Пауль Хейзе

В раю

ОТ РЕДАКЦИИ

«Зарубежный литературный архив» — новая серия издательства «Книжный Клуб Книговек». В ней будут представлены книги, которые читали и перечитывали несколько поколений назад, а сегодня они неоправданно забыты. Мы хотим предложить их вниманию нашего читателя.

Серия «Зарубежный литературный архив» открывается романом «В раю» новеллиста Пауля Хейзе (1830–1914). Об одном из самых популярных немецких авторов второй половины XIX века, активно читаемого и обсуждаемого в свое время, на сегодняшний день, к сожалению, помнят лишь немногие литературоведы.

Пауль Хейзе — нобелевский лауреат, он первым из немецких писателей получил премию в 1910 году «за художественность, идеализм, которые он демонстрировал на протяжении всего своего долгого и продуктивного творческого пути в качестве лирического поэта, драматурга, романиста и автора известных всему миру новелл».

«В раю» захватывает с первых же страниц. Мюнхен второй половины XIX века, жизненные коллизии художников, их муз, бывших и нынешних жен, любовь, интриги, предательства, — казалось бы, историко-приключенческий роман, но тут и рассуждения об искусстве, о морали, о дружбе и о высшем благе. Получаем классическую литературу во всей ее масштабности.

Нашему читателю, кроме того, будет наверняка любопытно узнать, что Иван Сергеевич Тургенев (1818–1883) выделял Пауля Хейзе как крупнейшего новеллиста (они были знакомы лично). Хейзе, в свою очередь, перевел на немецкий несколько повестей Тургенева и посвятил ему свой четвертый сборник рассказов 1861 года со словами: «Ивану Тургеневу, русскому мастеру новеллы, посвящает эти страницы с дружеским приветом автор». Также перу Пауля Хейзе принадлежит рецензия на тургеневские «Записки охотника».

О ПАУЛЕ ХЕЙЗЕ

Гейзе (Johann Ludwig Paul Heyse) — выдающийся современный немецкий писатель, сын Карла и внук Иоганна Г., родился в 1830 году в Берлине. Рано уже приобрел известность трагедией «Franceska von Rimini» [ «Франческа да Римини». — Здесь и далее в квадратных скобках примеч. ред.] (1850) и двумя эпическими поэмами: «Die Brűder» [ «Братья»] и «Urica» [ «Урика»]. С 1854 г., по приглашению баварского короля Максимилиана II, навсегда поселился в Мюнхене. Менее всего замечательны его драмы, которые в большинстве случаев — приспособленные к сцене романы. Лучшие из них: «Ludwig der Bayer» [ «Людвиг Баварский»], «Hans Lange» [ «Ганс Ланге»], «Meleager» [ «Мелеагр»], «Die Sabinerinen» [ «Сабинянки»], «Hadrian» [ «Адриан»] и «Alcibiades» [ «Алкивиад»]. Талант Г. сказывается ярче всего в его новеллах (число которых доходит до 50) и в 2-х романах: «Im Paradiese» [ «В раю»] (1875) и «Kinder der Welt» [ «Дети века»] (1871). В них Г. является восторженным защитником естественных побуждений человеческого сердца против требований условной морали. Единственная нравственная обязанность, которую он признает — преклонение перед голосом природы; истинный грех — нарушение ее велений. В этом духе написан его роман «Im Paradiese», наделавший много шума в Германии и за границей. Основная идея этого романа — защита свободы любви, причем, однако, автор заканчивает его законным браком героя и героини.

Главная прелесть романа — талантливое, художественное изображение жизни Мюнхена с его общественными и артистическими интересами; рассуждения об искусстве, которыми переполнен роман, обнаруживают в авторе не холодного теоретика, а настоящего знатока искусства. В другом сенсационном романе, «Kinder der Welt», Г. является адвокатом свободы совести, ненавистником всякой догматики. Новеллы Г. посвящены главным образом психологии любви и богаты мастерскими изображениями женских фигур, более всего удающимися автору. Г. — тонкий артист, особенно в изображении итальянской жизни, и прекрасный переводчик Шекспира, итальянских и испанских поэтов. Ср. G. Brandes «Moderne Geister» [Брандес Г., «Новые веяния»]; О. Kraus «Р. H’s. Novellen und Romane» [Краус Г., «Новеллы других стран»]. Оба романа Г. и большинство новелл имеются и в русском переводе.

3. Венгерова[1]

КНИГА ПЕРВАЯ

ГЛАВА I

Было воскресенье летом 1869 года. В воздухе, очищенном ночной бурей, играли мягкие, теплые лучи южногерманского солнца. Звон колоколов мюнхенского собора далеко раздавался по окрестным холмам и доносился даже до Терезиенталя, но в самой столице Баварии ни одна человеческая душа как будто его и не слыхала. Каменная статуя, изображавшая гигантского роста деву, держащую у себя над головою венок, стояла, призадумавшись, и, казалось, скучала своим одиночеством. По-видимому, она была бы не прочь сойти теперь с каменного своего пьедестала и хоть немного побродить по словно вымершему ради воскресного дня городу, высокие башни и крыши которого резко обрисовывались на голубом фоне ясного неба. Изредка из лесу вылетала какая-нибудь птичка, хлопотливо порхала около плеч великанши или же на минуту садилась на гриву льва, спокойно прислонившегося к коленам высокой своей повелительницы. Колокольный звон между тем все еще не переставал. Воздух точно замирал от жары, становившейся все сильней и сильней от гула колоколов и от сильного ароматического запаха за день перед тем скошенного сена.

Наконец звон прекратился и воцарилась тишина, которую прерывали только звуки флейты, вылетавшие из какого-то дома в одной из крайних улиц города. Флейта играла отрывочные пассажи; в промежутках музыкант или переводил дух, или же, увлеченный иными мыслями, может быть, временно забывал игру. Окно, из которого раздавались эти странные звуки, находилось в верхнем этаже флигеля, каких много в западном предместье. Здания эти, построенные по образцу ящиков, по большей части без всяких украшений, имеют окна лишь на северной стороне. Окна, обыкновенно четвероугольные, снабжены необходимыми приспособлениями для того, чтобы свет в них падал сверху и как можно равномернее. Летом над плоской крышей этих домов-ящиков никогда не вьется дымок домашнего очага; зато, впрочем, в них никогда не слышится также и прозаический запах кухни, которым, во всех почти домах Мюнхена, так и обдает всякого свежего человека. Сквозь открытые окна ощущается легкий запах табачного дыма, приятно смешанный с довольно сильным букетом олифы, масла и терпентина, свидетельствующим о том, что здесь горит святой огонь искусства и что на мирных алтарях — в виде мольбертов для живописи и скульптурных подножий — приносятся жертвы, не всегда, впрочем, избавляющие своих жрецов от голода.

Дом, о котором мы говорим, выходил южной стороной на небольшой двор, где лежали различной величины куски песчаника и мрамора. С северной стороны четыре окна мастерских выходили в небольшой хорошенький садик, защищавший их от неудобного отражения света. В этом садике, вокруг крошечного, жиденького, полусонного фонтанчика, росли роскошнейшие розы, куртины, засаженные овощами, окаймлялись густым бордюром пахучей резеды, к аромату которой не примешивался уже запах масла и терпентина, так как живописью занимались только в двух верхних мастерских; внизу же, как можно было, впрочем, судить и по кускам лежавших на дворе камней, работал скульптор.

Художники, работая по призванию, не особенно строго соблюдают святость воскресного дня. Внизу, в первом этаже, отворили окно, чтобы освежить воздух или, может быть, чтобы насладиться запахом цветов или звуками флейты, несущимися с верхнего этажа. Стая воробьев, по-видимому, сознавая за собой освященное временем право на гостеприимство, воспользовалась этим случаем, чтобы перелететь из сада в мастерскую, и уселась там в плюще, густо затянувшем стену, откуда она с задорным щебетаньем стремительно набрасывалась на каждую забытую хлебную крошку. Воробьи эти были, казалось, настолько благовоспитанны, что, кроме крика, других безобразий не производили, хотя, впрочем, бюсты и модели, стоявшие вокруг на полках и подстановках, носили на себе кое-какие следы их посещения. На мокром полотне, в которое тщательно была завернута большая группа, стоявшая посреди громадной мастерской, сидел большой, общипанный воробей, очевидно предводитель всей шайки, он с чувством собственного достоинства посматривал вокруг себя, наслаждался прохладой избранного им помещения, не принимая никакого участия в болтовне и крике своей молодежи, и серьезно, с пониманием дела смотрел на художника в серой блузе, подвинувшего стул свой к самому окну и работавшего по живой модели статую пляшущей вакханки.

Молодая девушка, лет восемнадцати, служила моделью скульптору и стояла против него на небольшом возвышении. Статуя должна была держать тамбурин в поднятых со страстной энергией вверх руках, а потому девушке, служившей для статуи этой первообразом, приходилось стоять, откинув руки назад и ухватясь ими за поперечную перекладину, спускавшуюся с потолка.

Такое положение нельзя было назвать удобным, но тем не менее девушка стояла уже так верных полчаса, не жалуясь и не прося позволения отдохнуть. Хотя голова, с распущенными рыжими волосами, падавшими почти до колен, была откинута назад, но тем не менее девушка, прищурив свои маленькие глазки, так что длинные золотистые ресницы почти касались щек, с напряженным любопытством следила за каждым движением и за каждым взглядом художника. Казалось, ей очень льстило, что юная красота ее служила до известной степени предметом изучения, и чувство удовлетворенного тщеславия заставляло, по-видимому, забывать усталость. Действительно, фигура девушки была необыкновенно изящна и мила; из грубого коричневого ситцевого платья, плотно охватывавшего талию, виднелось, как цветок из земли, молодое тело такой безупречной белизны и нежности, как будто девушка специально занималась холением своей кожи. Лицо было не очень красиво: носик был несколько плоский, с довольно широкими ноздрями, большой, вечно полуоткрытый рот и слегка чересчур развитая нижняя челюсть придавали какое-то дикое, почти зверское выражение; но ряд чудных зубов и добродушно-беззаветная детская улыбка оживляли и толстые губы, и маленькие, но выразительные глаза. Лицо было необыкновенной белизны, но кое-где усеяно веснушками, видневшимися также на шее и на груди. Странно было видеть, как она изучала свою красоту, видя, что на красоту эту другие обращают такое серьезное внимание. Вследствие такого почтительного отношения к ее молодой особе она даже совершенно забывала некоторую неловкость своего положения.

— Вы устали, Ценз? — спросил скульптор. — Не хотите ли отдохнуть?

Она, смеясь, потрясла своими рыжими волосами.

— Тут так прохладно, — не шевелясь, отвечала она. — Кроме того, из сада идет такой чудный запах резеды, что мне кажется, я могу стоять до самого вечера.

— Тем лучше. А я хотел спросить, не холодно ли вам и не хотите ли накинуть на плечи платок? Мне не надо других мест, я делаю руки.

Он продолжал работать серьезно и спокойно. На его невзрачном лице, окаймленном гладкими темно-русыми волосами, с первого раза обращали на себя внимание глаза, блестевшие необыкновенною силою и ясностью. Когда он устремлял их на какой-нибудь предмет, то, казалось, глаза эти овладевали предметом и покоряли его себе, а между тем они смотрели совершенно спокойно и не было в них ничего резкого и вызывающего.

— Кто это играет там на флейте? — спросила девушка. — В первый раз, неделю тому назад, наверху было так тихо. Сегодня же над нами кто-то все ходит, а потом начинает играть — перестанет и опять начнет.

— Там, наверху, мастерская одного моего приятеля, — отвечал скульптор, — баталиста г-на Розенбуша. Когда работа идет плохо, он берет флейту и, расхаживая взад и вперед, посвистывает, погруженный в раздумье, потом останавливается перед мольбертом и смотрит на картину; так он делает до тех пор, пока у него работа опять не пойдет на лад. Над чем вы смеетесь, Ценз?

— Над именем Розенбуш! И при этом рисует битвы? Что он, жид?

— Не знаю. Не хотите ли отдохнуть… я думаю, у вас устала шея…

Она выпустила из рук перекладину и спрыгнула с подмосток. Пока скульптор деревянной дощечкой сглаживал только что сделанную работу, она стояла подле него, заложив руки назад, и внимательно смотрела на прелестное произведение, так сильно подвинувшееся в последние часы, хотя, впрочем, еще только в верхней половине, так как ноги и бедра танцовщицы, прикрытые низко спускающимися волосами, были еще не отделаны.

— Довольны вы, дитя мое? — спросил художник. — Нельзя не пожалеть, что я вас могу сделать только из мрамора. Такое белое тело и золотая грива, как ваши, были бы чудной моделью для скульптора… тысячи две лет тому назад, когда статуи делались еще из слоновой кости и золота.

— Золото и слоновая кость? — задумчиво повторила она. — Тогда люди, верно, были богаты. Впрочем, я довольна и белым прелестным мрамором, таким, например, как тот, из которого сделан молодой человек, которого вы все еще не кончили.

— Нравится он вам? Бюст этот я начал уже давно. Не правда ли, как эта славная круглая голова хорошо сидит на плечах? Жаль, что лицо я еще не отделал. Оно бы вам тоже понравилось.

— Вы сделаете и мое лицо так же хорошо, как все остальное? То есть, я хочу спросить, будет ли оно так похоже, что мои знакомые как взглянут, так и скажут: это рыжая Ценз?

— При других обстоятельствах ваш тупой носик и маленькие острые ушки могли бы мне пригодиться. Но вы знаете, дитя, у меня на этот счет совсем особые намерения, и если вы мне поможете, то верьте, я сделаю лицо так, что никому в голову не придет, что моделью мне послужила рыжая Ценз. Обдумали ли вы то, что я говорил неделю тому назад?

Говоря это, он не смотрел на нее, а размазывал и мял мягкую глину.

Девушка сделала вид, будто не слышала его слов, повернулась на каблуках и, завертываясь в волоса, как в мантилью, пошла в угол мастерской, где лежала на соломенном половике, уткнув нос в передние лапы и тихо всхрапывая, большая черная широкогрудая ньюфаундлендская собака. Девушка наклонилась к собаке и начала тихонько гладить ее по голове, на что собака в ответ только моргала своими мутными глазами.

— Нельзя сказать, чтобы ты была уже чересчур любезна, — смеясь сказала девушка. — У моей подруги есть маленькая крысоловка, и когда я ту начинаю гладить, то она точно бесится от радости, так что приходится остерегаться, чтобы она не облизала мне лицо, шею и руки. Эта же собака такая почтенная, точно бабушка. Как ее зовут?

— Гомо.

— Гомо? Странное имя. Что оно значит?

— По-латыни гомо значит «человек». Этот старый пес несколько лет тому назад выказал столько человеческого разума, когда хозяин его чуть не потерял головы, то решено было окрестить его человеком. С тех пор он никогда не позорил своей клички. Вы видите, дитя мое, что находитесь в хорошем обществе. Хотя и сам еще не дожил до дедовских лет, но все же мог быть бы вашим отцом. Поэтому вы у меня совершенно безопасны, и я сдержу то, что обещал… полагаю, впрочем, что в эти два сеанса вы в этом и сами убедились. Итак…

— Нет, нет, нет, нет! — вскричала девушка, вдруг вскочив, и стала кружиться, причем волосы ее образовали вокруг головы точно огненное колесо. — С какой стати опять начинаете вы об этом, господин Янсен? Вы считаете меня глупой, ветреной девушкой, не правда ли? И думаете, что если попросить, то я ни в чем вам не откажу. Но вы очень ошибаетесь. Я не обращаю внимания на некоторые глупости, это правда, и то, что я сюда к вам прихожу, вовсе не кажется мне преступлением и стыдом. Прошлую зиму на балу — для которого мы делали цветы (за что нам позволили смотреть на бал из уборной) — многие дамы были одеты еще меньше, чем я теперь, и это были важные дамы, и показывались так мужчинам и даже офицерам, а не то что художникам, как вы, думающим при виде голой шеи и спины только о своем искусстве. Но если в угоду вам я и решилась на это… то о другом все-таки же намекать не следует. Впрочем, подруга моя тоже думает, что быть натурщицей нет ничего дурного, и говорит, что она с большим удовольствием пришла бы со мной. Но это все пустяки; мне стало бы при ней так неловко, что потом я не могла бы глядеть никому прямо в глаза. Нет, нет, нет, я не согласна и никогда не соглашусь!

— Правда твоя, дитя, — перебил ее скульптор, вдруг переменяя вы на ты. — При этом не должно быть третье лицо, и если тебе неприятно, то я не буду больше говорить. Хотя… все-таки очень жаль! Твою фигуру я мог бы вылепить сразу в половину того времени, которое придется употребить на поиски чего-нибудь подходящего.

На это она ничего не отвечала, но сама взошла на подмостки и взялась за палку.

— Так хорошо? — спросила она. — Так ли я стала, как прежде?

Он кивнул головой, не глядя на нее.

— Зачем вы сердитесь на меня? — спросила она, немножко помолчав. — Что ж делать, когда я не такая, как моя подруга? Она, конечно, опытнее меня и не раз уж была влюблена. А я…

— У тебя еще не было милого, Ценз?

— Нет. Такого настоящего милого, за которого бы можно было идти в огонь и воду, не было. В Зальцбурге, где я жила, мои рыжие волосы не нравились, и меня находили противной. Раз даже сказали, что у меня собачья морда. Только в последний год, как я совсем выросла и немного пополнела, стали за мной ухаживать, и одному, который мне показался порядочным, признаться, я даже немного отвечала. Но он был так робок, что мне наскучило, и из любви нашей так ничего и не вышло. Потом он в один прекрасный день заболел и умер, и тогда только я заметила, что, должно быть, не очень-то его любила, потому что даже о нем и не плакала. С тех пор я остерегалась, чтобы как-нибудь не забыться. Мужчины скверные, это говорят все, кому приходилось иметь с ними дело. А я… если бы полюбила кого-нибудь, так уж от всего сердца…

— Ну, что бы ты тогда сделала, Ценз?

Она замолчала на минуту, потом вдруг опустила руки. По нежному телу ее пробежала дрожь, и она пожала плечами.

— Что бы я тогда сделала? — повторила она как бы про себя, — все, что бы он захотел! И потому так лучше.

— Ты славная девушка, Ценз! — проговорил скульптор, тихо покачивая головою. — Подойди сюда, дай мне руку, я обещаю тебе раз навсегда не заводить более речи о том, о чем ты слышать не хочешь.

ГЛАВА II

Девушка только что хотела положить свою кругленькую, белую ручку в руку скульптора, сделавшуюся грубой и грязной от глины, как вдруг кто-то постучал в дверь, вслед за тем сквозь замочную скважину голос управляющего домом сообщил, что какой-то незнакомый ему господин хотел видеть господина Янсена, но, услыхав, что у него натурщица, просил передать только свою визитную карточку. С этими словами управляющий просунул карточку в нарочно для этого сделанную в двери щель.

Ворча, подошел скульптор к двери, взял карточку барона Феликса фон Вейблингена и как бы в недоумении покачал головой. Вдруг он радостно вскрикнул. Под напечатанным именем стояло написанное карандашом слово «Икар».

— Друг ваш? — спросила девушка.

Ничего не отвечая, художник отбросил свои инструменты, вытер руки о полотенце и поспешно пошел к двери. Отворяя, он еще раз обернулся.

— Оставайтесь здесь, Ценз, — сказал он. — Займитесь чем-нибудь пока, вот лежит книга с картинками, а если проголодаетесь, то в шкафу, верно, найдется что-нибудь. Я запру за собою дверь.

За дверьми он нашел одного лишь управляющего, который стоял наклонив длинную свою голову, очень похожую на голову лошади. Даже при разговоре голова эта так шевелила нижней челюстью, как будто большими, желтыми своими зубами грызла удила.

Тем не менее управляющий был для жильцов человек весьма полезный, поседевший на службе искусству и обладавший тонким вкусом не хуже иного профессора. Он отлично умел подготовить полотно и в свободное время занимался составлением красок.

— Где эти господа, Фридолин? — спросил скульптор.

— Господин только один. Он прохаживается по двору. Красивый молодой человек: уж по лицу видно, что барон, как, впрочем, значится и на карточке. Он говорил… да вот и он сам.

— Феликс! — вскричал скульптор. — Это ты или твоя тень?

— Думаю, что и то и другое, да еще с приложением сердца! — отвечал гость, пожимая руки, протянутые ему скульптором. — Ну, старина! Не знаю, из-за чего нам тут под открытым небом стыдиться броситься друг другу на шею. Семь лет пришлось мне прожить без моего милого, дорогого, единственного Дедала…

Он не мог окончить, потому что скульптор прижал его к своей груди так сильно, что у него занялся дух.

Отпустив молодого человека из своих объятий, художник отступил на шаг назад и пристально осмотрел его со всех сторон.

— Все такой же, как и прежде! — сказал он как бы про себя. — Только эти Самсоновы власы надо будет обрезать. Ты не понимаешь своих интересов, милый сын мой, закрывая свою упрямую голову таким лесом; бороду тоже не мешало поубавить. Ну, да это мы все устроим. Теперь расскажи же, что привлекло тебя вдруг из твоих диких лесов в смиренный наш город искусств?

Он взял молодого человека под руку и повел его вокруг дома в садик. Оба молчали и избегали смотреть друг на друга, как будто стыдясь излишней нежности, выказанной ими при встрече.

В конце сада была тенистая, как ночь, беседка; у входа стояли на страже два толстощеких амура, с ног до головы выкрашенных голубой краской.

— Сейчас видно, к кому идешь, — сказал Феликс смеясь. — Скажи мне, старый мой Ганс, как это у тебя достало духа оставить твоего верного Икара без всяких вестей о себе эти долгие года. Неужели шесть или восемь писем, которые я тебе написал, в том числе последнее из Чикаго…

Скульптор сидел, отвернувшись и прижавшись лицом к цветущей розовой ветке. Тут он повернулся снова к приятелю и сказал, сверкнув очами:

— Какие тут тебе вести! Если б ты знал, как я провел эти страшно долгие годы! Но оставим это. Иди и садись сюда, в беседку, и говори все! Такой бродяга, как ты, приносишь с собою многое, что для нас, лежебок, может показаться забавным и удивительным. Когда ты уезжал из Киля, мы оба не думали, что старуха земля повернется столько раз, прежде чем удастся нам свидеться снова.

— Что тут рассказывать? — возразил юноша, нахмурив брови. — Если письма мои до тебя доходили, то тебе, значит, почти все уже известно. Ты, старый Ганс, видел меня в Киле на первом курсе и потому можешь себе представить, как я жил потом в Гейдельберге и в Лейпциге, пока не оброс бородой. Конечно, мне скоро надоели все наши корпоративные глупости, и только чтобы не прослыть отступником, поддерживал я старые отношения. Наконец прошел и четвертый курс, и двадцати трех лет я держал экзамен на место в коронной службе в маленьком нашем городке. До сих пор не постигаю, как я утерпел так долго и не пришел постучаться в твои двери. На второй год после нашей разлуки я был, собственно говоря, довольно близко. После дуэли на пистолетах с одним русским у меня остался тут, на плече, маленький сувенир и, для укрепления здоровья, надо было ехать на морские купанья. В Гельголанде узнал я, что ты перебрался в Гамбург. Мне, надеюсь, незачем уверять, что на возвратном пути я намеревался сделать к тебе набег. Вдруг меня требуют домой, и как можно скорее: со стариком моим сделался удар, и я уже не застал его в живых. Сначала печальные хлопоты, а потом… но к чему этими старыми историями портим мы первые минуты нашей встречи? Ах, милый Ганс! Если бы ты мог понять, как хорошо сидеть тут, около тебя, слышать запах роз и воображать, что вот снова начинается прежняя жизнь, жизнь в лучшем мире, свободная от всяких уз… но, послушай, ведь ты женился, как я слышал? На актрисе, не так ли? Что ж не говоришь? Я слышал в Гельголанде…

Скульптор быстро встал.

— Ты находишь меня таким же, каким оставил, — сказал он, вдруг омрачившись, — оставим в покое то, что лежит за нами. Идем из беседки: под этой зеленью можно задохнуться от духоты.

Он пошел к фонтанчику, подержал руки под тонкой струей и обмыл себе лицо. Только после этого он снова обернулся к Феликсу. Лицо его опять стало спокойно и ясно.

— Ну, а теперь скажи, что привело тебя сюда и долго ли ты пробудешь со мной?

— Сколько тебе будет угодно — веки вечные!

— Ты шутишь надо мною. Не делай этого, милый! Я здесь так одинок, несмотря на некоторых хороших приятелей, с которыми я хоть и могу говорить о многом, но не о всем, что мысль возобновить нашу старую жизнь кажется мне слишком привлекательной, чтобы шутить над нею.

— Но ведь я говорю совершенно серьезно, старый Ганс. Если ты меня не выгонишь, то я буду жить здесь с тобой и день и ночь; а если тебе здесь надоест и ты поедешь куда-нибудь в другое место, так я тоже поеду с тобой! Одним словом, я прервал все прежние отношения, повесил на гвоздик карьеру, для того чтобы начать жизнь снова, стать тем, что мне дороже всего — свободным человеком, и сделаться наконец художником хорошим или дурным, каким создала меня мать-природа.

Барон быстро проговорил эти слова и все время сидел, понурив голову, и сверлил своей палкой ямку в куртине. Подождав немного и не слыша от своего друга никакого ответа, он поднял наконец глаза и с некоторым смущением встретил спокойно устремленный на него взор.

— Ты, кажется, Ганс, не понимаешь этого поворота в моей жизни? — сказал он, принужденно улыбаясь. — Мало ли с кем случалось то же, что и со мной. Ты, верно, не заподозришь меня в том, что я, как пошлый дурак, воображаю, будто во мне сидит Фидий, потому только, что в былое время я с увлечением лепил разные штучки из глины и делал из пенки карикатуры добрых приятелей? Но все-таки же я не вижу причины, почему мне не пойти дальше простого дилетантизма и не отнестись к искусству серьезно, тем более что я только о том и думаю, чтобы начать учиться с азбуки, а у хорошего учителя… прошу тебя, дорогой Дедал, не делай такой испуганной физиономии, не смотри с такой грустью на заблудшегося юношу, каким я кажусь тебе, и не улыбайся так иронически, чтобы не поднимать во мне желчи и не задевать чувства собственного достоинства. Ради всех богов, скажи, что же такого ужасного видишь ты в моем решении? Что оно явилось у меня на двадцать седьмом году от роду — конечно, это очень печально, но все же нет причины отчаиваться. Вспомни хоть твоего земляка Асмуса Карстена или… впрочем, я не хочу читать тебе тут целую главу из истории искусств. Притом же… я ни от кого не завишу и сжег за собою корабли…

Барон снова остановился. Молчание друга точно будто бы давило ему грудь. Некоторое время слышался только плеск фонтанчика и все более и более затихавшие звуки флейты баталиста.

Наконец скульптор обратился к нему с вопросом:

— А невеста твоя тоже согласна?

— Моя невеста? Как это могло прийти тебе в голову?

— Очень просто; я хорошо помню содержание твоих писем, хотя и не отвечал на них. Три года тому назад ты передавал мне… как самую страшную тайну…

— Ты, стало быть, знаешь? — вскричал молодой человек, стараясь хохотом замаскировать свое смущение. — Так, значит, и это я тогда разболтал? Признаюсь тебе, старый Ганс, я сам не отдавал себе отчета в том, насколько посвятил в тайну тебя, единственного из смертных, перед которым я открыл завесу картины. Не получая твоих поздравлений, я уверил себя, что ничего не выболтал, что, конечно, было бы лучше. А теперь надо во всем сознаться, что, впрочем, порядочно неприятно… и отчасти даже не совсем удобно. Я не поэт и притом сам действующее лицо в драме, а потому мне трудно описать все таким образом, чтобы ты понял, что обе стороны виноваты и вместе с тем невиновны. Но если хочешь, я расскажу все, как сумею, в немногих словах. Я приехал на родину, чтобы отдать последний долг отцу. Любви к родному городу, как тебе известно, я не чувствовал. Да и можно ли было относиться с любовью к резиденции третьеклассного герцогства! Благодари твою звезду, что не понимаешь значения этих слов. Отец мой достаточно выстрадал от постоянного гнета придворных церемоний, аристократических предрассудков и традиций прогнившей бюрократии. Он был человек не того полета, бодрый, смелый, и, как помещик, держался передовых независимых принципов. По смерти матери, которая никогда не могла решиться расстаться с родственниками, отец совершенно удалился от общества и жил безвыездно в имении. Тут он умер, а я, которого еще юношей бранили за сходство с отцом, от всей души был готов последовать дурному его примеру относительно придворной и государственной службы, так что, наверное, никто бы и не удивился, если бы я повернулся спиной к родному городу. Но, несмотря на все желание, судьба распорядилась иначе.

Барон вынул из кармана маленькую записную книжку.

— Вот тебе весь мой роман, да еще в иллюстрированном издании, — сказал он принужденно-шутливым тоном. — Вот эта самая маленькая особа была причиною того, что я долгое время воображал себя предназначенным быть полезным государственным деятелем, камергером его высочества, со временем обер-егермейстером, гофмаршалом и еще бог знает чем в том же роде. Скажи сам, разве такое личико не может вскружить голову, в особенности еще не твердую, и убедить ее во всем, в чем угодно? А это ведь только еще фотография, сделанная три года тому назад. В эти три года капризное дитя выучилось-таки кое-чему в искусстве очаровывать, и глазки, на которые так спокойно глядишь на карточке, возбуждают теперь в смертных не то любопытство, не то страх, а сами смотрят на мир Божий с такой царской уверенностью, что, право… но не об этом речь. Тогда же, когда я отдал бедную мою душу этому бедному ребенку, девочке было только шестнадцать лет, и она походила на красивенькую, молчаливую, немного неловкую молодую птичку. Мы давно знали друг друга: она приходилась мне семнадцатиюродной сестрой, так как все хорошие фамилии у нас перероднившись. Я бы и не подумал навестить ее, если б ее дядя, у которого она живет с малолетства (родители у нее рано умерли), — если б, говорю я, дядя ее не сделал мне формального визита. На визит, конечно, пришлось ответить, и при этом случае я увидел в первый раз маленькую, бледную девушку с большими светлыми глазками, с очаровательными сжатыми розовыми губками и прелестными маленькими ушами. После того я вскоре уехал, и через год, выдержав несчастный экзамен, который не хотелось мне пропустить, чтобы не показать виду, что боюсь его, — я увидел ее уже семнадцатилетней девушкой. Во время моего отсутствия, от времени до времени, я вспоминал о ней. Другой раз, когда я был занят каким-нибудь делом, глазам моим вдруг представлялась гибкая и еще не совсем сложившаяся фигурка, в которой мне казалась всего привлекательнее немного короткая ее талия и которая притом, несмотря на это, была вся такая стройная и такая слабенькая. Глаза ее тоже часто приходили мне на память и среди кружка веселых товарищей, и когда я бродил один по полям. А между тем мне не пришлось сказать с нею и десяти слов. Когда я встретил ее через год, она была уже совершенно сформировавшейся девушкой…. Не бойся, я не стану рассказывать тебе всю историю нашей любви, теперь, когда солнышко светит так ярко. Довольно тебе знать, что она испытывала к моей достойной особе такое же чувство, как и я к ней. Мы заметили, что рождены друг для друга, — как обыкновенно сразу решают молодые любящие сердца, которые вообще редко дают себе труд подумать, что об этом скажут другие.

Впрочем, в данном случае, казалось, что все должно бы было пойти хорошо, партия эта была так хороша и удовлетворяла, по-видимому, всем требованиям хорошего тона и приличия, этих кумиров нашей резиденции. Если бы мы тогда сейчас сыграли свадьбу, то она со своими семнадцатью годами, а я с двадцатью четырьмя были бы, вероятно, счастливы оба и стерли бы взаимно со временем угловатости наших характеров, одним словом, составили бы счастливую семью. Но на беду, мать Ирины вышла замуж тоже семнадцати лет и потом хворала всю жизнь, так как в эти года была еще слишком слаба для брака. Она умерла еще молодою и взяла с мужа слово, что единственную их дочь он не выдаст замуж ранее двадцати лет. Дядя, заступивший при моей возлюбленной место отца, считал себя обязанным исполнить это желание. Таким образом, мне приходилось ждать три года. К несчастию, так как дядя был холостой человек и не держал при племяннице никакой компаньонки, кроме старой няни, то, чтобы я не пытался сократить срок, с меня взяли обещание не видаться в продолжение этих трех лет с невестой и разрешили только вести с ней переписку. Можешь себе представить, каково мне было, когда старик объявил такое решение. Ради того, чтобы ему было удобнее свалить с себя ответственность и предохранить молодых людей от самих себя, он, как человек практический, осуждал меня на трехлетнее изгнание! Дядя моей невесты, несмотря на все свое добродушие, был неумолимым эгоистом везде, где только дело шло о его спокойствии и удобстве. Я же был слишком упрям и горд, чтобы просить, притом же был совершенно уверен и в себе, и в своей невесте, а потому разлука не представлялась мне сначала так страшно продолжительной, как это казалось потом.

Моя милая, услышав решение дяди, откинула назад головку и сказала: «Ну что же, мы подождем!» Потом, когда я пришел проститься с нею, она без чувств упала ко мне в объятия, и мне казалось, что она никогда не откроет уже более глаз. До сих пор не знаю, как я мог вырваться из ее объятий. А эти три года разлуки! Будь я поумнее, то есть не такой, каков я на самом деле, я засел бы где-нибудь в Германии за такой работой, над которой мог бы трудиться до утомления, — чтобы забыть за ней всякие любовные муки. Разве нельзя было употребить эти три года на то, чтобы сделаться отличным сельским хозяином или юристом, с некоторой известностью, или, наконец, дипломатом, одним словом, вообще, чем-нибудь порядочным? Сознание того, что утвердился в какой-нибудь области жизни или науки так, что знаешь ее как свои пять пальцев, составляет для влюбленного довольно плохое утешение, но все-таки это лучше бесцельной деятельности, ожидания, томления, беспрерывной перемены места и вообще всего, что я выбрал себе для препровождения времени.

Я уже тогда думал о своем старом Дедале. Я хотел явиться к тебе в мастерскую и начать лепить из глины щечки девушки, которые бы мне хотелось целовать. Но тут мне представился случай съездить в Англию, где я остался до тех пор, пока не отправился в Америку; а кто раз попал в Новый Свет, тот, если у него не осталось в Старом Свете спешных дел, легко может выключить из жизни своей два года самым незаметным для себя образом. Побывав в Сан-Франциско и Мексике, я уже добрался до Рио, как вдруг вспомнил, что если не желаю добровольно продолжить своего изгнания и тем компрометировать себя перед невестой, то мне надо сесть на пароход, отходивший в Гавр, перестать скитаться по свету и бросить наконец якорь в гавани семейного счастья.

Каждый месяц аккуратно я писал моей милой и посылал ей целые дневники любовных посланий и от нее получал тоже письма, которые меня, сказать правду, иногда задевали, так что между нами возникали недоразумения и ссоры, всегда, впрочем, оканчивавшиеся примирением. Я полагал, что дела идут совершенно так, как следует между женихом и невестой при трехлетней разлуке, и не придавал большой важности нравоучениям, которыми моя благовоспитанная, выросшая в резиденции невеста награждала своего праздношатающегося жениха. Может быть, мне не следовало так чистосердечно рассказывать ей все свои приключения, да и во всяком случае это было очень глупо. Положим, что в похождениях моих не было ничего предосудительного, а редкие случаи, в которых я являлся с действительными, человеческими слабостями и грехами, я удерживал про себя, в своем готовом на раскаяние сердце. Но ее шокировал уже самый тон моих писем. В сущности, совершенно понятно, что молодая девушка, взросшая в дурацких правилах высших сфер нашей резиденции, не могла развить в себе любви к свободной жизни! Невеста моя жила одна-одинешенька под гнетом узкого церемониала мелочного придворного общества, где следили за нею сотни глаз. Я раз писал ей, что она серьезна не по летам, потому что сама у себя заступала место матери и была своей собственной гувернанткой и компаньонкой. Кроме того, у нее перед глазами был страшный пример дяди, о привычках которого вознаграждать себя за соблюдение внешних приличий тайными оргиями в холостых клубах и интимных ужинах она знала.

Я не приписывал всему этому большой важности, думая, что пройдут три года, и тогда мы вырвем всю сорную траву, закравшуюся между нашими розами! Но я не знал цепкости почвы, на которой выросла дурная трава, и не знал, что значит для девушки время между семнадцатью и двадцатью годами.

Я приехал домой и нашел… но нет!., зачем надоедать тебе подробным рассказом этой жалкой семейной комедии, оказавшейся печальною пародией знаменитого Чиотто: «коли конец хорош и все хорошо» — и окончившейся, вместо примирения Бенедикта с Беатриче, смешной разлукой на вечные времена. Смешно и жалко становится, когда подумаешь, что в продолжение трех лет двое влюбленных, отделенные друг от друга морями и лесами, — душою стремятся друг к другу, считают дни, когда им можно будет броситься друг другу в объятия, и наконец соединившись, не могут и шести недель ужиться вместе. И все это единственно только потому, что, как говорит старик Гёте, мужчина стремится к свободе, а женщина к обычаям, — и мужчине обычаи эти кажутся жалким рабством, в то время как бедная молодая женщина находит скромную свободу безнравственною? Да, старый дружище, пришлось мне много вытерпеть в эти шесть недель и главным образом потому, что я сам был недоволен собою. И все из-за наших проклятых споров, когда я горько смеялся над ее городским этикетом, ее лайковыми суждениями, ее моралью гувернантки, а она, с девичьей своей гордостью и стойкостью, опровергала мои неосновательные, по ее мнению, принципы. Приходя после таких разговоров в свою комнату, я всегда ругал себя дураком. С помощью извинительных в моем положении дипломатических уловок, с небольшой дозой нежной хитрости и терпеливой лести, я отлично мог бы достигнуть цели, вытерпеть до свадьбы в гадком общественном хомуте, а потом, оставшись с глазу на глаз с женой, помочь ей выбраться из состояния куколки и потом радоваться сколько душе угодно тому, что у нее начнут расти крылья.

Но хотя я и являлся к ней с самыми добрыми намерениями, у нас, после моего прихода, тотчас же начиналась война. Не то чтобы она начинала первая, вызывала меня и выводила на сцену старые споры; напротив того, молчаливая ее сдержанность, очевидное желание не противоречить взглядам заблудшего дикаря и предоставить его исправление времени, именно это-то и ниспровергало мои дипломатические миролюбивые замыслы. Я начинал сперва шутить, потом осмеивать, а затем наносить кровные оскорбления священным для нее людям и обычаям, и так тянули мы день за день, пока наконец чаша переполнилась.

Он остановился и потупил взор.

— Все это ни к чему не ведет! — продолжал он после минутного молчания. — Надо тебе сказать, что один раз в жизни я сделал нечто, унижающее меня в собственных глазах — преступление против собственного моего рыцарского чувства, — позорный поступок, который никогда не мог простить себе, хотя судилище по делам волокитства, в особенности составленное из моих сограждан, вероятно, приговорило бы меня к весьма слабому наказанию либо даже оправдало совсем. Ты знаешь мои взгляды на то, что называется греховным: нет нравственности абсолютной; там, где один сгорает дотла, другой отделывается легким ожогом, все зависит от чувствительности кожи. То, что солдат делает при разграблении города со спокойной совестью, навеки опозорило бы его офицера! Не будем, впрочем, пускаться в теории. Довольно тебе сказать, что этим поступком нарушена была гармония моей души с тем чувством, которое для нее было всего дороже. Как тяготило это меня, можешь заключить из того, что в слабую минуту я рассказал все дело дяде Ирены, как ни мало значило в моих глазах данное им отпущение грехов. Он даже не понял, как могу я тяготиться такими пустяками, тем более что все это случилось задолго перед моим сватовством. Рассказав ему, я тотчас же раскаялся в этом, и обещание его хранить вечную тайну не могло меня совершенно успокоить.

Кажется, он и сам забыл на время про мою исповедь, как вдруг, в один несчастный день, он, в присутствии племянницы, которая не прощала мне даже и невинных моих похождений, ни с того ни с сего начал разговор об этой несчастной истории. Вероятно, я переменился в лице, и это тотчас же бросилось в глаза моей невесте, увидевшей, что дело идет о чем-нибудь необыкновенном. Дядя вдруг остановился и стал неловко увертываться. Ирена замолчала и ушла из комнаты. Дядя, сообразивший, что заварил кашу, проклинал свою болтливость; но было уже поздно. Когда мы с невестой остались наедине, она спросила меня, что именно значили эти намеки. Я был слишком горд, чтобы солгать, и признался ей, что на душе у меня есть воспоминание, которое я желал бы скрыть не только что от нее, но даже и от самого себя. Она опять замолчала, но вечером в тот же день, когда мы снова остались одни, сказала, что должна все знать, и заявила, что я не мог ничего сделать такого, чего бы она не простила мне, но что она не может пойти со мной рядом в жизни, если между нами будет какая-нибудь тяжелая тайна.

Будь я поумнее, я сочинил бы какую-нибудь сказку, чтобы предупредить большее несчастие. Бывают ведь случаи, когда ложь вполне извинительна. Я же увлекся принципом, что всякий должен отвечать сам за свои поступки, что к первому своему проступку я прибавлю еще второй, если отягощу сообщничеством чистую душу моей возлюбленной, и таким образом я признался ей откровенно во всем, хотя знал ее слишком хорошо, чтобы не предполагать, чем это могло кончиться.

На следующий день я получил формальный отказ в письме, показавшем мне ясно все, что я терял.

Но дело зашло слишком далеко для того, чтоб можно было вернуться. Я отвечал, что буду ждать, пока она не переменит намерения, а пока все-таки считаю себя связанным; она же, конечно, совершенно свободна.

Это случилось неделю тому назад. Я рассудил, что прежде всего необходимо мне от нее уехать. Приготовляясь к отъезду на неопределенное время и разбираясь в шкафу у матери, я нашел пачку визитных карточек с именем ее брата, моего крестного отца — Феликса фон Вейблингена. Мне захотелось под этим именем подышать некоторое время одним воздухом с моим старым другом. Этим я в то же время достигал своего живейшего желания начать новую жизнь. Во мне нет никакого призвания быть придворным или чиновником в крошечном государстве, я не мог бы удовлетвориться также жизнью в своих поместьях, даже вместе с любимой мною женою, где пришлось бы только воспитывать детей, выкуривать спирт и охотиться за лисицами. Следовательно, будет гораздо лучше воспользоваться полученной отставкой, для того чтобы попробовать устроить жизнь по-своему. Если невеста когда-нибудь вернется ко мне, то перед нею будет уже существующий факт, с которым ей придется примириться.

Я не мог тотчас же настолько успокоиться, чтобы сразу окунуться в волны искусства. Я двигался мало-помалу небольшими переходами до дверей твоей мастерской, и эта медленность пошла мне впрок. Ты видишь теперь перед собой человека благоразумного, решившегося без ропота подчиниться судьбе. Если ты хорошенько примешься за меня, то скоро у верного твоего Икара снова отрастут крылья, на которых он поднимется над жалким филистерским миром и успокоит глупое свое сердце.

ГЛАВА III

Скульптор молча выслушал эту долгую исповедь. Даже и теперь, когда Феликс, окончив свое повествование, так тщательно ощипывал ветку резеды, как будто бы хотел сосчитать тычинки в маленьком цветочке, он ни словом, ни выражением лица не высказал своего мнения о слышанном.

— Я нахожу, что ты сделал большие успехи в искусстве говорить молчанием! — сказал ему наконец барон с принужденной веселостью в голосе. — Разве ты не помнишь, как я из «признаков и обстоятельств» твоего молчания безошибочно определял, какого ты мнения о моем кропанье? Так я знаю и теперь: решение мое сделаться художником ты считаешь пустяками. Ты и прежде говорил, что я не гожусь ни для науки, ни для искусства, что я home d’action.[2] Но теперь этим уже горю не поможешь: если я раз пошел по ложному пути — то я уже иду по нему и дойду до конца. И потому прямо объяви мне: искать мне другого учителя, или же лев позволит собачке сидеть у него в клетке, как бывало в те времена, когда сам он еще не был царем степей?

— Что сказать тебе на это, милый? — возразил скульптор, — тут и рассуждать нечего. Ты меня хорошо знаешь, а потому поймешь, что я не могу возлагать больших надежд на художника, который берется за искусство, примерно так, как иной женился бы на женщине, не очень им любимой, потому лишь, что другая, действительно любимая, женщина дала ему отставку. Но я тебя тоже знаю настолько, чтобы понять, что никакие Фидии и Микеланджело в мире не заставят тебя отстать от принятого раз намерения, и убежден, что если закрою перед тобою свою дверь, ты пойдешь в ученики к первому попавшемуся. Кроме того, с тобою мне так хорошо, что я из одного уже эгоизма не скажу ни слова, если ты вместо действительной жизни ухватишься за кусок глины. Об остальном поговорим в другой раз, — или, пожалуй, и вовсе не станем говорить, как это тебе будет угодно. При таких обстоятельствах, в каких ты находишься, следует сообразоваться только с собственным своим «я». За самим человеком должно всегда оставаться право спасти себя или погибнуть, смотря по тому, что он считает пригоднее для своего организма. Вот тебе моя рука: завтра же можешь поступить ко мне на должность валяльщика глины и каменщика. Знатные твои предки могут перевернуться в могиле, если им это заблагорассудится.

— Шути, шути, старый Ганс! — весело вскричал молодой человек. — Теперь вот, назло тебе, я прозакладываю свою голову, что сделаюсь знаменитым художником. С истинным злорадством буду я с утра до вечера трудиться, пока из-под дилетантской шкуры не покажется у меня тонкая кожа артиста. Впрочем, ты сам увидишь, что и эти семь лет я не сидел сложа руки. Не хочешь ли на свободе просмотреть мою тетрадку с эскизами, собранными и по сю, и по ту сторону океана… но кстати, что же ты в это время сделал? Разве это не позор, что я болтаю тебе тут о своих делах целый час, в то время как там, в доме, меня ждут чудеса, с которыми я до сих пор не имел случая познакомиться даже и по жалким фотографиям.

Он поспешно пошел через двор, на который они теперь пришли, и вошел в дом.

— Раскаешься в своей торопливости, пылкий юноша! — вскричал ему вслед Янсен, и на устах его появилась странная улыбка. — Конечно, ты многому удивишься, но чудеса… сидят пока вот в этом тесном помещении (он указал на свой лоб), где у них пока недостает еще достаточного освещения.

С этими словами он отворил одну из нижних дверей и впустил Феликса.

Тут была тоже мастерская, находившаяся рядом с той, в которой он работал утром; точно такой же величины, со стенами, окрашенными такой же краской, и с большим четырехугольным окном, точно так же завешенным. Между тем никто не сказал бы, что тут царствует тот же дух, который в соседней комнате создает вакханку.

На небольших постаментах стояло множество статуй, по большей части в половину человеческого роста, какие употребляются обыкновенно для украшения католических церквей, капелл и кладбищ. Некоторые из фигур были только что начаты, а другие стояли уже оконченные. Во всех видны были старания учеников подражать оригиналам, стоявшим подле копий. Копии были сработаны вообще чисто, из песчаника и из плохого мрамора, некоторые даже просто из дерева, выкрашенные краской и позолоченные; модели же все были гипсовые и загрязненные от долгого употребления. Но во всех этих игрушечных мадоннах, святых, апостолах и молящихся ангелах видна была особого рода жизнь, прелесть которой не пропадала даже в сухом подражании учеников.

— Позволь мне спросить тебя, — сказал Феликс, молча осмотревшись кругом, — к кому ты меня, в сущности, привел? Да скажи, кстати, что твой приятель, производящий эти благочестивые вещи, не сидит ли где в соседней комнате, и не надо ли быть поосторожнее с критическими замечаниями?

— Не стесняйся, дорогой мой. Владелец и творец этих благочестивых вещей стоит перед тобою.

— Ты? Дедал в маске благочестия? Ты — проповедник в пустыне новейшего искусства? Поверю этому разве только тогда, когда сам надену рясу и объявлю, что женщина — порождение дьявола.

Скульптор серьезно взглянул на него.

— Да, милый, — сказал он, — вот до чего мы дошли, проповедуя в пустыне искусства. Ты требуешь красоты, а я показываю тебе одетые палки с насаженными на них головами кукол. Еще в Киле я убедился, что нынешний свет и слышать не хочет об истинном искусстве. Ты знаешь, как мне было тяжело обращать камни в хлеб. Когда я переехал в Гамбург, дела пошли еще хуже, потому что там (он остановился и отвернулся), ну, одним словом, жить там дорого, я становился старее и требовательнее и, думая, что виною всему купеческий город, уложил лучшие свои модели и эскизы и приехал сюда — в благословенный край искусства, в Афины на Изаре, о которых столько поется и рассказывается.

Здешнюю жизнь ты сам узнаешь. Не хочу я тебе, только что переступившему порог, выметать под ноги из угла сор со всего дома. Одно только скажу я тебе, что мюнхенский художник-филистер ни на волос не лучше филистеров Швейцарии или нашей старой Голштинии. Здесь целый год я кое-как перебивался и едва окупал голой красотой свою почти голую жизнь и нашел, что от такой жизни можно, пожалуй, обратиться в католичество, и как видишь по этим фигурам — мало-помалу и обратился. Не думай, что это было легко. В человеке есть еще кое-что другое, кроме потребности быть сытым семь раз в неделю, — есть еще стыд перед самим собою и некоторыми добрыми приятелями. Кроме того, ломать себя, действительно, неудобно. Нелегко себя изуродовать, преклониться перед неестественными требованиями, недостатками и безвкусицей нашей культуры. Тем не менее во всем надо стараться найти хорошую сторону. Мысль завести целую фабрику таких статуэток показалась мне такой смешной, что я раз действительно попробовал слепить святого Севастьяна, причем мне весьма пригодилось знание анатомии. Дело пошло на лад, и с тех пор у меня постоянно работает восемь учеников, пожалуй, я скоро разбогатею, как NN. (он назвал одного из своих сотоварищей). Да, милый Икар, — весело продолжал скульптор, — мог ли ты вообразить, что я дойду до фабрикации статуэток, когда мы в годы юности, витая вместе в мире идеалов, обзывали негодяем всякого, кто хоть на черточку отступал в искусстве и в жизни от своих убеждений. Но мельница повседневной жизни размалывает у человека многое, чем он дорожит и что считает крепким, как сталь. Вот тебе печальный пример хваленой свободы искусства, которую ты надеялся тут встретить. Если я хочу делать то, чего не могу не делать, то должен подчиниться тому, что считаю сам недостойною глупостью. Чтобы иметь возможность быть таким художником, каким хочу быть, я принужден делать нюрнбергские игрушки и посылать их на рынок. Зато у себя самого за спиною я все-таки же остаюсь собственным своим хозяином. Развеселись же, дорогой сын мой: твой старый Дедал еще не совсем испортился. Я думаю, что ты станешь уважать меня по-прежнему, когда из этой мастерской я введу тебя в другую — в мой рай.

ГЛАВА IV

Он отворил маленькую дверь, соединявшую обе мастерские, и повел туда Феликса.

— Тут ты найдешь старого знакомого, — сказал он. — Удивительно будет, если друг Гомо еще узнает тебя. Он уже за это время успел и состариться и оглохнуть.

Собака все еще лежала на соломенном половике перед старым диваном и, казалось, спокойно спала, хотя подле нее сидела девушка, положив обе ноги на ее густую шерсть, как на коврик. Старому псу не только не казалось это неудобным, но, напротив, ему было, по-видимому, приятно, что маленькие ножки его поглаживали и почесывали. По крайней мере, от времени до времени Гомо ворчал от удовольствия, как кот, которого гладят по спине.

Девушке же между тем время казалось очень долгим. Сначала, услыхав голоса в саду, она подставила к окну скамеечку и, прикрыв платьем голые плечи, чтобы кто-нибудь из прохожих не увидал ее, с любопытством заглянула в розовую беседку. Незнакомый молодой человек, так серьезно и так долго разговаривавший с Янсеном, пришелся ей очень по вкусу; ей понравились его высокий рост, и красивая голова на широких плечах, и огненный взор темных его глаз. Она тотчас же порешила, что это важный барин, а не кто-нибудь из простых. Когда же барон с Янсеном совсем вошли в беседку, сидеть у окна показалось ей излишним. Тихо и задумчиво сошла она со скамейки, стала перед зеркальцем, висевшим на стене, и с удовольствием любовалась своей юной особой, которая только теперь, когда ее копировал художник, казалась ей чем-то особенным. Только своим лицом девушка была сегодня менее довольна, чем прежде, хотя оно нисколько не становилось лучше оттого, что она сжимала рот, втягивала ноздри и пялила глаза. Ценз очень сердилась, что не могла сделаться такой хорошенькой, как гипсовые головки, стоявшие наверху на подставках. Наконец она сделала такую смешную гримасу, что сама расхохоталась, после чего к ней возвратилась ее обычная веселость. Девушка высунула язык и полюбовалась, какой он был красный сравнительно с ослепительно-белыми зубами. Потом она тряхнула своими рыжими волосами, стала ходить взад и вперед, распевая песни, и хлопала в такт руками по голым плечам с таким усердием, что все воробьи перепугались и вылетели в окно. После этого она долго стояла и смотрела вокруг по стенам на отлитые фигуры и гипсовые модели, более же всего на начатый мраморный бюст. При этом ей опять пришел в голову незнакомый молодой человек там, в беседке, у которого голова так гордо держалась на красивых плечах; потом все это ей наскучило и она почувствовала голод. В шкафу в углу, как указал скульптор, она действительно отыскала булку и начатую бутылку красного вина. Кроме того, там же нашла она груду всякого хлама: маскарадный наряд, кусок тисненной золотом кожи, куски материи и штофа с большими голубыми и красными цветами и вырезанное из папки и оклеенное золотой бумагой сияние, служившее, вероятно, для живой картины или какой-нибудь другой нечестивой цели. Шалунья надела на себя это сияние и подвязала его ленточками, причем опять побежала к зеркалу и стала улыбаться и гримасничать. Потом из хлама вытащила кусок голубой материи и накинула его, как мантию, на свои белые плечи. Волосы ее свободно падали вниз, так что издали, если б не обнаженная грудь, ее можно было бы принять за средневековую мадонну, которая вышла из рамки и неизвестно зачем попала в мастерскую скульптора. Сама она показалась себе в этой одежде очень красивой и величественной и в душе радовалась, как удивится Янсен, увидав ее в таком виде. Чтобы не так скучно было ждать, Ценз села на диван, поставив подле себя на стул стакан вина, и начала есть булку. Под руку ей попалась папка с фотографиями знаменитых древних картин, и она, положив ноги на спину собаки, развернула ее на коленях. Девушка сидела так уже с полчаса, погруженная в рассматривание картин, которые находила по большей части противными, как вдруг маленькая дверь отворилась и Янсен вошел.

Ценз так испугалась, что вскрикнула и вскочила с места, как будто ее приподняло пружиной, старый пес глухо залаял и со своей стороны тоже встревожился. За скульптором она увидела входившего молодого человека и остановилась среди мастерской, стараясь закрыть грудь голубым покровом, совершенно смутившись и дрожа всем телом.

— Не бойтесь, дитя мое, — сказал скульптор. — Этот господин тоже художник. Господи, как вы нарядились! Сияние чудо как идет к вам. Ну-ка, повернитесь еще…

Она гневно покачала головой.

— Пустите меня! Я никогда больше не приду! — вполголоса сказала она. — Вы не сдержали слова! Какой срам!

— Но, Ценз!..

— Нет, никогда! Вы обманули меня… вы знаете, что мне обещали, а между тем…

— Если бы ты только выслушала! Клянусь тебе…

Качая головою, с пылающим лицом бросилась она к стулу, где оставила свою накидку и соломенную шляпу, схватила их и как стрела кинулась в маленькую дверь во вторую, мастерскую.

Скульптор хотел бежать за ней, но должен был вернуться, так как дверь она тотчас же защелкнула. Феликс же, вследствие бурной встречи с собакой, едва имел время заметить девушку. Громадный пес как бы помолодел и с живостью бросился навстречу к старому своему знакомому, положил тяжелые лапы ему на грудь и ни за что не хотел от него отстать.

— Так ты, верный пес, узнал меня? — вскричал молодой человек, держа его громадную голову и нежно глядя в его большие, несколько уже помутившиеся от старости глаза. — Посмотри-ка, Ганс, с какой радостью меня тут встречают! Но что сделал я девушке? Разве в вашей благословенной стране натурщицы свободного искусства состязаются на приз за добродетель?

— Относительно этой ты не ошибся, — сердито отвечал Янсен. — Только после долгих колебаний она решилась служить мне моделью, и теперь будет трудно приручить ее снова. Ценз говорила мне, что у нее нет ни отца, ни матери. Я часто встречал ее на дороге в цветочную мастерскую, где она с трудом зарабатывает себе хлеб. Вся ее особа мне понравилась, и, судя по тупому носику, трудно было предположить в ней чересчур много застенчивости. Но мне пришлось долго хлопотать около нее, несмотря на то, что я кажусь старше своих лет и не раз внушал доверие самым пугливым. Наконец, я употребил последнее и самое сильное средство, которое помогло и на этот раз.

— Какое же это такое средство?

— Замечание, что, в сущности, все дело само по себе не так важно, как мне это казалось сначала, что, наконец, даже лучше, если она раздеваться не станет. Против таких средств тщеславие никогда устоять не может, и она согласилась прийти, но с тем условием, чтобы, кроме меня, никого в мастерской не было. Это условие я необдуманно нарушил, впустив тебя.

Феликс подошел к статуе вакханки.

— Если ты не очень польстил ей, то тебя можно поздравить с такой находкой, — сказал он. — Кроме того, сколько я мог заметить, шатаясь сегодня по городу, тебе и вообще следует быть довольным местными здешними продуктами.

Янсен ничего не отвечал. Он, казалось, погрузился в рассматривание друга, который стоял теперь освещенный самым благоприятным образом. Потом он ворча пошел к шкафу, где только что рылась девушка, поискал там в ящиках и, держа за спиною большие ножницы, вернулся к Феликсу, все еще любовавшемуся вакханкой.

— Прежде всего позволь мне, дорогой сын, остричь тебя по-человечески. Сядь-ка сюда, на скамейку. Менее чем в пять минут все будет сделано, и лучшее твое украшение, шея, снова покажется из-за этого леса.

Сначала Феликс, смеясь, уклонялся, но потом все-таки согласился, чтобы друг подстриг ему кудри и слегка подровнял бороду.

— Вот так! — сказал он, — теперь можно с тобою выйти на улицу. В награду за твое послушание я покажу тебе кое-что, что до сих пор оставалось сокрытым от очей всех почти смертных.

Он подошел к большой закрытой группе, стоявшей посреди мастерской, и начал осторожно снимать с нее сырое полотно, в которое группа была со всех сторон обернута.

На земле лежала фигура юноши в полной силе и в прелестной естественной позе, в вышину более человеческого роста. Юноша, казалось, только что проснулся, потому что он лежа приподнял немного голову, оперев верхнюю часть тела на правую руку, а левую руку поднес ко лбу, как бы желая стереть с глаз туман глубокого сна. Перед ним — для зрителя же сзади него — стояла на одном колене молодая женщина, наклонившись с невинным удивлением. Фигура женщины в исполнении далеко отстала от мужской, в которой оставалось доделать только густые волосы и несколько обработать руки и ноги. У женщины черты лица были сделаны только начерно, прелестные же, по красоте форм, члены, требовали лишь нескольких дней работы. Положение всей группы было так хорошо и счастливо, наклонение головы и движение рук так выразительны, что общее впечатление можно было предвидеть заранее и найти, что обе фигуры будут в равной степени восхитительны.

У молодого человека вырвался крик восторга. С четверть часа стоял он, не шевелясь, перед чудной группой и, казалось, забыл самого художника из-за его произведения.

Собака, которая, подойдя к нему, снова стала лизать руки, вывела его из задумчивости.

— Да, старый Ганс еще жив! — вскричал барон, обертываясь к Янсену, — даже более чем жив; ведь это настоящий истинный Дедал, который парит к небесам. Послушай, старина, мне кажется теперь порядочным безумством и нахальством то, что я осмелился явиться к тебе чем-то вроде товарища по искусству.

— Завтра ты отправишься в общество художников и там наберешься храбрости, познакомившись с другими коллегами, — сухо отвечал Янсен. — Но меня очень радует, что эта вещь тебе нравится. Ты помнишь, давно уже я задумывал воспроизвести эту группу. Первый человек, при виде первой женщины, еще не знает того, что должно его сделать совершенным человеком; она же, напротив, как женщина, развилась ранее и во время его сна сама пришла к сознанию и страстно и радостно наклоняется к тому, кто должен сделаться ее господином, а саму ее сделать женщиной. Все это в крови у человека. Оно пробуждает в воображении неопределенное и таинственное чувство, все-таки же доступное пониманию. Для этой группы я делал много эскизов и все-таки оставался недоволен. Только нынешней весной, заметив с ужасом, что паршивый труд из-за денег грозит меня совершенно деморализовать, — я заперся в мастерской на три недели и очистил душу свою этой работой. Я знаю, что делаю группу только для себя и для маленького кружка друзей, честно преданных делу искусства. К чему такая вещь в нынешнее время? У истинного искусства нет теперь родины, нет приюта, где бы оно могло преклонить голову. Пляшущая вакханка еще найдет себе поклонника в каком-нибудь богаче, который поставит ее в нише своего салона, чтоб она напоминала ему о фигурантке, которую он содержит. А Адам и Ева — перед грехопадением, во всей своей грубой и дикой первобытной силе, распространяющие еще вокруг себя свежий запах земли, из которой они были созданы, вовсе не годятся в качестве украшения. Да и по величине группа уж чересчур громадна! Но что бы там ни было, они мои старые возлюбленные, и с меня довольно уже того удовольствия, которое они мне самому доставляют.

Феликс ничего не отвечал. Он снова погрузился в созерцание.

— Один мой добрый приятель, с которым ты тоже познакомишься, — продолжал скульптор, — Шнец, советовал нарядить Адама в мундир, а женщину одеть сестрой милосердия, дать ей в руки стеклянку с лекарством и ложку. В таком случае эту группу, может быть, взяли бы для украшения лазарета. Эта сатира на нынешнее положение искусства так метка, что мне, право, хотелось сыграть эту шутку. Мои первые люди, не имеющие еще понятия ни о каких грехах нашего зачумленного столетия, царили бы над фронтоном больницы — какой глубокий и едкий юмор!

— Окончи только эту группу, Ганс! — вскричал юноша. — Додумай твою думу до конца, и уверяю тебя, что, хотя люди обыкновенно смотрят на все вяло и сонно, эта искра гениальности снимет с глаз их завесу. Почему ты еще не докончил Еву?

— Потому что не нашел для нее модели и не хочу портить работы простыми слепками на память или плохими ultimo ratio,[3] заимствованными у Милосской Венеры. Ах, мой милый, боюсь, что ты скоро переменишь мнение о прелестях здешних туземных продуктов, поразивших тебя сегодня на улице. Для такой веселой куколки, как моя вакханка, еще, пожалуй, достаточно того, что оставляют от матери-природы немецкие фабриканты, школьные скамейки и скудная пища. Но будущая мать рода человеческого, не задетая еще дыханием корыстолюбия и превратного образования и только что еще вышедшая из-под рук Создателя, — разве она может быть сделана по нашим присяжным натурщицам или швеям и цветочницам, которые из-за денег и ласки соглашаются служить искусству? Может быть, для этого годилась бы еще какая-нибудь римлянка, гречанка — или вообще дочь природы, выросшая под более счастливым небом! Вот потому-то меня так и подмывает отсюда, и, не чувствуй я у себя гирь на ногах…

Он вдруг замолчал. Лицо его омрачилось. Феликс боялся обратиться с вопросом к своему другу, чтобы не спросить более того, что Янсен добровольно хотел сказать ему.

В эту минуту на башне пробило двенадцать часов, и затем колокольный звон, призывавший к полуденной молитве, перебил на несколько минут разговор приятелей.

Скульптор, слегка вспрыснув группу, опять завернул ее в полотно. Потом, пока Феликс молча осматривал другие бюсты, частью ему знакомые, он подошел к угловому столу, смыл с лица и рук пыль от глины и сменил рабочую блузу легким летним пальто.

— А теперь, — сказал он, окончив свой туалет, — теперь ты пойдешь со мной туда, куда мы ходим в каждый праздник и воскресенье. Ровно в двенадцать часов мы, рабочие пчелы, покидаем свои ульи и летим в громадный цветник, называемый пинакотекой, где запасаемся на целую неделю воском и медом. Слышишь, над нами отворяются двери? Это выползает сосед по улью, с верхнего этажа, славный малый, по имени Максимилиан Розенбуш, или, ради краткости, Розанчик, как называют его приятели. От природы он вовсе не забияка, но, скорее, предназначен для служения более нежным видам искусства. Его подозревают в сочинении целого тома любовных стихотворений, а флейту его ты час тому назад, вероятно, слышал тут наверху. И этот нежный Розанчик рисует самые ужасные батальные картины, преимущественно из войн Валленштейна и шведов, где кровь льется как вода и нет никому пощады. Рядом с ним есть еще мастерская одной барышни, достойной уважения и очень неплохой художницы. Знакомые зовут ее Анжеликой, настоящее же ее имя Минна Энгелькен. Это славная девушка… да вот она тоже спускается с лестницы. Ты сейчас же можешь с ней познакомиться.

ГЛАВА V

Действительно, на дворе ждала уже их странная парочка. На живописце, веселом, живом молодом человеке с довольно красивым белым и розовым личиком, была громадная серая пуховая шляпа с маленьким петушьим пером. Густая рыжевато-белокурая его борода так мало соответствовала белизне лица и розовым щекам, что он имел вид молодой девушки, нарядившейся разбойником и для того наклеившей себе бороду. Взглянув же на него поближе, нельзя было не заметить ясного, мужественного выражения светло-голубых глаз и часто улыбающегося красивого рта. Стоявшая подле него девица-художник, несмотря на свои двадцать-тридцать лет, по серьезному виду и решительным, смелым манерам, смотрелась точно его матерью. Лицо ее было одно из тех, о которых никогда нельзя сказать, хороши ли они или дурны, рот был несколько велик, глаза живые и ясные, вообще же она была небольшого роста и довольно полная. Из-под простой круглой соломенной шляпы видны были стриженые волосы. Остальной ее костюм не представлял ничего особенного.

Янсен представил Феликса, причем обменялись несколькими общими фразами. Анжелика тотчас же шепнула скульптору что-то, по-видимому, касавшееся высокого роста его юного друга и сходства его с неоконченным мраморным бюстом. Потом все четверо пошли по улице, в сопровождении собаки, шедшей за Феликсом и дотрагивавшейся по временам носом до опущенной вниз левой его руки.

Общество остановилось перед изящным одноэтажным домом, стоявшим в предместье посреди хорошенького садика. Розенбуш вынул флейту и заиграл начало арии «Мужчины, веселясь любовью». В доме никто не шелохнулся, хотя в окна, закрытые только легкими жалюзи, конечно, слышен был каждый звук.

— Толстяк спит или представляется, что спит, чтобы только мы оставили его в покое, — сказал художник, снова укладывая свою флейту. — Пойдемте!

— Андиамо! — подтвердила Анжелика. Она провела целый год в Италии и так усвоила себе некоторые особенно употребительные итальянские выражения, что они зачастую у нее вырывались совершенно невольно.

Разговор во время прогулки шел нельзя сказать чтобы очень живо. Янсен как будто погрузился в размышления; вообще с ним часто случалось молчать подолгу, так что другой раз в большом обществе он по целым часам не принимал никакого участия в разговоре. Когда же вдруг что-нибудь трогало его за живое, он говорил с поразительным красноречием. Феликс знал своего друга и не прерывал его задумчивости. Он осматривался вокруг и точно старался припомнить улицы, по которым ему еще студентом случалось бродить во время одной из вакаций. Розенбуш тоже не был в ударе разговаривать, и только Анжелика, державшая себя с ним как-то особенно по-начальнически и бывшая, кроме того, в этот день не в духе, так как она, по собственному сознанию, совсем замазала новую свою картину, не останавливаясь осыпала колкостями и насмешками своего соседа. При этом она хотя и обращалась к нему довольно фамильярно, но не забывала прибавлять к его имени «господин».

— Знаете ли, господин Розанчик, обдумывая картину, вы бы, чем играть на флейте, уж лучше декламировали свои стихи. Это, вероятно, и вас бы больше воодушевляло, да и ваши соседи страдали бы меньше. Я сегодня испортила кармином мою группу детей только потому, что ваше вечное адажио наводило на меня уныние.

— Зачем же вы не постучались в двери, уважаемый друг, как мы условились? Я заставил бы тогда тотчас замолчать «звуки моей флейты».

— Я бы так и сделала, если бы сегодня не было воскресенье, а то я все думала, вот сейчас пробьет двенадцать, и он без того перестанет!.. Ах, взгляните, какая очаровательная молодая особа — в голубой шляпке, там, в карете, рядом с молодым человеком, — вероятно, едут от венца! Нет, что за глазки… и как она смеется, и как при этом откинулась назад, словно избалованный ребенок…

Анжелика пришла совершенно в экстаз и, с живостью копируя только что проехавшую даму, откинулась тоже назад, заложив руки за голову.

Все общество остановилось. Никто не мог удержаться от улыбки.

— Прошу вас, Анжелика, умерьте ваши восторги, — проворчал Розенбуш. — Вы всегда забываете, что на вас обращены взоры не одного Бога и ваших братьев-художников, но также и профанов, которые не знают, что им думать о ваших чересчур развязных телодвижениях.

— Вы правы, — отвечала художница, которая испуганно оглянулась кругом и успокоилась, только увидя, что улица совершенно пуста. — У меня уж такая глупая привычка, которую я, еще будучи ребенком, тщетно старалась преодолеть. Мои родители нехотя брали меня с собой в театр, говоря, что я держу себя слишком неспокойно. Но когда меня что-нибудь взволнует, я забываю все свои благие намерения относительно соблюдения правил внешней благопристойности и достоинства. Когда вы посетите меня, господин барон, — сказала она, обращаясь к Феликсу, — вы, вероятно, удостоверитесь, что, по крайней мере на полотне, душа у меня меру знает. — Никто не нарушал молчания, а потому она продолжала: — Мы с Розенбушем действительно странный народ. Вот этот самый господин Розанчик, идущий тут так тихо и невинно, как будто он мухи убить не в состоянии, купается ежедневно по колено в крови и несчастлив, если ему не удалось убить в утро по крайней мере штук четырнадцать кирасиров. Я же, о которой друзья говорят, что у моей колыбели не стояли грации, я мучусь над пахучими цветами и смеющимися детскими головками для того, чтобы иметь случай прочесть написанную на меня рецензию, вроде того, что я лучше бы сделала, если б оставила в покое нежные сюжеты.

Она продолжала разговор, не щадя ни себя, ни других, но в ней при этом совершенно нельзя было заметить неприятных странностей, обыкновенно характеризующих старую деву. Легкое женское кокетство проглядывало иногда в ее свободных, но честных выражениях, в ее стремлении посмеяться над собственной особой, своими слабостями и нелюбезностью. Она вызывала на то, чтобы ей противоречили, но все это высказывалось так весело, что от хохота никто не мог ей возражать. Умом своим и веселостью Анжелика необыкновенно понравилась Феликсу, что он тотчас же ей и высказал, а она стала после того еще веселее, так что шуткам не было конца. Никто и не заметил, как пришли к пинакотеке.

— Тут, господин барон, мы пока простимся, — сказала художница. — Знайте, мы в храме искусств поступаем как добрые католики в своих церквах. Всякий становится на колени перед особенным алтарем: я перед Сант-Гизом и Рахелью Рюлм, господин Розанчик перед своим Вуверманом, господин Янсен перед святыми Петром и Павлом, а Гомо остается у дверей в сообществе каменных львов на лестнице. Надеюсь вскоре увидать вас у себя в мастерской. Не пугайтесь, пожалуйста, этих злонамеренных господ, которые, наверно, скажут, что я заставлю вас позировать. Конечно, я непременно когда-нибудь вас срисую, от этого вы уж не уйдете, но я вовсе не так надоедлива, как меня описывают. Вообще, вам будет у нас хорошо, стоит только обжиться. Пока, прощайте!

Она кивнула друзьям и исчезла в боковых комнатах, куда немного погодя удалился и Розанчик созерцать любимые свои картины старонемецкой школы.

— Тут вовсе не так строго требуется соблюдение правила непременно ходить поодиночке, — смеясь, сказал скульптор. — Но мы заметили, что, шляясь толпой, не приходишь ни к какому заключению, не учишься и не наслаждаешься. Еще хорошо, если заговорят о технической стороне, о составлении красок и других тайнах живописи, которые, впрочем, как мне ненужные, меня вовсе не занимают.

— Но отчего не проводишь ты свободное свое время перед Медузой? — спросил Феликс.

— Потому что знаю всю глиптотеку наизусть. Да и, кроме того, я вовсе не думаю, что великих мастеров мы должны смотреть лишь в действительно артистических их произведениях, чтобы чем-нибудь от них попользоваться. Всякий, вышедший из ученичества, приобретает свое собственное мнение, суждение и взгляд. Великие мастера могут сообщать нам только некоторые особые качества: смелость, благородство, презрение к тому, чтобы употреблять мелочные средства для достижения мелочных целей. Но я могу заимствовать все это так же хорошо из бетховенской симфонии, какого-нибудь прелестного здания, картинной галереи или же из шекспировской трагедии, чтобы потом с пользою применить к своей собственной работе. Здесь же никто не может дать мне столько, сколько дает Рубенс, картины которого одни занимают всю эту залу. Лишь только подхожу я к нему, как тотчас же забываю все фотографические снимки модных сюжетов и прочие мерзости, позорящие искусства.

— Скажи сам, — продолжал он, указывая на стены Рубенсовой залы, — разве ты не чувствуешь себя здесь так же, как где-нибудь в глуши тропического леса, где природа неутомимо наделяет все изобильными соками, где все, прозябающее, двигающееся и живущее, дышит точно в упоении от своих собственных сил? Тут не может никому прийти в голову существование повседневной прозаической жизни, налагающей ярмо рабства на всех созданий, которая заставляет мужчин служить государству, женщин делает вьючным скотом семьи, лошадей впрягает в плуг и даже диких зверей выставляет напоказ в зоологическом саду или где-нибудь на ярмарке. У Рубенса же чудное создание Божие является таким, каким оно было сотворено в шестой день, голое и веселое. То, что мы так тщательно прячем в испорченном нашем обществе, пренаивнейшим образом делается здесь при дневном свете. Вот, например, смуглый, пылкий крестьянин, преследующий хорошенькую женщину, а тут спящие нимфы, к которым подкрадываются сатиры, небесная толпа блаженных и грешников — все это неприкрытое человечество живет и действует только для себя и не думает нисколько о том, что какие-нибудь щепетильные дураки смотрят на него и сердятся. Известно, что само по себе ничто не хорошо и не дурно, все определяется нашим собственным суждением. Здесь же этим созданиям, очевидно, некогда было рассуждать. Мы видим или полное и даже чересчур полное наслаждение жизнью, как вот там наверху у толстой жены сатира, кормящей своих близнецов, или же борьбу за существование. И борьба-то тут представлена в тропической силе, как будто бы дерутся тигры и змеи или буйволы и аллигаторы в девственных лесах! Вот львиная охота!.. Горас Верне, тоже художник не из плохих, написал картину на эту же тему. Но тут ты можешь видеть разницу между великим и маленьким в искусстве.

У Рубенса все смешалось в странную груду, так что руки не просунешь, страшная схватка, самооборона, грызутся, умирают, всякий мускул доведен до последнего напряжения, все в отчаянном и торжественном состоянии, так, что у зрителя сердце в одно и то же время и замирает, и ликует. Сила всегда отрадна. У француза же, напротив того, сделана картина, как будто бы для цирка; в ней одни лишь гримасы, но нет действительности. Относительно художественности можно сказать, что тут все линии сливаются, но понятны, несмотря на сильнейшие контрасты. Нынешний художник, несмотря на все совершенство техники, не в состоянии произвести ничего подобного.

Янсен простоял целых полчаса перед львиной охотой, как будто картину эту видел в первый раз. Потом, точно с трудом отрываясь от нее, он взял Феликса под руку и сказал:

— Ты знаешь, я вовсе не доктринер. Никто более меня не уважает других великих людей золотого периода искусства. Но мне все кажется, что у них, даже у самых величайших и бессмертнейших, нет полного равновесия между искусством и природой, и в большинстве случаев художественный вымысел преобладает над наивною естественностью. У Рафаэля, которого, впрочем, как говорят, вполне можно понять только в Риме, меня всегда поражал значительный перевес души над чувственной силой. Даже чудный Тициан и венецианцы… и у них только в некоторые моменты встречается эта райская беззаботность, эта красота, естественно рождающаяся из неистощимой матери-земли, это дуновение чистой могучей силы и свободы, тогда как Рубенс и его блаженные боги, по-видимому, никогда не знают для себя ничего недосягаемого.

В этом роде продолжал скульптор изливать свою душу перед другом. В то время когда они остановились перед картиной, на которой Рубенс изобразил себя самого гуляющим с прелестной молодой женой по саду и указывающим ей на куртину, засаженную тюльпанами, к ним подошла сзади Анжелика и сказала:

— Уж нечего делать, господа, а вам придется оторваться от зрелища сытого семейного счастья и скучных буковых изгородей, чтобы идти со мной. Мне надо показать вам кое-что, в своем роде также совершенное. Прошу вас на этот раз мне поверить и идти поскорее, пока чудо не скрылось.

— Что же такого прекрасного нашли вы, фрейлейн, что может скрыться, если мы тотчас же не придем? — шутя спросил Феликс.

— Я нашла нечто живое, но оно придется навряд ли вам по вкусу, — отвечала художница. — Тогда как этому маэстро…

— Должно быть, опять красивая женщина?

— Да еще какая! Я все время хожу за ней, как юный Дон Жуан, и вместо картин любуюсь на нее. Она, кажется, несколько близорука, по крайней мере, щурит глаза, когда всматривается во что-нибудь, а верхние картины смотрит в лорнет. Блондинка… а какое лицо, какой рот!., совсем по вашей части, Янсен, она выросла, вероятно, в Трастевере, а не под нашими немецкими дубами.

— Но отчего же вы не предполагаете во мне настолько вкуса, чтобы воздать этой даме должное? — спросил Феликс.

— Потому что… ну, просто оттого, что вы еще слишком молоды… и, по крайней мере, до сих пор… еще не художник. Моя красавица не бросается в глаза… как и все истинно достойное. Я боюсь, господин барон, что вы найдете энтузиазм мой преувеличенным. У нее все прелестно: и несколько худощавые щеки и виски, и постановка головы, и выгиб шеи, и вся ее грациозная стройная фигура… но тише! Это, кажется, она. Да, так, она сама… Вот эта, в розовом шелковом платье, в широкой и не очень модной шляпе, несколько съехавшей назад… точно сияние. Ну, Янсен? Да скажите же что-нибудь? Вы умеете обыкновенно так ловко раскритиковать мои идеалы.

Янсен неподвижно остановился и устремил спокойный взгляд свой на даму, которая находилась еще за несколько комнат и, не замечая, что на нее смотрят, стояла перед картиной, обратившись лицом к любовавшемуся ею обществу. Действительно, Анжелика ничего не преувеличила. Дама была замечательно красива и изящна; легкое летнее платье ясно обрисовывало стройный стан; голова была немного откинута и не скрывала гибкой грациозной шейки; мягкие волосы, пепельного цвета, были просто зачесаны назад и локонами падали на плечи. Лицо действительно не поражало с первого взгляда; блеск спокойных проницательных глаз умерялся длинными, слегка опущенными ресницами, розовые губки были прелестной, правильной формы, а носик, подбородок и лоб могли бы служить образцами античной красоты. Она, по-видимому, так погрузилась в рассматривание картин, что не заметила приближения друзей. Только когда они вошли в ту же залу и Анжелика, воображая, что ее никто не слышит, стала довольно громко выражать свой восторг, незнакомка обратила на них внимание. Слегка покраснев, накинула она на плечи, как бы в защиту от любопытных взоров, белый платок, который перед тем совершенно было спустился, бросила недовольный взгляд на восхищавшуюся художницу и вышла из залы.

— Вы взгляните только, как она идет… истинно царская поступь! — восклицала Анжелика ей вслед. — Я, к сожалению, ее изгнала… но и это мне нравится в ней, она слишком горда, чтобы позволить любоваться собою. Quant’e bella![4] Да скажите же что-нибудь, Янсен! Что, вы превратились, что ли, в статую, или же очарование подействовало на вас слишком сильно?

— Может быть, вы правы, Анжелика, — улыбаясь, отвечал художник. — Подобных красавиц мне уже случалось тут встречать, и так как это были всегда иностранки — туземцы никогда не встречаются в пинакотеке, то радость бывала всегда кратковременна, и оставалось только воспоминание. Теперь я сделался осторожнее. Вы ведь знаете, обжегшись на молоке…

— Глупости! — перебила его художница. — Эта неземная особа, может быть, и иностранка, но так основательно не осматривают картины те, кто в первый и последний раз пробегает галерею с бедекером в руке. Но кто же мешает нам еще раз подкараулить ее? И хоть бы завтра мне пришлось потерять все утро и окончательно испортить свою группу детей, я все-таки вдоволь насмотрюсь на эту очаровательную женщину. Вот… вот она опять… Розанчик идет как раз мимо нее и вдруг отшатнулся, как будто перед ним внезапно явилась сама своей особой Bella di Tiziano…[5] посмотрите, как он на нее смотрит. Вкус-то у него есть, несмотря на его любовь к старым шведам.

Маленький баталист поспешно приближался к своим друзьям и хотел им рассказать, какое он сделал открытие. Анжелика засмеялась:

— Слишком поздно, господин Розанчик! Честь открытия кометы принадлежит мне! Знаете что, господа? Так как никто из вас, кажется, не намерен продолжать это приключение, то я, как самая смелая из нас четверых, пойду за красавицей, узнаю, где она живет и кто она такая. Если она останется здесь неделю, то с нее будет снят портрет, в этом я дала себе клятву. Кто мне поможет, тому я разрешу присутствовать на последнем сеансе, а господин Розанчик получит позволение устроить ей серенаду под моим окном. Addio, signori![6] Завтра вы узнаете результат моих похождений!

Она поспешно кивнула друзьям и пошла вслед за незнакомкой, которая между тем, окончив осмотр залы, уже уходила.

— Она, наверное, поставит на своем! — сказал Розенбуш. — Замечательно решительная женщина, и когда приходит в восторженное состояние, то ее ничто удержать не может. На этот раз открытие ее действительно дьявольски счастливо. Но часто она указывала нам, как на красавиц, бог знает на что такое… не правда ли, Янсен? У нее страсть восторгаться, находясь под влиянием которой, она не очень разборчива в предметах. «Море кипит, жертвы просит».

Скульптор ничего не отвечал. Он шел рядом с другими молча и погруженный в раздумье. Потом вдруг сказал:

— Пойдемте отсюда прочь! Во мне вдруг точно уснуло или замерло чувство к искусству. Такое совершенство живой природы позорит всякие краски, так что даже великие произведения искусства кажутся рядом с ним жалкими.

ГЛАВА VI

Прелестная незнакомка между тем тихо спускалась с лестницы и пошла к обелискам, очевидно, не подозревая, что в двадцати шагах за ней следовала восторженная художница, не спускавшая с нее глаз.

И действительно, что за редкое зрелище представляла эта чудная фигура. Если можно говорить о «немой музыке тела», то тут все было легато в то время, как художницу можно было рассматривать как непрерывное стаккато. Походка незнакомки была легкая и эластичная, и казалось, что, несмотря на палящий жар, дорога ее не утомляла. Она шла не осматриваясь по сторонам, держа в руках, одетых в черные филейные перчатки, большой зеленый веер, который иногда открывала, чтобы прикрыть лицо от солнца.

Ее поклонница с каждой минутой становилась восторженнее и выражала свои чувства монологами, по обыкновению перемешанными восклицаниями на итальянском языке.

Наконец она увидела, что предмет ее восторгов повернул налево и вошел в чистенький домик Бирненштрассе. Там, сколько было ей известно, отдавались меблированные комнаты, следовательно, можно было заключить, что незнакомка намеревалась пробыть в городе довольно долго. Но как пробраться к ней? Бегать по всем этажам, звонить у всех дверей и спрашивать: не живет ли тут хорошенькая дама в шелковом платье, казалось ей не очень удобным. Да и разве она непременно должна была жить в этом доме? Разве не могла она прийти просто в гости?

Художница стояла уже и раздумывала, не начать ли ей ходить, как часовому, взад и вперед перед домом, когда в угловой комнате в нижнем этаже, перед которым был маленький садик с высокими растениями, запыленными и высохшими на солнце, — отворилось окно, и красавица выглянула оттуда, чтобы закрыть жалюзи. Она уже сняла шляпу, отчего волосы несколько спутались, что необыкновенно шло к ней. Не думая ни минуты, Анжелика прошла через садик и вошла в дом.

На звонок ее отворил дверь старый слуга с седыми усами, в доходившей ему до колен серой ливрее с серебряными пуговицами. Он недоверчивым взглядом смерил художницу, взял ее карточку, где стояло просто «Минна Энгелькен», и тотчас же вернулся, молчаливым поклоном показывая, что госпожа его соглашается принять посетительницу.

Когда Анжелика вошла, незнакомка стояла посреди комнаты, облитая теплым зеленоватым полусветом, проникавшим через спущенные жалюзи. Она второпях кое-как подобрала волосы и встретила гостью несколько натянуто, едва заметным наклонением головы.

— Прежде всего позвольте мне представить себя несколько обстоятельнее, чем могло это сделать мое далеко не знаменитое имя, — сказала художница, нисколько не смутившись холодностью приема. (С первой же минуты она начала рассматривать голову красавицы так внимательно, как бы на сеансе.) — Я художница, и это единственное оправдание моего посещения. Я только что встретила вас в пинакотеке. Вероятно, вам не ново, что мужчины, увидев вас, останавливаются или бегут за вами вслед. Но ворваться без церемонии в дом все-таки уже слишком сильно. Уважаемая фрейлейн — или вы уже замужем? (незнакомка покачала головой), не знаю, — не имеете ли и вы предубеждения против рисующих женщин? В таком случае я пришла неудачно. К сожалению, совершенно справедливо, что многим из моих коллег не к лицу возня с кистями и красками. Хотя все девять муз были женщины, но пол наш от знакомства с ними тотчас же принимает неженственный характер, вовсе для нас не выгодный. Ах, позвольте просить вас на одну минуту остаться в этом положении — вы в полупрофиль необыкновенно эффектны при этом освещении! Да, действительно, фрейлейн, я сама знаю художниц, считающих слишком прозаичным надеть чистый воротник или заштопать себе чулок. А между тем…

— Не будете ли вы так добры объяснить мне причину вашего посещения…

— Я только что хотела это сделать. В сущности, у меня есть две причины. Во-первых, я хотела извиниться перед вами в том, что я своими неловкими изъявлениями восторга, должно быть, прогнала вас из галереи. Вот, видите ли, милая фрейлейн, — ах, прошу, наклоните немного голову, — вот так! Ах, если бы вы могли видеть, как хороши вы теперь, в полумраке! Что у вас за чудные волосы!.. Но я замечаю, что в первые же минуты заставляю вас позировать, право, я должна казаться вам совершенно помешанной. Но тем лучше, по крайней мере, вы с первого же раза можете меня узнать. Я действительно несколько волнуюсь, когда вижу что-нибудь, что мне необыкновенно нравится, и если у меня нет способности воспроизводить прекрасное силою одного воображения, зато я в совершенстве умею наслаждаться и восхищаться живой красотой. Когда я вас увидала издали… нет, не повертывайтесь, дорогая фрейлейн. Зачем вам сердиться, и что за преступление, если честная душа художника, да и к тому же одного с вами пола, высказывает вам восторг и восхищение вашей красотой? Я нахожу ужасно мелочным со стороны одаренных красотою скрывать или представляться, что скрывают этот дар Божий. Конечно, есть много таких топорных личиков, главная прелесть которых и заключается в том, что они постоянно точно стыдятся своей красоты. Но вы, милая фрейлейн, с такой классической головкой — прошу вас, повернитесь хорошенько к свету, — чисто Пальма Веччио, уверяю вас…

Девушка не могла удержаться от улыбки, хотя покраснела от этого неудержимого, беспорядочного потока восторженных слов.

— Признаюсь, — сказала она, — я целые годы прожила в таком одиночестве, ухаживая за тяжелобольной, и совершенно не привыкла слышать про себя такие лестные вещи. Кроме того, несмотря на не совсем счастливую жизнь свою, я еще настолько молода и глупа, что не могу сердиться на то, что вы восторгаетесь моей особой. Но все-таки не потрудитесь ли вы сказать мне… другую причину вашего посещения, вы, помнится, говорили ведь о двух.

— Тысячу раз благодарю вас, милая, дорогая фрейлейн, — живо воскликнула художница. — Каждое слово, произносимое вами, подтверждает составленное мною с первого же взгляда убеждение, что вы так же добры и хороши душою, как лицом и телом. И этим вы придаете мне духу высказать вам другое мое побуждение: я буду счастливейшей женщиной в мире, если вы позволите мне снять с вас портрет.

— Впрочем, не пугайтесь, — живо продолжала она, — мучение ваше будет непродолжительно, я не мучительница; если у вас нет времени, я срисую вас alia prima,[7] не более как в три-четыре часа… вам не придется на меня жаловаться. Конечно, я не смею требовать, чтобы вы потом оставили мне портрет. Но все-таки вы, верно, позволите сохранить для изучения и на память маленький эскиз. Большой же портрет…

— Большой портрет?

— Только до колен, но, конечно, в натуральную величину. И грешно, и стыдно было бы делать такую голову и фигуру в миниатюре. Не правда ли, милая фрейлейн, вы будете так любезно добры и посетите меня в мастерской — улица и номер дома обозначены у меня на карточке, — посмотрите мои картины и посидите со мной… в том случае если это самим вам доставит удовольствие… так как я ни за что на свете не хотела бы, чтобы вы думали, что жертвуете собою так ни за что ни про что.

— Милая фрейлейн, право, я не знаю…

— Или, может быть, у вас нет времени? Может быть, даже вы сами художница? Внимание, с каким вы рассматривали картины в пинакотеке…

— К сожалению, природа не дала мне никаких талантов, — улыбаясь отвечала девушка, — только немного понимания кое-чего и страсть ко всему прекрасному и художественному; поэтому-то я, будучи в жизни совершенно одинокой, и приехала в Мюнхен. Еще не решено, долго ли я тут пробуду. Но если действительно вам доставит удовольствие… снять мой портрет, то я готова служить вам. За это вы посвятите меня в тайны вашего искусства, всегда скрываемые от простых смертных, несмотря на все их любопытство.

— Bravo, bravissima![8] — вскричала осчастливленная художница. — Тысячу раз повторяю вам: да вознаградит Господь вас за доброту, я же, конечно, постараюсь, чтобы вы не раскаялись. Моя милая, дорогая фрейлейн, когда вы короче узнаете меня, то увидите, что имеете дело с человеком порядочным, у которого благодарное сердце и на которого не пожалуется никто из его друзей.

Она с шумной радостью простилась с прелестной девушкой, несколько холодно принимавшей все эти изъявления восторга, и поспешно, точно боясь, что обещание будет взято назад, вышла из комнаты.

На улице у нее занялся дух; она остановилась, поправила ленты развязавшейся шляпки и, сияя от восторга, потерла себе руки.

«Вот удивятся-то! — думала она. — Вот позавидуют-то мне! Зачем же они стали такие глупые, трусливые филистеры? Конечно, чтобы сделать подобное завоевание, нельзя быть мужчиной, а надо быть такой старой девой, как, например, моя милость».

ГЛАВА VII

Друзья направились к трактиру с хорошеньким садом. Там, несмотря на воскресный день, и притом между вторым и третьим часом — было очень тихо. Посетители, приходившие к обеду, отобедали, вечерний концерт еще не начался. Зато на эстраде, посреди трех пьяных от пива мужчин, играла арфистка с аккомпанементом кларнета. На скамейках, под тенью высоких дубов, сидело самое разнообразное общество, так как в Мюнхене, менее чем во всяком другом большом немецком городе, обращалось внимание на различие сословий; между прочим, за одним из маленьких столиков сидела влюбленная парочка, впавшая вследствие сытного обеда и выпитого вина в сантиментально-мечтательное состояние. Прислонившись друг к другу и держась за руки, она без церемонии выражала свои ощущения. Никто на них за это не претендовал, и вообще на них обращали так же мало внимания, как и на распевавших тут же комаров.

Трое друзей сели в уединенный уголок и, сознавая, что опоздали к обеду, удовольствовались кушаньями, которые приберегла для них служанка, относившаяся к Янсену с очевидным почтением. Обед был роскошный, но в скульпторе, по-видимому, весьма мало было развито гастрономическое чувство, так как ему и в голову даже не пришло отпраздновать бутылкой вина встречу с другом. Феликс знал его и не удивлялся. Но он все-таки надеялся после такой долгой разлуки найти его оживленнее и общительнее, а теперь видел, как он сидел подле него молчаливый и рассеянный и занимался только кормлением Гомо, который с чувством собственного достоинства глотал громадные куски.

Между тем к ним подсел и четвертый товарищ, которого все поджидал баталист: это был высокий молодой человек, черноволосый и бледный, по манерам которого сейчас можно было угадать, что он был актер. Один глаз у него был завязан черной повязкой, еще более оттенявшей его бледность, а резкие черты около выразительного рта выказывали с трудом скрываемое страдание. Розенбуш представил его как своего соседа по комнате, господина Эльфингера, бывшего актера…ского театра, а теперь служащего в местном банке. Янсен поздоровался с ним как с постоянным членом тесного кружка. Он был так чистосердечно весел и так мило оживил разговор, что Феликс невольно почувствовал к нему расположение и даже Янсен сделался веселее и стал принимать участие в общей беседе.

Впрочем, в непродолжительном времени скульптор встал, посмотрел на часы, потом бросил взор на палисадник, отделявший трактирный сад от площади, и, покраснев немного, сказал:

— А теперь мне надо проститься с тобой, милый. Друзья могут засвидетельствовать тебе, что в воскресные дни после обеда меня ничем удержать нельзя. У меня есть свои дела и обязанности, от которых я и сегодня не могу отказаться. Надеюсь, ты извинишь меня.

— Он, как Мелузина, один раз в неделю превращается в морское чудовище, — подшучивал Розенбуш. — Мы уж к этому привыкли.

Феликс был поражен.

— Не стесняйся, старина, — сказал он. — Кроме того, мне надо еще поискать квартиру. А где же ты живешь? Может быть, я найду у тебя по соседству…

— Теперь я отправляюсь не домой; местность же, где я живу, я не могу тебе рекомендовать, — перебил его скульптор с таким мрачным взором, который сделал невозможными всякие дальнейшие расспросы. — Завтра ты найдешь меня снова в мастерской. А на сегодня прощай, желаю тебе веселиться. Гомо, сюда!

Янсен кивнул друзьям, не протянув им руки, нахлобучил шляпу на лоб и в сопровождении своего верного пса вышел из сада.

Они видели, как скульптор быстрыми шагами прошел через площадь к фиакру, ожидавшему его в тенистой аллее, неподалеку от городских ворот. Когда он садился в фиакр, ясно было видно, что фиакр этот был уже кем-то занят, мелькнуло светлое женское платье, и детская ручка высунула зонтик. Тем не менее, несмотря на палящий жар, шторы в окнах были спущены. По отъезде экипажа друзья с удивлением обменялись взглядами.

— У него, должно быть, есть семья? — спросил Феликс. — Отчего он никому об этом не говорит? Даже мне, своему старому другу, он ни слова не сказал о браке, о котором пронесся слух шесть лет тому назад. Я думал было, что брак расстроился или оказался несчастливым, а между тем Янсен, по-видимому, не одинок. Известно вам что-нибудь о матримониальных его отношениях?

— Решительно ничего, — отвечал художник. — Никто из нас не переступал порога его дома, а когда спрашиваешь его, он становится таким же мрачным, каким сделался сейчас. Женщин он избегает, это видно из всего. Но есть ли у него семья или нет — узнать было нельзя. С одним любопытным, раз вечером проследившим за ним, чтобы узнать, где он живет, он совершенно раззнакомился.

— Я полагаю, — сказал Эльфингер, — что с нас достаточно видеть Янсена шесть дней в неделю, а на седьмой можно предоставить его себе самому. А теперь мы поможем господину барону искать квартиру и обдумаем, как провести сегодняшний вечер, чтобы показать Мюнхен, что называется, лицом.

Когда Феликс воротился из летнего погребка, где он в продолжение нескольких часов наслаждался вечерней прохладой, в свою новую квартиру из двух чистеньких комнат, выходивших окнами в цветущий садик, на него напало странное расположение духа. Наконец достиг он того, что было ему всего дороже: свободнее его не мог быть никто. Освободившись от всех спутывавших его уз, он начинал как бы новую жизнь. Оживленное веселье города, кипевшего жизнью, свободно мыслящий кружок художников, в который он вступил, все это было по душе Феликсу и, казалось, могло служить ему удовлетворением за утраченные надежды. Ему казалось, что только в этой сфере, при этой именно обстановке, он мог найти в Европе хотя отчасти ту свободу, которая по ту сторону океана казалась ему такой привлекательной. Барон не мог только себе объяснить, отчего именно, ложась в постель, он тяжело вздохнул и долго не мог уснуть.

ГЛАВА VIII

На следующее утро Феликс принес к Янсену целую охапку тетрадей с эскизами. Скульптор терпеливо пересмотрел все, выслушал рассказы о путевых впечатлениях, к которым рисунки Феликса служили только иллюстрациями, но ничего не сказал о художественном их значении.

Когда же последний листок был перевернут и Янсен с однозвучным «гм!» сложил все книжечки и тетрадки в одну груду, Феликс решился наконец спросить, сделал ли он в продолжение разлуки со своим приятелем какие-либо успехи.

— Сделал ли ты успехи? Это зависит от того, как смотреть на дело.

— А как же смотришь на него ты, старый приятель?

— Я? Гм! Я смотрю более с географической точки зрения.

— Ты очень добр. Я тебя понимаю вполне.

— Не сердись, милый, рассуди хорошенько. Я хочу сказать, что на пути дилетантизма, по которому ты до сих пор шел, не придешь ни к чему путному, хотя бы облетал целый мир. В конце концов все-таки же окажется, что вертишься по-прежнему около той же самой точки. Вообще же, мне тебя очень жаль.

— Отчего это, скажи на милость?

— Оттого, что ты серьезно хочешь заняться искусством. Останься дилетантом, и судьба твоя будет вполне достойна зависти. У тебя есть все данные для возможности полного счастья в этой сфере…

— Какие же это именно данные?

— Вера в себя, время и деньги. Нет, не сердись. Я, право, говорю серьезно и желаю тебе добра, в этом ты не можешь сомневаться. Без шуток, все твои картинки так хорошо нарисованы, что любой иллюстрированный журнал был бы счастлив, обладая таким артистом-специалистом. Но так как ты хочешь быть художником, то лучше, если бы картинки твои не были так хороши.

— Ну если только в этом дело, то помочь этому легко. Когда ты мне дашь лепить что-нибудь, ты увидишь, какая окажется у меня бездна неумелости.

Скульптор тихо покачал головой.

— К сожалению, дело здесь не в одних руках, — сказал он, — сама мысль приобрела уже у тебя совершенно почтенную зрелость, но только в ложном направлении. Вот, видишь ли, любезный, именно то, что в твоей работе нравится тебе самому и что восхищает непосвященных: раздолье, верность, так называемый художнический штрих, это-то главным образом и помешает тебе идти путем истинного искусства. Все равно если бы человек, вместо того, чтобы учиться писать обыкновенным способом, начал бы со стенографии. Можно было бы поручиться, что из него в таком случае никогда не выйдет настоящего каллиграфа. Дилетантизм, во всех его проявлениях, как и стенография, заключается существенным образом в стремлении к сокращению и упрощению формы. Вместо букв и даже целых фраз ставятся одни знаки, вследствие чего со временем пропадает всякое истинное чувство и способность к уразумению естественных органических форм. Поэтому-то дилетанты созревают гораздо скорее, чем истинные художники. Следуя везде кратчайшим путем, они бросаются прямо на то, что им кажется существеннее: на сходство, живость, элегантность выполнения. Поэтому они часто приобретают невероятный навык несколькими точками и штрихами так славно схватывать, например, хотя бы пропорцию лица, что все кричат: «Какое сходство! Только-только что не говорит! И как быстро схвачено!» Настоящий художник знает, что быстрота работы еще не показывает степень уменья; и так как он обладает не одним лишь только чувством изящного, но также истинным глубоким сознанием формы, то успокаивается, лишь когда воспроизведет действительно то самое, что видит и осязает наружными чувствами. Впрочем, — продолжал скульптор после некоторого молчания, во время которого он снимал мокрое полотно с своей вакханки, — ты можешь думать, что это мое личное мнение, обусловленное преувеличенным понятием о высоте истинного искусства. В обыкновенной жизни отличают художника от дилетанта только тем, что первый работает по обязанности, а второй ради своего собственного удовольствия. С этой точки зрения, чтобы сделаться художником, тебе стоит только повесить на гвоздь свое баронство вместе с сидящим в тебе государственным человеком, юристом и домоседом, и аккуратно по нескольку часов в день пачкать пальцы глиной. Если будешь прилежен, то через несколько лет будешь, разумеется, такой же хороший работник, как и всякий другой. Пожалуй, если захочешь, можешь сделаться даже со временем профессором академии. И если, несмотря на все это, я буду и тогда по-прежнему считать тебя в глубине души дилетантом, ты можешь, пожалуй, сострадательно улыбнуться и в насмешку предложить меня в почетные члены твоей академии. О, дорогой сын мой, если бы совлечь покровы со многих из наших прославленных великих мужей, то оказалась бы на поверку бездна дилетантизма и очень мало так называемых идей, прикрытых личиной истинного искусства. Я знаю художников, которые могут рисовать с такою же необыкновенной ловкостью руки, ноги, лошадиные головы или даже дуб, с какою настоящий стенограф напишет на восьмушке листа двухчасовую речь. Господь, вероятно, простит им: не ведают бо, что творят, а так как у почтеннейшей публики понимание еще грубее, природное чутье еще тупее и она еще более поклоняется внешности, чем эти особенно милые ей художники, то все идет как по маслу и никто не может жаловаться, что он обманут.

После этой тирады в мастерской на некоторое время водворилось молчание. Слышалось только щебетание воробьев и тяжелое дыхание Гомо, который счел за лучшее снова предаться объятиям Морфея. Рядом, в другой мастерской, раздавался скрип, постукивание и шорох шести или семи учеников, по-видимому, уже усердно приступивших к работе.

— Благодарю тебя, Дедал, — сказал наконец Феликс. — Ты в общих положениях, разумеется, вполне прав и поступаешь совершенно по-приятельски, стараясь теперь запугать меня. Но тем не менее я пока буду стоять на том, чтобы убедиться в непригодности моей для искусства путем собственного моего опыта. Я уверен, что если в течение целого года буду слушать твои проповеди и с истинным раскаянием ударять себя в грудь, то могу еще получить отпущение всем моим грехам. Теперь же пока дай мне погрешить. Смотри, сюртук я уже снял: остается только засучить рукава.

— Пусть будет по-твоему! — отвечал Янсен, добродушно улыбаясь. — Значит, не так, как Богу угодно, а как угодно тебе! Вот тебе пока модель.

Скульптор пошел к большому своему шкафу и, достав оттуда череп, положил его на столике подле окна. Затем он выдвинул из угла стул, поставил стул этот перед столиком и молча указал Феликсу на ком глины, лежавший в кадке.

— Что же, мы будем изучать френологию? — спросил Феликс, смеясь, но с некоторым смущением.

— Нет, дорогой мой, мы постараемся, по возможности, верно скопировать эту круглую кость. Если будешь прилежен, то со временем перейдем и к другим костям.

— Неужели придется проштудировать так целый скелет?

— Весь по косточкам, до самых пальцев ног. Мы таким образом соединим курс анатомии с курсом форм. Да, милый, — продолжал он, улыбаясь при виде отчаяния, выразившегося на лице ученика, — если ты воображал, что начнешь учение с аппетитного белого женского тела, то очень ошибся. В этой области ты, впрочем, вероятно, поучался уже предварительно…

Он вдруг остановился. В сенях послышался приятный женский голос, говоривший:

— Здесь мастерская фрейлейн Минны Энгелькен?

— Прошу подняться этажом выше, — отвечал хриплый бас управляющего. — Дверь направо, фамилия написана на дощечке; фрейлейн уже два часа как ждет вас здесь.

— Благодарю.

При первых звуках голоса Янсен бросился к двери; он приотворил ее немного и выглянул. Потом вернулся к Феликсу с легкой краской на лице и молча принялся за работу.

— Что это была за дама? — спросил Феликс без особенного любопытства.

— Вчерашняя незнакомка. Странно, я в первый раз услыхал этот голос, а тем не менее при звуке его сразу представил себе именно ее лицо.

Феликс молча подошел к своему стулу, начал работать над куском глины, имевшим примерно величину черепа, и совершенно углубился в занятие.

Так сидели они с четверть часа оба за работой, как вдруг кто-то тихо постучал в дверь, и в мастерскую вошел Розенбуш, совершенно взволнованный, с веселым и вместе с тем лукавым выражением на лице.

Торопливо поклонившись друзьям, баталист подошел к ним совсем вплотную и с таинственным, многозначительным видом сказал:

— Знаете ли, кто там теперь наверху? Та самая дама, что мы встретили в пинакотеке! Анжелика снимает ее… добилась-таки своего… Поистине баснословно решительная женщина! Притом же скрытна, как дьявол. Представьте себе, сегодня утром я застаю, что она убирает мастерскую, как будто бы какая-нибудь царица прислала предупредить ее о своем посещении. И без того уже в ее мастерской всегда дьявольски мило и нарядно, куда ни ступишь, везде цветы. Настоящая оранжерея, так что даже дурно делается. А сегодня… она все вконец разукрасила! Что это, Анжелика, говорю я, сегодня разве день вашего рождения? Уж не выходите ли вы замуж, или же может быть ждете русскую княгиню?.. Вчерашнюю встречу, разумеется, давно уже забыл. Она же, поворачивая шелковую свою желтую подушку на кресле той стороной, где меньше пятен, едва на меня взглянула и сказала: ступайте к себе работать, господин Розанчик (так называет она меня всегда в минуты немилости): для вас меня сегодня дома нет. Таким образом, без всяких церемоний она морально прогнала меня взашей. Признаюсь, я, впрочем, и не рассердился. Энергия, пылкость, сила убеждений всегда кажутся мне привлекательными даже и в женщине. Все-таки же ухожу. С некоторым удивлением принялся уже было за краски, как вдруг слышу, кто-то идет по лестнице и прямо к Анжелике. Так как отделяющая нас стена не очень толста и они не старались говорить тихо, то я и узнал всю подноготную, а именно: что у Минны сидит теперь вчерашняя наша красавица, что ее зовут Юлией и что с нее будут снимать портрет. Теперь позвольте спросить вас, друзья и товарищи: что мы — мужчины или бабы? Должны ли мы позволить, чтобы у нас из-под носу вырывали такую находку и чтобы под одной с нами крышей скрывалось такое чудо красоты? Или, как мужчинам, нам следует во имя искусства учредить блокаду перед дверью недоброжелательной художницы, и волей или неволей заставить ее впустить нас?

— А я посоветовал бы тебе, Розенбуш, отправиться спокойно наверх да охладить воинственные страсти на твоей «Битве при Люцене», — отвечал Янсен совершенно спокойным тоном. — Если же волнение будет тебе мешать работать, то вырази через стену восторг, в который привела тебя эта дама, хоть серенадой на флейте. Может быть, тебя пригласят тогда войти и продекламировать кое-что из твоих стихотворений.

— Ах ты, насмешник! — вскричал баталист. — Я думал оказать вам услугу этой вестью, но вы прилепились к земле и не можете сочувствовать высшим стремлениям. Бог с вами: вижу, что здесь я не понят!

Он выбежал в дверь, и вскоре в верхнем этаже действительно стали раздаваться звуки флейты. Розанчик играл самые нежные свои мотивы.

По-видимому, впрочем, ему суждено было оставаться непонятым. Дверь Анжелики по-прежнему была заперта крепко-накрепко, и когда наконец, по прошествии нескольких часов, она отворилась, то слышно было, как кто-то спустился легкими шагами вниз по лестнице, из чего можно было заключить, что сеанс кончен.

Между тем наступило обеденное время; ученики в соседней мастерской прибрали работу и ушли по домам. Янсен, обыкновенно никогда не уходивший раньше двух часов, на этот раз решился последовать общему примеру.

— Кончай работу, — сказал он. — Тебе надо еще теперь сделать визиты соседям.

Они поднялись по лестнице и сначала зашли к Розенбушу. Баталист, увидав, что на флейту его никто не обращает внимания, снова сел за мольберт и принялся за работу со рвением отчаяния. Комната его представляла необыкновенно странный вид и напоминала собой до некоторой степени оружейную палату: по стенам висело древнее оружие, алебарды, мушкеты и мечи, а между ними красовались громадные сапоги со шпорами, рейтузы, седла и стремена самой удивительной формы. Перед дырявым креслом стоял на сломанной подставке колоссальный барабан, который служил в то же время и столом для склада всякой мелочи. Окно украшалось каким-то удивительным кактусом, стоявшим как раз в цвету; там же, в хорошенькой клеточке, бегали взад и вперед две белые мышки, пища и боязливо поглядывая красными своими глазками на новые лица.

На мольберте стояла «Битва при Люцене», в полном ее разгаре; это была отличная картина, и Феликс мог похвалить ее со спокойной совестью. В особенности живо и хорошо написаны были лошади, и молодой барон не хотел верить, когда художник признавался, что сам никогда в жизни не сиживал на коне. Поговорив сперва кое о чем, Розенбуш ухватился за романтизм, произнес в защиту его речь, достойную более многочисленных слушателей, потом снял свой испачканный шведский кафтан, в который, собираясь рисовать, он всегда облачался, для того чтобы на него могло легче снизойти истинное историческое вдохновение, и, несмотря на жару, надел на себя лиловый бархатный сюртук. Это значило, что он вместе с друзьями хотел навестить соседку.

Они постучались в дверь Анжелики и услышали в ответ ласковое: «Войдите!» Розенбуш нисколько не преувеличил: мастерская художницы действительно походила на празднично убранную оранжерею, украшенную картинами, этюдами головок и неоконченными рисунками цветов. Анжелика нарочно решилась прорубить окно в стене с восточной стороны для того, чтобы доставить солнечный свет своим цветам, за которыми она ухаживала очень заботливо и с большим знанием дела. Цветы выражали ей свою благодарность тем, что росли превосходно; пальмы и фикусы чуть не касались потолка.

Анжелика стояла перед мольбертом, с пылающими щеками, в старой надетой набок соломенной шляпе, в ветхой испачканной красками кофте, и с таким жаром занималась отделкой заднего фона, что при входе гостей, не переставая работать, только кивнула им головой.

— Она ушла! — воскликнула хозяйка. — Иначе, при всем своем желании, я не могла бы вас впустить. Ах, деточки, вы представить себе не можете, что это за очаровательная красавица! Будь я мужчина, я бы непременно или женилась на ней, или же пустила бы себе пулю в лоб!

— Вы опять впадаете в крайности, — заметил Розенбуш, приподнимаясь на цыпочки и поглаживая свою густую бороду. — Во всяком случае, позвольте взглянуть, действительно ли так велика опасность.

Анжелика отошла от мольберта.

— Господа! — сказала она, — я надеюсь, что вы меня похвалите. Или я в живописи понимаю ровно столько же, сколько свинья в апельсинах, или это будет мое лучшее и самое художественное произведение. Взгляните только на эти изящные формы — все так величественно, просто, благородно. Под нашим родным небом такой красоты не встретишь. Я хотела сначала срисовать с нее портрет в один присест, но потом одумалась. Вовремя еще мне пришло в голову, что это будет очень глупо. Ведь я буду тем счастливее, чем дольше буду иметь возможность штудировать это небесное лицо. Посмотрите только на этот стан, Янсен. Часто ли вам попадалось на глаза что-нибудь подобное?

— В этой женщине действительно есть стиль, — заметил Розенбуш, стараясь казаться вполне хладнокровным. — Но она, по-видимому, уже не первой молодости, если только ваше рисованье не придало ей лишний десяток лет.

— Какой вы странный смертный, господин Розанчик! — осердясь, возразила художница. — В живописи вы бредите только старой кожей, а в жизни подавай вам одни лишь бутончики. Правда, что моя красавица сама мне сказала, что ей уже… но я не буду настолько глупа, чтобы выдавать тайны девушки таким мужчинам, как вы. Довольно вам знать, что она еще в двадцатых годах и что, когда более моложавые теперь куколки отцветут и завянут, она будет еще так хороша, что на улицах народ будет останавливаться поглядеть на нее.

— А можно спросить, откуда она родом? — сказал Феликс.

— Отчего же нет? Она вовсе не скрывает того, что она из Саксонии… хотя по выговору этого совершенно не слышно; зовут ее Юлией С.; год тому назад она лишилась матери, и теперь у нее не осталось никаких близких родных. Вообще же мы почти не касались семейных дел, а вели самый серьезный разговор об искусстве. Могу сказать вам, что у нее понимания гораздо больше, чем у многих из нашего брата. А теперь извините меня, господа, что я вас не занимаю: я хочу сегодня же покончить задний фон, пока еще не высохли краски.

Янсен не говорил еще ни слова. Прощаясь с Анжеликой, он протянул ей руку и с серьезным видом сказал:

— Если вы, милый друг, не испортите как-нибудь портрета, то он сделает вам честь.

При этих словах скульптор поспешно вышел из мастерской.

ГЛАВА IX

Когда друзья догнали его на улице, он был по-прежнему серьезен и молчалив, в то время как Розенбуш в самых пламенных выражениях восхвалял красоту дамы, начатый портрет которой они только что видели.

— Не будь мое сердце в таких крепких руках, — вздыхая, говорил он, — бог знает, что бы могло случиться! Но ведь верность не пустая мечта. Кроме того, Анжелика выцарапала бы глаза всякому, кто вздумал бы разыгрывать с этой Юлией роль Ромео. Но куда же ты тащишь нас, Янсен?

— Мы идем к толстяку.

— В таком случае лучше уж прямо идти в трактир и ждать тебя там. Я поклялся перед обедом не ходить к этому безбожному сибариту. У него так чертовски пахнет амброю, трюфельными паштетами и индейскими птичьими гнездами, что потом в потертом своем одеянии кажешься себе каким-то нищим. Черт побери этого ленивого тунеядца! Да здравствует труд и кислая капуста!

После этой свирепой речи он кивнул дружески двум товарищам, надвинул на левое ухо свою шляпу с широкими полями и, посвистывая, повернул в боковую улицу.

— Кто этот толстяк, против которого наш Розанчик так выпускает свои шипы? — спросил Феликс.

— Он вовсе не думает о нем того, что сейчас сказал. Оба они хорошие товарищи и в случае нужды пошли бы один за другого в огонь и воду. Этот так называемый толстяк некто Эдуард Россель, человек чрезвычайно богатый. Писать картины для публики ему нет надобности, но, к сожалению, он закапывает свой великий талант в землю. Лень и виртуозное наслаждение искусством Россель привел в систему. Из-за этого Розенбуш постоянно с ним сцепляется, хотя, впрочем, сам, при всем своем «труде» и усидчивости, не может добиться ни до чего путного. Вот мы и пришли.

Через хорошенький палисадник, перед которым они останавливались вчера по пути в пинакотеку, друзья дошли до дверей небольшой виллы и поднялись по лестнице, покрытой мягким ковром. Лестница была убрана мрамором и бронзовыми канделябрами, а дорогие растения в фарфоровых горшках распространяли вокруг ароматный запах.

В верхнем этаже была высокая комната, служившая хозяину мастерской. Она, впрочем, скорее походила на музей самых отборных произведений искусства, чем на обыкновенную мастерскую художника. При входе гостей с низенького дивана, покрытого леопардовой шкурой, поднялась странная фигура. На толстом неуклюжем туловище сидела красивая голова с живыми, блестящими глазами. Лицо и изящные руки были необыкновенной белизны. Черты лица, коротко остриженные волосы и густая черная борода напоминали характерный восточный тип. Это впечатление еще более усиливалось костюмом хозяина, состоявшим из маленькой красной фески, сдвинутой на затылок, пестрого персидского халата и пестрых же туфлей, одетых на босу ногу. Халат, кажется, прикрывал собою абсолютную наготу.

Медленно, но с искренним радушием, встретил художник Янсена и его друга, пожал им руки и сказал:

— Я уже вчера издали познакомился с вами, господин барон, сквозь щелочки в ставнях, когда упрямец Розанчик хотел выманить меня своей флейтой на жару. Но это против моих принципов. Есть хлеб в поте лица — это еще туда-сюда, но наслаждаться искусством в поте лица — ни за что! Извините за наряд, в котором меня находите. Я только что с четверть часа тому назад принял душ, потом отдыхал. Через пять минут я выйду к вам в более приличном виде.

Он ушел в соседнюю комнату, отделенную от мастерской только занавесом из великолепного гобеленового ковра, и, одеваясь, продолжал разговор:

— Посмотри-ка на Беклина, что я купил третьего дня, — он там подле окна на маленьком мольберте, — я вполне счастлив этой покупкой. Ну что скажешь, Янсен? Не правда ли, ввиду повсеместной бедности в области искусств, этим еще можно на некоторое время утешиться?

Маленький пейзаж, о котором шла речь, стоял у окна в самом выгодном освещении. Он изображал лес, густо заросший дубами и лавровыми кустами, где в одном лишь только уголке открывался вид на далекий горизонт; наверху картины виднелся краешек голубого неба. У подножия толстых древних стволов, между густой травой, струился источник, подле которого лежала спящая стройная Фавна. К груди ее припал курносенький сосущий младенец. Посреди картины изображен был, прислонившись в цветущему дереву, молодой отец, статный, красивый Фавн, казалось, с удовольствием поглядывавший на свою семью; в руках у него была флейта, звуками которой он только что усыпил жену.

Феликс и Янсен еще рассматривали прелестную картину, когда Россель уже вышел к ним.

— Не правда ли, что картина производит отрадное впечатление! — сказал он. — Значит, есть еще люди, с истинно художественным воображением, отважно решающиеся передавать на полотно чудные свои грезы, несмотря на то, что трезвое и неспящее человечество, сбросившее теперь детские башмаки и надевшее широкие сапоги реализма, покачивает головою и говорит о невозможности подобных сцен в природе. Этот художник один из немногих, которые меня еще интересуют. Вы, вероятно, видели его прелестные произведения в галерее Шакка. Нет! Ну, так как вы здесь только еще два дня, то вам можно простить эту небрежность. Я сведу вас туда и доставлю себе удовольствие приобрести своим богам нового поклонника.

— Но прежде всего, вы доставили бы мне большое удовольствие, показав мне Эдуарда Росселя, знакомство с которым меня очень интересует.

— То есть мои собственные бессмертные произведения! — вскричал художник, грозя Янсену пальцем. — Вижу, на что тут метят. Я знаю коварные интриги уважаемых моих друзей, пользующихся каждым случаем, чтобы упрекнуть меня в непроизводительности. Но все это разбивается о панцирь моего самосознания. Не отрицаю, что во мне есть задатки хорошего художника, понимание, смысл и до некоторой степени чутье истинных целей искусства. Недостает только безделицы — желания действительно воспроизвести что-нибудь. Я был бы очень рад родиться на свет Рафаэлем без рук и очень спокойно переносил бы свою участь. Не хотите ли закурить сигару, или предпочитаете трубку? Во всяком случае, в этот тропический жар не мешало бы что-нибудь выпить…

Не дожидаясь ответа, он позвонил в изящный серебряный колокольчик. В комнату вошла молодая девушка, чрезвычайно стройная и красивая; художник шепнул ей что-то на ухо, после чего через пять минут она явилась с серебряным подносом, на котором стояла обернутая соломой бутылка и стаканы.

— Это вино я сам привез из Самоса, — сказал Россель, — попробуйте его и чокнитесь со мной в знак дружбы.

— Позвольте мне прежде всего, во имя новой дружбы, предложить вам несколько нескромных вопросов; как можно, например, зарывать талант, в существовании которого вы сами сознаетесь?

— Почтеннейший, — ответил Феликсу художник, — дело гораздо проще, чем вы думаете. Как и все, что бы они там ни говорили о долге, добродетели или самопожертвовании, я стремлюсь быть по возможности счастливым. Но счастье, как мне кажется, заключается главным образом в том, чтобы поставить себя в такое положение, для которого человек в действительности создан, и задавать себе только такие задачи, которые вполне соответствуют имеющимся налицо силам и способностям. Для каждого существует свое собственное счастье; чрезвычайно странно, когда человек не верит в счастье другого или убеждает его променять собственный его способ быть счастливым на другой. Чем кто более чувствует себя человеком, тем он, значит, ближе достигает конечной цели существования, и тем довольнее должен он быть собою и своим положением. Все несчастье происходит оттого, что люди берутся за дело, к которому они неспособны. Если человеку, который рожден был нищим, подарить миллион, вы сделаете его несчастным миллионером. Ему уже нельзя будет применять естественным образом свои способности. Если заставить сибаритничать какого-нибудь странствующего музыканта, отшельника или сестру милосердия, они тотчас же утратят сознание собственного достоинства, а вместе с тем и счастье. Неоспоримо существуют люди, которые чувствуют только тогда, когда страдают в грубой или более тонкой форме. Для таких людей состояние покоя немыслимо, и к этому-то разряду принадлежат действительно плодовитые художники. Работать, вообще творить что-нибудь, что бы могло служить отражением мучащей их внутренней силы, кажется им величайшим счастьем, что, впрочем, для них недурно и в других отношениях, так как большинство весьма не щедро одарено материальными средствами для безбедного существования. Ну, теперь будьте так добры и вникните в противоположное состояние духа, когда человек сознает свои силы и способности только при кажущемся полном непроизводительном покое. Когда я лежу на спине и в дыму сигары сочиняю сюжеты картин или смотрю на произведения, которыми дарят нас по временам великие люди, я по-своему оценю зарытое во мне сокровище, в существование которого вы по доброте своей верите, и делаю из человека, обвиняемого друзьями в позорной лени, совершенно счастливое существо. Иногда, правда, меня охватывает общий предрассудок, и я становлюсь вдруг необыкновенно деятелен. Но через какую-нибудь неделю пароксизм у меня проходит, я оказываюсь опять в состоянии взглянуть спокойно на свой безумный порыв и бросаю свою картину в темную комнату к другим зародышам бессмертных творений. Ах, почтеннейший: на свете так много работают, что такой скромный, безвредный художник, как я, может быть терпим, даже хоть в качестве противоядия против этой эпидемии деятельности?

— Оставим на сегодня наше давнишнее яблоко раздора, — улыбаясь, заметил Янсен. — Я не считаю проигранным мое старое пари, что ленивая, пропитанная софизмами, шкура покажется тебе когда-нибудь тяжелою, и ты начнешь тогда заботиться о своем счастье иным образом. Пока не мешало бы хоть зайти ко мне. Желал бы знать, что скажешь ты о моей вакханке, да и, кроме того, у меня есть еще много нового.

— Приду, Ганс; ты знаешь, как я люблю видеть у тебя на фабрике грозный пример прилежания. Да, кроме того… ведь, кажется, в следующее воскресенье у нас соберется «рай»?

— Да: в последний раз перед осенью. Большинство готовится разъехаться на лето, и недели через две нас останется в городе только трое.

Художник проводил приятелей до решетки палисадника и, дружески прощаясь с Феликсом, выразил надежду видеться с ним чаще.

— Что это там у вас за «рай»? — спросил Феликс, когда они остались одни на улице.

— Скоро сам узнаешь. Раз в месяц мы собираемся и стараемся обманывать себя и вообразить, что, несмотря на воцарившийся в этом мире грех, можно воротиться в состояние невинности. Года два это нам до известной степени удавалось. Собирался кружок хороших людей, одинаково глубоко проникнутых сознанием непроизводительности наших общественных учреждений. Но немец — существо не социальное: в нем нет того, что составляет прелесть общества у романских и славянских племен. Он не понимает удовольствия приятного разговора так просто, ради беседы с примесью известной извинительной фикции и вместе с тем в нем не выработана также и действительно гуманная скромность по отношению к ближнему. Между тем все это могло бы развиться и у нас в больших городах. Теперь же в этом отношении дела идут как-то уж очень жалко. Так, например, в нашем художественном городе, в притягательном центре искусств, приходится выбирать из двух зол одно: или обыкновенное образованное общество, где только и думают лишь о еде и питье и где редко можно найти чем удовлетвориться за натянутость благовоспитанной скуки, или же филистерский кружок за стаканом пива. Поэтому-то мы и попробовали устроить собственное свое общество, которое, конечно, может выполнять свое назначение в таком только случае, если все члены его будут связаны одинаковым стремлением к личной свободе и одинаковым уважением к свободе своего ближнего. Кто не будет корчить из себя добродетели, а явится таким, каков он на самом деле, тот будет желанным гостем, разумеется, в таком случае, если действительно неприкрашенная его человеческая природа такова, что на нее можно глядеть без гнева и отвращения.

ГЛАВА Х

В первые дни странствования по мюнхенским улицам Феликс всецело испытывал на себе очарование южногерманской народной жизни, свободной, ненадломленной силы, так и прорывающейся наружу, и вечно праздничного настроения души, принявшей своим девизом краткие: «если позволите» и «как вам будет угодно». С каким-то злорадством наслаждался он тем, что мог делать и делал именно то, что строго запрещалось в резиденции третьеклассного герцогства, из которого он бежал. Он входил в самые отчаянные, полные табачного дыма таверны, в самые скромные харчевенные сады, ел на непокрытых столах, пил из кружек, которые сам выполаскивал у колодца, и, казалось, для полного счастья недоставало ему только одного, чтобы высшее аристократическое общество, с которым он разорвал все сношения, нечаянно прошло бы мимо и с немым ужасом убедилось бы, как счастлив беглец в своем добровольном изгнании.

И все-таки, как все связанное с упрямством оставляет в душе тайное недовольство, так и у него нельзя сказать, чтобы все было совершенно спокойно на сердце. Как ни весело, казалось, ходить без помочей и соглядатаев, но все-таки это было уже не то чувство, которое он испытывал несколько лет тому назад, во время первых своих путешествий. В те минуты, когда он отдавал себе полный отчет в своих ощущениях, когда он не хотел себя ни ослеплять, ни обманывать, ему приходилось с некоторым стыдом сознаваться, что он уже не настолько молод для того, чтобы удовлетвориться вполне жизнью искателя приключений, состоящей лишь в перемене пестрых сцен. Он сознавал, что в зрелые годы как-то обращаешь более внимания на пьесу и роль, которую в ней играешь, чем на кулисы и зрителей, сидящих в партере.

Сначала Феликс серьезно и с жаром принялся за ученье. Но у него была слишком чувствительная совесть для того, чтобы пройти забвением слова, сказанные ему Янсеном относительно художнического его призвания. Если бы друг отнесся радушно к его решению, то, почем знать, может быть, он, несмотря на все недостающее ему для счастья, почувствовал бы себя тем не менее хорошо, насколько вообще это возможно в нашем несовершенном мире. Теперь же гордое сердце Феликса шептало ему, что хорошие, добрые окружающие его люди в душе не считают его правым и смотрят на него, как на странного человека, бросившегося на искусство за отсутствием другой подходящей благородной страсти и, так сказать, из одного каприза.

Впечатление неполноты счастья усиливалось еще тем обстоятельством, что отношения барона к единственному старому его другу, с которым, несмотря на ежедневные свидания, ему так страстно хотелось жить вместе, не могли дойти до прежней короткости.

Когда они познакомились друг с другом несколько лет тому назад в Киле, где Феликс слушал курс юридических наук, они скоро, в полном смысле слова, стали неразлучными. Одинокому художнику необходим был друг, с душой, что называется, нараспашку, для того, чтобы первое время, когда он, несмотря на свой талант, работал еще ощупью, друг этот ободрял его живым участием; Феликс, со своей стороны, очень скоро сознал бесцельность безалаберной жизни своих товарищей и необходимость для себя общества Янсена. Счастливейшим временем юности представлялись ему те часы, когда он, вырвавшись из студенческого кабака, смотрел, как Янсен занимался благородным искусством, или когда по временам и сам он пробовал свои силы, те часы, когда вечерком, в тесной комнатке, за скудной едой и скромной кружкой пива, вел он с приятелем своим задушевную беседу. Уже и тогда Янсен обладал своеобразным, замкнутым, твердым и сильным характером, стремившимся в желаниях своих лишь к тому, что мог он добыть своей собственной силой. Все знали, что он был родом из крестьян и сделался художником по собственному влечению, без постороннего вмешательства учителей и благодетелей, единственно лишь силою железной своей воли. Еще удивительнее было то, что он мог образовать себя и в других отраслях знаний, так что никто не мог подметить в нем недостатка сведений, необходимых для образованного человека. Мало-помалу талант скульптора начал обращать на себя внимание; явились кое-какие заказы, давшие ему средства к существованию. Но так как он не любил являться в общество напоказ, в качестве интересного дикого зверя, отказывался от заигрыванья с дамами и от эстетических вечеров, то первый порыв участия скоро охладел и общество перестало наконец обращать внимание на чудака, так грубо восставшего против новейших стремлений искусства, и предоставило его самому себе, голым богам Греции и нескрываемому презрению к общепринятым обычаям.

Таков был Янсен при первом знакомстве с Феликсом, и теперь, по прошествии нескольких лет, барон не находил в друге своем большой перемены. Скульптор по-прежнему, казалось, избегал всяких отношений с людьми, не имеющими ничего общего с его искусством, и оставался в задушевной своей жизни недоступным даже для своих ближайших приятелей; впрочем, и для него года не прошли совершенно бесследно. Они ослабили в нем связь с единственным человеком, которому он прежде так беззаветно доверялся, и после первого прилива прежней нежности между друзьями наступило чувство ровной, спокойной привязанности, средняя температура которой была разве на один градус повыше температуры дружеской приязни, существовавшей между Янсеном и остальными членами маленького кружка. В продолжение долгих часов, которые ученик проводил со своим учителем за работой, были сотни случаев заговорить о старом. Но скульптор, по-видимому, избегал всяких воспоминаний. В прежние времена они не скрывали друг от друга своих любовных приключений, и теперь тоже Феликс несколько раз заговаривал о своей невесте. Но в таких случаях перед Янсеном точно будто являлось какое-либо привидение. Горькой насмешкой или какой-нибудь шуткой придавал он разговору другой оборот и вскоре после этого впадал в еще более мрачное молчание.

Феликс чувствовал, как эта холодная сдержанность тяжело ложится на его и без того не отрадное состояние души. Потерпев крушение в любви, он надеялся вернуться к дружбе, и увы! — взамен прежнего зеленеющего острова своей юности он встретил и тут голый и неприютный берег, на котором вместо прежней мягкой почвы торчали повсюду твердые утесы.

Раз вечером, когда он шел один, в не очень веселом расположении духа, вдоль Бирненштрассе, встретил он прелестную незнакомку, теперь ежедневно приходившую в Анжелике, но ревностно укрываемую ею от всех посторонних взоров. Она, казалось, возвращалась с прогулки, так как в нескольких шагах от нее шел старый слуга, несший ее плащ. Феликс поклонился и на поклон ему ответили с некоторым смущением; очевидно, дама его не узнала. Он видел, как дама эта вошла в дом, где она жила, и как вскоре потом угловая комната нижнего этажа осветилась зажженною лампой. Было бы нетрудно посмотреть в низенькое окно на «прелестную незнакомку». Но он не чувствовал к этому ни малейшего стремления, хотя и восхищался ее красотой. Встреча с хорошенькой женщиной или вообще красивые лица наводили на него тоску, напоминая неудачную его любовь.

То же было и теперь. И вдруг ему показалось так бессмысленно и глупо, что он живет тут так одиноко, в чужом ему городе, между людьми, которым дела нет ни до него самого, ни до того, что ему дороже всего на свете; он громко захохотал, а потом, конечно, еще грустнее вздохнул.

Феликс чувствовал, что в таком состоянии души ему невозможно показаться друзьям, ожидавшим его в летнем погребке. Янсен, вероятно, был тоже там. Но даже если бы все между ними оставалось по-старому, сегодня барон не хотел бы встретиться со своим приятелем.

В такие минуты, когда он не мог выносить людей, для Феликса было всего приятнее проехаться верхом.

Неподалеку можно было нанять верховую лошадь, барон и отправился туда, и вскоре ехал уже на красивом коне по площади Обелисков. Он проехал к пропилеям, а оттуда в тенистую аллею, ведущую в замок Нимфенбург, и пустил лошадь в карьер. Но даже и там, за городом, была такая жара, что лошадь вскоре сама пошла шагом.

На дороге народу попадалось немного. Только кое-где рабочие шли из города домой, да из кабака вышли, обнявшись, два солдата. Солдаты эти стали приставать к девушке, очевидно, торопившейся засветло дойти домой. Она была высокая, стройная, чисто одетая, и распущенные ее волосы падали на плечи, как этого требовала тогдашняя мода. Это, казалось, привлекало молодцев; им, очевидно, хотелось познакомиться с девушкой, ловкие ответы которой, по-видимому, только разжигали их смелость. Один солдат ухватил уже девушку за распущенную ее косу, другой шутя хотел взять ее за руку, и так как на тропинке за деревьями никого не было, то девушка едва ли бы могла дешево отделаться от нахалов, если бы не подъехал в эту минуту Феликс. Громко крикнул он солдатам тотчас же оставить в покое девушку и убираться к черту. Может быть, солдаты приняли его за офицера в штатском платье или были просто смущены его повелительным тоном, только они тотчас же повиновались и пошли напрямик в казармы, белевшиеся в конце темного поля.

Феликс посмотрел теперь поближе на спасенную им девушку. Несомненно, что этот тупой носик, белые губы и рыжие волосы были те самые, которые он раз уже видел в первое утро своего пребывания в Мюнхене, в мастерской Янсена. Он вспомнил даже и само имя.

— Здравствуйте, фрейлейн Ценз! — сказал он. — Зачем это пускаетесь вы в такие уединенные опасные прогулки?

— Опасные? — смеясь, отвечала она, тотчас же узнав также барона. — Чего тут опасного? Они бы меня не съели. Защитить себя я могу сама.

— Но если бы я, к счастью, не подъехал…

— Вы думаете, я не ушла бы от них и без вашей помощи? Я бегаю как ветер. Вы меня и на лошади-то не догоните.

— Ну, это мы увидим, колдунья! Если не хотите добровольно…

Он наклонился к девушке и хотел поймать ее за волосы. Но хитрая плутовка так завертелась, что волосы выскользнули у него из рук; пользуясь этим, Ценз перепрыгнула через канавку, и не успел Феликс опомниться, как девушка понеслась уже как вихрь по полю, где и пропала из виду.

Лошадь, испуганная этой неожиданностью, заставила всадника обратить на себя исключительное внимание. Усмирив ее, барон со смехом пустился за девушкой, но увидел, что ее и след простыл. Он кликнул ее по имени и просил показаться, обещая, что больше трогать не будет. Когда, уже отказавшись от надежды видеть ее снова, барон сердито повернул лошадь свою назад, он услышал смех как раз около себя, за небольшой грудой камней, на которую он сперва не обращал внимания. Из-за этой груды камней поднялась девушка и смело подошла к нему.

— Вот видите, вы ни за что бы меня не поймали, если бы я сама не захотела, — сказала она. — Поезжайте теперь спокойно домой, я уже сама найду дорогу.

— Настоящая ты колдунья! — смеясь, вскричал Феликс. — Я вижу, что тебя не испугаешь: скорее уж ты сама напугаешь всякого. Послушай-ка, Ценз, так как нам пришлось встретиться с тобою, так скажи уж мне: зачем не хочешь ты приходить к господину Янсену?

Вопрос ее, очевидно, смутил. Она повернулась на каблуках и сердито сказала, приглаживая свои растрепавшиеся волосы:

— А вам на что? Что вам до меня за дело? Я могу поступать, как хочу.

— Конечно, Ценз. Но было бы хорошо, если бы ты одумалась и опять стала ходить. Я тоже художник и с удовольствием взял бы тебя моделью. Или если ты не хочешь более приходить в большую мастерскую, то у меня есть отдельная квартира, где ни одна человеческая душа не узнает, если ты ко мне придешь… Ничего дурного, конечно, с тобой не случится, а я подарю тебе что-нибудь хорошее и сделаю для тебя все, что угодно.

Пока он говорил, она все время качала головой. Выражение лица нельзя было видеть, так как она наклонила подбородок к самой груди. Когда Феликс кончил, девушка вдруг взглянула на него и, завязывая узлом свои волосы, с улыбкою сказала:

— Мне хотелось бы сесть на лошадь и шибко-шибко на ней покататься.

— Ну, это еще немного! — со смехом возразил барон. — Садись, поставь ногу тверже в стремя!

Он снова наклонился к Ценз, взял ее за протянутую к нему руку и как перышко поднес девушку в седло, потом посадил ее перед собою и взял поводья. Она крепко охватила его за талию и так сильно прижалась, что на минуту у него захватило дыхание.

— Твердо ли ты сидишь? — спросил Феликс.

Она кивнула ему головой и тихонько захохотала. Тогда он стал ездить по кругу сначала тихо, потом все скорее и скорее, а она не шевелясь сидела перед ним на седле и плотно прижала лицо свое к его груди.

— Весело тебе или хочешь остановиться? — спросил он.

Она ничего не отвечала.

— Ну, что если бы, — сказал он, — я поехал так теперь с тобой в город и остановился бы только у своего дома, тогда ведь волей-неволей тебе пришлось бы сделать все, что мне будет угодно? Теперь ты у меня в руках…

Он на минуту придержал лошадь, как будто хотел дать ей время усесться получше, как вдруг почувствовал, что руки девушки не сжимают более его грудь. Пользуясь остановкой, она соскользнула с седла и, тяжело дыша и поправляя свое платье, стояла уже подле него в поле.

— Очень благодарю вас, — сказала она, — мне было хорошо, но теперь довольно. Все остальное одни лишь глупости, и затем прощайте! Если хотите поймать меня, так ловите!

Она в один миг убежала и исчезла за ближайшими домами. Даже если бы ему серьезно хотелось догонять ее, то между домами и заборами, окружавшими поле, он не мог бы найти ее следа.

Прохожие видели расставание их в аллее. До слуха Феликса долетали разные шуточки, которых он отчасти не понимал. «Слава богу! — думал он в глубине души. — Если бы я сделал нечто подобное в моей дорогой родине, то уже завтра весь город только и говорил бы о моих похождениях, а здесь… здесь я человек, здесь я могу быть человеком. Да здравствует золотая свобода!»

Феликс поехал в город в более веселом расположении духа. Он как будто все еще чувствовал руки девушки, обвитые вокруг себя, и ее горячее дыхание у себя на лице. Кровь в нем разыгралась, и быстрая рысь, какой он ехал домой, не могла привести его в спокойное состояние. Он отдал взмыленную лошадь хозяину и пошел в Бирненштрассе, чтобы посидеть еще в общественном саду, съесть мороженого и помечтать.

Проходя опять мимо дома, в котором жила Юлия, барон внезапно остановился. Он увидел, что там, прислонясь к палисаднику и устремив глаза на освещенное окно нижнего этажа, стоял Янсен.

Феликс далеко обошел кругом и стал по другую сторону улицы, под тенью домов. С полчаса он смотрел на друга, не трогавшегося с места. Потом окно задернулось густой гардиной, вслед за тем наблюдатель оставил свой пост и медленно удалился.

Феликс не пошел за ним. Он не хотел следить за таившимся от него другом. Того, что он случайно узнал, было ему достаточно, хотя он не мог вывести из всего виденного никакого сколько-нибудь разумного заключения.

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА I

В мастерской Анжелики было так тихо, что сквозь тонкую стену, отделявшую ее от соседа, слышен был веселый писк его белых мышей. Это всегда было признаком, что хозяин их очень занят и ревностно работает кистью на поле битвы при Люцене.

Анжелика тоже была очень занята. Обыкновенно художница очень любила болтать, для того чтобы позирующие не засыпали; сегодня же она почти не открывала рта. Это был последний сеанс; последний удар кисти имеет такое же серьезное значение, как и первый: каждый штрих решает быть или не быть тени или оттенку.

Чтобы не просмотреть чего-нибудь, Анжелика надела очки, которые, нельзя сказать чтобы очень ее украшали; кофточка, о левый рукав которой она постоянно обтирала кисть, в пылу работы расстегнулась и, вместе с длинной копьеобразной палкой и палитрой в виде щита, придавала доброму и скромному лицу художницы такой воинственный вид, как будто дело шло об освобождении заколдованной принцессы, сидевшей тоже необыкновенно смирно, напротив ее в кресле. Думала ли Юлия о чем-нибудь особенном или, как все люди, с которых снимают портрет, сидела так просто себе тоскливо, без определенной мысли, угадать было трудно.

На этот раз она была необыкновенно хороша. На ней было черное прозрачное платье, сквозь которое виднелась белая шея. Анжелика сама распорядилась костюмом, чтобы сосредоточить на лице все освещение; прическа, выказывавшая весь контур головы, так как почти все волосы были распущены сзади, и только несколько локонов лежали на плечах, была также изобретена художницей. Теперь же, при ровном правильном освещении, матовая белизна тела и нежные белокурые волосы чудно сливались в одно целое, а глаза горели так ярко и вместе с тем так кротко из-под длинных ресниц, что можно было совершенно понять Анжелику, утверждавшую, что с такой модели, собственно говоря, нельзя было рисовать, так как состязаться с такими красками могли только разве золото, жемчуг и сапфир.

Тем не менее первый цвет молодости уже прошел. Вглядевшись хорошенько, можно было заметить там и сям морщинку, резкую черту; спокойные движения благородной фигуры не оставляли также ни малейшего сомнения в том, что улетели уже те года, когда девушка, как птичка, порхая взад и вперед и постоянно щебеча, стремится вдаль, озираясь с любопытством, нет ли где поблизости охотника или птицелова. Даже трудно было себе представить, чтобы эта спокойная прелестная девушка могла шалить, будучи подростком. Когда же она начинала говорить и в особенности когда начинала смеяться, выразительное лицо ее вдруг освещалось юношеской радостью, немного близорукие глазки слегка суживались и принимали шаловливое выражение; один только правильный ротик неизменно сохранял выражение сознательной твердости. «Лицо ваше дано вам Богом, — сказала при первом же сеансе Анжелика, — только один рот создан вами самими».

Ей хотелось начать с незнакомкой разговор о прежней ее судьбе и жизни; но, вместо всякого ответа, этот самый ротик улыбнулся только самым многозначительным и таинственным образом.

Анжелика была девушка с тонким чутьем. Она, конечно, жаждала узнать что-нибудь о прошедшем своей очаровательной находки, но, после первой своей неудачной попытки, была слишком горда для того, чтобы напрашиваться на доверие, в котором ей отказывали.

Она, впрочем, сегодня была вполне награждена за свою скромность, потому что Юлия неожиданно открыла ротик и сказала со вздохом:

— Вы, Анжелика, одна из счастливейших женщин, каких я когда-либо знала.

— Гм! — процедила сквозь зубы художница. — Отчего это вам так кажется?

— Потому, что вы не только свободны, но умеете еще, кроме того, и пользоваться своей свободой.

— Ах, если бы вашими устами да мед пить. Неужели, милая Юлия, вы серьезно думаете, что рисованье цветов, плодов и попытки еще произвести на полотне подобие Божье могут принести мне сознание, что я действительно недаром живу на свете? Дорогой друг, то, что вы называете моим счастьем, в сущности, только так называемое немецкое счастье, счастье, заключающееся в отсутствии большего несчастия, так сказать, нечто вроде суррогата настоящего истинного счастья: у меня его, правда, хватит для того, чтобы не умереть с голоду, но все же далеко не достаточно, чтобы быть сытой. Прошу, подвиньтесь крошечку вправо: хочу попробовать, не удастся ли сделать на висках волосы.

Не окончив фразы, она с жаром принялась за рисованье.

— Я понимаю, — продолжала Юлия, — что, в сущности, не бывает минуты, когда человек был бы совершенно доволен, когда бы он, придя на вершину горы и оглянувшись кругом, сказал: выше идти нельзя, разве только на облака. Но ведь вы любите ваше искусство и можете целый день, даже всю вашу жизнь, заниматься тем, что любите.

— Да, если бы я знала, что искусство также любит меня! Видите ли, тут и сидит крючок, дьявольский крючок, как сказал бы господин Розанчик. Неужели вы думаете, что человек действительно чувствует призвание к искусству, — я говорю о божественном искусстве, — если не раз у него висело на волоске решение никогда более не браться за кисть?

— Вы хотели навсегда отказаться от живописи?

— Да, не раз приходило мне в голову вместо кисти взяться за обыкновенную кухонную ложку или что-либо подобное из обыденных хозяйственных принадлежностей! Что вы так недоверчиво смотрите на меня? Неужели вы думаете, что я всю жизнь была некрасивой старой девушкой? И мне было тоже семнадцать лет, и я тоже была недурна, хотя, конечно, далеко не так хороша собой, как та особа, что сидит тут передо мною: во всем моем лице не было ни форм, ни стиля, а просто какая-то приятная beauté du diable.[9] Если доверять фактическим доказательствам — целому архиву сонетов, букетов и других разных нежных приношений, которые я теперь, впрочем, сожгла, — то я была миленькая, аппетитная девушка, не хуже многих других. Остроумия у меня было достаточно, в глазах выражалась доброта, и нищей я тоже не была, — а потому женихов было не искать стать. Нет, моя дорогая, мне было из чего выбрать, и если я теперь не понимаю хорошенько, почему предпочла «его» всем другим, то тогда я понимала это отлично. Мне, как сквозь сон, помнится, как я была счастлива, влюблена и весела. Если бы все шло своим чередом, вероятно, я до сих пор так бы и осталась влюбленной и счастливой; как прежде верность, надо заметить, главный мой недостаток, хотя может быть и не такой веселый. Судьба решила иначе. Жених мой, купаясь, простудился: не правда ли, какое глупое несчастье! Я от ужаса и горя заболела горячкой; а встав с постели, уже несколько потеряла свою beaute du diable. Первые годы затем провела я во вдовьих слезах, а когда слезы мало-помалу осушились, я оказалась некрасивой, отцветшей девой; конечно, сердце у меня только лишь собиралось распускаться, но в нем никто из мужчин, по-видимому, не нуждался. В то же время мы потеряли наше небольшое состояние, и мне пришлось взяться за какую-нибудь работу. Конечно, тогда было большим «счастьем», что я еще в школе прилежно сидела за рисованием и красками. Неужели вы думаете, дорогая моя фрейлейн, что дело, за которое взялись по нужде, может сделать человека счастливым?

— Почему же нет, если к этому, как было и с вами, прибавить еще немного счастья? Вы посетили Италию вместе с милой нежной дамой, о которой вы мне говорили так много хорошего, и благодаря средствам, оставленным вам подругой вашей матери, можете теперь заниматься на свободе вашим искусством, здесь, в этом прелестном городе, рядом с друзьями и товарищами, которые вас любят и уважают. Неужто всего этого для вас еще мало?

— Конечно, пожалуй, даже и очень много, но все-таки же я шепну вам на ухо кое-что, что должно будет остаться между нами. Я скорее вырвала бы себе язык и не сказала бы этого никому на свете; от вас же скрывать не хочу, потому что безумно люблю вас, и вы можете потребовать от меня всякую, какую угодно жертву; если бы я была так же знаменита, как моя тезка, или даже если б я была вполне довольна собой как художница, тем не менее все это счастье художницы я с радостью отдала бы за самое повседневное, дюжинное счастье: за хорошего мужа, даже если б он был и не особенно умен, и за парочку детей, хотя бы надоедливых шалунов и сорванцов. Теперь вы знаете все и можете, если хотите, смеяться над тем, что я наивно выдала вам тайну, которую наш брат так тщательно скрывает.

— И вы были бы отличной женой, — сказала задумчиво Юлия. — Вы такая добрая, такая гуманная: вы сделали бы своего мужа счастливым. Я… когда я сравниваю себя с вами… да не лучше ли нам говорить друг другу ты? У меня был тяжелый опыт с разными подругами на ты, вот потому-то я и предложила тебе это так поздно… только все же, оставь меня хоть в живых… не души меня так… Если бы я тебя знала раньше!… Впрочем, еще, может быть, ты, узнав меня покороче…

Художница бросила палитру и палку и порывисто кинулась обнимать свою обожаемую подругу, которая наконец-таки совершенно неожиданно ответила на ее привязанность.

— Если я буду сто лет знать тебя, то буду только в сто раз больше тебя любить! — вскричала она, стоя на коленях перед Юлией, обхватив ее руками и сквозь очки смотря на прелестное лицо, что все, взятое вместе, представляло хотя и трогательную, но довольно смешную картину.

— Нет, — серьезно отвечала ей Юлия, — ты, право, меня еще не знаешь. Представь себе, что я лишилась того счастья, к которому ты до сих пор стремишься, по собственной своей вине, именно потому, что была, как говорили лучшие подруги моей юности, бессердечной девушкой?

— Вздор! — вскричала Анжелика. — Ты бессердечна? В таком случае я уж просто крокодил и питаюсь человеческим мясом!

Юлия улыбнулась.

— Я сама не думаю, чтобы обвинение это было вполне справедливо. Но ты знаешь, как все обыкновенно любят выказывать себя «сердечными», выражать чувства, участие, нежность даже там, где в самом деле остаются совершенно холодными, так что Корделии всегда будут в проигрыше. Очень рано… еще ребенком, при жизни отца, строгого, по наружности сурового и холодного человека, старого солдата, не любившего говорить о чувствах… мне также не по душе были сладкие речи, лесть и условная любезность, за которыми нередко скрываются зависть и холодный эгоизм. Я никогда не могла примениться к закадычной дружбе на жизнь и на смерть, которую может разорвать навеки соперничество на балу, честное порицание или просто сама по себе одна уж скука. Мой первый опыт в этом отношении был и последним. А сколько потратила я на это ребячество серьезной привязанности и верности, сколько принесла никем не признанных жертв! С тех пор я стала осторожнее. И действительно, мне не составляло большого труда сберечь свое сердце от всяких внешних влияний. Я жила со своими старыми родителями, которые по наружности казались чрезвычайно сухими и педантичными, но умели в тиши домашнего очага создать и себе, и мне богатую, задушевную и прекрасную жизнь, удовлетворявшую и мысль мою, и чувства. Я выросла, видя перед глазами их пример, и говорила их языком. Вероятно, я казалась очень странной, когда, находясь в молодом обществе, относилась к тому, что его занимало, с холодностью, которая, быть может, очень шла к старому генералу, но, во всяком случае, была не к лицу его дочери. При этом я, впрочем, нисколько не притворялась. В тех самых случаях, когда другие совершенно таяли от восторга или сожаления, я не чувствовала ничего, кроме какой-то неловкости. Когда же что-нибудь производило на меня на самом деле впечатление, например какая-нибудь хорошая музыка, поэтическое творение или же какая-либо величественная картина природы, я становилась точно немая и не могла подобно другим шумно выражать свой восторг. Из презрения к фразам я относилась к собственным чувствам холодно и критически и принуждена была выслушивать, что со мною ничего не поделаешь, что для меня, девушки без сердца, таинственное блаженство любви будет навеки закрыто. На это я, конечно, улыбалась, и улыбка моя еще более утверждала мягкосердечных особ в их мнении о моем бессердечии. Так как я случайно не находила ни одной из моих подруг настолько привлекательной, чтобы полюбить, несмотря на дурные ее привычки, то одиночество, собственно говоря, не было мне в тягость.

Таковы были мои отношения в моему собственному прекрасному, но слабому полу; с молодыми людьми они были также не лучше. Скоро я заметила, что у сильных мужчин были также свои слабости и что мужчины, будучи гораздо тщеславнее нас, отдают вообще предпочтение тем, которые поклоняются их мужскому превосходству. То, что обыкновенно называется девическою скромностью, женскою нежностью, сердечностью, в девяносто случаях из ста не что иное, как игра, хитро обдуманная, для того, чтобы вернее одурачить этих гордых владык создания. Им кажется, что вот-вот нашли то самое, чего искали; в податливых, уступчивых, несамостоятельных, слабых существах они видят естественное пополнение своих организмов, рожденных для господства. Они встречают нежную уступчивость верховной своей воле, эхо, отвечающее чистым отголоском на все их хорошие мысли и стремления; а потом, когда цель нежной комедии достигнута, маска тотчас же сбрасывается, и мы, добрые овечки, показываем, что и у нас есть своя воля, свое понимание, что у самих есть желание повелевать, — тогда чудная мечта мужчины разлетается, как прах. Когда я это вполне поняла, я почувствовала глубокое отвращение. Потом мне стало смешно, и я подумала, что эта комедия так же стара, как мир. Если гордые властелины мира до сих пор еще позволяют себя обманывать, то, вероятно, потому, что находят в конце концов это для себя выгодным.

Но я все-таки не могла решиться на такую игру, какую вели все. Цель, оправдывавшая в их глазах все средства, для меня не существовала. Вообще, нравиться мужчинам мне было не особенно трудно, так как я походила на мать, которая слыла красавицей, но для того, чтобы я взяла на себя труд стараться приобрести любовь какого-нибудь мужчины, было надо, чтобы сначала он сам понравился мне и стал бы для меня опасен. Но этого не случалось. Я даже нередко думала: есть ли у меня сердце или уж нет его; отчего я не чувствую ничего такого особенного в обществе великолепных офицеров, студентов и художников, все таких отличных танцоров, с такими победоносными взглядами и безупречными белыми галстуками. Притом же с каким милым сознанием своего превосходства попадаются они в сети, расставленные смущенными, краснеющими прелестными созданиями, которые потихоньку подсмеиваются над своими торжествующими жертвами.

Юлия на минуту замолчала и закрыла глаза.

— Странно, — вздыхая, сказала она, — как это мы вдруг припомнили себе «дела давно минувших дней». Надо тебе сказать, милая, для меня это уже действительно преданья «старины глубокой», может быть, более глубокой, чем ты думаешь. Мне скоро будет тридцать один год. Когда же я впервые сделала эти наблюдения, мне было всего лишь восемнадцать лет. Сосчитай сама. Если бы я тогда вышла замуж, у меня могла бы быть теперь уже двенадцатилетняя дочь. А вместо этого теперь я только хорошо сохранившаяся старая девушка, имеющая единственным поклонником художницу-энтузиастку, влюбившуюся в меня в припадке художественного безумия.

— Нет, — сказала Анжелика, прилежно рисовавшая все это время, — я знала, где раки зимуют. Мужчин я всегда считала глупцами, потому что они позволяют ловить себя таким грубым образом. Но что они не сознали твоей цены, что они из-за тебя не переломали себе шеи, как перед Троей из-за греческой красавицы, — это мне непонятно; впрочем, не все же в одинаковой степени тщеславны и глупы, и, конечно, найдутся такие… я сама даже кое-кого знаю… Потрудись наклонить немного подбородок!..

— Конечно, — продолжала Юлия, — есть такие… я встретила даже одного, из любви к которому, может быть, сама стала бы играть комедию, если б, к сожалению, не была лишена всякой сценической способности. Конечно, тебе все равно, как его зовут и как он познакомился со мной. Теперь он давно уже женился на другой и забыл, вероятно, даже и мое имя. Я же… мы ведь этого никогда не забываем, хотя воспоминание прячется иной раз в самом затаенном уголке нашего сердца. Я тогда совершенно ясно сознала, что у меня такое же сердце, как и у других. Я очень ему нравилась, и при каждом удобном случае он выказывал мне это. И действительно, он был лучше других; в нем было менее тщеславия и эгоизма, и его, казалось, даже привлекала моя безыскусственность, вследствие которой я выказывала себя такой, какова была на самом деле, без всякого кокетства. Сам он был богат; у моих родителей было также хорошее состояние, а потому с этой стороны препятствий не было. Таким образом, хотя мы не давали друг другу слова, но на нас смотрели в обществе, как на будущую чету. Мужчины чистосердечнее радовались тому, что я приобрету такого мужа, чем мои «подруги». Сама я по наружности была холоднее и сдержаннее, чем в душе. Я искренно привязалась к своему избраннику; но к чувству привязанности постоянно примешивался тайный страх, может быть, сердечное предчувствие, предостерегавшее меня не предаваться вполне этой любви.

Раз, когда шел разговор о каком-то несчастном случае в бразильских рудниках, где внезапно раздавлено было обвалом пятьдесят человек, — на меня вчуже обрушилась также беда. Об этом происшествии, по обыкновению, сильно соболезновали. Я молчала, и когда возлюбленный мой спросил: неужели известие об ужасном несчастии превратило меня окончательно в камень, я отвечала, что не чувствую при рассказах об этом несчастии более того, что чувствовала бы, читая в истории, что тысячу лет тому назад при какой-нибудь битве погибло десять тысяч человек. Ежедневно и ежеминутно совершается так много бедствий и вблизи, и вдали от нас, и в большинстве случаев мы так равнодушно к ним относимся, что я не вижу причины, почему мне ни с того ни с сего особенно сочувствовать несчастию, которое обратило на себя внимание только потому, что о нем написано в газетах, но в сущности не представляло ничего необычайного и не сопровождалось даже никакими особенно ужасными обстоятельствами.

Не успела я высказать это, как на меня накинулось все общество; сначала нападки эти имели форму шуток, причем мне бросили опять в лицо старое мое прозвище: Девушка без сердца. Так как я оставалась покойной и довольно удачно отражала нападки людей с сердцем, то они горячились все более и более, и мне пришлось выслушать самые пылкие проповеди о человеколюбии от таких именно лиц, которые не ударили бы палец о палец для того, чтобы напоить больную собаку, не говоря уж о том, чтобы помочь бедному человеку.

Друг моего сердца под конец тоже замолчал, хотя вначале старался держать мою сторону. Как истый мужчина, он не мог перенести раскрывавшейся перед ним горькой истины, что я не особенно мягкосердечна и вообще чувствую недостаточно по-женски. Ум мой, находившийся во всегдашней готовности к обороне вообще, и прежде заставлял его относиться ко мне с некоторым недоверием. Я могла бы, если б хотела, притвориться такой, какой он желал меня видеть, но моя гордость возмущалась против подобного притворства. Несмотря на то, что я готова была заплакать, я оставалась по наружности твердою и продолжала отстаивать свои убеждения до тех пор, пока победа осталась за мной, по крайней мере, по-видимому. Впрочем, она была дорого куплена! С этого самого вечера возлюбленный мой стал от меня более и более отстраняться. Моя «лучшая подруга» не преминула описать ему мой бессердечный характер во всей подробности, и так как сама она с избытком обладала именно теми качествами, которых недоставало во мне и которые, как говорилось, одни лишь могут обеспечить супружеское счастье, то не прошло и каких-нибудь трех недель, как он сделался уже счастливым женихом этой чувствительной девушки, а теперь… вот уже тринадцать лет…

Впрочем, лучше не стану дурно говорить о ней. Она оказала, конечно, и мне услугу, потому что, может быть, и я не сделала бы человека этого счастливее. Если так, то она спасла меня от тяжкого внутреннего разлада. Будь я уже с ним обручена, мне было бы гораздо тяжелее выполнить долг относительно бедной моей матери.

Отец мой внезапно умер, и тогда оказалось, что мать бессердечной девушки, которая и сама слыла такой холодной женщиной, любила своего мужа гораздо более страстно, чем любят обыкновенно жены мужей ко времени серебряной свадьбы. Смерть отца подействовала так на мою мать, что она сначала сильно заболела, а потом впала в состояние помешательства, в котором, на свою, а также и на мою беду, прозябала много-много лет.

Она замолчала, потом вдруг встала и подошла к художнице, все еще работавшей за мольбертом.

— Прости меня, милая, — сказала она, — но мне, кажется, тебе пора кончить; с каждым ударом кисти, который сглаживает и прихорашивает мой портрет, он становится все менее и менее схожим. Вглядись же в меня хорошенько. Я вовсе не такая цветущая девушка, как та, которая изображена у тебя на полотне: разве двенадцать долгих лет полного отречения от жизни могли пройти, не оставив на моем лице никаких следов. Я, может быть, и была бы теперь такая, если бы меня хоть немного побаловали счастьем. Ведь говорят, что от счастья молодеют. Я же… я страшно стара… а между тем, собственно говоря, еще и не начинала жить.

Она быстро отвернулась и стала к окну.

Анжелика положила палитру и обняла страшно взволнованную девушку.

— Юлия, — сказала она, — если так говоришь ты, которая может по произволу одной улыбкой укрощать диких зверей и сводить с ума самых холодных мужчин…

Юлия обернулась к Анжелике со слезами на глазах.

— Ах, милая, ты все говоришь глупости! Как часто завидовала я какой-нибудь молодой крестьянке, с самой противной, бессмысленной физиономией, приносившей нам молоко и яйца; завидовала потому уже, что крестьянка эта жила между живыми людьми. Она могла приходить и уходить, когда ей было угодно! Я же… вообрази себе мое положение, я была вынуждена иметь постоянно перед глазами того самого человека, которого я прежде так любила; голос, прежде ласкавший меня, произносил теперь одни лишь бессмысленные слова; глаза, которые смотрели так нежно, теперь совершенно потускнели… Это были глаза и голос моей родной матери. Болезнь матери длилась целые годы… и душа ее со страхом пробуждалась наполовину от глубокого сна лишь тогда, когда я делала попытку уйти. Провозившись с нею год, я думала, что не в состоянии буду выносить более таких пыток, и чувствовала, что вся жизнь моя так и пропадет задаром. Но мне нельзя было отлучаться из дому долее чем на два часа, без того чтобы она пришла в страшное беспокойство, которое прекращалось только с моим возвращением. Я убедилась, что безусловно необходима для жизни своей матери, жизни, которую я не могла ничем прикрасить, улучшить или облегчить. Пока я оставалась при матери, она едва замечала меня и точно будто даже не узнавала. Между тем она не могла обойтись без меня, и когда раз ее попробовали поместить в лечебницу для душевнобольных, она пришла там в такое жалкое состояние, которое растрогало даже и меня, бессердечную девушку.

— Ужасно! И таким образом ты прожила с нею целых двенадцать лет?

— Да, целых двенадцать лет! Неужели тебе и теперь еще кажется непонятным, даже «глупым», со стороны мужчин, что они не ухаживали за девушкою, которая была хотя не без состояния и собой недурна, но принесла бы мужу в дом такую обузу? Нет, милая, мужчины далеко не так глупы, как ты об них думаешь. Даже, если бы я была обручена и от души любила своего жениха… я сама не позволила бы, чтобы он связал свою участь с женщиной, обреченной на такую страшную долю!

— Ну, а теперь… с тех пор как ты стала свободной…

— Свободной? Славная свобода иметь право танцевать, когда бал уже кончился, и утешать себя искусственными цветами за пропущенную весну! Я раз читала где-то, что счастье все равно как вино: если его не выпить сразу из бочки, а разлить по бутылкам, то оно может еще пригодиться и потом, говорят, даже будто от времени оно становится лучше, если только вообще было доброкачественное и неподдельное. Может быть, в этом есть доля правды, но все-таки в устаревшем вине нет уже того букета; так же точно и у счастья, которого не отведали в молодости, неприятный вкус. Да и почем знать, придется ли мне когда его и отведать? Сколько тысяч людей живут и умирают, не прикоснувшись губами до стакана. Почему же мне быть счастливой? Разве потому, что я красивее многих? Но разве это может служить достаточной причиной? Судьба вовсе не так любезна к хорошеньким и в решениях своих вообще нелицеприятна. Чтобы утешиться своими beaux restes,[10] я должна была бы быть не так требовательна. Теперь, подходя к зеркалу, я вполне сознаю, что пора молодости уже прошла. Я кажусь себе шелковым платьем, в течение двенадцати лет висевшим в шкафу. Когда его вытащили, наконец, на свет божий, материя как будто осталась та же, но цвет слинял, да, кроме того, в складках оно рвется, а если встряхнуть хорошенько, то окажется, что местами проела его моль. На сегодня, впрочем, болтать довольно; притом, припоминая старое, ничего умного не скажешь. Кончай поскорей твое рисованье да поедем прокатиться. Надо же пользоваться свободой.

ГЛАВА II

И в мастерской Янсена в это время больше болтали, чем работали.

Эдуард Россель наконец решился, несмотря на жару, пройти от своего дома к Янсену. Голову его защищала громадная панамская шляпа, над которой он, кроме того, держал колоссальных размеров зонтик; сам он был в легком платье из белого как снег пике и в желтых кожаных башмаках.

Россель был в очень веселом расположении духа, хвалил Феликса за мужество, оказанное при изучении скелета, и подошел потом к вакханке, которую Янсен уже оканчивал.

Долго стоял он перед ней молча, потом пододвинул себе стул и попросил Янсена повернуть статую, чтобы можно было осмотреть ее со всех сторон.

Друзья Росселя уверяли, что приятно было глядеть, как он рассматривал какое-нибудь художественное произведение. Взоры его как бы приковывались к формам, лицо оживлялось, и обычная его несколько вялая улыбка становилась живее и осмысленнее.

— Ну? — спросил наконец Янсен, — как ты находишь вакханку? Ты знаешь, мне можно высказать всю правду.

— Что тебе о ней сказать? Как бывает в этих случаях обыкновенно, она стала в некоторых отношениях лучше, а в других хуже. Невинная смелость, восхищавшая меня в рисунке, сильно пострадала в обработке. Не мешало бы тебе быть немного вольнее и не так близко придерживаться природы. Впрочем, перед такой природой преклоняться еще простительно. Кто у тебя был натурщицей? Впрочем, может быть, ты сильнее приукрасил?

— Нисколько. Это настоящий факсимиль.

— Неужто? Эта шея, плечи, руки, грудь…

— Простая лишь копия, без всякой прикрасы. Толстяк встал.

— Чтобы этому поверить, мне надо видеть самому, — сказал он. — Послушай, ведь сравнительно с этим волосатые статуи Кановы настоящие пряничные куклы. И я хотел еще вот что сказать: все античное, бывшее в твоем эскизе, пропало, но зато в формах явились грация, изящество и что-то такое вполне самобытное… Как вы находите, любезный барон?.. Ты счастливец, Ганс, что забрал себе в руки такую натурщицу. В каком же из здешних огородов выросло такое редкое растение?

Янсен молча пожал плечами.

— Экий же ты завистливый! Прошу тебя уступить ее мне хоть ненадолго, всего лишь на одно утро. У меня копошится в голове сюжет, для которого бы эта девочка…

— Побегай-ка и похлопочи прежде о таком счастье, да и то, пожалуй, еще останешься в дураках, что, впрочем, тебе и будет поделом за твою лень, — спокойно возразил скульптор. — Я сам не без труда изловил ее за косу, хотя коса эта очень толста и чуть ли не светит в темноте чудным своим огненным отливом.

— Рыжие волосы? В таком случае, Янсен, пожалуйста, без уверток, ты должен мне ее уступить непременно. У меня уже несколько недель что-то такое бродит в голове, так, вроде русалок, нимф и т. п.

— С чего ты взял, что я могу тебе ее уступить? Я не имею над ней никакой власти. Феликс нечаянно зашел в мастерскую, когда натурщица была у меня во второй еще только раз. Это ей так не понравилось, что она потом пропала без вести.

— Неужели же в этой прекрасной оболочке обитает добродетель? Впрочем, тем лучше: формы долее сохранят естественную свою прелесть и добродетель пригодится, таким образом, искусству. Дайте мне только ее адрес, остальное уж будет мое дело.

Янсен указал ему адрес, который написан был углем на стене около окна, и затем Россель подошел к большой закрытой группе, стоявшей посреди комнаты.

— Ну, что поделывает твоя Ева?

— К сожалению, сегодня я не могу тебе показать ее, — живо отвечал Янсен, — она теперь еще…

— Черт возьми, — вскричал толстяк, — это становится интересным! С каких это пор ты так ее прикрываешь?

Стук в дверь избавил очевидно смущенного Янсена от необходимости отвечать. Дверь отворилась, и на пороге появилась Анжелика, в грязной кофте, с кистью за ухом, в том самом виде, в каком она обыкновенно работала за мольбертом.

— Здравствуйте, господин Янсен, — сказала она. — Я вам, кажется, помешала! У вас гости. Ну, так я приду потом. У меня есть к вам просьба.

— И вы боитесь высказать эту просьбу перед товарищем и старым вашим обожателем? — вскричал Россель, подходя к художнице и любезно целуя ей руку. — Если бы вы знали, фрейлейн Анжелика, как больно это незаслуженное оскорбление задевает чувствительное мое сердце!

— Господин Россель, — возразила художница, — вы насмешник, и в наказание за то, что шутите, рассказывая о чувствительном сердце, которого у вас нет, вам не покажут кое-что очень хорошенькое. Я, собственно говоря, пришла попросить вашего хозяина посмотреть на известный ему портрет. Сегодня последний сеанс. Подруга моя, зная, как для меня важно мнение господина Янсена, позволила мне пригласить его.

— Но разве нельзя будет прийти также и мне, если я дам вам слово быть умником и не разевать рта?..

— У вас такая страшная манера сжимать губы.

— Я буду прикрывать лицо шляпой так, что будут видны одни глаза…

— Ну, уж бог с вами! Я, впрочем, не очень-то верю в вашу торжественную клятву, но отдаю себя под покровительство господина Янсена; если господину барону угодно также пожаловать — милости просим.

Янсен не сказал ни слова, но с очевидной поспешностью сменил блузу на жакет и смыл с рук приставшую к ним глину.

Взойдя наверх в мастерскую, они нашли уже там Розенбуша, любовавшегося портретом, причем он, как и подобает галантному кавалеру, восторгался поочередно портретом и оригиналом.

Юлия стояла подле кресла. Увидав, что Анжелика, вместо одного судьи, привела с собой троих, девушка сперва несколько смутилась, но потом любезно раскланялась с представленными ей художниками.

Наступило молчание. Янсен подошел к картине. Скульптор пользовался в своем кружке репутацией такого авторитета, что даже Россель не считал себя вправе объявить ранее его свое мнение. Янсен обыкновенно не тотчас же высказывал свое впечатление. На этот раз он молчал необыкновенно долго.

— Говорите уже прямо, дорогой друг, — обратилась наконец к нему Анжелика, — что и на этот раз я принялась за дело мне не по силам и что художник, написавший этот портрет, достоин быть увенчанным разве только за смелость. Если бы вы знали, как я честила себя во время самой работы! Я себя так бранила, так обзывала, что Гомо, если б слышал, наверное, не взял бы потом от меня куска хлеба. Но, несмотря на мое отчаяние, я находила такое громадное удовольствие в пачкотне, что претерпела до конца и не лишилась мужества. Если бы тут не было моей подруги, я объяснила бы вам, что именно меня поддерживало. Теперь же при всех признаваться ей в любви было бы как-то неловко.

Скульптор помолчал еще несколько времени. Наконец он сухо сказал:

— Можете совершенно успокоиться, Анжелика. Знаете, это не только лучшая ваша картина, но и, вообще говоря, настолько хорошая работа, что теперь не часто удается такую видеть.

Доброе, круглое лицо художницы вспыхнуло от радостного смущения.

— Это действительно ваше мнение? — вскричала она. — О, милый Янсен, если это только не бальзам на рану моей совести, то…

Янсен ничего не отвечал. Он совершенно погрузился в созерцание портрета, изредка только мельком сравнивая его с оригиналом, спокойно стоявшим тут же и, по-видимому, думавшим о чем-то совершенно другом.

Эдуард этим временем как бы задался целью опровергнуть то, что говорила Анжелика о его страсти к сарказму. Он рассматривал работу до тончайших подробностей и очень хвалил как самый рисунок, так и счастливое сочетание красок и теней. Замечания эти выказывали полное знание всех особенностей техники, что придавало похвале еще большую ценность.

— Знаете ли что, — весело сказал он, — вы избрали только одно из средств разрешить задачу, правда, очень ловкое и хорошее, но далеко не единственное. Что можете вы, например, возразить против темнокрасного бархата, тонкой цепочки вокруг шеи, а в волосах гвоздики темного колера — а-ля Борис Борбоне? Или же можно было, пожалуй, одеть в золотое платье… Как то, что неделю тому назад прислали мне из Венеции… или, наконец, совершенно просто: распущенные волосы, темное платье… а на заднем фоне лавровый куст…

— И так in infinitum![11] — смеясь, перебила художница. — Надо тебе сказать, Юлия, что этот господин написал тысячи прелестнейших картин, но, к сожалению, только лишь в своем воображении. Нет, милый Россель, благодарим покорно. Я и так уже не помню себя от радости, что удалось окончить портрет в скромном виде, без затей и заслужить ваше одобрение. Притом же милой моей подруге, хотя она и ангел по кротости, надоело, я думаю, приносить себя в жертву для поощрения искусства.

— Анжелика, — вскричал Россель с комическим пафосом, — какая вы злая; вы не хотите делиться с другими тем счастьем, которое выпало вам на долю. Если бы я мог дождаться такого блага, чтобы произвести что-нибудь бессмертное?

— Вам и дожидаться? А ваша бессмертная лень? — возразила художница.

Они продолжали подобным образом перебраниваться между собою и втянули в разговор также Розенбуша и Феликса. Янсен по-прежнему молчал; Юлия, пользуясь тем, что она еще мало знакома с обществом, не принимала участия в разговоре.

Когда мужчины ушли, подруги некоторое время хранили молчание. Художница снова взялась за палитру, чтобы воспользоваться замечаниями Росселя. Вдруг она сказала:

— Ну, как он тебе понравился?

— Кто?

— Конечно, речь может быть только об одном: о том, кто менее всех старается понравиться кому бы то ни было, даже тебе.

— Ты говоришь о Янсене? Ведь я его совсем не знаю.

— Доживши до наших лет с тобой, узнают таких людей в первые четверть часа. Великих людей и настоящих художников можно сразу отличать от маленьких людей и художников дилетантов: льва видно по когтям. Довольно одного взгляда, для того чтобы ждать от него чего-то невозможного для обыкновенных смертных.

— Кажется, милая, ты в него…

— Влюблена? Нет. Я настолько умна, чтобы не допустить себя до такой бессмыслицы. Но скажи он мне: Анжелика, съешьте за завтраком эту белую краску или попробуйте рисовать ногой — вероятно, я не стала бы размышлять ни минуты; я подумала бы, что у него, верно, есть свои причины желать этого и что я только, может быть, не могу их понять. Я так твердо верю в этого необыкновенного человека, что мне кажется невозможным, чтобы он сделал что-нибудь мелочное, глупое или пошлое. Нечто ужасное, страшное и безумное Янсен, пожалуй, сделать может, и почем знать, может быть, даже и сделал. Его можно, пожалуй, сравнить с Везувием, который иногда совершенно спокоен, а между тем все знают, что внутри его клокочет лава. Друзья говорят, что с Янсеном бывает трудно сладить, когда в нем пробуждается зверь. Я с самого начала инстинктивно чувствовала это и едва смела говорить в его присутствии. Но раз застала я его в саду у фонтана, когда он чесал своего Гомо. При этом он был крайне неловок и показался мне таким беспомощным, что я расхохоталась и предложила свои услуги в качестве горничной его собаки. Он очень обрадовался; это проломило лед между нами, и с тех пор я говорю с ним совершенно свободно, хотя у меня и теперь еще делается биение сердца, когда он спокойно и пристально на меня посмотрит.

Юлия молчала. Через несколько времени она сказала:

— У него такие глаза, каких я еще нигде не встречала. По этим глазам видно, что он не очень счастлив; талант не делает его, значит, вполне счастливым. Не находишь ли ты этого? Странные особенные глаза, точно у человека, который целые годы жил в степи, где одна только земля и небо и ни души человеческой. Знаешь что-нибудь про его жизнь?

— Нет, сам он никогда ничего не рассказывает, и никто не знает, что с ним было до приезда его в Мюнхен. Это случилось пять лет тому назад. Но посиди еще немного… так!., мне надо еще чуть-чуть поправить левый глаз да рот…

ГЛАВА III

На опушке сада в английском вкусе, между другими трактирными садами, находится так называемый райский садик. Красивый барский домик, вовсе не похожий на то, чтобы в нем могло собираться такое разнородное общество, стоит посреди густого сада. В летние дни сидит тут обыкновенно на скамейках вокруг столов веселый, страдающий жаждою люд, а под навесом на возвышении играет музыка. Большая зала в первом этаже служила преимущественно для танцев, а зрители и отдыхающие пары помещаются в смежных боковых комнатах.

Было одиннадцать часов ночи. Разразившаяся к вечеру гроза расстроила предполагавшийся в саду концерт. Когда, после нескольких невинных раскатов грома, небо опять прояснилось, скамейки стали наполняться, но очень мало, и продавец пива, сидевший в открытой беседке под деревьями, успевал засыпать в промежутках между наливанием пива в кружки. Вследствие этого, сад был закрыт раньше обыкновенного, и когда пробило одиннадцать часов, в большом доме казалось все так тихо и мертво, как будто в нем не было души человеческой.

Между тем длинный зал левого флигеля нижнего этажа был освещен целой дюжиной стенных ламп, если не a giorno,[12] то все-таки же достаточно ярко. Верхняя часть полукруглых окон, выходивших на пустынную улицу, по которой редко кому случалось и проходить, была отворена для воздуха, а нижняя часть плотно закрыта ставнями. Темные фигуры в одиночку, или же по двое и по трое, стали появляться на улице и входить в дом через заднее крыльцо.

Со стороны английского сада все было так же тихо и темно, как будто в каком-нибудь древнем здании, где в слабо освещенных подвалах занимаются чеканкою фальшивой монеты.

Внутренность залы при дневном свете имела довольно своеобразный вид. Чья-то вдохновенная рука украсила простенки между окнами сплошными ландшафтами alfresco,[13] где между баснословными замками, городами, долинами и рощами виднелись голубые путники в зеленых шляпах и всадники на конях, написанных совершенно свободно, не стесняясь даже правилами анатомии; за ними следовали собаки какой-то необычайной, до сих пор еще неизвестной породы. Посреди ярко-голубого неба над этими порождениями смелой художнической фантазии, в вершинах деревьев и между зубцами башен разбойничьих замков, собирающееся тут еженедельно общество плотников вбило большие гвозди, на которых развешены были картинки и обделанные в рамки пословицы и изречения.

В ночь, о которой мы говорим, все эти украшения исчезли под густою листвою живой зелени. Высокие тропические растения стояли между окнами и протягивали свои длинные ветви до самого потолка, так что стен не было видно и зала, казалось, обратилась в роскошный южный сад. Посреди залы стоял длинный, узкий стол, уставленный большими зелеными рюмками, а в углу помещался бочонок, на сверкающем кране которого висел венок из роз; подле, на столике, стояли корзинки с бутылками и тарелки с фруктами.

Дюжины две стульев окружали длинный стол и были еще только наполовину заняты, когда вошли Янсен с Феликсом. Сквозь легкий табачный дым, при свете ламп, увидали они бледное лицо Эльфингера рядом с цветущей физиономией баталиста, голову Эдуарда Росселя, прикрытую феской, и самого его, удобно расположившегося на американской качалке. Кроме того, тут были еще кое-кто из художников, заходивших иногда в мастерскую Янсена. Нигде не было видно прислуги, и каждый, выпив свою рюмку, сам наполнял ее снова из бочонка. Несколько человек, разговаривая, прохаживались вдоль зеленых стен залы, иные же сидели на стульях в ожидании чего-то, как обыкновенно сидят в театре перед поднятием занавеса, и только толстяк, занявший самое удобное место, находился, казалось, в настоящем райском настроении, пуская из своей трубки к потолку голубоватые облачка дыма.

Когда Феликс подходил к Росселю, с соседнего стула поднялась длинная, худощавая фигура в охотничьей куртке и высоких сапогах, с коротенькой глиняной трубкой в зубах. Феликс раз уже встретил на улице этого господина с коротко остриженными волосами и странным лицом, на котором отражался холерический темперамент. Тогда он был верхом на отличной английской лошади, на которую Феликс обратил более внимания, чем на всадника. Теперь этот индивидуум двигался так неловко и тихо, что ему, очевидно, недоставало лошади для пополнения естественного равновесия системы. Он постоянно или покручивал ус, или же щипал себя за правое ухо. В левом ухе была надета золотая серьга, правое же было повреждено. Казалось, бывшая прежде в нем серьга была когда-то оттуда вырвана.

— Позвольте мне самому представиться вам, — сказал он, кланяясь Феликсу по-военному. — Алоизий фон Шнец — старший поручик в отставке; мне, как почитателю всех семи муз, предоставлена честь фигурировать также здесь, в раю. В Божьем раю имелись, впрочем, вероятно, амфибии, а потому и здесь может быть терпим такой человек, как я, аристократ и в то же время пролетарий, оставивший военную службу по самым законным причинам и не сделавшийся художником по причинам еще более законным. Вот я и сижу теперь здесь между людьми, из которых всякий знает, чего хочет и что он может. Вы, как передал мне толстяк, до известной степени принадлежите к одному со мною классу, впрочем, я надеюсь и желаю, чтобы вы представляли собою более интересный вид. Присядьте-ка тут рядом со мною. Многие уверяют, будто я навожу на них тоску. Я пользуюсь дурной славой за то, что смотрю на мир так, как он есть, и называю вещи настоящим их именем; мягкосердые люди находят это неприятным и называют бранью. Но вы увидите, что черт вовсе не так черен, как его малюют; по крайней мере, здесь, в раю, я стараюсь по возможности забыть, что на древе познания добра и зла растут кислые яблоки. Впрочем, мне, как настоящей амфибии, пора уже перейти от этой сухой прелюдии к жидкому элементу. Милости просим.

Он зашагал своими длинными ногами к бочонку, налил две рюмки и опять вернулся к Феликсу.

— Мы обратились к вину, — сказал он полуироническим, полузлобным тоном, — хотя, в сущности, это анахронизм, так как известно, что вино было дано человеку взамен утраченного им рая. Пиво же — дитя глубокого, средневекового мрака, рожденное на свет для того, чтобы сделать людей трусливыми рабами предрассудков. Естественным образом никому не могло прийти в голову искать истины в чем-нибудь другом, а не в вине. Известно ведь, что in vino veritas. За ваше здоровье, и желаю, чтобы вам удалось лучше, чем мне, сделаться одним из «прародителей»!

Феликс чокнулся со своим странным новым приятелем и смотрел на незнакомые лица, постепенно собиравшиеся в залу. Шнец называл ему имена. Большая часть присутствующих были уже не первой молодости, и только одно совершенно юношеское лицо, с меланхолическими черными глазами и оригинальным выражением, виднелось сквозь дым его папиросы. Шнец объяснил, что это грек-художник, который, несмотря на двадцать два года от роду, имеет почти девическую наружность. Он слывет опасным сердцеедом, в сущности, ни с кем тут не знаком, и только серьезный его талант и рекомендация Росселя доставили ему доступ в этот кружок.

Последним вошел в залу сгорбленный старик с тонкими чертами лица и белыми как снег волосами. Он повесил на гвоздь шляпу и пальто и, дружески поздоровавшись с Янсеном, сел с ним рядом на последнее пустое место в конце стола.

Феликс удивился появлению старика в таком сравнительно еще молодом обществе. Хотя Шнеца, собственно говоря, нельзя было назвать молодым — ему было уже под сорок, но в каждом его мускуле проглядывала сдержанная могучая энергия, тогда как смирный седой старичок на конце стола оставил уже за собою, по-видимому, все бури и треволнения жизни.

— Я вижу, что вы думаете о нашем дедушке, — сказал Шнец, покручивая усы. — Я, в сущности, весьма мало знаком с его биографией. Несомненно, что он художник или, по крайней мере, был таковым. Это видно из каждого его слова, лишь только он заведет речь об искусстве. Но он принадлежит к древнему геологическому слою, фауна которого теперь уже вымерла. Никто из нас не видел его собственной работы и никто не знает, как, где и чем он живет. Фамилия его Шёпф; три года тому назад, в период юности нашего рая, он был представлен Янсеном, к которому пришел в мастерскую и сумел понравиться. С тех пор его, как старейшего, сажали мы всегда на почетный конец стола. Старик всем полюбился и держит себя так скромно и чистосердечно, как это и подобает первобытным людям. Он управляет всеми нашими делами, ведет общественные счета, снабжает нас вином и присматривает за садовником, убирающим зал. Мы видим его только раз в месяц, затем он исчезает неизвестно куда. Когда мы назначаем маскарады, на которые являются и дочери Евы, он хлопочет только до первого удара смычка, а потом тихо уходит домой.

— Вероятно, он не здешний, что может так долго играть в прятки?

— Отчего же не здешний? В Мюнхене много такого люда, жизнь которого решительно никому не известна, потому что тут, в сущности, нет настоящего общества. Во всяком другом таком же или даже большем городе все-таки известно кое-что из того, что делают ближние, по крайней мере, те, которые позначительнее и стоят выше среднего уровня: без особенных хлопот можно, например, узнать, из каких сумм платят они портному или сколько ему должны. Здесь же много амфибий обоих полов, которые, будучи не в состоянии постоянно оставаться на суше, опускаются от времени до времени в более или менее мутную воду, где их не видно. Сам я имел уже честь представиться вам в качестве подобного гермафродита, не потому, впрочем, чтобы под ногами у меня почва тоже колебалась, — нет, я оставил службу единственно лишь по собственному желанию и без всяких побуждений свыше. Дело в том, что сухость почвы стала мне нестерпима. Я один из многих недовольных, повернувшихся спиною к так называемому хорошему обществу, отчасти за его непроходимую глупость, отчасти же за невыносимую царящую в нем скуку. Этот недовольный обществом люд пытается здесь в райской свободе узреть «свет в своих друзьях». Однако у вас рюмка еще полна. Пейте же и воздайте должное нашему Иордану.

— Иордан здесь в раю? Меня это удивляет. Впрочем, может быть, что географические познания мои слабы или же недавно сделаны неизвестные мне новые открытия…

Шнец начал объяснять Феликсу, что сверкавшее в их рюмках благородное вино ведет свой род из Дейдигейма, из виноградников господина Иордана, почему и порешено было перенести реку благословенной Палестины в страну между Тигром и Евфратом. В это время Эльфингер потребовал слова и заявил, что сегодня его очередь и что он приготовил кое-что, но что прежде следует осмотреть рисунки.

За столом начали странствовать, переходя из рук в руки, множество различных этюдов, ландшафтов и различных рисунков, между прочим составленный одним молодым архитектором проект постройки залы, специально предназначенной для рая. Проект этот встречен был всеобщим одобрением и послужил поводом к самым забавным предложениям относительно приискания сумм, необходимых для осуществления такой «современной» постройки.

В это время какой-то худощавый человек с неловкими манерами и не особенно бросавшейся в глаза наружностью, поношенная жакетка которого, для того чтобы скрыть отсутствие жилета, была плотно застегнута доверху, достал из папки большой рисунок на сером листе бумаги, прикрепил рисунок этот к ставне окна, так чтобы свет от ламп прямо на него падал, и потом отступил назад, как бы приглашая желающих осмотреть работу. Рисунок был сделан пером и оттенен белым карандашом, но так мало рассчитан на эффект, что с первого раза производил впечатление какой-то путаницы, из которой не выдавались ни частности, ни план целого.

— Наш корнелианец, Филипп Эммануил Коле! — сказал вполголоса Феликсу Шнец. — Тоже несчастный заносный камень, одиноко лежащий теперь посреди гладкой, неприглядной долины нашего новейшего искусства. Он сознает, что оторван от вздымавшейся к небесам горной вершины, и чувствует себя чужим в этой плодоносной равнине посредственности, где никто не знает, что с ним делать. Подойдемте поближе. Издали его рисунок теряет.

— Сюжет я заимствовал, — объяснял художник, — из стихотворения Гельдерлина, известного, вероятно, вам всем… Песнь о судьбе Гипериона, впрочем, если вы забыли ее, текст у меня с собой…

При этих словах он вытащил из кармана обтрепанную книжку и стал читать по ней, хотя, очевидно, знал песнь наизусть. Щеки его покрылись румянцем, глаза загорелись, и вся тщедушная фигура точно преобразилась.

Ihr wandelt droben im Licht

Auf weichem Boden, selige Genien

Glanzende Gotterlufte

Ruhren euch leicht

Wie die Finger der Kunstlerin

Heilige Saiten

* * *

Doch uns ist gegeben

Auf Keiner Statte zu ruhn

Es schwinden, es fallen

Die leidenden Menschen

Blindlings von einer

Stunde zur andern

Wie Wasser von Klippe

Zu Klippe geworfen

Jahre lang ins Ungewisse hinab.[14]

Когда чтение окончилось, в кружке, обступившем картину, на некоторое время водворилось молчание. Казалось, что у художника имелось еще in petto[15] объяснение, которое он не высказывал, как бы чувствуя, что после таких стихов всякое прозаическое объяснение будет почти святотатством. И действительно, чудная его картина стала теперь понятною.

Гора, подножием своим занимавшая всю нижнюю ширину листа, вздымалась вверх смелыми уступами и заканчивалась площадкой, где в легком облаке, вокруг стола с яствами, покоились боги; другие же боги прохаживались вокруг одни или попарно, услаждая себя танцами и пением. Все боги находились в состоянии блаженного упоения. Под олимпийскою областью и отделенный от нее густыми черными грозовыми тучами, копошился род людской. Разнообразие судеб, постигающих смертных, было наглядно представлено целым рядом замысловатых групп, состоявших во взаимной связи. Ближе к богам, как бы освещенные отражением их близости, играли дети и беседовали влюбленные; спускавшиеся оттуда тропинки вели к сценам нужды и бедствий, причем аллегорические фигуры, поставленные на выдающихся уступах горы, разъясняли мысль художника. Семь смертных грехов, стоявшие на семи главных уступах, символически изображали действие и влияние пороков и страстей. Торжественность и величие, сохранявшиеся до известной степени и в самом падении, вечно вниз, в неизвестную пропасть, придавали картине особую прелесть, скрадывавшую даже местами искусственность замысла. Некоторые, наиболее удавшиеся части рисунка запечатлены были глубокой осмысленностью.

Картину, вследствие множества изображенных на ней фигур, пришлось рассматривать долго, потом стали делать критические замечания, которые художник выслушивал без возражения и, по-видимому, довольно равнодушно. Только мнения Янсена ждал он с некоторым волнением, но тот, по своему обыкновению, молчал и лишь пальцем указывал на более слабые места.

Один только Эдуард Россель, как ни в чем не бывало, остался сидеть в покойном своем кресле, посматривал оттуда на залу и рисунки в маленький бинокль.

Розенбуш, высокий тенор которого принимал деятельное участие в хоре восторженных похвал, встретивших рисунок, обратился к сибариту.

— Ну, что же? — весело вскричал он, — не угодно разве будет блаженным богам сойти долу и бросить милостивый взор на произведение этого смертного?

— Прости, дорогой Розанчик, — отвечал толстяк, понижая голос для того, чтобы его не слышал Коле. — Ты знаешь, я не люблю бегать за прекрасным, а предпочитаю, чтобы оно подходило ко мне само. Потолок Сикстинской капеллы оттого-то и произвел на меня такое сильное впечатление, что я мог любоваться им, лежа на спине. Что касается до воздвигнутого на этой картине небесного здания, то, право, я не настолько ловок, чтобы мог без головокружения взобраться на семь его уступов. Пожалуй, когда вы все насмотритесь вдоволь, я пододвину туда стул и посмотрю тоже в свою очередь. Впрочем, не лучше ли будет сделать это завтра на свежую голову?

— Мне было бы очень приятно, Россель, принести вам завтра рисунок, — проговорил художник, который хотя и был обыкновенно бледен, но на этот раз сильно покраснел от насмешливых слов, достигших до его чуткого уха.

— Вам было бы приятно? — качая головою, сказал Эдуард. — Нет, почтеннейший, если вы кое-что уж услышали, то лучше будет говорить честно; не станем маскироваться, по крайней мере хоть здесь, в раю. Вы знаете, что вообще от всех чересчур замысловатых картин у меня болит голова, что одна бесхитростная тициановская Венера вознаграждает меня за целый Олимп наиумнейших сюжетов, карабкающихся, подобно длинноногим муравьям, на каравай аллегории. Мы с вами старые антиподы, что нисколько, впрочем, не мешает нам быть друзьями. Напротив, когда я вижу, как вы вместе с вашими созданиями от избытка ума спадаете все более и более с тела, то, кроме глубокого уважения, начинаю я чувствовать к вам еще и сердечное сожаление. Выдержать бы вас, приятель, на молочном лечении, у полных сосцов старухи матушки-природы, да заставить вас позаняться вместо художественных идей живым художественным мясом…

— Не всякому дереву дана прочная кора, — несмело проговорил художник.

— Конечно! Но вы уж совсем без кожуры. Вы показываете наружу всю сложную систему ваших клеточек и волокон, так что мне ясно видно, каким именно образом поднимаются и опускаются там соки ваших идей. Положим, что все это удивительно и назидательно, но уже никак не художественно. Истинное искусство должно представлять нам природу в лучшем ее значении, но без хитростей напускного остроумия, без всяких побрякушек, поэтических украшений и философских тонкостей — простую непосредственную природу, очищенную пламенем гения от всяких случайных погрешностей и недостатков. Глядя, например, на покоящуюся женщину, или на маститого римского сенатора, или на поклонение волхвов, — разве может прийти в голову что-нибудь такое особенно умное? Тут мозгам не задается никакой работы, а между тем картина восхищает нас, даже издали, восхищает своим рисунком, прелестью красок, простым, но царственным чувством, редко и даже почти никогда не встречающимся в действительной природе без примеси чего-нибудь пошлого. А при взгляде на такое нарисованное стихотворение… всякий раз хочется посмотреть, не нарисовал ли уж художник кстати внизу особых примечаний для объяснения текста. Впрочем, той же цели достигает и печатный листок. «Картина с описанием»: да это просто находка для милейшего филистера, называющего искусство образовательным, потому что рассчитывает на него для пополнения пробелов в своем образовании; такой филистер счастлив уже тем, что картина заставляет его вообще мыслить. Я же говорю: да здравствует такое искусство, которое восхищало бы нас настолько, чтобы нам даже и думать-то не приходило в голову! А теперь дайте мне пить!

Шнец налил ему рюмку, которую он выпил залпом, устав от длинной своей тирады. Наступило тяжелое молчание; резкий тон Росселя неприятно подействовал даже и на тех, кто был одного с ним мнения. Затем с конца стола послышался мягкий, несколько глухой голос старого Шёпфа, взявшего на себя защищать Коле.

— Во многом вы правы, господин Россель, — сказал он. — Действительно, в великие эпохи искусств у греков и итальянцев дух и природа шли неразлучно. Но, к сожалению, с тех пор они разошлись, и потому теперь редко уже можно встретить, чтобы тот, кто увлекается формой, придавал ей надлежащий смысл, а также, чтобы живописцам-поэтам удавалось действительно воплотить свою идею. Теперь наступило время крайностей, специальностей. Мы переживаем переходное время и должны надеяться, что из нынешнего хаоса выкристаллизуется со временем лучший мир. До тех нор мы не имеем права мешать никому бороться честным оружием и подняв забрало. Теперь существуют художники, умеющие сказать более, чем можно показать, — художники, внутренняя жизнь которых выливается наружу не в спокойной прелести, а в трагическом процессе. Иногда оказывается, что процесс этот можно переработать только диссонансами. Жизнь человечества вышла теперь из области идиллии; всюду дух мчится вперед с такою быстротою, что далеко оставляет за собою материальное чувственное наслаждение. Искусство, которое не носило бы на себе никаких следов разлада духа и материи, не было бы нашим современным искусством.

— По мне все равно, — возразил толстяк, тихо приподнимаясь с места, — во всяком случае, оно было бы моим искусством. Конечно, это до других не касается. Но… я сегодня еще и не поздоровался с вами, господин Шёпф. Жму теперь вашу руку в благодарность за то, что вы так мужественно защищали почтенного моего приятеля Коле. Сам он не любит высказывать свои мысли, кроме тех случаев, когда он рисует их на бумаге. Во всяком случае, здесь в раю никто так злостно не должен нападать на своего ближнего, как это сделал я. Коле, я уважаю вас. Вы голова с характером, и останетесь при своем мнении, несмотря ни на какую роскошь чувственной материи. Кроме того, особенно благодарю вас за стихотворение Гельдерлина, с которым я не был знаком. Я нахожу его очень милым, как бишь оно начинается?

Россель с любезною поспешностью подсел к Коле, начал внимательно рассматривать рисунок и делать относительно частностей замечания, показывавшие близкое знакомство с техникой предмета. Между тем молодой грек, до которого теперь дошла очередь, выставил большой, очень смело набросанный роскошный эскиз.

Живописец объяснял нежным певучим голосом и на ломаном немецком языке, что эскиз его представлял сцену из гётевской «Коринфской невесты». Юноша лежал навзничь, призрак его невесты впился в него, как вампир, «жадно высасывая жизнь из уст его», а мать, стоя за дверями, по-видимому, прислушивалась к глухому шепоту речей, собираясь броситься к ним в комнату.

Произведение это встречено было так же, как и рисунок Коле, молчанием, но совершенно по другой причине. Картина дышала такой тяжелой, душной чувственностью, что показалась непозволительной даже в глазах посетителей рая, далеко не отличавшихся чопорностью.

Розенбуш заговорил первый.

— Коле увлекается чистым разумом, — сказал он толстяку, все еще рассматривавшему работу Коле, — теперь же нас угощают чистым мясом. Ну, ты, любитель декоративных прелестных форм, поди-ка, полюбуйся этим произведением.

Эдуард, не оглядываясь, кивнул головой; он, по-видимому, знал работу грека и не желал выражать о ней своего мнения.

Так как никто не высказывался, то художник прямо обратился к Янсену и спросил, что он думает о его произведении.

— Гм! — проговорил скульптор, — эскиз сделан с замечательным талантом. Только вы его не так окрестили или забыли о двух необходимых покровах.

— Как так? Объяснитесь.

— Зачем сослались вы на Гёте? Кумом был тут Санкт-Приан.

— Понимаю… а оба покрывала?.. — спросил юноша, опустив глаза и с трудом выговаривая слова.

— Это красота и ужас. Прочтите хорошенько вашего Гёте: вы увидите, как искусно он прикрывает ими все нагое. Впрочем, работа ваша — очень талантливое произведение. Охотников на него найдется довольно.

Скульптор спокойно уселся на свое место. Юноша, не возражая ни слова, сорвал картину со стены и стал держать ее прямо над лампой.

Он, может быть, думал, что кто-нибудь схватит его за руку и остановит. Но никто не тронулся с места. Пламя стало подниматься по полотну. Когда кусок картины сгорел, юноша вскочил на подоконник и выбросил горящий рисунок через отворенную верхнюю половину окна в сад, где он с шипеньем упал на мокрый песок.

Когда художник спрыгнул с подоконника, его встретили всеобщие рукоплескания. Он принимал их, нахмурив чело и крепко сжав губы; видно было, что принесенная жертва не облегчила ему душу. Даже дружеский привет Янсена не скоро мог разогнать его неудовольствие. Ясно, что тут была предана огню, так сказать, собственная его душа.

Феликс, глубоко тронутый энергичным поступком грека, только что хотел подойти к юноше, стоявшему поодаль в густых облаках табачного дыма, как на церковной башне пробило двенадцать часов. Все речи тотчас же смолкли, стулья задвигались, и Феликс только тут заметил, что Эльфингер, бывший сегодня на очереди, вышел уже несколько времени тому назад вместе с Розенбушем.

ГЛАВА IV

Дверь в среднюю залу внезапно отворилась, и на пороге, освещенном несколькими стенными лампами, на подставках, завешенных красной драпировкой, открылся кукольный театр, занимавший почти всю ширину двери. Стол поспешно отодвинули в сторону и поставили для зрителей стулья рядами. Когда все уселись на места, сыграна была на флейте коротенькая увертюра, после чего занавес поднялся, на сцену маленького театра вышла кукла во фраке и черных панталонах, со шляпою в руке и с видом, вполне приличествующим режиссеру, имеющему сообщить нечто официальное, проговорила следующий пролог:

— Приветствую вас, посетители рая, и благодарю за милостивое внимание. Я также пил из того священного источника красоты, который почитается теперь одними лишь детьми да глупцами. Да, наше место не там, где товар ценится аршинами. Оттого-то поэзия, изгнанная из действительного мира, стремится назад в свою отчизну, в давно забытый рай.

Нынешнее поколение, которое так много о себе воображает, как жалко изменило оно всему прекрасному! Человек, который обдумывает вечные истины, вместо того чтоб как-нибудь, даже хоть ползком, красться к золоту, слывет в наше время праздношатающимся. В каких бы чудных аккордах ни изливались вздохи любви, ни в чьих глазах не вызовут они слез благоговения. А если б красота вздумала явиться теперь без покрывала, то она послужила б только целью злостных насмешек.

Поэты и прежде уже жаловались, что их не ценят и не понимают, что масса сама по себе пошла, и лучшие даже ее люди не одарены чувством изящного, наконец, что мужчины грубы, а женщины находятся в состоянии рабства. Теперь же никто не посмел бы отрицать, что все идеальные мечты окончательно исчезли и что, при ярком свете ясного дня, поэзия блуждает лишь как призрак.

Прошли те времена, когда народ собирался толпами слушать муз, целомудренно и строго открывавших ему неизведанные глубины жизни. Теперь, если когда и бывает давка перед театральной кассой, так это лишь в тех случаях, когда на сцене идет что-нибудь пошленькое и возбуждающее сладострастные ощущения. Величественные характеры трагедии и легкие, фантастические шутки никого уже более не интересуют.

Даже и сам дьявол теперь уже изгнан с немецкой сцены, и если на ней когда и является, так разве в «Фаусте», где его прикрывает великое имя Гёте. У нас же в раю он может смело показаться: дам здесь нет, он никого не испугает; здесь сумеют оценить истинную силу даже и в самом черте. Вообще в раю царствует полная свобода, так что даже не поставят в преступление, если мы как-нибудь, обмолвясь, заговорим стихами. Нам это будет, впрочем, простительнее, чем кому-либо другому, так как:

Поистине сказать, на нашей труппе

Искусства чистого лежит печать;

Ни ссор, ни брани в храме муз не слышно,

Нет зависти и злобы тоже нет;

Довольны жалованьем все актеры,

Всегда здоровы, веселы всегда…

Но замолчим. Реклам для нас не нужно…

Афиша остальное объяснит.

Маленький режиссер торжественно откланялся публике и затем занавес опустился. На этот раз к нему, оказалось, был прикреплен большой лист, на котором крупными буквами красовалось следующее объявление:

БРАТЬЯ-НЕГОДЯИ

Кукольная комедия в трех действиях с прологом

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Каспар, поэт.

Мельхиор, живописец. Бальтазар, музыкант. Гинц Готгетрей, магистратский писец. Ганс Леберехт, молодой купец.

Кунц Лейзеганг, портной. Хозяин трактира «Слон». Незнакомец.

Дозорные, ночные сторожа.

Место действия — маленький немецкий городок.

Время — густой мрак Средних веков.

Вскоре после того занавес опять поднялся. Сцена представляла трактирную комнатку, убранную в средневековом вкусе. За столом сидели двое молодых именитых горожан Гинц Готгетрей и Ганс Леберехт и пили вино. За прилавком подобострастно сидел трактирщик, вся фигура которого выражала полную готовность услужить посетителям. В углу комнаты, поодаль от прочих сидел Незнакомец, завернувшись в широкий черный плащ с красной подкладкой. На голове у него был черный ток с красным петушьим пером, лицо имело какое-то таинственное и вместе с тем злобное выражение.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Ганс Леберехт. Черт побери, Гинц, что это с тобой сделалось: ты сидишь совсем насупившись и вместо того, чтобы пить, только посматриваешь на стакан? Стыдно тебе так сокрушаться о коварной изменнице. А еще мужчина! Как будто свет клином сошелся!

Гинц Готгетрей. Другой такой уж не найти.

Ганс. Бог создал женщину на радость и забаву мужчине, а никак не для того, чтобы из-за нее горевать да убиваться. Сам царь Соломон премудрый сказал: «Если тебе изменила красотка, ты, значит, ошибкой не ту полюбил». За эту вину в наказанье ты должен другую сыскать и так продолжать, пока не найдешь настоящей.

Гинц. Чтоб их всех разорвало! Лучше моей Леночки все равно не сыщешь. Какая она была добрая, верная, как меня любила!..

Ганс. Так, именно так — пока не полюбила другого. Ха, ха, ха — нынче девки словно как на балу, так и переходят из рук в руки.

Гинц. Нет, Ганс; тут дело было, видно, неспроста. Наверное, ее, бедную, попотчевали каким-нибудь любовным напитком или приворотным зельем. Ах, Леночка! Ах, бедная Леночка!

Ганс. Ну, может быть, что ей и вскружили голову рифмоплетством: ведь сам ты, когда за ней ухаживал, так туда же — сочинял ей стихи. Теперь сам на себя и пеняй, коли другой ловчак поддел твою Леночку на ту же приманку. Все это в порядке вещей.

Гинц. И добро бы уж, приходилось терпеть от кого другого, а то этот проклятый рифмоплет просто какой-то окаянный подкидыш без роду, без племени. Наш город вскормил его, так сказать из милости, и в благодарность за это он, негодный прощелыга, осмеливается затрагивать нас, потомственных граждан, обижать меня, присяжного юриста, да еще секретаря в здешней думе. Я сам, мой отец, мой дед — все мы честным трудом зарабатывали себе здесь кусок хлеба, а этот бесстыдник…

Ганс. Вот видишь, до чего ученость-то тебя довела. Я же, слава богу, почитай ничему не учился, окромя как ежели разобрать какой счетец аль записать что в книгу по нашей, то есть магазинной, части. Ну и насчет векселька тоже маракуем, если, значит, без всяких прибауток. Вот по моей-то простоте я и отыскал невесту, как есть себе по вкусу, и с ней десять тысяч в придачу; душой она и сердцем простовата, а стихов так почти и в глаза не видала. Хоть она собой очень хороша, а уж такой молодчик, к какому попалась твоя Леночка, ее не подцепит… Эй, хозяйка, дай-ка еще кружечку, выпьем за здоровье моей Марианны!

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Входит Кунц Лейзеганг.

Кунц. Здравствуйте, господа!

Хозяин. Добро пожаловать, Лейзеганг! Что уж, вы кончили работу?

Кунц. Да и пора, признаться: солнце-то уж село. Я и без того ценный день, признаться, так работал, что лишь за ушами трещало; это все, впрочем, дело житейское… Бог мой!

Хозяин. Что?

Кунц. Кто это там сидит?

Хозяин. Кто? Разве вы не знаете?

Кунц. Неужто это он? Он самый… господин Ганс Леберехт…

Хозяин. Ну, так что же? Чему тут удивляться?

Кунц (качая головой). Ай! Ай! Ай! Э-э-эх!

Ганс. А вот и он сам, наш портняжный мастер. Как вас сюда Бог принес? Присядьте-ка к нам в честную компанию. Вот вам местечко.

Кунц (нерешительно). Если позволите…

Ганс. Ну что, готово у вас платье с меховой отделкой, что я заказал для невесты?..

Кунц. Давно уже готово и платье, и шапка… Подмастерье понес было все к вам, да увидал у окна вашу невесту.

Ганс. Так что ж?

Кунц. Ну, говорит, побоялся, значит, оставить.

Ганс. Хорошенькой такой, кажись, нечего было пугаться. Ха! Ха! Ха!

Кунц. И она, говорит, вот совсем точь-в-точь так же смеялась, да еще к тому же и не одна: тут был еще парень, да такой молодой, красивый, статный…

Ганс. Молодой?..

Кунц. Статный, красивый! Он стоял под окном и, собственно говоря, ничего дурного не делал, а только любезно пожимал барышне ручки и целовал их. Вот мой мальчик-то и перепугался, да и прибежал домой словно с пожара. Теперь платье так и лежит в мастерской… Когда прикажете вам его прислать?

Ганс. Что же это такое? Врет он, ей-богу. Все ж это надо разъяснить! Так парень-то был молодой? Да это черт знает что такое! И как смеет какой-нибудь франт целовать ей руки, среди белого дня, при всем честном народе?

Кунц. Тогда уж маленько смеркалось. Да и, может, он не всерьез, а так, в шутку. Подмастерье говорил, что ему показалось, будто этот самый парень был один из «братьев негодяев», тот, что прозывается живописцем.

Ганс. Мельхиор! Ах он, чертово отродье! Ни дна бы ему, ни покрышки!

Гинц. Вот тебе, вперед и не смейся над несчастием ближнего! Я так не буду злорадствовать, что и с тобой стряслась беда не лучше моего. Твоя Марианночка душой и сердцем-то простовата, вот она тебя, значит, в дурнях-то и посадила. Да еще как… то есть художественно.

Ганс. Месть, месть ему!

Гинц. Тебя сейчас уж и взорвало! Неужто ты забыл изречение премудрого царя Соломона: «Если тебе изменила красотка, ты, значит, ошибкой не ту полюбил…»

Ганс. А вот я его стащу к суду, к мировому его, негодяя!

Я тысячи рублей не пожалею,

Веревку чтоб купить ему на шею.

Я даже пойду пешком к самому царю… Да нет! До царя далеко, а расправу тут надо покороче. А то пока мы будем тратить время и деньги, негодяй будет только над нами смеяться. Нет, его, собаку, надо задавить и ее с ним вместе тут же придушить!

Кунц. Что же это вы, сударь, так уже сейчас и придушить? Вот бы немного прежде поуспокоились.

Ганс. Молчи, душа портняжья! Гинц, скажи: мужчина ты и друг мне?

Гинц. Ты сомневаешься?

Ганс. Ну, так вот что. Ум хорошо, а три еще лучше. Посоветуемся-ка хорошенько, как бы его наверняка сжить со света.

Незнакомец. Господин хозяин!

Хозяин. Что вашей милости угодно?

Незнакомец. Что это за люди?

Хозяин. Все самые как ни на есть почтенные господа. Вот этот господин Леберехт, человек, что называется, с капитальцем; у него на рынке собственный большой магазин; а другой — господин Готгетрей, дослужил уж до секретаря и наверняка будет когда-нибудь у нас бургомистром. Третий же…

Незнакомец. Да я об них вовсе и не спрашивал: видна ведь птица по полету; а вот расскажи-ка мне о молодцах, что разгневали так этих дураков.

Хозяин. Как, что вы сказали, дураков? Ну-ну, вы больно уж смелы; полиции бы вам поостеречься. Да, впрочем, мне-то что? Вы хотите, чтоб я рассказал вам о бесстыдниках, отбивших девушек у этих именитых горожан? Такие это, с вашего позволенья, наглецы, что если б только дать им волю, так они перевернули бы у нас весь город вверх ногами. Их всех здесь трое братьев. Двадцать лет тому назад подобрали их здесь на улице. Бойкие были мальчишки и такие черноволосые — ну, словно воронята; их, прежде всего, разумеется, окрестили и назвали как пришлось по календарю: Каспаром, Мельхиором, Бальтазаром. В городе было невесть сколько толков и пересудов насчет того, кто именно были их матери и отцы. А как парни стали подрастать, так видно стало, что они непременно одного отродья. И лицом, и походкой, ну, одним словом, всем близнецы. И по характеру-то уж можно сейчас заметить, что они не наши городские. Кто именно их народил — этого и посейчас не знаем; но если б даже они были вскормлены в каком-нибудь цыганском таборе, и тогда они не могли бы вести себя хуже и пакостнее. У нас в городе, надо сказать правду, насчет честности и всяких разных нравов, просто первый сорт. Народ мы всегда были богобоязливый и испокон века не слышно было, чтоб с какой-нибудь девушкой до свадьбы что случилось; и дом-то воспитательный у нас был выстроен, в сущности, только для украшения города. Но с тех пор, как город себе на беду воспитал в этом доме этих бесенят, все пошло шиворот-навыворот. Только они, значит, подросли, так и почали не приведи бог как баловаться, просто ни днем ни ночью не дают покоя. И не придумаешь, что это такое. И ничем ведь их не проймешь — ни строгостью, ни угрозой. Просто, как есть сказать, чертово отродье.

Незнакомец. Что? Чертово отродье! Это уж больно смело. Полиции бы вам поостеречься.

Хозяин. Ах, сударь, ведь так их все зовут. Оттого-то девки да бабы к ним так и льнут, что они такие наглецы! Как они стали подрастать, их отдали в ученье. Из того, что любил больно болтать, думали, выйдет школьный учитель. Второго, что все пачкал стены углем, послали учиться к штукатурщику, а третьего, что петь любил, взял к себе в науку трубач. Но скоро все учителя от них сбежали, да и было отчего. Самому черту с ними бы не сладить, — просто хоть рви на себе волосы. Эти шалопуты в несколько недель перещеголяли своих учителей, только это не пошло впрок ни городу, ни ремесленному нашему цеху. Старший, заместо того чтоб воспитывать юношество, нанял шайку лицедеев и поставил новую комедию, смотреть на которую сбегается целый свет. Второй стал рисовать на дощечках яркими, блестящими красками мужчин и женщин, да так, что они казались словно живые, просто вон из рамок так и лезут. И кто обзаведется такой картинкой, тот совсем, бывает, забудет святых угодников… Третий же своими песнями просто-напросто сводит людей с ума. Когда он, идя мимо церкви, начнет играть и петь, народ оставляет храм Божий и бежит за ним. Слыханное ли это когда дело? О, времена! О, нравы! Ну, скажите сами, сударь, разве эти братья не адово исчадье?

Незнакомец. Может быть. Это им лучше знать.

Ганс. Так будет хорошо! Мы вам себя покажем, чертово отродье…

Гинц. Кто-то поет, верно, они это и есть.

Ганс. Идем отсюда, поговорим где-нибудь в другом месте.

Купец. Теперь уж поздно!

Мельхиор (поет за сценой):

Im Weine wie spiegelt

Die Welt sich so schon,

Wer fastet und klugelt

Wird’s nimmer verstehen.

Drum Flaschen entsiegelt

Und Herzen entzugelt.

Und Geister beflugelt

Zu himmlischen Hoh’n.[16]

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Входят Каспар и Мельхиор.

Xозяин (к Незнакомцу). Да вот и они, легки на помине! Сегодня их, впрочем, только двое. Музыкант, видно, где-то запропастился. Право, сударь, трактирщик, в сущности, пренесчастное создание. Он должен, не разбирая лица, подавать, что спрашивают, и угощать всем, что имеешь лучшего, другой раз просто самых отъявленных негодяев. Впрочем, я тоже себе на уме и так припрятал свою милашку, единственную дочь, что ее не найдет никакой лакомка. Сами знаете, есть пословица, что береженого и Бог бережет.

Каспар. Сегодня мне что-то очень тяжело и так грустно, как будто в жилах струится не кровь, а какой-то деготь. И самые песни твои стали мне даже противны! То, что меня прежде завлекало, кажется теперь так жалко, так ничтожно, что и желать-то его не стоит. Даже сладкий грех, божественное стремленье к запретному плоду не манит меня более. Какой-то туман спирает мне дыхание, в голове пусто… одним словом, такая тоска, что дело выходит совсем дрянь.

Мельхиор. А вот опохмелись-ка кровью винограда, так сам себя и не узнаешь. Или, может быть, тебе становится душно от того, что перед глазами торчат везде подлые хари этих торгашей.

Каспар. Нет, не в том суть. Правда, я не особенно охотно встречаюсь с этим, как его, что ли секретарем, которому я будто бы отравил жизнь. Ведь ты знаешь, что девушка привязалась ко мне сама, и я не сделал ни шагу для того, чтоб ей понравиться, а только не хотел оттолкнуть ее от себя. Дело в том, что все мне уж приелось и в ней, да и во всех вообще красотках, так что я охотно бросил бы этот городишко.

Я мир себе ареной бы избрал,

С орлами я понесся б вперегонку

Вместо того, чтоб насвистывать здесь воробьям…

А ты разве доволен своей участью?

Мельхиор. Мне здесь тоже все по горло надоело. Немножко вот только еще подзадоривало отбить невесту у этого противного мешка с перцем, не оттого, чтоб она мне нравилась, а так себе, назло этому дурню.

Ганс. Погоди, проклятая мазилка, ты мне уж…

Мельхиор. Вы, кажется, что-то про меня сказали?

Ганс. Ого! Да разве кто посмеет это сделать? Нет, такого знаменитого сердцееда всякий лучше и затрагивать не станет.

Мельхиор. Да и не советую! Вот, брат, посмотри, этот хвастунишка охотно бы со мной сцепился, да жаль, что трусость одолевает.

Ганс. Так погоди же, коли не здесь и не сейчас, а все же я расплачусь с тобой. Не бойся, придет время… Считайте, что я у вас в долгу… Сами вы жалкий хвастун. Леберехты были всегда исправными плательщиками… только они во всем любили надежные гарантии. Ха! Ха! Ха!

Гинц. А вот и третий!

За сценой слышна флейта.

Мельхиор. Брат Бальтазар играет там бесплатно вальс: Ганс с Гинцем как раз могут составить парочку. Дамочек-то ведь у них украли из-под носу.

Каспар. Оставь их: помни, что лежачего не бьют! В самом деле, как волшебно хороша эта музыка теперь, в ночной тишине, как она усмиряет все взволнованные чувства!.. Но отчего же она вдруг прервалась? Какой это там шум?

Мельхиор. Чу! Слышно бряцание шпаг.

Каспар. Кто-то стонет… Зовут на помощь…

Мельхиор. Все опять затихло!

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Вбегает Бальтазар, держа в правой руке обнаженную шпагу, а в левой флейту.

Мельхиор. Что, брат, там такое случилось?

Бальтазар. Добрый вечер, братцы! Вы спрашиваете, что случилось? Так себе, пустяки. Какой-то молодчик вздумал было запрещать мне играть на флейте. Теперь он успокоился, не будет больше совать нос куда не следует. Вина, подайте мне вина!

Ганс. Ну, я думаю, что чаша уж переполнилась! (Уходит.) Понятно.

Кунц. Никто и сомневаться не станет. Доброй ночи, господа.

(Уходит с Гинцем.)

Хозяин. Экое мне несчастье! Убили человека да еще у дверей моего дома.

(Уходит также вслед за тремя горожанами, поспешно убравшимися из трактира.)

Бальтазар. Чего торопишься, достойный муж? Успеешь еще прийти вовремя, чтобы полюбоваться вдоволь. Не бойся, зять от тебя теперь не убежит.

Мельхиор. Это еще что?

Бальтазар. Там, у дверей, валяется его будущий зятек, что содержит харчевню у Мариинских ворот. Папеньке полюбились больно уж его деньги. Он и не подумал, что такая толстая бочка не может прийтись по вкусу дочери, а бочку эту, впрочем, я теперь откупорил, так что, пожалуй, она вытечет совсем. Ха, ха! Этот торгаш вздумал соваться туда же и грозил, что заколет меня до смерти, если я вздумаю давать здесь под окном серенады.

Мельхиор. Этого еще только нам недоставало!

Бальтазар. Душка Катенька! Надо же ей сказать, что она теперь отделалась от нелюбого жениха. Она моя, милочка Катенька! И ребенок у нее под сердцем мой же!

Мельхиор. Тише! Они ведь, наверное, воротятся…

Бальтазар. Мы сумеем постоять за себя. Прежде всего дверь на задвижку!

Мельхиор. Задвижка тут не поможет! Она разлетится при первом же толчке.

Бальтазар. Тогда пройдем наверх в каморку к моей милой и выпрыгнем в окно, а оттуда, как кошки, потихоньку проберемся с крыши на крышу.

Мельхиор. Весь город на нас так озлился, что, я думаю, в состоянии будут стрелять по нам из пушек. Нет, лучше вот что: здесь в подвале есть порох, подожжем его и паф! Так или иначе, а уж наверняка взлетим тогда прямо на небо, даже и вместе со здешней крышей.

Бальтазар. Это будет все же ни более ни менее, как плохая шутка! Эй, Каспар, какой же ты после того поэт, когда не можешь ничего придумать, чтобы отвратить грозящую всем нам беду?

Каспар. Право, братцы, мне все один черт… Хорошо кабы, если б меня давно уж в живых не было и лежал бы я себе спокойно в могиле. А теперь все равно, как эти передряги ни кончатся. Уж если мне было суждено задохнуться в этом жалком болоте, так ведь судьбы своей не миновать. Притом же где в жизни цель, к которой стоило бы стремиться, где венец, за который стоило бы бороться порядочному бойцу? И стоит разве жить, чтобы вертеть одно и то же колесо, в безысходном узком круге, чтобы растрачивать юношеские свои силы на противный поденный труд для того только, чтобы набить себе как-нибудь брюхо! Подумайте только, я должен был писать стихи на свадьбы и крестины, должен был льстить тупоумным мещанам и даже стараться их смешить, — и в качестве единственного развлечения заниматься лишь тем, что, бывало, пожелаю жену ближнего. Нет, такая жизнь недостойна порядочного человека.

Не для того мы пламенной душою,

Стремимся вознестись в надзвездные края…

Бальтазар. Что это сегодня с Каспаром?

Мельхиор. А черт его знает! Он уж и пришел сюда такой сердитый.

Каспар. Случалось мне не раз взбираться на старую башню и глядеть оттуда на расстилавшийся кругом веселый беспредельный мир. Вдали, в лучах солнца блестели шпицы городов, сверкали, извиваясь по зеленым лугам, мощные реки, по которым гордо скользили корабли, уходя в туманную даль. И часто говорил во мне какой-то внутренний голос: ах, кабы они взяли меня с собой и унесли далеко прочь от этой лавочной пыли, пока она еще не заглушила внутреннего моего чувства. Да, признаться, мне сильно хотелось поближе ознакомиться с внешним миром во всей полноте того, что он может дать. Тогда бы, по крайней мере, было не так обидно и мучительно сидеть перед загадкой причины бытия. Впрочем, что же мне говорить об этом: разве какому-нибудь подземному кроту пристало толковать о рощах и лесах? Нет, надо быть орлом, для того чтобы иметь возможность изведать высоту гор и глубину пропастей. А наш брат нищий, без роду без племени, лучше и не думай странствовать, он не найдет себе гостеприимного крова и если где и остановится на каком неприютном утесе, то ему все-таки придется, покинув этот утес,

Опять устремиться бесцельно в ничто!

Бальтазар. Право слово, братец, теперь при наших обстоятельствах, горе твое кажется мне что-то не совсем понятным. Я вижу, нам остается только одно средство, а именно — обратиться к дьяволу.

Незнакомец (внезапно встает и подходит к ним). Дьявол ближе к вам, чем вы думаете.

Бальтазар. Как? Что такое?

Мельхиор. Да вы-то сами что за птица?

Каспар. Вы нас подслушивали?

Незнакомец. Кто может запретить отцу слушать болтовню его деток?

Бальтазар. Он сумасшедший!

Мельхиор. Глаза-то как горят! Аж страшно.

Каспар. Что такое делали вы тут в потемках? Кто вы?

Незнакомец. Разве не чувствуешь, что ты плоть от моей плоти? То беспокойное брожение, которое происходит в тебе, а также в тебе и в тебе и которое вызвало во всех вас страсть в искусствам, вы наследовали от меня. Я сам происхожу от вечного ваятеля и осужден на вечную муку и вечное беспокойное стремление, как обезьяна, переиначивать дивную Его работу. Но подражание мое выходит лишь смешной пародией чудной действительности, которая, в спокойном своем величии, движется в бесконечном круговороте, постоянно оживотворяемая вечной любовью Творца. Я бесился, сознавая, что сам не что иное, как творение рук Его, и хотел создавать во что бы то ни стало, но ничего путного не выходило. Время неудержимо мчалось вперед и уносило с собой мои творения. Обстоятельства мои стали особенно плохи с первого года общепринятого теперь летосчисления. Я, с отчаяния, потерял было даже охоту приниматься за какое бы то ни было дело. Повсюду стали проповедовать, что спасение мира заключается в духовном начале и что все зло проистекает от чувственного и материального. Если вы, впрочем, самому мне не верите, то обратитесь к патерам, которые, сказать мимоходом, с искони веков были посвящены во все мои козни, и они, согласно догмату непогрешимости, не допускающему никаких сомнений, сейчас же объяснят вам, как дважды два четыре, что все искусства — порождения дьявола.

(Снимает шляпу и плащ и является им в образе демона.)

Бальтазар. Сам дьявол! А я его сын! И вы…

Мельхиор. Я весь дрожу!

Каспар. Неужели это те самые черты, которые, бывало, виделись мне во сне? Кто бы ты, впрочем, ни был, ты снял с моего духа подавлявшие его оковы и рассеял мучившую меня туманную мглу. Благодарю тебя!

Бальтазар. Каспар подходит к незнакомцу… Он его не боится!

Незнакомец. Хвалю его за отвагу, а впрочем, надеюсь, что и остальные сыновья скоро ко мне привыкнут. Во всяком случае, я горжусь быть отцом и признаю вас возлюбленными моими сынами, о них же все мое благоволение.

Мельхиор. Милостивый государь… С должным почтением смею возразить, что пока вы не объясните все досконально и не предъявите законного вашего паспорта…

Незнакомец. Ах ты, бесстыдный мальчишка!.. Впрочем, и в этом сейчас можно узнать мою кровь. Коли хотите, я открою вам великую тайну о том, каким именно образом явились на свет вы — чертово отродье. Тайна эта напоминает отчасти те мифы, на которых зиждутся древние религиозные верования. Однажды с вечно юной злобой думал я о нескончаемом своем позоре, а вокруг, словно мне на смех, раздавался звон колоколов. Сидя на вершине Лысой горы, смотрел я оттуда на созданное Им море, игравшее роскошной синевой в лучах воскресного солнца. Казалось, будто вся земля прославляла Его величие. Везде, где только торчал каменный или деревянный крест на крыше какой-нибудь несчастной сельской часовни, слышно было, как мужчины, женщины и даже малые дети бормотали Ему молитвы, отовсюду неслись Ему хвалы и противный мне дым фимиама. Везде на земле царствовал мир, как будто древняя наша распря была уже навеки улажена к общему удовольствию всего живущего. Скрежеща зубами, я думал о том, что с годами дела мои идут все хуже и хуже и что моему некогда гордому царству, по-видимому, несдобровать. Помощники, которым я уделил часть моей власти, оказывались все негодными, трусливыми, тряпками и только еле-еле удили рыбу в мутной воде. Пожалуй, думал я, так к концу тысячелетия придется и самому мне благочестиво гнуть спину и с сокрушенным сердцем восклицать: согрешил, окаянный. В то время, когда послал Он на землю Своего сына, весь мир готов уже был, казалось, попасться в мои сети, а с тех пор с каждым поколеньем род людской чуждается меня все более и более. Сжимая кулаки, сидел я, объятый этими грустными думами, как вдруг слышу подле голос тетки: отчего же и тебе не попробовать создать себе сына, наследника твоей власти? Когда почувствуешь приближение старости, можешь уступить ему престол, и он будет царствовать на нем с такой дерзостью и так весело, что старые твои кости возрадуются. Он почерпнет в твоей крови сверхчеловеческую силу и будет неотразимо прельщать смертных ко греху, развивая в них стремление к чувственным наслаждениям, так что у них утратится даже желание вечного блаженства, ожидающего праведных. Притом же сын твой не будет отвращать взор от прелестей жены и от него произойдет потомство многочисленное, как песок морской, так что, даю тебе честное мое змеиное слово, если ты послушаешься моего совета, то еще ранее конца текущего столетия победа останется за тобою.

Каспар. Действительно, план настоящий адский!

Мельхиор. Просто дьявольский!

Незнакомец. Лишь только на него я согласился, как передо мной предстала ловкая моя помощница, которая при ловле душ служит завсегда приманкой, она зовется случайностью. Направляясь к маленькой капелле, стоявшей на склоне горы, шла девушка, прелестная, как та, которая в раю змее внимала. В молодой ее крови струилась пока еще дремлющая страстность, в черных очах таился, едва сдерживаясь, огонь пылкой семнадцатилетней молодости. Длинные ее ресницы дрожали, словно опасаясь, что пламя вот-вот вспыхнет, и показывали, что за девической ее скромностью скрывается настоящий вулкан. Розовые губки так и напрашивались на поцелуи. Перси волновались и, казалось, просились вырваться наружу из-под сжимавшего их черного платья. По взгляду, походке и лицу я тотчас же угадал, что это цветущее создание вполне уже созрело и может легко сделаться жертвою моих козней. Возиться с ее мамашей мне не было надобности, потому что мамашу эту на днях похоронили, и даже теперь сиротка, ее дочь, шла, обливаясь слезами, как раз с кладбища, чтоб помолиться за покойницу. Девушка вошла в часовню, и я отправился туда же вслед за нею, приняв на себя вид прелестного юноши. Я предстал перед ней таким молодцом и красавцем, что ни одна красотка не отказалась бы выйти за меня замуж. Девушка сперва как будто меня не заметила и, преклонив колени, начала усердно молиться. Сказать по правде, место показалось мне сначала не совсем удобным для моих целей, но потом я рассудил, что грех здесь будет приятнее вдвое. Я стал подле нее и тотчас же с юношеским жаром начал нашептывать ей на ушко никогда не стареющую песню любви, исполненную блаженства и томленья. Сначала она было испугалась и вздрогнула. На загорелых ее щечках, смоченных росою слез, вспыхнул румянец гнева. Признаться, мне стоило немалого труда ее уломать. Ей казалось чересчур уже безбожным и дерзким то, что я осмеливался ухаживать в таком священном месте, как раз перед лицом святых угодников, за девушкой, которая, потеряв лишь на днях нежно любимую мать, пришла, так сказать, от свежей еще могилы помолиться за упокой ее души. Но постепенно она стала более и более поддаваться моему очарованию. Змеиная сила самого могущественного из грехов, увлекающая смертных в зияющую пропасть тем неудержимее, чем пропасть эта бездоннее, предала наконец страстно возбужденную девушку в объятия дьявола. Мне показалось так приятно и так забавно согрешить как раз в месте, посвященном Ему, что, сорвав первую розу любви, я не мог удержаться от порыва насмешливого, дьявольского моего хохота.

Каспар. Перестань, клянусь небом, мне страшно.

Мельхиор. Меня мороз по коже продирает.

Бальтазар. Что я, в бреду? Не пьяны ли уж мы!

Каспар. И мы неужто его дети?

Незнакомец. Смех мой прервал сковывавшее ее очарованье, она с ужасом очнулась и увидала, что предала свою душу на вечную погибель. Никогда еще сладость любви не влекла за собой такого горького разочарования. Она вскочила с таким диким криком, что даже я сам ужаснулся, затем впала в помешательство, разорвала на себе одежды, прикрывавшие белое ее тело, и бежала в горы, где как дикий зверь укрывалась в пещерах. Я бы охотно провел медовый месяц со своей новобрачной, но не смел показываться ей на глаза. Я боялся, что она, увидев меня, придет в такую ярость, что это может повредить ребенку. Когда, наконец, пришло время, сама тетка вызвалась служить повивальной бабушкой. Там, среди диких скал, где не было окрест ни деревца, ни травинки, девушка разрешилась от бремени, но умерла в родах. Тщедушный сосуд «разбился, жизнь давая». Тетка не ударила лицом в грязь и, покончив дело, вскричала: «Радуйся, у тебя тройни и, кажется, пойдут совсем в отца». Весело было родительскому моему сердцу смотреть, как дрыгали на земле черноволосые мои мальчуганы, но я чувствовал, что растить детей не по моей части, и потому отдал вас в здешний воспитательный дом. Вы должны были сначала познакомиться с бедностью, чтобы окрепнуть умом и страстями. Теперь с родительскою гордостью я могу уже сказать, что пора испытанья для вас прошла, мой план вполне удался, вас ждет великая будущность. Но прежде всего вы, чертовы дети, придите же в объятия отца! (В дверях раздается сильный стук. За сценой шум.) Ага! Сюда сейчас нахлынет разъяренная толпа. Как вижу, нам тут некогда нежничать.

Пора теперь отсюда убираться

И честным людям место уступить.

Я намерен дать моим сыновьям случай испробовать свои силы на более обширной арене. В некотором царстве, в некотором государстве живут царь с царицей. Царь слушается во всем духовенства, а царица настоящий ангел во плоти. Они служат народу примером всех добродетелей. Молодежь ведет себя во всем царстве так смирно, как будто в жилах ее течет самая холодная, старческая кровь. Мне едва удается удерживать там за собою даже и тень власти. Посылаю вас туда, чтобы очистить воздух от ненавистного мне дыма фимиама. Вам предстоит через посредство свободных искусств совратить ко греху царя, царицу и весь народ. (Стучат опять. Стук все сильнее и сильнее.) Ну что ж вы молчите? Неужто мое откровение отуманило вам совсем рассудок?

Каспар. Погоди же, отец! Дай нам маленько прийти в себя.

Мельхиор. Нам нелегко питать к тебе нежные чувства, голос природы до сих пор дремал еще в нашей крови.

Бальтазар. Не могу сказать, чтоб во мне и теперь уже проснулось сыновнее чувство.

(Дверь трещит. За сценой крик.)

Незнакомец. Наглая чернь! Впрочем, как она ни шуми, а все-таки ж останется с носом. Подите сюда, милые мои воронята, прикроемся-ка вот этим плащом, он сослужил уже службу покойному доктору Фаусту. Вот так, сюда ко мне. Теперь толпа пусть себе врывается сколько ей угодно.

И вниз, и вверх,

И в мрачную пропасть,

И к ясному небу

Горящее пламя

Стремись, стремись.

(Обняв сыновей, топает ногою. Пол разверзается и они проваливаются. Из-под полу вырывается пламя. При этом дверь уступает натиску.)

ЯВЛЕНИЕ ПОСЛЕДНЕЕ

Входят Ганс, Гинд, Кунц, Хозяин и городская стража.

Ганс (крестясь). С нами крестная сила!

Гинд. Вы видите!

Кунц. Проклятие! Мы опоздали, трех братьев-негодяев побрал уже черт, остается только сказать: слава Тебе, Господи!

Гинд. Да сохранит нас Он под кровом своим, и ныне и присно во веки веков. Аминь.

(Снимают шапки и молятся, на улице голос ночного сторожа):

Свечи, огонь торопитесь тушить, Городу чтобы беды не нажить. Бьет уж десять часов!

Трубит в рожок. Занавес опускается, звуки рожка переходят в мелодическую игру флейты, которая подражает пенью соловья. Когда она умолкает, выходит первая кукла.

ЭПИЛОГ

На сегодня пока будет довольно.

А впрочем, пусть почтенное собранье

Нас подарит еще минутою вниманья;

А то фантазия по южному пути,

Пожалуй, в ад могла бы забрести.

От сыновей, которых сам отец признал за чертово отродье, нельзя, конечно, ожидать проку. Почтенная публика, может быть, думает, что дальнейшие подвиги их могли бы послужить темой для какой-нибудь дерзкой, пикантной пьесы, например во вкусе Оффенбаха или Парли. Но она ошибается. Цель у нас была самая нравоучительная! Братья, попав ко двору, начинают свою карьеру самым адским образом. Царь становится к ним очень милостив, в непродолжительном времени двор и все царство начинают кутить напропалую. Даже сама царица, эта непорочная лилия, отдается в сети чертова отродья. Поэт Каспар (он, впрочем, переменил при дворе свое грубое имя на более благозвучный псевдоним) сумел при помощи своих песен закрасться в сердце царицы. Остальным двум братьям также чертовски везло. Но, к величайшему прискорбию дьявола, козни его, как и всегда, обращаются лишь к торжеству добродетели. Царица, которую дьявол заставил изменить долгу и верности, запечатлевает свое раскаяние трагическим самоубийством. Сатана проигрывает ловко обдуманную партию. Родные его сыновья, как только прошел у них первый юношеский пыл, разрывают узы, связывавшие их с отцом; любовь к чувственному наслаждению и красоте, омытая скорбью и раскаянием, получает в конце концов от Бога прощение. Мы также просим извинения у почтеннейшей публики. Если она ожидала от пьесы более, то ожидания эти оказались, значит, мыльными пузырями. А впрочем, мыльные пузыри сами по себе недурная штука. Хоть они и недолговечны, но все же в них успевает отражаться

И прелесть света, и его гримасы.

Ребенку они служат забавой. Но в укор поставить это им никто не смеет. Мы более или менее все дети. А потому, если мыльные пузыри кому нравятся, то нечего стесняться; что бы ни говорили светские умники, а дети непременно будут в раю.

ГЛАВА V

Пьеса окончилась при восторженных рукоплесканиях зрителей. Фантастичность темы, свобода выражений и смесь серьезных идей с остроумной шуткой, все это привело слушателей в такое веселое настроение, что рукоплескания долго не умолкали, публика вызывала несколько раз автора и маленькая кукла, говорившая эпилог, неоднократно должна была выходить и благодарить от его имени.

Феликсу нравилось в маленькой комедии также и то, что для других посетителей рая не имело уже привлекательности новизны: а именно необыкновенная живость крошечных фигурок, чрезвычайно тщательно и характеристично сделанных, выкрашенных и одетых. Его интересовала также ловкость, с какой куклы двигались на сцене, и искусство, с каким веден был разговор. Голоса изменялись так хорошо и правильно, основной характер каждой роли был так счастливо схвачен, и длинный монолог дьявола исполнен был так блистательно, что зрителям стало даже немного жутко, вроде того, как если б они сидели впотьмах и слушали какой-нибудь страшный рассказ о привидениях.

Когда представление кончилось, Феликс высказал Шнецу удивление, что такой сильный артистический талант, как Эльфингер, отказался от сцены и засел за купеческую конторку.

— Ему подавай все или ничего! — возразил отставной поручик. — Лишившись глаза, Эльфингер вообразил, что со стеклянным суррогатом он не годится более для сцены, и в то же время был слишком горд, для того чтобы спуститься с высоких подмосток трагедии к жалкой роли чтеца. Впрочем, надо бы уговорить его сделаться директором кукольной комедии. Это было бы полезно и для Розенбуша, который поставляет Эльфингеру актеров и декорации, а также во время представления исполняет должность помощника. Впрочем, кукольный театр доставляет удовольствие Эльфингеру, вероятно, только потому, что труд его доплачивается. Надо думать, что он, по крайней мере, недели три работал для этой комедии, а если бы пьеса игралась за деньги, то занятие это непременно ему скоро бы надоело.

Эльфингер встречен был при входе аплодисментами, и был принужден отвечать на тосты, которые пились за его здоровье. Он скромно отклонял от себя похвалы под тем предлогом, что благодарность публики должна, собственно, была бы относиться к автору пьесы, известному сценическому писателю, имеющему горячее желание быть принятым в рай. Кукольная комедия была написана именно с той целью, чтобы заявить себя достойным принятия в райскую семью.

Без всяких дальнейших формальностей автор был единогласно принят в действительные члены. Коле попросил себе рукопись, чтобы сделать к ней рисунки, Россель по своему обыкновению отнесся критически к пьесе; Эльфингер защищал сочинение, и обе стороны начали уже было горячиться, когда вдруг дверь распахнулась и Розенбуш, страшно взволнованный, влетел в залу.

— Измена! — вскричал он. — Самая страшная черная измена! Должно быть, ад посылает своих шпионов, чтобы выведать тайны рая. Тайна покрова ночи святотатственно нарушена. Любопытство профанов раздирает завесу наших мистерий. Во всяком случае, прежде всего дайте мне выпить.

Все окружили Розенбуша, бросившегося на стул и, несмотря на вопросы, отказывавшегося от всяких объяснений, пока не промочит высохшего, как он уверял, горла. Утолив наконец жажду, он начал рассказ о своих похождениях.

Когда участие его в представлении сделалось ненужным, он выскочил через окно средней залы в прохладный сад, чтобы отдохнуть там немного на просторе. Там ходил он взад и вперед по дорожке, под влажными деревьями, изучал облака и сыграл несколько пассажей на флейте, пока наконец не почувствовал страшной жажды. Имея в виду возвратиться опять в рай, стал он огибать дом, чтобы войти через заднее крыльцо, как вдруг увидел две подозрительные женские фигуры, в длинных, темных плащах, с капюшонами на головах. Обе они стояли у окна и смотрели в щелочку. Он застал их врасплох и хотел поймать на месте преступления, но, несмотря на то, что подкрадывался весьма осторожно, его выдал песок, заскрипевший под ногами. Дамы тотчас же отскочили от окна и бросились к выходу из сада, он поспешил за ними и торопился, сколько мог, так как заметил, что на улице ждала их карета. И действительно, ему удалось поймать одну из дам, которая была довольно полною и не могла бежать особенно скоро, так как несла что-то под плащом. Дама испугалась и, очевидно, изменив голос, умоляла Розенбуша отпустить ее, утверждая, что они не замышляли ничего дурного и попали в сад совершенно случайно. Он же, подстрекаемый справедливым негодованием, а также отчасти и любопытством, не хотел выпустить ее из рук, а, напротив того, настаивал, чтобы она сказала свое имя; уже плащ, в который он вцепился, изменнически трещал, как будто хотел оставить художника в положении совершенно обратном тому, в которое был некогда поставлен целомудренный Иосиф, как вдруг другая дама, добравшаяся тем временем до кареты, спокойно обернулась и сказала:

— Будьте покойны, милая; этот господин настолько порядочный человек, что не станет задерживать двух беззащитных дам. Venez, ma chere.[17]

— Эти слова, — продолжал Розенбуш, вскочив со стула, — к стыду моему, произвели на меня такое сильное впечатление, что я, как настоящий осел, выпустил из рук плащ и даму и, сняв шляпу, раскланялся самым вежливым образом с обеими плутовками. Но они были так перепуганы, что не обратили внимания на мою дьявольскую глупость и не расхохотались, а молча уселись в карету и помчались сломя голову прочь.

Тут только я очнулся и сообразил, какую глупую роль сыграл я во всей этой истории. Но лучшее, впрочем, еще впереди. Как вы думаете, что такое было у дамы под плащом? В борьбе с нею мне попадалось несколько раз что-то под руку, и я заметил, что это что-то было четырехугольное, вроде картины, натянутой на рамку. В то время когда я, снедаемый гневом, возвращался сюда, мне пришло вдруг в голову: а что если это была «Коринфская невеста»! Посмотрим-ка в самом деле, что с нею сталось. Я знал, в какое окно выкинул ее Стефанопулос. Вот я и принялся ее искать, но как ни шарил, не мог найти, и так как на земле вокруг были все лужи, то во всяком случае картина, вероятно, потухла. Держу пари, что эти шпионы видели, как горела картина, может быть, это даже и навело их на мысль войти в сад и унести ее с собой.

Рассказ Розенбуша произвел в обществе страшное смятение. Часть молодежи, разгоряченной вином, хотела бежать по следам дам, чтобы отнять у них похищенную «невесту». Сделаны были самые дикие предложения насчет того, каким именно образом отомстить за совершенное преступление и избавить на будущее время рай от подобных набегов. Все замолкли, когда Янсен начал говорить.

— То, что делается в раю, — сказал он, — не страшится света. Похищение же «невесты» касается, в сущности, одного только Стефанопулоса. Но так как он, по-видимому, остается совершенно равнодушен к совершившемуся факту, то и остальные имеют полное право успокоиться.

Все утихли, и пиршество продолжалось. Вино развязало языки даже самым неразговорчивым, каждый выбрал себе такого соседа, который ему более нравился, и даже молодой грек забыл понесенное им фиаско и начал петь народные греческие песни, которые и были встречены шумным одобрением. Филипп Эммануэль Коле пришел в совершенно блаженное состояние: подняв голову, со сверкавшими от умиления очами, ходил он по зале, держа в руке стакан, и чокался со всеми, провозглашая тосты за искусство, идеал, богов Древней Греции, и вместе с тем декламировал стихи Гельдерлина.

Шнец тоже очень развеселился. Он сел верхом на стоявший в углу маленький бочонок, надел на голову венок из ветвей дикого винограда и держал одушевленную речь, которую, впрочем, никто не слушал.

Когда пробило три часа, Эльфингер протанцевал фанданго с одним архитектором, недавно вернувшимся из Испании. Розенбуш играл при этом на флейте, а толстяк, поставив перед собою три пустых стакана, карандашом отбивал по ним такт. Феликс, выучившийся этому танцу в Мексике, сменил Эльфингера. Мало-помалу и остальное общество пустилось также в танцы. Один только Янсен сидел по-прежнему покойно, хотя глаза его разгорались все более и более. Посреди стола он устроил старому Шёпфу нечто вроде тронного кресла и обставил его кругом растениями. Седовласый старик, на которого также подействовал сладкий дар Бахуса, по временам приподнимался со своего места и с добродушным достоинством наделял общество остроумными тирадами и изречениями.

К четырем часам вино в бочке все вышло. Шнец гробовым голосом сообщил это грустное известие всем пляшущим, поющим и говорящим и пригласил общество отдать покойнику-вину последнюю честь. Устроилось торжественное шествие, со свечами, зажженными лучинами и другими суррогатами факелов. Общество, окружив бочонок, пропело хором реквием, после чего разом потушили все самодельные факелы.

В окна пробивался уже слабый утренний свет. Янсен напомнил, что пора разойтись, с чем все и согласились. Никто не был, что называется, пьян, хотя многие и не совсем твердо держались на ногах. Когда все вышли, по английскому саду пронесся прохладный утренний ветерок, как раз кстати для того, чтобы освежить разгоряченные вином головы. С деревьев падала крупными каплями роса. Посетители рая, держа друг друга под руку, разговаривали между собою и напевали мотивы из фанданго. Последними вышли Янсен и Феликс. Они, плотно прижавшись друг к другу, всю дорогу о чем-то думали и не говорили ни слова.

ГЛАВА VI

Анжелика бросила с негодованием кисть.

— Замечательно! — сказала она, — сегодня я делаю только глупости. И как ни верна пословица, что лиха беда начало, а конец всегда легок. Впрочем, как-то смешно быть такой прилежной, зная, что в доме никто кроме меня не работает. Фабрика святых угодников под нами, конечно, по воскресеньям не работает. Да и у других тоже праздник, — у Розенбуша мыши свистят с голода, или, быть может, со скуки, у Янсена двери сегодня ни разу не скрипнули. Понятно, что после ночного кутежа они разленились, да и головы поди, чай тоже болят. Конечно, сегодня никто не пойдет в пинакотеку. Вчера был рай.

— Рай?

— Так называют они свое заседание при закрытых дверях, которое собирается в месяц раз. Должно быть, в этом раю страшно беснуются; по крайней мере, Розенбуш, который вообще редко что-нибудь скрывает от меня, тотчас же принимает вид святоши, как только я начинаю говорить об их рае. Ах, уж эти мне мужчины, Юлия! Ну, хоть Максимилиан Розенбуш, — надо тебе сказать, я считаю его добродетельным человеком и, говоря между нами, милая, я даже находила бы его интереснее, если бы он был менее добродетелен, не играл на флейте и был бы в самом деле таким милым сорванцом, за какого он себя выдает. Но когда они собираются вместе, то один совращает другого с пути истины. Чего стоит уж одно название «рай»!.. Можно себе представить, что они там кутят самым допотопным образом, да и манеры там должны быть самые развязные и, что называется, декольте.

— Что, в раю одни мужчины или бывают также и дамы?

— Не знаю. Вообще, кажется, они веселятся без участия прекрасного пола, но иногда… в особенности на Масленице, устраивают у себя маскарады с дамами. Здесь, в Мюнхене, царствует вообще большая свобода нравов.

— Янсен тоже в этом кружке?

— Конечно, как ему не быть. Розенбуш говорит, впрочем, что Янсен там один из самых смирных. Хотелось бы мне заглянуть туда хоть в щелочку.

Будь я в камзоле,

В шляпе и брюках…

— Да у тебя, Анжелика, совсем эмансипированные желания!

Художница глубоко вздохнула.

— Юлия! — с торжественным комизмом сказала она, — главное несчастие моей жизни состоит в том, что в этой груди живут две души: тихая, скромная душа старой девы рядом со смелой, ветреной, бродяжнической душой артиста. Скажи, неужели ты никогда в жизни не чувствовала желания перейти за черту общепринятых приличий, сделать что-нибудь необыкновенное, смелое, непозволительное? Конечно, такой пассаж можно бы было выкинуть в своем кружке, где никто не стал бы упрекать другого и все были бы одержимы одним бесом. Мужчинам хорошо. Устроив себе потерянный для нас рай, они остаются вполне довольны. А бедняжка женщина, будь она хоть десять раз художником и в качестве истого художника чувствуй хоть самое глубокое отвращение к филистерству, тем не менее никогда не должна дать заметить, что ее может занимать не одно лишь только штопанье чулок. Конечно, — задумчиво прибавила она, — если бы даже собралась целая масса, целая толпа самых гениальных женщин и устроили бы женский рай, то я первая поблагодарила бы за такой рай, и знаете почему именно? Потому что сами мы одни ничего путного не можем устроить!

— А может быть, и потому, что между нами так редка настоящая дружба, истинное товарищество, — заметила Юлия. — Мы не любим, чтобы кто-нибудь из нашего брата выказывал свои преимущества, все равно, будет ли это в замкнутом нашем обществе или перед мужчинами. Но вот что пришло мне в голову: не можем ли мы воспользоваться праздником и заглянуть в мастерскую Янсена, как ты это недавно предлагала?

— Почему же нам не зайти, когда Янсен сам в мастерской? Это, конечно, было бы ему очень приятно.

— Нет, нет, — живо возразила Юлия, — я не пойду при нем ни за что на свете. При посещении мастерских я всегда играла очень глупую роль, так как не могла решиться говорить пошлых комплиментов, поэтому я дала себе клятву никогда не осматривать произведений художника в собственном его присутствии. Ты знаешь, у меня характер Корделии: когда сердце полно, я тотчас же начинаю молчать.

— Ах ты дурочка! — сказала художница, проворно обтирая свои кисти и приготовляясь уходить. — Вы, почтенная публика, всегда думаете, что мы хотим слушать рецензии, а не понимаете, что нам в тысячу раз милее, когда вы молчите от умиления и строите восторженно глупые мины.

Анжелика позвала управляющего, занимавшегося на дворе выколачиванием моли из гобеленового ковра, недавно купленного Розенбушем. Пока он ходил за ключами от мастерской, художница шепнула подруге:

— Мы пойдем не к ученикам, а прямо к самому маэстро. Мне всегда тяжело видеть, что такой даровитый художник, как Янсен, работает из-за куска хлеба. Зачем, в сущности, старается он столько зарабатывать денег — никто понять не может. Сам он живет очень экономно и, кажется, один-одинешенек, — о чем, впрочем, бабушка еще надвое сказала. Его мастерская святых угодников приносит ему порядочный доход. Неизвестно, что делает он с этими деньгами — зарывает ли он их в землю, или замуровывает в стену, или проигрывает на бирже, — во всяком случае, только сам он почти ничего не проживает… Но вот и наш страж с ключами. Благодарю вас, Фридолин. Вот вам за труды. Выпейте за здоровье этой прелестной дамы. Что, она вам нравится? Впрочем, нечего и спрашивать: вы должны были образовать свой вкус, живучи между художниками!

Управляющий улыбнулся, пробормотал какой-то комплимент и отворил двери в мастерскую. Анжелика тотчас же бросилась к вакханке и начала снимать с нее мокрые простыни.

— Стань сюда! — сказала она Юлии, когда статуя была развернута. — Хотя вакханка со всех сторон хороша, но так, в профиль, когда видна часть спины, она окончательно прелестна! Так и кажется, что она вот-вот соскочит со своего пьедестала, понесется по комнате и увлечет тебя за собою. Я не могу на нее смотреть без того, чтобы по всем моим членам не пробежала прежняя моя страсть к танцам. Как можешь ты оставаться спокойной! Жаль, что я не отличаюсь особенной грацией, а то тебе пришлось бы засучить платье и составить мне компанию.

Она действительно сделала несколько довольно смешных па.

— Пожалуйста, Анжелика, будь умницей! Ты здесь, конечно, точно у себя дома. У меня же захватывает дух… Я чувствую себя здесь как-то неловко.

— Не правда ли, такие чудеса не всякий день случается видеть? Каждая форма здесь живет и дышит; право, кажется, что это молодое тело должно податься, если до него дотронуться, и при этом вся работа имеет такой строгий, величественный и художественный характер, что, глядя на нее, никому и в голову не придет вспомнить о натурщице.

— Разве эта вакханка сработана с натуры?

— Неужели ты воображаешь, что можно прямо выдумать что-нибудь подобное?

— И находятся девушки, которые решаются…

— И даже очень много, милая моя невинность. Конечно, большею частью из таких, до которых мы и в перчатках не дотрагиваемся. Но Розенбуш говорил, что они часто бывают гораздо лучше своей репутации. Он встречал между натурщицами очень дельных и знал даже одну, у которой был настоящий муж и двое детей. Она являлась в мастерскую так, как другая приходила бы работать к портному или к модистке. Да, да, милая, мы с тобою понятия об этом не имеем. А вот, — продолжала она, указывая на рабочий стул Феликса, — тут занимается молодой барон. Он окончил ногу атлета, а теперь в награду будет копировать ногу Аполлона. Не дурно и не без таланта? Притом же барон мне нравится; он очень милый и приятный господин. Но, помяни мое слово, он веки вечные останется барином и никогда не будет настоящим художником.

Анжелика с таким же презрением произнесла слово «барин», с каким матрос говорит «береговая крыса». Потом она подошла к стоявшей посреди комнаты группе первобытных людей и осторожно начала их развертывать.

— Что это с ним сделалось? — сказала она. — С тех пор как я две недели тому назад в последний раз смотрела группу, он что-то уж особенно тщательно зашпилил полотно булавками. Но я могу опять зашпилить так, что он и не заметит. Вот полюбуешься-то, Юлия! Е una magia,[18] как говорят итальянцы; это будет гораздо грандиознее, величественнее, необычайнее танцующей барышни. Ну, вот осталось развернуть еще один уголок… голова Евы, вероятно, еще не отделана.

Мокрое полотно, прикрывавшее коленопреклоненную женщину, соскользнуло; в ту же самую минуту до слуха Анжелики, стоявшей по другой стороне группы и продолжавшей осторожно снимать полотно, донесся слабый крик, вылетевший из груди приятельницы.

— Ты убедилась, что я была права? — сказала художница. — От восторга совершенно простительно вскрикнуть. Порядочный человек даже и не может хладнокровно смотреть на такую прелесть… Что это? — поспешно прибавила она, бросившись к Юлии, вдруг побледневшей и отступившей несколько шагов назад, — что с тобою, душа моя? Да ведь ты совсем взволнована… говори же… что случилось… что же тебя так… Боже ты мой, это? Конечно, я и сама этого не подозревала. Вот неожиданность-то! Эдакая неслыханная хитрость и коварство! И притом как удачно! Каков Янсен! Так вот отчего он так осторожно зашпиливал группу и целых две недели никому ее не показывал…

Юлия отошла к окну, окончательно смущенная, опустив голову на высоко волновавшуюся грудь. Художница же, от восторга забыв про свою приятельницу, стояла благоговейно, сложив руки перед знакомой, но теперь снова поражавшей ее группой. С тех пор как она ее не видала, голова Евы, бывшая прежде вчерне, приняла определенные формы, и лицо ее, грациозно склонившееся к только что проснувшемуся Адаму, походило как две капли воды на прелестную девушку, теперь опустившуюся на кресло и, с неописанным удивлением, стыдом и гневом, глядевшую на свое изображение.

Всякому постороннему лицу любопытно было бы послушать, как художница, преодолев первый порыв восторга, то сердилась вместе со своей подругой за такое наглое похищение ее красоты, то старалась объяснить ей, что в поступке Янсена, собственно говоря, нет ничего дурного и злонамеренного. В течение некоторого времени она предалась безраздельно чувству восхищения и любовалась чудным впечатлением целого, красотою форм, живой свежестью исполнения, потом вдруг становилась снова обыкновенной смертной, и находила, что разительное сходство Евы с Юлией при райской наготе праматери донельзя неприлично. После этого она начинала опять защищать художника, говоря, что артист должен подчиняться своему вдохновению и что притом размеры фигур, превышающие человеческий рост, ставят группу вне области действительного. Но пылающие щеки Анжелики служили лучшим доказательством, что она не могла бы быть адвокатом дьявола. Чтобы не смотреть в глаза оскорбленной своей приятельницы, она поворотилась к ней спиной, торжественно уверяя ее, что никто не имеет права сердиться, будучи увековеченным в таком восхитительном произведении, что в одной из своих статуй Канова изобразил сестру Наполеона и что известная тициановская Венера, у постели которой любовник играет на лютне, была тоже портретом. Но художница не выдержала характера и вдруг, бросившись Юлии на шею, начала ее ласкать и целовать, умоляя не сердиться на свою Анжелику и верить, что она виновата в этом преступлении ровно столько же, как и белые мышки Розенбуша, если бы она могла только подозревать злого Янсена в таком коварстве, то, конечно, не пригласила бы его присутствовать при последнем сеансе. В доказательство своей невинности она, несмотря на то, что жаль портить такую чудную работу, тотчас же потребует, чтобы всякое сходство почти обнаженной Евы с тяжко оскорбленной ее подругой было уничтожено.

— Хорошо, я полагаюсь на тебя! — сказала Юлия, необыкновенно серьезно выпрямившись во всем величии девического своего достоинства. — Ты поймешь сама, что я не могу уже более с ним встречаться и что ноги моей не будет более в этом доме.

После этой тирады Юлия направилась к двери, откуда еще раз бросила гневный взор на свое подобие.

Художница смиренно отвечала, что она, конечно, понимает чувства своей приятельницы и что сама она при подобных обстоятельствах действовала бы таким же образом, что Янсен поступил неделикатно и относительно ее, Анжелики, так как на ней лежит до известной степени ответственность за своих товарищей. Во всяком случае, Юлия может быть уверена, что со стороны Янсена не было дурного намерения и что причиною несчастного сходства не наглость художника, а бессознательное увлечение, что Янсен, наверное, очень огорчится, если она будет настаивать на том, чтобы никогда с ним более не видаться, хотя, с другой стороны, нельзя не сознаться, что он заслуживает вполне такое наказание.

По выражению лица оскорбленной красавицы нельзя было заключить ровно ничего о том, какое именно впечатление произвело на нее красноречие Анжелики. Юлия дрожащими руками помогала художнице завертывать группу в полотно, которое они опять зашпилили булавками, прибавив к имевшимся прежде еще несколько штук из собственного своего запаса. Выйдя на двор, приятельницы убедительно просили управляющего не пускать никого в мастерскую Янсена, пока скульптор сам туда не придет. Потом они вышли на улицу, но уже не в прежнем веселом настроении, а молча и не в духе, и расстались на первом же перекрестке.

Анжелика хотела попытаться, не встретит ли она, несмотря на вчерашнюю пирушку, злодея в пинакотеке; а Юлия, опустив вуаль, как будто она после того, что с ней случилось, никому уже не могла смотреть в глаза, поспешно пошла прямо домой, чтобы там в уединении облегчить и успокоить взволнованное свое сердце.

ГЛАВА VII

Когда Юлия почувствовала себя наедине, то хотя волнение ее не успокоилось ни на йоту, но, по какой-то странной случайности, все, что было тяжелого и оскорбительного, отступило как бы на задний план, и душа ее наполнилась таким чувством блаженства, что это ее самое ужаснуло.

При всем желании она не могла более сердиться на оскорбление, таким образом нанесенное ее девическому достоинству.

В отсутствие свидетельницы преступления оно в ее глазах утрачивало весь свой преступный характер, так как сходство ее с Евой было непростительно только потому, что посторонние взоры могли проникнуть завесу тайны, строго охраняемой незлобивою душою художника. Представляя себе тщательно укутанную и одиноко стоящую в мастерской группу, окруженную одними лишь летавшими воробьями и тщательно скрытую от всякого изменнического луча света, — она сознавала, что нет никакого греха в том, что голова склонившейся на колени женской фигуры, в сущности, похожа на нее, Юлию, как две капли воды.

Как бы внимательно Юлия ни старалась смотреть на другие предметы, фигура Евы постоянно стояла у нее перед глазами. В произведении художника совершенно закончена была одна лишь голова, но она дополняла себе все остальное воображением. В первый раз в жизни она мысленно рассматривала себя саму, свою собственную красоту как-то иначе, чем собственными глазами, для которых красота эта не представляла ничего нового. Несправедливость судьбы, отстранившей ее в молодости от участия в жизни, и ранний опыт, заставивший ее презирать и даже почти ненавидеть мужчин, заглушили в ней обычные девические чувства. Ей никогда не приходило в голову взглянуть на себя глазами мужчины уже потому, что она не знала мужчины, которому бы ей захотелось понравиться. Когда, бывало, при жизни матери, Юлии случалось посмотреться в зеркало, она не могла не находить себя красивой, но сознание это доставляло ей так же мало удовольствия, как если бы она была в положении Робинзона на необитаемом острове и любовалась своим отражением в воде. В той же комнате сидела в кресле больная, помешанная старуха и с бессмысленной улыбкой кивала головой своей красавице дочери, у которой она, так сказать, отнимала жизнь. К чему могла служить ей ее красота при такой обстановке?

Конечно, иногда, засыпая в весенние ночи или читая какой-нибудь исполненный страсти рассказ, молодой девушке казалось, что с груди ее сваливается тяжесть, что в ней рождается тайное стремление к какому-то сладостному блаженству, трепещущее желание неведомого и никогда не испытанного счастья. Но до сих пор еще счастье это никогда не принимало образа мужчины, относительно которого Юлия захотела бы любить и быть взаимно любимой. Она не представляла себе ничего выше свободы принадлежать себе самой, возможности избавиться от гнета обязанностей, которые, вследствие привычки, конечно, не казались ей уж так тяжелы, как вначале, и не возбуждали в ней ужаса, но все-таки связывали ее ежедневно и ежечасно. Если цепи эти с нее спадут, неужели она будет настолько глупа, что добровольно наложит на себя новые?

Теперь она вдоволь успела уже воспользоваться своей свободой и подчас со вздохом сознавалась, что это, прежде так горячо желанное, счастье вовсе не так велико, чтобы нельзя было уже желать чего-нибудь лучшего. В сущности, она сама не знала, чего ей хотелось. Она ощущала в душе какую-то пустоту и по временам думала, что будь у нее какой-нибудь талант, то пустота эта могла бы заполниться. Заняться серьезно музыкой или живописью, казалось ей, было уже поздно, но она ощущала стремление выражать свои мысли и чувства в поэтической форме. Поэтические ее опыты не были отголосками прочитанных лирических стихотворений и настолько же походили на обыкновенную школьную поэзию, насколько игра ветра на эоловой арфе походит на какую-нибудь сонату. Ей было невыразимо приятно прислушиваться к мелодии, звучавшей в ее душе, и выражать, по мере сил и возможности, мелодию эту на бумаге. Таинственность, с какою она укрывала поэтическое свое вдохновение, придавала ему особенную прелесть, и вечерние часы пролетали для нее так быстро, как будто она проводила их в обществе закадычного друга, которому могла открыть всю свою душу.

Когда Юлия пришла домой, она прежде всего опустила шторы, чтобы совершенно наедине обсудить все, что случилось. При этом она с ужасом вспомнила, что именно в течение последней недели в поэтических ее излияниях не раз встречалось имя человека, так дерзко распорядившегося ее красотою для своих целей. Она относилась к нему, правда, по-видимому, только лишь как к новому знакомому, далеко не будничному человеку, которому кружок художников без всякой зависти уступает первое место. Тем не менее тот факт, что Янсен занимался ею именно в то самое время, когда она описывала впечатление, произведенное им на нее, казался ей весьма странным совпадением.

В задумчивости Юлия встала, чтобы подойти к письменному столу. Проходя мимо зеркала, она немного остановилась и внимательно и вместе с тем с таким любопытством посмотрела на себя, как будто прежде никогда себя не видала и обратила теперь на себя внимание лишь вследствие постороннего заявления. Но в эту минуту она себе вовсе не понравилась. Лицо Евы казалось ей в тысячу раз красивее, и она подумала, что он сам должен будет увидеть это, если посмотрит на нее рядом со своим произведением. «Назад тому десять лет, — проговорила она, качая головою, — может быть, я была действительно такая. Да, лучшие мои годы так и пропали задаром».

Но все же она принялась причесывать свои волосы так, как они были убраны у статуи, и нашла, что прическа эта очень ей к лицу. Тогда она покраснела и отвернулась. Сердце у нее забилось еще сильнее, когда она вынула из стола заветную свою тетрадь и снова прочла последние писанные ею страницы.

— Мне кажется, право, что я была совершенно готова в него влюбиться! — громко проговорила она, дочитав до конца. — А он… он смотрел на меня только как на первую попавшуюся ему натурщицу, изучал мое лицо, просто как модель, и не заботясь вовсе о моем чувстве женщины. Будь я для него чем-нибудь более, принимай он во мне хоть каплю участия… он не мог бы так выставить меня напоказ, бросить на меня подозрение, будто я… Какой позор! Нет, я никогда не забуду этого!

Юлия почувствовала в душе жгучую боль и такой же гнев и негодование, как тогда, когда она в первый раз увидела голову Евы. Она бросила тетрадку в ящик, поспешно заперла его и стала ходить взад и вперед по комнате, стараясь окончательно разъяснить себе свои чувства.

Но это было не так легко, как она думала. В первый раз не понимала она голоса, раздававшегося в ее собственном сердце, и не могла заставить его замолчать. В ее зрелой, возмужавшей душе оказалось чувство, встречающееся обыкновенно лишь в первой молодости, чувство наслаждения, доходящее почти до боли, чувство, от которого сердце словно хочет разорваться, так что человеку хочется умереть, и самая смерть кажется ему тихим погружением в бездну на мягком ложе, устланном цветами.

Гнев ее вдруг совершенно испарился. Заметив это, она стала стараться представить себе личность ее оскорбителя в самом невыгодном свете, чтобы иметь право его возненавидеть. Когда это ей не удалось, она хотела рассердиться сама на себя, упрекала себя в женственной слабости и мелочности, в том, что она польщена даже безбожным поступком Янсена. Это ей также не удалось; перед ней все более и более неотвязно являлась мысль, что он и она в одно и то же время думали друг о друге.

Дверь тихо отворилась; вошел старый слуга и сказал:

— Господин Янсен желает узнать, можете ли вы принять его.

ГЛАВА VIII

Он, конечно, пришел извиниться; Анжелика, вероятно, так напустилась на него и так живо изобразила гнев своей приятельницы, что не прошло и двух часов, как он уже стучался у ее дверей. Прежде всего пришло ей в голову не принимать его вовсе. Ну, а если он легко смотрит на это дело и пришел просто извиниться, так, из вежливости или ради шутки? Нет, она даст ему почувствовать, с кем он имеет дело; эта дерзость дорого ему обойдется. Недаром она «бессердечная девушка», и притом же теперь одна без друзей и защитников, она сумеет отмстить за оскорбленное свое достоинство!

— Просите войти, мне приятно… очень приятно видеть господина Янсена.

Когда он вошел, она стояла посреди комнаты и старалась казаться холодною и равнодушною. Но при первом же взгляде на вошедшего ледяной ее панцирь растаял.

Действительно, перед ней стоял не тот человек, которого она ожидала. Куда девалась улыбка, выражавшая сознание своего превосходства, с помощью которой можно смотреть на всякое оскорбление как на шутку или даже как на дань уважения? Где самоуверенность знаменитого маэстро, рассчитывающего получить прощение за преступление, которое должно обессмертить никому не известную до тех пор красоту?

Впрочем, он не походил также и на кающегося преступника. Прямо, с едва заметным поклоном поздоровался он с нею, и глаза его не избегали ее взора; напротив того, они с жаром остановились на ее чертах, так что ей самой невольно пришлось опустить ресницы и в душе спросить себя: не она ли виновата в том, что человек этот так грустен и расстроен.

— Сударыня, — сказал он, — я подал вам повод быть мною недовольной. Я пришел для того только, чтобы сообщить вам, что причина вашего неудовольствия и гнева уже устранена; если бы вам угодно было еще раз посетить мою мастерскую — в чем я, к сожалению, должен усомниться, то на месте вашего образа вы увидели бы одну лишь безобразную массу.

— Как, вы… вы действительно уничтожили…

— Я тотчас же сделал то, что относительно вас обязан был сделать, чтобы не оставить вас в заблуждении, относительно истинных моих намерений. Рано или поздно мне пришлось бы, впрочем, сделать то же самое, даже если бы никто этого не потребовал. Мне очень бы хотелось, чтобы вы мне верили в этом, хотя я не смею на это надеяться, так как вы меня не знаете и, может быть, все еще сердитесь настолько, чтобы предполагать во мне возможность самой преступной неделикатности.

— Я… признаюсь… до сих пор… я не думала о вас ни дурного, ни хорошего….

Она не докончила… она чувствовала, что покраснела, уверяя его в своем совершенном равнодушии… как раз в трех шагах от ящика, в котором лежала улика противного.

— Я знаю, — продолжал он, окинув мрачным взором полуосвещенную комнату, — мы с вами почти незнакомы, так что вам, без сомнения, нетрудно будет простить то, что никоим образом не могло задеть вас за живое. Незнакомый человек никогда не может действительно глубоко оскорбить нас. Если то, что вас оскорбляло, уничтожено им же самим, то можно рассматривать, как будто ничего и не случилось. Поэтому, уверив вас еще раз в своем искреннем сожалении, мне остается только откланяться.

Она едва заметно указала на диван, как будто приглашая его сесть. Он же был настолько занят своими мыслями, что не обратил на это внимания.

— Может быть, с моей стороны глупо, — продолжал он после минутного молчания, — а может быть, даже и несправедливо, что я осмелюсь еще беспокоить вас объяснением того, что вы совсем и знать не желаете и что произведет на вас, может быть, даже неприятное впечатление. Факт сам по себе совершенно не интересен, и вы останетесь к нему так же равнодушны, как если бы услышали, что миль за десять от вас разразилась буря и молния разбила какое-нибудь дерево. Тем не менее, сознавшись в своей вине и исправив ее по мере сил и возможности, я относительно себя самого обязан не оставить на себе незаслуженной дурной тени. Если перед судом можно доказать, что обвиняемый находился в состоянии невменяемости, то невменяемость эта принимается самым главнейшим из смягчающих обстоятельств. Дело мое подходит к подобной же категории.

Безумную мысль придать ваши черты моей Еве можно извинить тем, что с первого же раза, как вас увидел, я действительно обезумел, так что ваше лицо постоянно было и во сне и наяву передо мною, я ходил как в лихорадке и не мог приискать другого выхода безнадежной своей страсти, как затворяться в мастерской и попробовать действительно воплотить перед собою ваш образ, за что мне теперь и приходится отвечать.

Он сделал движение, как будто хотел уйти, но остановился, точно хотел сказать еще что-то, но не мог найти слов.

— Вы молчите, — продолжал он. — Я знаю, вам кажется странным, что в извинение страшной, непростительной дерзости я позволяю себе сделать вам другую, еще большую. Вы, может быть, мне не поверите или сочтете меня за сумасшедшего, так как я, почти незнакомый с вами, осмеливаюсь говорить о страсти, заставившей меня преступить все границы приличия. Но вы переменили бы свое мнение, если бы знали, в каком страшном одиночестве, в какой сердечной пустоте прожил я эти пять лет со времени приезда моего в Мюнхен. У меня не было ни одной счастливой минуты, я не сближался ни с одной женщиной, которая бы произвела на меня хоть какое-нибудь впечатление. Мне казалось даже, что не стоит труда и искать. Я не воображал, что отказываю себе в чем-либо, и думал, что сердце мое ничего уже не жаждало, — пока не встретился с вами. Немудрено, что после такого долгого одиночества это внезапное появление красоты и грации меня отуманило и как бы совершенно лишило рассудка. Не знаю, будет ли понятно вам это объяснение. О вас я знаю только по рассказам восторженной вашей приятельницы, доброй Анжелики. Может быть, с вами не случалось еще ничего подобного, и потому страсть, внезапно овладевающая благоразумными людьми, покажется вам сказкой. Тем не менее я считал своим долгом сообщить вам этот факт, ну хоть в качестве редкого случая, о котором вам, пожалуй, и беспокоиться нечего. А теперь позвольте с вами проститься. У меня… мне действительно нечего вам более сказать, а вы… вы не желаете отвечать на такое странное признание… я нахожу это совершенно в порядке вещей.

— Нет, — сказала она совершенно неожиданно и в то время, когда уже он взялся за ручку дверей, — вовсе не в порядке вещей, чтобы одна сторона высказала все, что лежит у нее на душе, а другая сторона только слушала и ничего не отвечала взамен. Правда, я очень хорошо знаю, что многое из того, что вы мне говорили, следует приписать пылкости воображения художника. Я вовсе не так тщеславна, чтобы вообразить, что в течение пяти лет вам не встретилось лица красивее и свежее моего, — ведь мне стукнул уже тридцать один год. Я должна поэтому предположить существование какой-то судьбы, загадочно скоро сближающей двух незнакомых прежде друг другу людей. Посмотрите, — продолжала она с очаровательным смущением, открыв ящик и вынув свой дневник, — и я, которая знала о вас, вероятно, еще менее, чем знали вы обо мне, — и я также думала о вас… и если вы уничтожили созданный вами мой образ, то и мне следует уничтожить эти страницы.

Она сделала движение, как будто хотела вырвать последние листки. Янсен бросился к ней и остановил ее за руку.

— Юлия! — вне себя вскричал он, — правда ли это… может ли это быть? Вы думали обо мне? И мысли ваши записаны на этих страницах? Умоляю, позвольте мне только взглянуть… хоть на одну лишь строчку, чтобы я мог поверить, что это не одна лишь фикция, придуманная для того, чтобы меня утешить и вывести меня из смущения.

— Вывести вас из смущения! — прошептала она. — Да разве вы не видите, что я сама, несмотря на то, что мне уже тридцать один год, дрожу всем телом, как ребенок, пойманный на какой-нибудь шалости? Неужели в самом деле придется мне прочесть вам в этой книге, свидетельнице моего безумия, то, что вы давно бы уже могли угадать из моего молчания, если бы… если бы вы сами не дрожали так страшно?

Последние слова замерли у нее на устах. Тетрадка упала у нее из рук на пол, где и осталась лежать, так как он не наклонялся, чтобы поднять ее.

На него нашел точно какой-то туман. Он схватил ее за обе руки и сжал их так сильно, что ей сделалось даже больно, но и самая боль эта доставляла ей удовольствие. Лицо его было к ней так близко, что она видела, как на нем дрожал каждый мускул; глаза его сверкали диким огнем, как глаза лунатика. Но ей нисколько не было страшно. Она охотно согласилась бы стоять так целую вечность, чувствуя, что он на нее смотрит и держит ее руки в своих руках.

На глаза у нее навертывались слезы; боясь, что он не поймет настоящего их значения, она тихо сказала, с улыбкой качая головой:

— Вы все еще мне не верите?

Он оставил ее руки, обнял ее и привлек к себе.

В передней послышался шум; старый слуга, постукивая посудой, хотел, по-видимому, напомнить посетителю, что следует уважать время обеда. Словно проснувшись ото сна, Янсен вдруг выпустил от объятий любимую девушку.

— О, несчастный! — глухо проговорил он, ударив себя по лбу. — Боже мой, до чего я мог дойти!

— До того, к чему влекли нас наши сердца, — сказала она, ласково улыбаясь и влажными глазами ловя его взор. — Что с вами, милый, дорогой мой? — настаивала она, видя, что он берется за шляпу. — Вы хотите уходить… теперь?… Что гонит вас от меня? Кто?.. Кто может разлучить нас? Что я такое, чем оттолкнула вас от себя? Милый, дорогой мой, умоляю вас…

Он хотел ответить, но не мог; бледное лицо его покрылось густой краской.

— Не спрашивайте меня теперь, — проговорил он, — в блаженный миг… такого невероятного счастья… Нет… это не должно… не может быть! Простите… забудьте…

В эту минуту старик отворил дверь и бросил на незнакомца взгляд, вовсе не выражавший приглашения оставаться долее. Янсен поспешно подошел к смущенной и как бы онемевшей девушке.

— Скоро узнаете вы все… Простите… и да благословит вас Бог за эту блаженную минуту!

Он схватил ее руку, крепко прижал ее к губам и бросился опрометью из комнаты в сопровождении слуги, покачивавшего головой. Юлия в недоумении смотрела ему вслед.

Когда она осталась одна, счастье взаимной любви одержало верх над зародившимися в ней сомнениями. Его загадочное поведение… внезапное бегство, ужас, который внушило ему осуществление того, что он считал безнадежною мечтою, — все это не должно было смущать ее, так как он говорил сам, что чувство опьяняло его до сумасшествия. Притом же, в сущности, было и лучше, что совершившееся над ними чудо не сразу низводилось к уровню вседневной жизни. Расставаясь теперь, они сохраняли в груди полностью все свое сокровище. Завтра… завтра он опять придет, и тогда все будет опять так же ново и непонятно, как и сегодня; кроме того, разве тот день, в который постоянно думаешь о своем счастье, и ту ночь, когда бредишь им, можно считать потерянными?

Юлия откинула назад голову, как будто этим движением хотела отбросить последние свои сомнения. Потом она подошла к зеркалу и начала поправлять волосы, которые в пылу первого порыва Янсен привел в окончательный беспорядок. Что мог подумать старый слуга, застав ее в таком виде? При этом Юлия потихоньку улыбнулась своему изображению в зеркале, как будто изображение это было живым существом, посвященным в тайну только что испытанного счастья. Вообще, она была не охотница смотреться в зеркало, но теперь не могла от него оторваться.

— Так вот какой надо быть, чтобы ему нравиться! — говорила она сама себе. — Видел ли он только вот эту морщину и эту резкую черту и все, что противные, тяжелые годы оставили за собою на этом лице? Но теперь, впрочем, уж все равно; я его не обманывала, у самого ведь есть же глаза… да еще какие!

Потом она снова вздохнула и прижала руку к сердцу.

— Кто бы мог это подумать, — продолжала она, ходя взад и вперед по комнате, — еще вчера как я была спокойна… как скучно и тяжело было мне жить… а сегодня!.. И кроме нас двоих никто этого не знает? Разве, впрочем, Анжелика… неужели она не подозревает?.. Добрая душа! Надо бы отправиться к ней и признаться… Но не покажется ли ей, что я хвастаюсь перед нею своим счастьем? Притом я готова пари держать, что втайне она также его любит. Да и кто может жить с ним под одной кровлей и не полюбить его? «Юлия Янсен…», как это выходит хорошо, точно будто бы иначе и быть не могло…

Ей вдруг сделалось так душно и тесно в комнате, что она послала за экипажем, чтобы прокатиться. Старый слуга сел также на козлы, и они медленной рысцой объехали кругом английского сада. Вследствие хорошей погоды и воскресного дня дорожки и тропинки были полны народом, а в трактирах гремела музыка. Прежде ей никогда не нравилось быть в многолюдной веселящейся толпе, так как, вследствие одинокой жизни с больной своей матерью, она отвыкла от всякого шума. Теперь же ей хотелось смешаться и даже как бы слиться с толпой. У нее был тоже друг, как и у всех этих нарядных девушек. Она остановилась перед китайским павильоном и долго с волнением слушала сантиментальную роговую музыку, которая в другое время вызвала бы у ней улыбку. Люди, проходившие мимо, удивлялись, глядя на хорошенькую одинокую девушку, так пристально смотревшую на верхушки деревьев. Они не знали, что цвет неба, сквозившего между ветвями высоких серебристых тополей, напоминал ей чьи-то глаза, которые постоянно ей виделись.

Уже смеркалось, когда Юлия вернулась с прогулки. На столе нашла она записку, принесенную в ее отсутствие. Она испугалась, взяв ее в руки. Что если это от него, если он написал вместо того, чтобы прийти… А между тем хотя она и не знала его руки, но этот почерк не мог быть его, это писала женщина. Со спокойным сердцем подошла она к окну и прочла следующее:

«Незнакомка, имя которой для вас ровно ничего не значит, считает своим долгом, уважаемая барышня, предостеречь вас от мужчины, ухаживанье которого за вами не составляет уже тайны, так как он каждый вечер приходит к вам под окно, а сегодня был даже у вас. Знайте, что у этого человека есть жена и шестилетний ребенок, хотя он скрывает это от всех своих знакомых. Предоставляя судить вам самим о таком поведении, остаюсь с полным уважением

N N.»

Полчаса спустя в комнате Юлии раздался звонок. Старый слуга застал свою госпожу за письменным столом. Лицо ее было спокойно, но на щеках виднелись следы слез, которые она забыла вытереть. Она подала старику только что запечатанное письмо.

— Отнесите сегодня же, Эрих, письмо это по адресу в мастерскую — я не знаю квартиры господина Янсена. Пусть управляющий отдаст завтра же утром в собственные руки. А теперь принесите мне чего-нибудь поесть… Мы ведь остались без обеда… а то, пожалуй, я умру от истощения…

В письме к Янсену была вложена безымянная записка, Юлия прибавила только:

«Завтра я целый день дома; приходите и возвратите мне веру в людей и в мое собственное сердце.

Ваша Юлия».

ГЛАВА IX

В этот самый день Феликс исполнил свое давнишнее намерение и посетил обоих приятелей, Эльфингера и Розенбуша, на общей их квартире.

Они занимали две комнаты третьего этажа довольно ветхого дома в одной из старинных улиц, окна которого, украшенные резными рамами, выглядывали из-под выдававшейся над ними кровли, как два подслеповатых глаза из-под навеса густых бровей. Феликс не раз уже проходил мимо, не отваживаясь войти в грязные сени и подняться по мрачной лестнице. Теперь было воскресенье, да притом бессонная ночь осуждала его на бездействие, а потому он наконец решился отплатить долг вежливости. Со вчерашнего дня барон чувствовал живое участие к Эльфингеру, и ему очень хотелось поговорить с ним, что называется, по душам.

Хотя впотьмах нельзя было прочесть надписей на дверях, он постучался случайно как раз куда следовало и, войдя, застал Эльфингера на стуле у окна, сидящим, по-видимому, без всякого дела. Так как улица, на которую выходили окна, и в будни-то не отличалась особенным оживлением, а теперь, в воскресенье, была совсем пуста, то Феликс немало удивился, что именно могло приковать бывшего актера к окну, тем более что Эльфингер, от природы довольно развязный, очевидно, при входе Феликса сильно смутился и усадил барона на диван с такой торопливостью, как будто боялся, чтоб он не подошел как-нибудь невзначай к окну.

Вскоре, впрочем, хозяин совершенно оправился.

— Вы смотрите на мои стены, — сказал он, — и удивляетесь, видя там воспоминания о прежней моей сценической жизни, портреты великих актеров и хорошеньких актрис, даже неизбежный лавровый венок с атласными лентами, составляющий, впрочем, принадлежность квартиры каждого, что называется, настоящего комедианта. Если бы теперешний мой патрон вздумал когда-нибудь навестить своего служащего, то для меня было бы, разумеется, лучше вместо литографии Зейдельмана в роли Мефистофеля повесить курсовой бюллетень. Но так как я на своей вышке застрахован от Haute Finance,[19] то, не рискуя потерять репутацию хорошего счетчика, я могу сколько душе угодно увешивать стены этими останками, которые, не исключая даже вот этого огненного меча, изгнавшего меня из моего театрального рая, для меня очень дороги.

Он указал на стену против дивана, на которой висели рапира, пара пистолетов и фехтовальные перчатки, а под ними маленькая акварельная картина, изображавшая Эльфингера в роли Гамлета.

— Да, — продолжал он, тихо вздыхая, — если бы шпага эта не скользнула в руках неловкого Лаэрта и не попала прямо в глаз бедному Гамлету, то вряд ли теперь имел бы я удовольствие видеть вас у себя. Вероятно, я сидел бы теперь в уборной и раскрашивался бы для роли какого-нибудь Альбы или Ричарда Третьего на сегодняшний вечер. Потеряла ли или нет от этого публика, я не знаю. Сам я, во всяком случае, только выиграл.

— Удивляюсь, как можете вы так хладнокровно говорить о том, что для всякого показалось бы страшнейшим несчастием. Судя по тому, что я мог заключить вчера о вашем таланте…

— Неужто вы не видите, дорогой друг, что юмор мой напускной? Человек может совладать со всякой тоской по родине, но, раз привыкнув к подмосткам, никогда не отделаешься от тоски по сцене. Должен признаться вам, что я с завистью вынимал вчера из ящика маленьких своих актеров и приготовлял их для комедии. Скажите сами, разве это не сумасшествие? Впрочем, тут не поможет никакое благоразумие. Я знаю, что при дюжинном моем таланте я никогда не ушел бы особенно далеко, следовательно, я должен был бы, в сущности, благодарить друга Лаэрта, что он вовремя уволил меня со сцены, где я мог бы так удобно до сих пор прогуливаться по торной дорожке золотой середины. И все же я не могу довести себя до того, чтобы сохранять хладнокровие, когда заходит речь о театре.

— Не понимаю, отчего, сознавая в себе действительное призвание к сцене, вы не могли бы сделаться замечательным артистом, не будь с вами этого несчастного случая?

— Хотя мне, как вы могли, впрочем, заметить это и сами, нельзя пожаловаться на свои способности, даже и в отношении декламации, тем не менее я от природы не только актер, но в то же время и немец, что составляет очевидное противоречие. Вглядитесь повнимательнее в нашу нацию. За редкими лишь исключениями, являющимися как какое-нибудь чудо и только подтверждающими общее правило, ей недостает как раз всего, чтобы дойти хотя до чего-нибудь на поприще сценического искусства. Настоящий актер, для того чтобы войти в роль, должен, так сказать, сбросить собственную шкуру, а разве истый немец может перестать быть немцем? Он не в состоянии изменить себе и хоть на минуту отречься от присущих ему добродетелей и недостатков! Те самые качества, благодаря которым немецкий народ пользуется уважением как нация, становятся камнем преткновения для немца-актера. Мы не умеем брать внешностью, позированием, представительностью. В действительной жизни мы порой держим себя великолёпно, на сцене же остаемся всегда глупы. Всего приятнее нам сидеть у себя дома за печкой; зато когда случится пройти по комнате, где могут нас увидеть какой-нибудь десяток незнакомых мужчин или, чего боже упаси, столько же хорошеньких женщин, мы краснеем и конфузимся не хуже молоденькой пансионерки. Только высшие задачи трагической поэзии придают нам иногда крылья, необходимые для того, чтобы перенестись через эти утесы. Там, где нас поддерживает поэзия, у которой, как известно, окрыленные подошвы, мы еще с грехом пополам сносны. Будучи же предоставлены собственным своим силам, мы так жалко шлепаем в омуте посредственности нашими отвратительными плебейскими ногами, что первый встречный француз или итальянец, не умеющий ни писать, ни читать, на подмостках покажется сравнительно с нами принцем крови.

— Охотно желал бы возразить вам что-нибудь, — сказал Феликс. — К сожалению, у нас не существует почти общества, и даже там, где общество начинает уже формироваться, для актеров оно почти всегда остается недоступным. Но от этого страдает лишь только та отрасль сценического искусства, которая посвящает себя изображению будничных характеров и повседневной жизни, в высших же сферах искусства немец у себя дома. Сравните только положение трагедии у французов и итальянцев с тем, как исполняются у нас пьесы Шекспира и Гёте…

— Конечно, — прервал его актер, — по специальности чистой поэзии, отвлеченного мышления и задушевного чувства мы можем пока состязаться с нашими соседями. Но подождите еще лет десять, и у нас никто не станет более смотреть на трагедии, и наш классический театр сделается тогда совершенно такой же мумией, как и знаменитый «Комеди Франсез». И что же тут удивительного? Все трагическое составляет исключительную принадлежность аристократии. Герой потому умирает так спокойно и с таким величием, что этот мир кажется ему настолько жалким, что не может удовлетворить идеальных его стремлений. Тот же, кто находит мир жалким, оскорбляет всех, кому в нем хорошо живется, то есть тех, кто, обладая лишь мелочными потребностями, может довольствоваться малым. А так как общее благо все более и более становится лозунгом времени, то человек, возвышающийся над массою, не должен быть в претензии, если он оказывается не нужным ни в жизни, ни на сцене. Трагические герои мыслимы только там, где еще существует социальное различие, где человек из «простонародья» с известным почтением может смотреть на Кориолана, не думая при этом в глубине души: «Так ему и поделом, зачем он ругает нас чернью!» Но с нашим вполне гуманным, демократическим сознанием…

— Вы рисуете невеселую картину! Таким образом, чем нация наша будет становиться свободнее от предрассудков и чем более будет она образовываться в отношении гуманности, тем менее будет у нее шансов успеха на сценическом поприще!

— Напротив того, я полагаю, что тогда-то у нас и будут шансы успеха. Для актера всего важнее сознание собственного своего достоинства. Когда мы научимся держать себя как следует в семье европейских народов, когда избавимся от робости и неловкости в общежитии и не будем воображать себя жалкими бедняками, которым в заботах о насущном куске хлеба некогда держать себя джентльменами… тогда вы увидите, что сценическое искусство войдет нам скорехонько в плоть и кровь, несмотря на то, что мы в продолжение целых веков были серьезными скотами. Другое дело трагедия: тут можно еще задать себе вопрос: удастся ли нам в счастливое для нас время сохранить столько серьезности и глубины чувства, чтобы изречение старика Гёте «способность содрогаться — лучшее, что есть в человечестве…» не утратило для нас всякого значения.

Эльфингер, казалось, готов был еще долго распространяться на эту тему; Феликсу многое было совершенно ново, да и оратор все более и более ему нравился, так что барон охотно остался бы слушать его вплоть до самой ночи. Но вдруг дверь с шумом распахнулась, и на пороге появился Розенбуш в таком комическом виде, который невольно заставлял забыть всякие серьезные рассуждения.

Художник выбрил рыжую свою бороду, оставив только усы и маленькие бакенбарды, обрезал длинные развевавшиеся волосы, напялил на себя старомодный черный фрак и надел на голову высокий лоснящийся цилиндр.

— Хорошо вам смеяться, — вскричал он, нахмурив с самым трагическим видом брови. — Если бы вы могли только понять, каково человеку, который вчера был в раю, а сегодня должен облачиться в такой костюм! Каторжник, обкорнавший меня, только что ушел. Кто хочет иметь локон волос знаменитого баталиста Максимилиана Розенбуша, может подобрать там на полу сколько угодно. О, Далила, ради которой я должен переносить все это! О, Нанни, для тебя остриг я свои волосы и оделся таким филистером.

Немного успокоившись, он сообщил Феликсу, что намерен совершить теперь самый отчаянный шаг в своей жизни. Как раз через улицу живет предмет его страсти, муза его песен, прелестная дочь перчаточника, которую он безумно любит вот уже полгода, так что теперь ему пришлось уж совсем невтерпеж. Ему отвечают взаимностью. Недавно лишь получил он письменное уверение, и притом еще на розовой бумажке и с несколькими орфографическими вольностями, смысл которого был тот, что если родители не скажут нет, то дочь нимало не задумается также изъявить согласие. Чтобы дойти до развязки, он решился на этот маскарад, хотя до Масленицы еще далеко. О художниках обыкновенного покроя папа-перчаточник не больно хорошего мнения. Поэтому-то, друзья, пролейте слезу о погибшей красе волос моих и помолитесь за мою бедную душу, да сподобится она поскорее избавиться из чистилища и вознестись к небесному блаженству. Ну, а ты, Эльфингер? Разве ты не облачишься тоже в парадный костюм и не пойдешь со мной? Уж кстати бы обеим зараз.

Феликс заметил, что актер сильно покраснел и бросил недовольный взор на болтливого друга.

— Впрочем, как хочешь! — продолжал Розенбуш, подходя к зеркалу и мимоходом взглянув на Феликса, — ты, по-видимому, еще не совсем выспался от вчерашнего похмелья. Гм! Пойдешь, значит, в другой раз. Я на вид чертовски солиден, и как кажется, папенька-перчаточник должен найти меня теперь как раз приличной партией для своей дочери. Гляди-ка, плутовка опять уж сидит на своем обычном месте, а у другого окна тут же углубилась в работу благочестивая ее сестрица. Я ничего больше не скажу, Эльфинька. Пора отправляться на страшное судилище. Проводите меня, барон. Вы поддержите меня дружеским утешением в случае, если там, около седьмого ребра, будет что-нибудь неладно. Хотя я только что подкрепил себя тремя самыми прелестными строфами, но разведенная водой лирическая поэзия не оказывает продолжительного действия и недостаточно укрепляет сердце. Да примет меня небо под святую свою защиту. Аминь. Тебе, Эльфичек, долго ждать не придется, ты тотчас же узнаешь о результате.

С этими словами он нахлобучил себе шляпу на лоб, скорчив какую-то скорбную рожу, кивнул головой Эльфингеру и под руку с Феликсом вышел из дверей.

На лестнице он вдруг остановился и таинственным шепотом проговорил:

— Тому-то, что остался, приспичило еще не в пример больше, чем мне. Он втюрился в другую, в святошу. Она воспитывалась в английском пансионе и вышла совершенной монашенкой, тогда как мой чертенок, благодаря тому же пансиону, стал совершенно светской девушкой. Вы представьте себе, чем больше школьничает моя блондиночка, из которой нелегко будет сделать настоящую, что называется, хозяйку, тем более постится, молится и исповедуется Фанни, как будто бы ей действительно задано на урок приготовиться в святые. Девушкам этим никогда не приходилось видеть порядочных людей, и потому хотя с моей стороны и сумасшествие думать о браке, но нечего делать, надо уж будет принести себя в жертву. Да, милый друг, если бы вы только знали, сколько водится моли в этом старинном мещанском мюнхенском доме! Разумеется, что парочка таких свежих молодцов, как например мы с Эльфингером, внесет туда довольно свежего воздуха, лишь бы нам только пробраться!

Он вздохнул и, несмотря на мужественную свою тираду, казалось, был что-то не совсем спокоен. Барон проводил Розанчика через и улицу видел, как он вошел в небольшую дверь, рядом с плотно запертым, по случаю воскресенья, перчаточным магазином. После этого Феликс пошел без всякой цели по улице. Да и куда ему было идти? В целом городе не было никого, кто бы сегодня ждал его, а единственный человек, к которому его тянуло, прятался по воскресеньям от своего приятеля еще более, чем в другие дни.

Он только что раздумывал, не взять ли ему опять верховую лошадь покататься за городом, как вдруг неожиданно подвернулось ему как раз такое общество, какого только мог пожелать человек в одинаковом с ним настроении духа.

ГЛАВА Х

Барон шел мимо площади, около того самого трактирного садика, в который заходил с друзьями в первое проведенное им в Мюнхене воскресенье. Там теперь также гремела музыка. Но так как жара еще не спала, хотя, впрочем, фонари были уже зажжены, то публика держала себя как-то вяло и сонливо.

Около решетки, отделявшей сад от площади, сидела за столом целая крестьянская семья, оставив в конце стола только одно незанятое место. Странный крестьянский наряд обратил на себя внимание Феликса. Но скоро внимание его перешло от смешных костюмов к стройной молодой девушке, сидевшей на другом конце стола, закутанной в темненький платок. Перед ней стоял полный стакан и пустая тарелка, на которые, казалось, она пристально глядела, положив локти на стол, подперши руками голову и не обращая, по-видимому, никакого внимания на то, что происходило вокруг нее. Лица почти не было видно, за исключением беленького вздернутого носика; соломенная шляпа и спустившийся на руки вуаль закрывали все остальное. Однако носик и рыжие волосы, собранные попросту в сетку, не оставляли для Феликса ни малейшего сомнения в том, что живая статуя одинокого горя была на этот раз не кто иной, как рыжая Ценз.

Когда барон, тихо подойдя к девушке, дружески положил ей руку на плечо и назвал ее по имени, она вскочила с места и с таким страхом взглянула заплаканными глазами на неожиданного утешителя, как если б столкнулась с каким-нибудь привидением. Но лишь только она узнала Феликса, как утерла кулаками глаза и улыбнулась барону, не скрывая, что ей приятно было его встретить. С участием осведомившись у девушки, что именно ее огорчает и зачем она сидит тут совершенно одна, барон пододвинул себе стул и сел между маленькой вакханкой и одним из деревенских чудовищ. Ценз рассказала ему свое горе. Черная Пени, подруга, с которой она до сих пор жила, вдруг взъелась на нее за то, что возлюбленный этой Пени, молодой хирург, имел неосторожность сказать, будто ему нравится более всего красный цвет. После уж он старался вывернуться тем, что ему, как хирургу, следует любить красный цвет, так как он напоминает собой цвет крови. Но Пени давно уже казалось, что «изменник» относится к ее подруге с большим, чем следует, вниманием, и после крупного разговора она ей, совершенно невинной подруге, не только отказала в дружбе, но и в квартире, и так как Ценз была должна ей за несколько месяцев, то Пени оставила себе в залог все ее вещи и выгнала девушку на улицу только в том, что на ней было надето.

— Посмотрите, — сказала Ценз, распахнув свой платок, — она не оставила мне даже приличного платья; без этого платка, который одолжила мне домовая хозяйка, мне просто срам было бы на улицу выйти.

Действительно, на ней под платком была лишь легкая ночная кофточка из полосатого коленкора. Но теперь Ценз как будто забыла и думать об этом, стоившем ей стольких слез приключении. На бледном ее личике, ярко освещенном фонарем, когда она повернулась к соседу, исчезло уже выражение гнева на дурное обращение и измену подруги. Девушка дышала опять беззаботностью и весельем.

— Что же ты теперь будешь делать, Ценз?

— Еще не знаю. Как-нибудь да устроюсь. Я могу отправиться в Рохусгартен или в Нейзигель, где я жила прежде, как только что приехала сюда; но у кельнеров там имеются двойные ключи ко всем дверям. Довольно уж я от них тогда натерпелась. Там же, где меня не знают, пожалуй, не поверят, что в состоянии буду платить за комнату, да и действительно у меня нет денег, кроме вот этих двух монет по шести крейцеров. Придется заложить кольцо, что я получила от покойной матери. Ну да день еще долог, успею об этом подумать.

— Конечно, — продолжала она помолчав, в то время как Феликс будто во сне глядел на ее полные розовые губки и белые зубы, которые можно было видеть наперечет, пока она говорила, — конечно, я могла бы славно устроиться, если бы только захотела! Так славно, что позавидовала бы сама черномазая Пени.

— Если бы ты захотела, Ценз?

— Да, если б я захотела сделаться нехорошей девушкой, — потихоньку прибавила она, причем лицо ее приняло на минуту серьезное выражение. После этого она снова весело расхохоталась, точно желая смехом извинить краску, разлившуюся по ее лицу.

— Знаете вы художника, которого зовут Росселем?

— Эдуарда Росселя? Конечно, знаю. Ну что же у вас с ним?

— Россель был у меня, с неделю тому назад, говорил, что видел у Янсена вакханку, и обещал, если я приду к нему и буду у него натурщицей, заплатить мне втрое больше, чем Янсен.

— Почему же ты не пошла к Росселю?

— Просто потому, что он мне не понравился! Я не хочу ходить по мужчинам, чтобы все знали меня в лицо и говорили при встрече: вот она, рыжая Ценз. Мне и то досадно, что я была натурщицей господина Янсена, хотя он такой хороший. После того все узнали мой адрес, а это почти то же самое, как если б я была к услугам для всех и каждого.

— А тебе разве не нравится господин Россель?

— Нет, совсем не нравится. Он вовсе не похож на художника, которому в самом деле нужна натурщица, бог знает зачем ему я понадобилась. Какими глазами он смотрел на меня!.. Нет! Я не могла его видеть и выпроводила его прочь. После этого он обращался к Пени, чтобы та уговорила меня. Но Пени меня знает, а потому и не пробовала уговаривать. Она сама пошла к Росселю, думая, что все равно, кто бы ни пришел. Но он дал ей гульден и отослал назад, сказав, что ему некогда и что ему нужны именно рыжие волосы. Тут она имела опять случай обозлиться на мои волосы. Говорят, Россель живет точно царь, и не будь я дурочка, сказала мне Пени, — тогда еще она была со мной приятельницей — я могла бы составить свое счастье.

— А ты разве думаешь всю жизнь остаться такой дурочкой, Ценз?

— Не знаю, — откровенно отвечала она. — Никто не может ручаться за себя, пока он молод… может соскучиться. Но я полагаю, пока я буду в своем уме…

Она остановилась.

— Ну, так что же, Ценз? — сказал он, взяв ее за маленькую, загрубевшую от работы ручку.

— До тех пор, — спокойно сказала она, — я не поддамся никому, кроме того, кого буду любить.

— А каков должен быть тот, кого ты полюбишь? Такой, например, как господин Янсен?

Она засмеялась.

— Нет! Тот для меня слишком стар; я его очень люблю, но люблю как своего отца. Надо, чтобы был моложе, красивый и…

Она вдруг замолчала, бросила вскользь на своего собеседника кокетливый взгляд и сказала:

— Что это мы говорим все только одни лишь глупости? Не хотите ли сесть, или выпить что-нибудь? Быть может, впрочем, у вас, глядя на этих пугал, пропал аппетит?

Она лукавым кивком указала на своих соседок, сидевших, как куклы, в высоких чепцах и узеньких корсажах и, по-видимому, ничего не понимавших из болтовни своих двух соседей.

— Знаешь, Ценз, — сказал Феликс, не отвечая ей, — сегодня ты отлично могла бы остаться переночевать у меня. У меня две комнаты; дверь между ними, если меня боишься, можешь, пожалуй, запереть на задвижку; в каждую комнату есть отдельный ход. Что ты на это скажешь?

— Вы все шутите! — отвечала она без всякого смущения. — Разве вы захотите навязать себе на шею такую противную девушку?

— Противную? Я, Ценз, вовсе не нахожу тебя противной. И если ты хоть немного меня любишь, — ну, хоть как господина Янсена, — так ты ко мне придешь. Видишь ли, Янсен по целым неделям заставляет меня копировать скелет, так что я совсем забыл, какие такие бывают живые люди. Завтра утром ты, если хочешь, уйдешь, и никто в мире не узнает, где ты провела ночь. Хозяйка у меня почти совсем глухая, а если я тебя срисую, так, наверное, никому никогда не покажу. Согласна? Подумай хорошенько, а я позову пока кельнершу.

Когда через минуту Феликс вернулся с полным стаканом вина, он застал Ценз сидевшую в глубокой задумчивости, опершись подбородком на руку.

— Ну, что? — спросил он, — ты уж подумала?

Она покачала головой, засмеялась, а потом стала опять совершенно серьезной и сказала:

— Все это только шутки; ведь я не так глупа, чтобы поверить, что вы в самом деле скульптор.

— Ну, как хочешь, Ценз. Я не могу уговаривать тебя на то, что тебе неприятно. Выпей-ка лучше вина, только что начали новый бочонок.

Она без церемонии порядком отпила из его стакана; в это время оркестр заиграл такую шумную увертюру, что беседа поневоле должна была приостановиться. Потом они переменили тему разговора. Девушка рассказывала ему о своей прежней жизни в Зальцбурге, о том, что мать держала ее в большой строгости и что им часто приходилось терпеть нужду, и как она по воскресеньям сидела в своей коморке и думала о том, как бы хорошо было хоть разочек пойти погулять между разряженными господами, которых видела она издали. Мать хотя и любила свою дочь, но все-таки нередко давала чувствовать, что она служила ей живым упреком и обузой. Лишившись матери, Ценз, конечно, плакала, но горе давило ее недолго. Сознание, что она совершенно свободна, осушило ее слезы. Теперь же она чувствует себя одинокой и знает, что ни одна душа человеческая о ней не заботится. В такие минуты, конечно, приходит ей в голову, что она охотно отдала бы все на свете для того, чтобы опять быть с матерью. — Вечно так! — заключила она, пресмешно кивнув головой. — Ничто не выходит так, как хочешь; а надо еще быть довольной, говорят люди. Иногда мне хочется умереть, а иногда хотелось бы перед тем провести все лето в свое удовольствие, одеваться в самые нарядные платья и, одним словом, жить, как настоящая принцесса.

— И чтобы за тобою ухаживал еще какой-нибудь принц, не правда ли?

— Конечно. Одной быть что за радость? Зачем же и нарядные платья, как не для того, чтобы сводить кого-нибудь с ума?

Он так пристально посмотрел ей прямо в глаза, что она вдруг покраснела и замолчала. В бедной девочке была такая странная смесь ветрености и грусти, затаенного желания любви и стремления морализировать, что она все более и более привлекала его к себе. Прибавьте к этому теплую ночь, мягкий свет фонарей и шумную музыку, одиночество, мучившее собственное его сердце, и двадцать семь его лет.

— Ценз, — прошептал он ей на ухо, так близко наклоняясь к девушке, что губами касался почти ее шеи, — если бы ты могла немного полюбить меня, то почему бы нам не прожить так же хорошо, как если бы ты действительно была принцесса, а я принц?

Она ничего не отвечала. Полуоткрытый рот ее тяжело дышал, ноздри дрожали, а глаза были закрыты, как будто она видела сон, от которого не хотелось проснуться.

— Мы могли бы вести жизнь как в раю, — продолжал он, ласково гладя рукой лежавшие на столе ее ручки. — Оба мы одиноки; никому до нас дела нет. Если бы мы целый год просидели дома вместе, не показываясь людям, никто бы и не стал осведомляться, где мы были. Все другие живут и думают только для себя. Почему же и нам о себе не подумать?

— Полноте, — вполголоса отвечала она. — Вы, наверное, шутите. Не можете же вы обо мне думать? Этому бы я не поверила и во сне! Разве может нравиться вам красноволосая обезьяна, как назвала меня сегодня черномазая Пени!

— Волосы твои очень хороши. Знаю даже, что тебе очень идет, когда ты завернешься в голубую мантию, как в то утро у господина Янсена, когда ты так быстро убежала. Теперь ты не увернешься! Я думаю, нам пора будет отправиться. Теперь становится холодно; смотри, ты вся дрожишь.

— Только не от холода! — сказала она каким-то странным тоном, вставая и плотно завертываясь в платок.

Потом, не дожидаясь приглашения, она взяла его под руку и вышла вместе с ним из сада.

ГЛАВА XI

Ценз не спрашивала, куда Феликс ведет ее, вообще говорила мало, и даже нельзя было различить, слушала ли она его речи, или же следила за собственными своими мыслями. Вначале со странным волнением он рассказывал ей из своих путевых впечатлений то, что, по его мнению, должно было ее более всего интересовать: о женщинах по ту сторону океана, об их нарядах, песнях, танцах, о взглядах их на любовь и на мужчин. Не получая ответа, барон под конец замолчал. Проходя мимо фонаря и увидев свою тень рядом с тенью девушки, он на минуту почувствовал жгучую боль. Каким образом дошел он до того, что сделался рыцарем этого бедного существа, так плотно прижавшегося к его руке и которое, как он ясно видел, нелегко будет ему стряхнуть с себя прочь. Шесть недель тому назад — в другом городе — и в летнюю же ночь он тоже возвращался с прогулки домой… но в совершенно ином обществе! Разумеется, теперь это уже навсегда миновало. Неужели из-за таких воспоминаний придется ему всю жизнь ходить во власянице каким-то отшельником, повернувшись спиной ко всем радостям жизни? Кому, наконец, принесет пользу подобное самоумерщвление?.. А между тем боль все-таки не проходила и не позволяла выбросить воспоминание о минувших днях, отравлявшее ему жизнь в этом «веселом городе».

Феликсу было вовсе не желательно, чтобы какие-нибудь привидения портили ему жизнь, ему хотелось высоко нести голову, назло всем сентиментальным воспоминаниям. Горько усмехнувшись, чтобы заглушить тихий внутренний голос, звучавший в глубине его сердца, он выпустил руку девушки, обнял ее плечо и крепко прижал ее к себе.

— Ценз, — сказал он, — ты милая девушка. Грешно было бы допустить тебя до того, чтобы ты не знала, куда преклонить сегодня ночью голову. Видишь вот этот дом, у которого горит фонарь? Там моя квартира, и ни у кого нет двойных ключей к дверям. Что если бы мы на некоторое время спрятались туда вдвоем с тобой от всего скучного света?

Он весело приподнял ее, как будто хотел перенести до дому на руках, но она вдруг высвободилась и со страхом указала на двух всадников, подъехавших уже так близко, что приходилось бегом переходить через улицу.

— Дурочка, — смеясь, сказал он, — вообще ты ведь не боишься конных, а эти мирные…

Слова замерли у него на устах… Когда свет от фонаря упал на лица всадников, в одном из них он узнал резкий профиль и черные усы поручика фон Шнеца, а в другом хорошо знакомого ему господина небольшого роста с усами, в летней шляпе и легком сюртучке…

Нет! Этого быть не может. Как мог он попасть сюда? Должно быть, это лишь обманчивое сходство. Собственно говоря, и немудрено было ошибиться: только что перед тем барон так живо вспоминал о прошедшем, и оно носилось еще перед его глазами. С какой стати в самом деле дядя его невесты, никогда не расстававшийся со своей племянницей, мог очутиться в Мюнхене да еще в обществе поручика Шнеца? А между тем… судя по голосу и знакомому веселому смеху…

Оба всадника проехали мимо Феликса и Ценз, не обратив на них внимания. Голоса их давно замолкли, а Феликс, не двигаясь с места, все смотрел им вслед.

Да, это был действительно он… дядя Ирены. Но как попал он сюда? У него хоть и были дальние родственники в Мюнхене, но с этими родственниками он давно уже прекратил всякие сношения. Быть может, впрочем, он узнал, что Феликс поселился в этом городе? Не для этого ли он приехал… и, пожалуй, еще привез с собой племянницу? Если, наконец, все это, даже и знакомство с Шнецом — игра случая, то разве теперь не откроется, что беглец обретается в Мюнхене же в блузе скульптора?…

— Что же это с вами сделалось? — спросила девушка, потеряв наконец терпение. — Знакомы вам эти господа?

— То-то вот и есть! — отвечал он.

Феликс окончательно пришел в себя и вспомнил, где он был и с кем стоял тут на улице. С тяжелым вздохом принялся он снова за роль защитника бедной девушки. Чтоб скрыть свое смущение, он пробормотал какое-то пустое замечание о лошадях и верховой езде и подал Ценз руку, которую вырвал было, увидев дядю Ирены.

Так довел он девушку к себе домой.

Когда, поднявшись по лестнице, они вошли в комнату, отворенные окна которой выходили в сад, Феликс поспешно зажег свечу. Желая по возможности выполнить долг хозяина, он, хотя и не без некоторого усилия, подавил свое волнение и стал показывать окончательно притихшей девушке устройство квартиры и достопримечательности, которые привез из своих странствований. На столе лежал маленький кинжал дамасской стали, за который Ценз схватилась с любопытством. Он рассказал ей, что получил его далеко отсюда, в Мексике, в подарок от одной молодой испанки. При этом он вспомнил о стоявшей у него в шкафу бутылке с хересом; достал ее оттуда и откупорил.

— Вот все, чем я могу тебя угостить, — сказал он, все еще не придя совсем в себя и наливая полную рюмку.

Она покачала головой и не хотела даже попробовать вина. Вообще она имела такой встревоженный и подавленный вид, словно залетевшая нечаянно в комнату и прижавшаяся там в угол молоденькая ласточка, у которой можно видеть, как бьется под крылышком испуганное сердце.

— Попробуй, милочка, довольно ли мягко тебе будет спать на диване?

Она ничего не отвечала, но продолжала сидеть на стуле у окна, не снимая ни шляпы, ни платка.

— Чудная ночь! — тихо сказала она наконец. — Тут так далеко виден город. Какой вы счастливый, что можете жить в такой хорошей квартире.

— Этого счастья ты можешь и сама попробовать. Будь здесь совершенно как дома. Что, ты устала?

— Нисколько. Но вы-то из-за меня не стесняйтесь. Если хотите, ложитесь спать, я же посижу тут, мне здесь так хорошо.

Феликс подошел к девушке, сидевшей у открытого окна.

— Ценз, — сказал он, — не сердись, если я оставлю тебя одну. Но видишь ли… сегодняшний жар… эта музыка… и еще многое что другое… одним словом, у меня теперь страшно болит голова, и лучше всего будет, если я лягу спать. Прощай, милочка! Если же ты хочешь еще посидеть, то можешь посмотреть тут разные вещицы, фотографии, книжки с картинками. Постой, я зажгу тебе еще свечку. Устройся, как сама знаешь, поудобнее. Двери можешь запереть изнутри; хозяйка рано уходит на рынок, так что если хочешь, то можешь ей и не показываться. Прощай же… покойной ночи!

Он тихо погладил ее по щеке. Молча и покорно подняла она к нему свое лицо и взглянула на него не то вопросительно, не то боязливо. Рот ее с белыми зубками был полуоткрыт, но не смеялся; руки лежали сложенными на коленях. Феликс, наклонившись, слегка дотронулся губами до ее волос и лба.

— Покойной ночи! — сказал он еще раз, ушел в спальню рядом и притворил за собою дверь.

ГЛАВА XII

В ногах его кровати стоял комод, хранилище разного рода воспоминаний, дневников, писем, касающихся прежней его любви. Он отпер один из ящиков и вынул портфель, где лежали все письма Ирены, начиная от первой ничего не значащей записки, в которой она писала ему о каких-то пустяках по поручению дяди — чувствовавшего всегда отвращение к перьям и чернилам и охотно пользовавшегося услугами племянницы, состоявшей у него в должности домашнего секретаря, — до писем, в которых решалась судьба его собственной жизни.

Феликс зажег лампу и разложил перед собою эту хронику своих лучших юношеских лет. Так сидел он, повернувшись спиной к гостиной, не то читая письма, не то просто перебирая их листок за листком.

Что теперь могли сказать они ему нового! Тем не менее эти тонкие красивые буквы напоминали ему руку, писавшую их. Он никогда в жизни не видывал руки, обладавшей так ясно выраженным характером, такою нежностью и в то же время твердостью, такою гибкостью и благородным спокойствием. Часто дразнил он свою милую тем, что ему довольно взглянуть ей на руки, чтобы отгадать, весела ли она, скучна ли, смеется или плачет. Почерк тоже выражал вполне ее впечатлительный, но твердый характер. В то время как он перебирал и пробегал эти письма, прошедшее представлялось ему так ясно, что пустое, одинокое и печальное его настоящее стало для него окончательно нестерпимо. Ему сделалось так душно и жутко, как будто он лежал в гробу и чей-то голос читал ему из этих писем историю собственной его, на века испорченной и разбитой жизни.

«Милое, длинное твое послание из Мексики, — писала она, — дала я прочитать дяде. Он вечно дразнит меня тем, что я утверждаю, будто влюбленные должны писать письма исключительно только друг для друга. Говорит, что послание в шестнадцать страниц, писанных мелким почерком, как твое последнее, не может быть исключительно любовным посланием, что этого не выдержал бы никто, что, слава богу, мы живем уже не во времена Вертера. Я дала ему прочесть мексиканское письмо, и он возвратил его мне с какою-то странною улыбкою. Дядя сказал, что такого жениха, как ты, не случалось еще ему видеть. Ты все описываешь красивых девушек, прелестных женщин, как будто этими рассказами полагаешь доставить всего более удовольствия далекой от тебя невесте. Послание твое дядя считает, скорее, за нечто совершенно противоположное любовному письму, но говорит, что если я рада познакомиться со всеми этими Пакитами, Хатитами, Марикитами и т. п., то он не хочет мешать удовольствию и поздравляет меня с полнейшим отсутствием ревности, что, впрочем, ввиду склонности будущего моего мужа к отдаленным странствованиям, не преминет оказаться для меня весьма удобным.

Я засмеялась, а он, покачав головой, отправился в клуб.

Я решилась отнестись к делу совершенно серьезно, стала испытывать собственное свое сердце и обдумывать, почему именно я действительно не чувствую в себе ни малейшей искры ревности. Может быть, потому, что мое сердце вполне занято любовью к тебе, так что в нем не остается места ни для тщеславия и страха, ни для желаний и сомнений. Я никогда не думала о том, почему, в сущности, мы любим друг друга, и только вполне ясно сознавала, что это было так в действительности. Мне даже немыслимо, чтоб это могло быть иначе. Ведь ты любил меня не потому, чтобы я была самая красивая, умная, самая находчивая или любезная из всех девушек, которых тебе когда-либо приходилось встречать, но потому, что тебе нравится именно мое Я, собственная моя особа со всеми мне присущими качествами. Другую совершенно такую же личность ты уже нигде не найдешь. По ту сторону океана ты можешь встретить женщин более красивых, пикантных, блестящих, — но меня ты там не встретишь. Я знаю это и могу положить под подушку заморское твое письмо в шестнадцать страниц, полное всяких Марикит и Пакит, которое не помешает мне спать совершенно спокойно и мечтать о тебе, вовсе не думая о том, что придется пускать в ход яд и кинжал, чтобы отбить тебя у какой-нибудь креолки.

Как ни мало я думаю о своих хороших качествах, но тем не менее — хотя это может показаться и странным — я твердо убеждена, что одна лишь я и никто другой могу составить твое счастье, разумеется, не в том смысле, что у тебя не останется ни одного невыполненного желания и что я сама буду всегда казаться тебе венцом и перлом женщин, а ты будешь считать себя избранным любимцем счастья; но, по крайней мере, насколько один человек может сделать другого счастливым, настолько счастливым сделаю я тебя и буду сама счастлива тобою, а так как нам это будет всегда казаться непостижимым, мы будем каждый день снова спрашивать себя, как это могло случиться, и счастье наше будет бесконечно. Поэтому-то никакое чудо красоты, грации и ума, которое может когда-нибудь встретиться тебе на пути, не в состоянии будет расстроить нашего счастья.

Если бы моя старая Христель услышала эти слова, она, наверное, озабоченно нахмурила бы брови и трижды воскликнула: «Как бы не сглазить!» Но я уверена в том, что мы сделаем друг друга счастливыми, хотя вообще сомневаюсь во всем, что было мне предсказано хорошего. Думая же о нашей любви, я чувствую в себе какую-то особенную смелость и веру в будущее. Разве счастье может повредить нам? Разве сама любовь наша не есть счастье? Разве мы можем бояться судьбы, когда носим судьбу эту в самих себе?

Ты, верно, не почувствуешь желания прочесть письмо это твоим приятельницам испанкам. Они, вероятно, выразили бы свое сожаление о том, что тебе на долю выпала такая возлюбленная, которая пишет о таких серьезных предметах. А между тем у меня сердце просто смеется от радости, когда подумаю, что мы так серьезно относимся друг к другу…»

В последующем письме, адресованном в Париж, говорилось:

«Вчера я опять была при дворе и сегодня благодарю Бога, что пережила это и что головная боль, обыкновенно сопровождающая у меня скуку, на этот раз не особенно сильна. За ужином я сидела около…ского посланника, бывшего в Индии, и он уже в третий раз рассказывал мне церемониал сожжения вдовы, при котором ему удалось там присутствовать. Мужчинам он, говорят, рассказывает все одну и ту же историю об охоте на тигра. Таким образом, я могла много думать о тебе, что мне всегда приятно. Что, милый мой, выучился ли ты покоряться обстоятельствам? Умеешь ли ты при случае выть по-волчьи? Я боюсь, что, так как здесь, при дворе, на балах не танцуют болеро, и весь темп нашей жизни идет andante maestoso,[20] то ты скоро соскучишься и убежишь от наших почтенных знакомых. Никто лучше меня не понимает твоего характера; ты представь себе, что бедная твоя невеста, которую ты всегда упрекал в избытке благовоспитанности и уважения к установленным обычаям, слывет в здешнем обществе почти эмансипированною девушкою, и во всяком уже случае за tete forte.[21] Это происходит оттого, что я всегда молчу, когда разговор идет о чем-нибудь скучном или когда занимаются пересудами; когда же разговор касается более глубоких общечеловеческих вопросов, а не одних лишь придворных интриг, то я высказываю свое мнение, не заботясь о том, подходит ли оно или нет под общепринятый тон. Такое поведение для молодой особы наши придворные критики в чепцах находят резким и неприличным.

Поверь, милый, я потому только могу переносить все эти формальности, что вполне оставила неприкосновенным собственное мое человеческое достоинство и смотрю на бессмысленные предрассудки и стеснительные условные приличия как на что-то чисто внешнее, случайное, и отношусь к ним с таким же равнодушием, с каким гляжу, например, на моды и обычаи в туалете. Если даже обычаи кружка, в который мы попали, в сущности гораздо тягостнее и противнее, чем обычаи других сословий, то все-таки до известной степени можно утешиться тем, что совершенно без формальностей жизнь не проявляется нигде, кроме разве в пылком воображении путешественника, играющего, впрочем, роль неответственного зрителя, на котором не лежит обязанность подчинения местным стеснительным условиям. Разве ты сам не рассказывал мне, что даже среди студентов царствует строгий этикет, по правилам которого они поют и пьют, дерутся и говорят? Когда молодые люди, в годы наибольшего стремления к свободе, не могут веселиться без добровольно наложенных на себя уз условного этикета, то зачем же нападаешь ты на нашу бедную аристократию, которой необходимо же чем-нибудь наполнить пустоту своей жизни.

Другое дело с глазу на глаз — тогда, разумеется, не следует стесняться! В тесном кружке своих близких надо иметь мужество быть человеком! Там, полагаю я, можно легко вознаградить себя за небольшое принуждение, которым мы платим дань своим согражданам.

Приезжай поскорее и веди себя здесь вежливо, милый дикарь, хоть раз в месяц шагай твоими семимильными сапогами под такт тихих движений менуэта нашей дорогой резиденции. Когда же мы будем опять в своих четырех стенах, я, чтобы вознаградить тебя за испытанную скуку, буду делать все, что тебе угодно, и с удовольствием даже стану танцевать с тобою болеро, если ты меня только ему выучишь».

После этого письма влюбленные свиделись. Со странным чувством перебирал Феликс маленькие записочки, пересланные когда-то через улицу с извещением о какой-нибудь прогулке, посещении, о том, чтобы он зашел за нею и т. п. Иногда в этих записках видны были следы глубоких недоразумений, происходивших между влюбленными, например просьба быть сегодня поуступчивее, обещание ни одним словом не намекать на вчерашний спор и т. п. Самое существенное, что можно было прочесть между строками, припоминалось ему так живо, как если б он переживал это во второй раз.

Наконец, было тут и последнее ее письмо — с отказом!

«Теперь я покойна, Феликс, по крайней мере так покойна, как бывает, когда боль истощила все силы. Пишу тебе теперь же ночью, так как о сне и думать нечего. Я снова сообразила все и пришла опять к тому же заключению: что я находилась все время в заблуждении, воображая, что необходима для твоего счастья. Не старайся разуверить меня; я очень страдаю, Феликс, сознание, к которому я пришла, мучит и давит меня; но оно установилось настолько же твердо и прочно, как и сознание того, что я, несмотря на все мною испытанное, дышу и живу.

Я знаю, что ты любишь меня, может быть, даже так же сильно, как любил меня и прежде. Но прежде я не знала, а теперь с грустью узнала, что ты любишь свободу — еще больше, чем меня. Ты пожертвовал бы ею для меня частью из рыцарского чувства, чтобы сдержать данное слово, частью же по доброте, так как чувствуешь, как сильно я люблю тебя и как медленно будет закрываться рана моего сердца. А между тем так должно быть; да и могла ли бы я быть счастлива, зная, что ты не вполне счастлив?

Чувствуй себя опять совершенно свободным и не заботься обо мне. У меня больше сил, чем можно было предполагать. Я не могу перенести только одного: чтобы мне приносили жертвы. Если бы теперь ты захотел даже открыть мне твою тайну, это не изменило бы моего решения. Не думай, что я хотела у тебя вынудить то, что ты не расположен был дать мне добровольно, но я не могу переносить различия, которое ты делаешь между тем, что ты делишь со мною, и тем, что оставляешь только одному себе… Это может показаться слабостью, мелочностью или притязательностью, но я сознаю, что не могу совладать с этим чувством и никогда с ним не совладаю.

Чувство мое к тебе, Феликс, никогда не изменится, — и никогда не буду я питать к другому то, что чувствую к тