отношениях с окружающим миром. Смыслов может быть много, и чем их больше, тем крепче человек стоит на ногах. А еще поиск смыслов – это процесс, смыслы – не нечто раз и навсегда обретенное и остающееся неизменным. Они, как и жизнь, могут изменяться вместе с нашими ценностями, потребностями и жизненными обстоятельствами.

Итак, функциональный смысл – это ощущение, что наши повседневные дела более или менее соответствуют нашему подлинному «я», нашим желаниям, тому, что мы любим, к чему стремимся. Наивысшей точкой переживания этого смысла является состояние потока, а возникнуть оно может в разных ситуациях. Чаще всего оно появляется в творчестве, эстетических переживаниях, отношениях с близкими людьми, в процессе самопознания/самоактуализации и просто во время получения приятных гедонистических ощущений. Неудачи в подобной деятельности, завышенные требования и неосознанные внутренние запреты чаще всего вызывают ощущение бессмысленности жизни, того, что она проходит неправильно.

ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЙ СМЫСЛ. В этом случае речь идет о смысле нашего существования, участии в каком-то глобальном процессе, который больше нас самих. Это выход за пределы своего частного мира, своей уютной норки, как у хоббита (а я очень хорошо отношусь к маленьким норкам и к частным мирам), в огромный мир, который был задолго до нас и будет после, не особо и заметив нашего пребывания в нем. «Вот он я, со всеми своими "обычными" смыслами, наполняющими мою повседневную жизнь. Каково мое место в этом большом мире?»

Так вот, один из высших смыслов, который люди находят в своем существовании, – альтруизм: прожить жизнь так, чтобы оставить после себя заметный след. Он близок к служению, но здесь объектом является не некая идея (религиозная, политическая, экологическая и т. п.), а непосредственно люди. Помните, может быть, песню Юрию Шевчука: «Это все, что останется после меня…» Пусть этот след будет заметен не всему миру – не каждому дано вершить великие дела, но хоть кто-то будет вспоминать нас. Кому-то мы помогли, что-то создали, кому-то облегчили страдание – не ставя целью достичь всемирной славы (увы, кто-то стремится «наследить», сея на своем пути смерть и разрушение, и, к сожалению, иногда это удается). А результат созидательного труда, как и счастье, рожденное творчеством, часто побочный эффект того, что мы занимаемся чем-то важным для себя и при этом выходим за рамки обыденного существования.

Я знаю многих таких людей. Никто из них не идеален. У одного тяжелый характер, но он влюблен в природу и делает очень многое для того, чтобы ее сохранить и показать людям, какой она может быть прекрасной. Другой раздражает своей категоричностью, но использует ее, чтобы отстаивать права людей и бороться с несправедливостью. Третий увлечен космосом и любит астрономию, хочет разделить свою любовь с другими людьми. Покупает телескоп, выбирает за городом площадку и вывозит туда всех желающих посмотреть на звезды. Сам он может быть угрюмым нелюдимом, но, когда лица людей рядом озаряются восторгом, он смягчается и ощущает, что живет не зря… Хоть всех людей на планете перебери – жизнь, исполненная смысла и значения, доступна каждому независимо от того, насколько он «совершенная личность».

Экзистенциальные смыслы становятся важны, когда в жизни много страдания, которое вытесняет функциональные смыслы. Болезнь близких или собственная, какие-то несчастья несовместимы с гедонизмом, мешают творчеству и уничтожают другие смыслы. Что может стать опорой, когда опереться не на что? Такой опорой может стать альтруизм.

Выход за пределы своей личности и соприкосновение с чем-то бóльшим, непостижимостью и грандиозностью мироздания, всегда вызывает у меня трепет. Особенно волнует прошлое – все эпохи, от начала Земли и Вселенной до новейшей истории. А еще сама Вселенная, какой бы безмолвной и страшной она ни казалась.

После созерцания звездного неба я с удовольствием возвращаюсь к третьей моей любимой теме – дикой природе. Родители привили мне любовь к походной жизни, к природе, начиная с океана (не зря же я родился на Сахалине, а значительную часть детства летом проводил на берегах Японского моря) и заканчивая горами. Я не люблю восхождения на высокие вершины, этот вызов для меня слишком серьезен, но люблю на них смотреть или взбираться на относительно невысокие дальневосточные сопки, чтобы насладиться видом уходящих за горизонт таежных гор.

Наконец, особое, ни с чем не сравнимое волнение я испытываю, встречая людей, которые открываются мне во всей своей сложности, душевном богатстве, несовершенстве, чувственности и сопричастности к бурлящей вокруг жизни. В конце концов, все мы рождены в этом мире и являемся его частью, все в нас стремится к единению с ним, растворению в непостижимом Космосе.

Ощущение причастности к чему-то большему дает силы переносить многие превратности жизни. Нелюбимая работа может обрести смысл (кстати, работать не по призванию нормально). Далеко не всем удается найти свое призвание и хорошую работу. Более того, я не очень верю, что призвание как некая деятельность, для которой мы предназначены, вообще существует. Для меня это тяга к каким-то определенным видам деятельности, но мы не обязаны заниматься только конкретно чем-то одним. Более того, если мы сменим род деятельности, это необязательно сделает нас несчастными. Иногда, наоборот, требуется много мужества и отчаяния, чтобы решиться свернуть с безопасной, но тоскливой и бессмысленной колеи, причем без гарантий, что что-то получится. Поэтому возможны разные варианты, не только радикальное «возьми и все поменяй!».

Например, на нелюбимой работе у вас может быть большой отпуск, во время которого можно путешествовать. Или вы зарабатываете достаточно денег, чтобы тратить их на все, чего душа пожелает. Если же нелюбимая работа забирает все силы и ничего не дает взамен, вот тогда вас может настичь экзистенциальный кризис во всей своей полноте. Ради собственных ценностей люди порой готовы терпеть даже страдания и боль, но, если страдание ничем не оплачено, зачем оно нужно?

Смысл жизни и наши ценности меняются с возрастом. В молодости мы чаще устремлены в будущее, мечтаем чего-то достичь, изменить этот мир. С годами мы все больше задумываемся о мире, в котором живем, и о своем месте в нем. Люди, которые много времени посвящают семье и близким, в какой-то момент могут осознать, что хотят заняться собой, своей жизнью, то есть наполнить ее функциональными смыслами.

Если вы спросите, в чем смысл моей жизни, у меня есть ответ. Любить и творить. Моя любовь проявляется не только в заботе (о близких людях, природе, исторических памятниках и многом другом), но и в исследовании. Нельзя любить то, чего не знаешь, можно только очаровываться им (чтобы потом разочароваться). Чем больше познаешь объект любви, тем сильнее привязываешься и любишь. Ну а творить для меня – это писать книги, посты в соцсетях, сочинять фантастические истории, лепить из глины и пластилина симпатичные фигурки троллей и многое другое. Очень простые смыслы, но они мои.

Много лет назад один мой однокурсник на историческом факультете, прочитав о жизни и смерти Януша Корчака, пожал плечами и сказал: «Мне кажется, абсолютно бессмысленный поступок». Напомню, Януш Корчак был замечательным польским педагогом, директором приюта для сирот, а также писателем. Его воспитанники, дети еврейского происхождения, были вместе с ним отправлены нацистами в концлагерь Треблинка. Когда их сажали в товарные вагоны, немецкий офицер, руководивший погрузкой и отвечавший за отправление «эшелона смерти», узнал в Корчаке автора своей любимой книги и предложил отойти в сторону. Педагог отказался и предпочел разделить судьбу воспитанников. В Треблинке он вошел в газовую камеру вместе с детьми.

Пронзительная, вызывающая слезы история. Был ли в этом подвиге смысл? Казалось бы, Корчак никого не спас (именно это имел в виду мой однокурсник). А я думаю, смысл был. Как для самого Корчака, который принял смерть вместе со своими учениками, до последнего вздоха оставаясь вместе с ними, так и для меня – как пример самопожертвования, мужества и верности своим идеалам. Мы можем быть несчастны, страдать, быть в депрессии, но при этом в нашей жизни может присутствовать смысл, если мы верны своим ценностям. А наградой нам будет самоуважение.

Наша жизнь имеет смысл, когда мы что-то делаем для тех, кого любим (наших родителей, детей, внуков), либо занимаемся любимым делом, творчеством. Свою любовь мы можем передать, создавая хорошие традиции в своих семьях. Память о нас может угаснуть (и угаснет, увы), а традиция останется. А может быть, и что-то любимое здесь и сейчас, не вечное, но приносящее радость. Главное – не спешить: мы мчимся по жизни, не успевая полноценно жить и чувствовать. Надо останавливаться, всматриваться, впечатляться. Из этого обязательно рождается смысл.

Передо мной сидит девушка лет двадцати. Стройная, подтянутая, вся в черном. Пирсинг, подведенные черным губы, волосы выкрашены в ярко-оранжевый цвет. Жует жвачку. Пахнет от нее сигаретным дымом. Я – преподаватель вуза, доцент. Она не клиентка, а студентка заочного отделения, согласившаяся, как и несколько других людей, сидящих поодаль, принять участие в маленьком эксперименте. Я решил поработать с «методикой предельных смыслов» (ее автор – Дмитрий Леонтьев). Попробовать и посмотреть, как можно при помощи этой методики определить «предельные смыслы» – ценности, которыми человек руководствуется в жизни, то, чем он наполняет ее. И не просто попробовать, а определить, строится ли жизнь человека вокруг чего-то важного для него или же он находится в состоянии той самой психической энтропии, о которой рассказывал Михай Чиксентмихайи.

– Как ты думаешь, зачем люди смотрят телевизор?

– Ну, чтобы убить время.

– А зачем убивать время?

– Э…

Девушка замолкает. Смотрит то в потолок, то на свои ногти, выкрашенные в какой-то невероятный цвет. Я жду. Методика проста до безобразия. Нужно задавать только один вопрос: «зачем». Зачем люди делают что-то обычное, банальное, повседневное. Сейчас я задавал бы вопрос о соцсетях или интернете в целом, но тогда бал правил телевизор. Наконец, девушка выдыхает:

– Чтобы не было скучно.

– Зачем тебе избегать скуки?

Ступор. Она неуверенно пожимает плечами.

– Ну, потому что скука – это плохо…

– Подожди, ты не ответила на вопрос «зачем», ты ответила на вопрос «почему». Зачем тебе избегать скуки?

– Я не понимаю этого вопроса.

Дальше мы не продвинулись. Смысловой тупик. Жизнь как бегство от скуки – и все.

Перехожу к следующему участнику.

– Зачем люди смотрят телевизор?

– Чтобы узнать новости.

– Зачем узнавать новости?

– Чтобы знать, что происходит в мире.

– Зачем знать, что происходит в мире?

– А… хм. А действительно, зачем? – задумывается парень лет двадцати пяти. Подумав, отвечает:

– Для расширения кругозора.

– Зачем тебе расширять кругозор?

– Чтобы было о чем поговорить с другими людьми.

– Зачем тебе говорить с другими людьми?

– Ну, чтобы общаться.

– А общаться зачем?

– Ну, если я не буду общаться, то буду чувствовать себя одиноко. То есть чтобы избежать одиночества.

– Зачем тебе избегать одиночества?

– Потому что я плохо… А, да, «потому» – это ответ на вопрос «почему», я понял. Ну, чтобы… чтобы мне не было грустно.

– Зачем тебе избегать грусти?

– Ну как зачем…

Застреваем на этом. Парень очень общителен. Даже слишком. Отвечает быстро, даже недолгое молчание переносит с трудом. Жизнь как заполнение пауз, потому что в паузах – грусть, тоска и одиночество.

Перехожу к следующему.

– Зачем люди смотрят телевизор?

– Я – чтобы смотреть футбол.

– Зачем смотреть футбол?

– Чтобы были эмоции.

– Зачем нужны эмоции?

– А как же без них-то?

– А зачем тебе они? Есть же люди, которые и без них как-то живут.

– Так это ж скучно жить. В общем, для того чтобы не было скучно.

– Зачем не должно быть скучно? Зачем избегать скуки?

– А что еще делать в этой жизни… – мужчина лет сорока сразу грустнеет. Заядлый футбольный болельщик. Разведен, детей нет. Трудоголик. Жизнь – рабочий марафон, который позволяет не думать о себе. Она почти полностью определяется внешними стимулами – развлечениями, а когда их нет, замирает, заполняясь скукой и пустотой.

Еще один участник опроса.

– Зачем люди смотрят телевизор?

– Чтобы развлекаться.

– Зачем развлекаться?

– Чтобы отдыхать!

– Зачем нужно отдыхать?

– Чтобы были силы для работы.

– Зачем нужны силы для работы?

– Чтобы зарабатывать деньги.

– Зачем зарабатывать деньги?

– Чтобы развлекаться.

Замкнутый круг. Разрываю его:

– Зачем зарабатывать деньги и развлекаться?

– Чтобы отдыхать.

Опять застреваем. Все движется по кругу: работа – деньги – развлечение – отдых – работа. Опрашиваемый – молодой предприниматель. Работает, чтобы потом отдохнуть от работы и развлечься. Предельный смысл – развлечения. Здесь суровый моралист мог бы нахмуриться, но я считаю, что если развлечения человека не наносят никому вреда, то это далеко не худший смысл жизни. В конце концов, make love, not war всегда предпочтительнее какого-нибудь кровавого «созидания». Кроме того, в какой-то момент человек может выйти из этого круга и иначе ответить на вопрос «зачем работать».

Передо мной молодой парень.

– Зачем люди ходят на работу?

– Чтобы прокормить себя и свои семьи.

– Зачем кормить свои семьи?

– Чтобы они не голодали.

– Зачем стараться, чтобы они не голодали? – спрашиваю и ощущаю себя циником и садистом.

– Если они будут голодать, я буду чувствовать себя последней сволочью.

– То есть чтобы не чувствовать себя последней сволочью. А зачем тебе не чувствовать себя таким?

– Чтобы уважать себя.

– Зачем уважать себя?

– Если ты себя не уважаешь, тебя никто не будет уважать.

– Значит, чтобы уважали другие?

– Да. А уважение других нужно, чтобы добиться успеха в этой жизни.

– Зачем добиваться успеха в этой жизни?

Молчание. Через некоторое время:

– Успех – это миф. Люди гонятся за этим мифом, забывая о настоящей жизни.

– Так все-таки зачем добиваться успеха?

– Для того, чтобы уважать себя.

Снова замкнутый круг: уважать себя, чтобы добиваться успеха, чтобы уважать себя.

– Зачем уважать себя и добиваться успеха?

– Вот я и говорю людям – зачем? Незачем.

Не верю я этому ответу. Парень постоянно произносит шаблонные фразы: «успех – это миф», «крысиные бега за успехом – это ложные цели» и т. д. Он «развенчивает» эти мифы, раз за разом уходя от сути диалога. Я настаиваю:

– Зачем уважать себя и добиваться успеха?

– Чтобы добиваться уважения других.

Все тот же замкнутый круг. В какой-то момент я понимаю, что шаблонные фразы этому восемнадцатилетнему парню нужны для того, чтобы добиться уважения в определенных кругах. Молодых начитанных ребят, играющих в уже все познавших мудрецов. Может быть, они боятся включаться в жесткую конкуренцию за место под солнцем и выбрали такое вот «философское отстранение» с оттенком превосходства. Или что-то еще – подробнее расспросить не удалось. Судя по всему, момент поиска собственных смыслов для него еще не настал. Всему свое время.

– На работу? Деньги зарабатывать, – гламурная девица томно взглянула на меня.

– Зачем деньги зарабатывать?

– На Бали съездить. Я вот в Таиланде была, в Китае. Развлекаться, в общем.

– Зачем развлекаться?

Девушка смотрит на меня как на идиота.

– Странный вопрос. Ну, чтобы в жизни был смысл.

– Зачем нужно, чтобы в жизни был смысл?

Девушка хмурится, раздраженно говорит «не знаю» и уходит, не желая продолжать разговор. Жизнь как развлечение, как бегство от скуки и напряжения?

Люди с большими, разветвленными «древами смыслов» встречались мне относительно редко. И вот пример.

– Зачем люди смотрят телевизор?

– По-разному. Кто-то перегрузился и просто уже нет сил, ему нужно восстановиться. Кто-то находит канал про животных, как я, например, и смотрит. А кто-то вообще телевизор не смотрит, уже есть интернет (разговор, как и прочие, происходит на заре эпохи доступного интернета).

На вопросы отвечает мужчина лет сорока, усталый на вид, неторопливый, рассудительный. Получается, от одного ответа – две ветки. Я решил пойти по второй.

– Зачем смотреть канал про животных?

– Интересно узнавать что-то новое про животный мир.

– А зачем узнавать про него что-то новое?

– Я оказался в этом странном мире не по своему выбору, ну, хоть удовлетворю свое любопытство. Мне не сильно интересны, например, история или астрономия, а вот биологию любил всегда. Просто дух захватывало от учебника биологии.

Мужчина улыбается. Он любит узнавать новое, его жизнь пронизана любопытством, и это точно составляет часть его жизненных смыслов.

– Ну а зачем нужно обращаться к интернету вместо телевизора?

– Свобода. Сам выбираешь, что читать, не зависишь от того, что тебе каналы предлагают.

– А зачем свобода?

– Чтобы делать то, что хочешь.

– А зачем нам это – делать то, что хочешь?

– Я люблю беседы с умными людьми. Получаю удовольствие. Делать то, что хочешь, это выбирать те виды удовольствия, которые тебе доступны. Кто-то любит красивых женщин и секс с ними, кто-то вино и хорошие разговоры, кто-то лезет на горы или прыгает с парашютом. Для всего нужна свобода, чтобы выбирать то, от чего ты получаешь удовольствие. Меня в этот мир, повторю, просто поместили, родили, не спрашивая. Так почему бы и не получить удовольствие? Вопрос только в том, какой оно природы, это самое удовольствие.

– А зачем человеку восстанавливаться после работы? – я решил перескочить на первую ветку вопросов, ту, в которой мужчина отвечал на вопрос о телевизоре.

– Ну… Кроме работы, есть близкие люди, например. Если ты истощен, то на них не будет сил. В общем, восстанавливаться нужно, чтобы с близкими общаться.

– Зачем общаться с близкими?

– Смотря с кем. С моими родителями – так незачем, как мне кажется. Никакого смысла. Одно истощение. Ага, вот и ответ: чтобы наполняться хорошими эмоциями.

– Зачем?

– И снова удовольствие. Только уже не от любопытства, а от общения с любимым людьми.

В конечном итоге очень многие разговоры про смыслы с разными людьми заканчивались на удовольствии или удовлетворении (переживании, связанном с достижением цели, тогда как удовольствие больше сконцентрировано на процессе). Другое дело, что природа этого удовольствия или удовлетворения была разной. Кто-то его видел в славе и признании (и древний викинг с ним бы согласился), кто-то – в творчестве и радости, которую оно приносит другим людям, кто-то – в том, что от его действий мир становится чище (например, от мусора) или красивее. Чаще всего упоминали творчество, общение с другими людьми и переживание красоты этого мира во всем диапазоне – от музыки до природы. И я в большой степени согласен с тем, что если уж в нашей жизни нет особой миссии, спущенной сверху Богом, то почему бы не искать смыслы, связанные с восприятием красоты этого мира или с желанием сделать его лучше?

Каким же будет итог разговора о смыслах жизни? Поскольку они не заложены в нас природой (или Богом), то нет нужды бесконечно вглядываться в себя – обнаружим только пустоту. И придумать что-то тоже не получится. Жизненные смыслы не обнаруживаются и не придумываются интеллектом. Они открываются во взаимодействии с миром вокруг нас, когда мы внимательно прислушиваемся к своим ощущениям. Что-то вызывает ощущение наполненности и радости, что-то – пустоты, а к чему-то мы и вовсе чувствуем отвращение.

Правда, надо быть честным с собой, ведь часто мы убеждаем себя, что хотим того, чего на самом деле хотели родители или другие важные для нас люди. Страх быть не похожим на других, страх кому-то не понравиться приводит к тому, что смысла в жизни становится все меньше, а самообмана все больше. Это все то же ложное «я». И переживание бессмысленности как нельзя лучше обнаруживает его пустоту, которая могла быть заполнена нашими подлинными стремлениями.

Помните, как звучит вызов смысла: «У нас есть некоторое время на этой планете. Зачем оно нам? Как мы им распорядимся? Ради чего будем жить?» Действительно, как? Провести всю жизнь, отказываясь от себя и пытаясь изображать кого-то другого, кого хотели бы видеть близкие нам люди, чтобы в конце жизни понять, что она прожита зря? Или шаг за шагом, узнавая себя, учиться просто быть собой – Ильей, Наташей, Олей, Игорем…

В завершение я бы хотел процитировать прекрасные слова психотерапевта Николь Шнаккенберг:

Представьте себя в конце вашей жизни и спросите себя, являлось ли укрывание и презрение вашей подлинной природы правильным использованием вашего времени на земле. Спросите себя, желаете ли вы уйти в могилу, как сокрушался Генри Дэвид Торо, «с вашей песней, оставшейся в вас». Спросите себя, стоят ли того… отвержение любви, и людей, и жизни. Затем вернитесь в настоящее и заключите себя в объятья. Вы хороши такими, какие вы есть. Вы всегда были такими, с самого вашего рождения. Вашим единственным предназначением всегда являлось быть вашим подлинным Я и жить такой же полной и яркой жизнью, каково это Я. А есть ли другой способ жить?[42]

Резюме

1. Смысл – нахождение места и роли чего-то частного в более общей структуре или контексте. Три уровня смысла:

● функциональный («зачем я это делаю»);

● экзистенциальный («зачем я живу»);

● космогонический («зачем все существует»).

2. Особенности мифологического сознания:

● целостность;

● отсутствие деления на естественное и сверхъестественное;

● относительность морально-этических норм;

● апофения как норма;

● вера в магию.

3. Особенности религиозного сознания:

● появление сверхъестественного;

● отрицание беспорядка и случайности;

● наличие абсолютных морально-этических норм;

● мессианизм.

4. Особенности рационального сознания:

● неполнота и фрагментарность картины мира;

● отсутствие понятия абсолютной истины;

● историчность.

5. Модели логики поведения человека:

● логика удовлетворения потребностей («потому что я хочу»);

● логика реагирования на стимул («он первый начал»);

● логика следования стереотипу («я всегда так делаю»);

● логика социальной нормативности («все так делают»);

● логика смысла («я это делаю, потому что это для меня важно»);

● логика свободного выбора («почему бы и нет»).

6. Отношение к смыслу жизни:

● поиск внешних смыслов: служение, миссия;

● трудоголизм (работа без передышки, не дающая впасть в отчаяние от бессмысленности жизни);

● цинизм и нигилизм, полное отрицание смысла в жизни человека, существование ради существования;

● поиск индивидуального смысла жизни.

7. Жизнестойкость: способность человека выдерживать сильные стрессы, вызванные тяжелыми жизненными испытаниями, сохраняя относительное внутреннее равновесие и более-менее успешно осуществляя свою деятельность. Составляющие жизнестойкости: включенность, контроль, принятие риска.

8. Состояние потока: максимальная включенность в жизнь. Составляющие этого состояния:

● четкие и ясные цели;

● относительно быстрая обратная связь;

● наличие вызова.

9. Функциональные смыслы чаще всего обнаруживаются в творчестве, эстетических переживаниях, отношениях с людьми, гедонизме, самоактуализации.

10. Экзистенциальные смыслы обнаруживаются чаще всего в альтруистической деятельности, направленной на помощь и поддержку других людей, и в интересах, направленных на познание и сохранение окружающего мира.

Заключение

Один на один с миром

Книга завершена. Я гуляю по любимой хабаровской набережной. На дворе лето – одно из самых беззаботных для меня времен года со школы. Учеба заканчивалась, и казалось, что впереди целая вечность: можно читать запоем, совершать долгие прогулки, отправляться в походы и экспедиции, отдыхать на море с родителями. В зрелом возрасте с приближением лета росло предвкушение отпуска.

Но в феврале 2022 года все изменилось. Я, как и миллионы людей, оказался лицом к лицу со всеми экзистенциальными вызовами. Разрушенные города, убитые люди, эмиграция, потери и разочарования, вопиющая несправедливость, стыд за многих публичных людей, страх за будущее детей. Меня переполняют усталость, гнев, тревога. Могу ли я игнорировать это и делать вид, что в моей жизни ничего не происходит? Не могу, ведь это противоречило бы всему, о чем я писал в этой книге. Встречаться с реальностью, насколько можешь, принимая все нахлынувшие чувства.

Беззаботности нет. Во мне растет протест против того, как устроен мир. Против того, что происходит вокруг нас. Я вижу смерть, я слышу о ней каждый день. Это ужасно. Что мне делать в такой ситуации?

Я думаю, не может быть какого-либо взвешенного и мудрого восприятия происходящего. Мы страдаем, мечемся, негодуем, протестуем, конфликтуем – проживаем весь спектр негативных чувств. Мне приходится признавать свое бессилие перед лицом трагедий, которые я не могу предотвратить. Но бессилие не значит беспомощность и невозможность что-то сделать. Оно лишь значит, что важно оглянуться назад, переосмыслить то, что происходит в твоей жизни, и решить, как жить дальше. Мир всегда был и будет не особо добрым и безопасным местом, а сейчас и подавно.

Что мы можем делать? У каждого свои возможности, свой размер «рюкзака», который способен вместить ограниченное количество дел и забот. А у кого-то его объем даже уменьшился – потеряно много душевных сил, которые отнял стресс. Но наша подлинная жизнь идет по дороге совести, а не по пути наименьшего сопротивления. Нашим компасом может быть самоуважение: оно подсказывает, предаем ли мы себя, идем ли на сделку с совестью или же остаемся в ладу с собой. Наша свобода быть собой всегда остается с нами, что бы ни происходило. И способность сострадать другим людям и себе – таким несовершенным, уязвимым, смертным, ошибающимся, но таким прекрасным в нашем общем стремлении жить.

Сейчас как никогда актуальны слова Джона Толкина: «Мы не выбираем времена. Мы можем только решать, как жить в те времена, которые выбрали нас». У нас нет гарантированно правильных ответов на вопрос, как надо жить. Но и я, и вы способны находить людей, рядом с которыми можно на время согреться душой на своем пути. Поговорить и быть услышанными. Поддержать и найти поддержку. Почувствовать себя нужными и стать нужными для тех, кто рядом. Не так уж долго нам пылить под этим небом, так почему бы не помогать друг другу? Каждый и так один на один с миром, почему бы не разбавить это экзистенциальное одиночество хорошей компанией?

Мне очень хочется, чтобы эта книга, история моего жизненного пути и идеи, изложенные на этих страницах, помогли вам задуматься о собственной жизни. Поразмышлять о ней: спорить, соглашаться, радоваться, грустить. Меньше всего я стремился проповедовать какие-то истины с высокой трибуны. Если вы, читая ее, открыли что-то важное для себя, немного прояснили, как устроен ваш уникальный и сложный внутренний мир, я могу считать свою задачу выполненной. И я рад, что вы дочитали до этих строк, прошли со мной весь путь.

Благодарности

Я писал эту книгу не в одиночестве. Немало людей вокруг меня так или иначе влияли на то, что и как я пишу. Без них книга была бы другой, поэтому очень хочется выразить благодарность всем, кто прямо или косвенно помогал мне ее писать.

Это, конечно же, моя жена Юля, которая никогда не теряла веру в меня. Она вычитывала отдельные фрагменты текста, а еще взяла на себя дополнительное бремя домашних дел, из которых я выпадал, когда садился за клавиатуру.

Я, как и многие практикующие психологи, часто в трудных ситуациях обращаюсь за поддержкой к коллегам в рамках интервизорской или супервизорской групп. Поэтому отдельно хочу поблагодарить мою интервизорскую группу, из разговоров в которой периодически рождались очень ценные идеи или формулировки. Спасибо, Лена Костина, Саша Воронежский, Дима Меттелеркамп-Энбе, Света Московчук и Тамара Павлий.

Еще я обсуждал с коллегами отдельные главы и части, а также вдохновлялся некоторыми идеями, которые они высказывали. Когда много пишешь, глаз замыливается, формулировки расплываются. Необходим свежий взгляд. Меня очень тронуло, что многие замечательные психологи и психотерапевты пошли мне навстречу и помогли, их вклад в эту книгу нельзя обойти вниманием. Это Ксения Аляева, Михаил Барлинг, Дарья Король, Катерина Демина, Ольга Медведева, Евгений Тумило, Ольга Нэлт, Илья Грудовик, Игорь Рымар, Татьяна Лапшина, Ирина Лейбман, Наталья Терещенко. Огромное вам спасибо, дорогие мои коллеги, вы меня очень поддержали.

Ну и конечно, выражаю благодарность моим редакторам, работавшим над книгой, Марине Красавиной и Ахмеду Новресли. Это был непростой процесс, но, я надеюсь, результат получился достойным.

Рекомендуем книги по теме

О смысле жизни

Виктор Франкл

Все хреново: Книга о надежде

Марк Мэнсон

Смерть в большом городе: Почему мы так боимся умереть и как с этим жить

Мария Рамзаева, Елена Фоер

Терапия беспокойства: Как справляться со страхами, тревогами и паническими атаками без лекарств

Дэвид Бернс

Сноски

1

Ялом И. Экзистенциальная терапия. – М.: РИМИС, 2008.

2

Быт. 3:7.

3

Эллис А. Гуманистическая психотерапия. – М.: Эксмо, 2002. С. 27.

4

Ялом И. Экзистенциальная терапия. – М.: РИМИС, 2008.

5

Дорцен Э. ван. Практическое экзистенциальное консультирование и психотерапия. – Ростов н/Д: АЭК, 2007.

6

Бьюдженталь Д. Наука быть живым: Диалоги между терапевтом и пациентами в гуманистической психотерапии. – М.: Класс, 2005.

7

Джойс Д. Улисс. – М.: Республика, 1993.

8

Хамфри Н. Сознание: Пыльца души. – М.: Карьера Пресс, 2014.

9

Там же.

10

Перевод К. Д. Бальмонта.

11

Еккл. 1:9–11.

12

«Эпос о Гильгамеше», таблица IX. Перевод И. М. Дьяконова.

13

Пестов М. Г. Я – не-Я: Исследование неполноты идентичности. – М.: ИОИ, 2016.

14

Портер Э. Поллианна. – М.: Махаон, 2021.

15

Мое сердце разрывается, и пусть грим осыпается с лица, я улыбаюсь (англ.).

16

Перевод В. А. Яворивского.

17

Василюк Ф. Е. Пережить горе // О человеческом в человеке. – М.: Политиздат, 1991. С. 230–247.

18

Василюк Ф. Е. Пережить горе.

19

https://www.youtube.com/c/nineteenthcenturyvideosbacktolife.

20

Ялом И. Экзистенциальная терапия. – М.: РИМИС, 2008.

21

https://www.psyh.ru/aleksandr-mohovikov-o-nartsissicheskoj-lyubvi/.

22

Ситуации, когда на жертву возлагают частичную вину за нанесенный ей вред.

23

Фраза из песни «Я хочу быть с тобой» группы «Наутилус Помпилиус».

24

Внесена в реестр иностранных агентов.

25

Нефф К. Самосострадание: О силе сочувствия и доброты к себе. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021.

26

Бьюдженталь Д. Искусство психотерапевта. – СПб.: Питер, 2022.

27

Чиксентмихайи М. Поток: Психология оптимального переживания. – М.: Альпина нон-фикшн, 2021.

28

Колк Б. ван дер. Тело помнит все: Какую роль психологическая травма играет в жизни человека и какие техники помогают ее преодолеть. – М.: Бомбора, 2022.

29

Ялом И. Лечение от любви и другие психотерапевтические новеллы. – М.: Класс, 2012.

30

Н. Гумилев «Мои читатели».

31

Перевод С. Я. Маршака.

32

Уилер Г. Гештальттерапия постмодерна: За пределами индивидуализма. – М.: Смысл, 2021.

33

Франкл В. Страдания от бессмысленности жизни: Актуальная психотерапия. – Новосибирск: Сибирское университетское издательство, 2016.

34

Эгер Э. Выбор: О свободе и внутренней силе человека. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2022.

35

Признана террористической в соответствии с законодательством РФ.

36

Филиппсон П. Self в отношениях. – М.: Добросвет, 2014.

37

Леонтьев Д. А. Экзистенциальная тревога и как с ней не бороться // Московский психотерапевтический журнал. 2003. № 2. С. 1–7.

38

Parsons S., Simmons W., Shinhoster F., Kilburn J. A Test of the Grapevine: An Empirical Examination of Conspiracy Theories among African Americans // Sociological Spectrum (Mid-South Sociological Association). 1999. Volume 19, Issue 2. Pp. 201–222. www.tandfonline.com/doi/abs/10.1080/027321799280235.

39

Дорцен Э. ван. Практическое экзистенциальное консультирование и психотерапия. – Ростов н/Д: АЭК, 2007.

40

Леонтьев Д. А. Психология смысла. – М.: Смысл, 2019.

41

Чиксентмихайи М. В поисках потока: Психология включенности в повседневность. – М.: Альпина нон-фикшн, 2023.

42

Шнаккенберг Н. Мнимые тела, подлинные сущности. – Калининград: Phoca Books, 2017.

Content

Илья Латыпов
Один на один с жизнью: Книга, которая поможет найти смысл

Предисловие

Часть I. Осознание себя живым

Глава 1 Экзистенциальные данности

Глава 2 Осознание жизни

Глава 3 Как встречаться с душевной болью

Глава 4 Зачем нам осознание мира и его данностей?

Часть II. Временность и конечность всего

Глава 1 Кораблик

Глава 2 Все проходит, и твоя жизнь тоже

Глава 3 Тотальный контроль: «Я ничего терять не буду, я смогу все удержать и все успеть»

Глава 4 Отвержение жизни и депрессия: «Я ничего не буду иметь»

Глава 5 Поиск спасителя и беспечность: «Ты заслонишь меня от ужаса»

Глава 6 Пережить горе и продолжить жить

Часть III. Несовершенство

Глава 1 Утрата подлинности и вызов несовершенства

Глава 2 Ограниченность

Глава 3 Несправедливость

Глава 4 Высокомерие и идеализация

Глава 5 Самоуничижение

Глава 6 Цинизм и нигилизм

Глава 7 Пульс жизни

Глава 8 Сочувствие себе: путь к самосостраданию

Часть IV. Одиночество

Глава 1 Одиночество и изоляция

Глава 2 Остановленное взросление

Глава 3 Самодостаточность

Глава 4 Сопричастность

Часть V. Свобода, ответственность и выбор

Глава 1 Невыносимая тяжесть свободы

Глава 2 Тревога и вызов свободы

Глава 3 «И прости нам долги наши…» Жизнь как долговое обязательство

Глава 4 Жизнь как жертва

Глава 5 Жизнь как реализация процесса выбора

Часть VI. Смысл

Глава 1 Грани смысла

Глава 2 От целостного мифа к разорванным смыслам

Глава 3 Почему люди делают то, что делают

Глава 4 Поиски выхода

Заключение Один на один с миром

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски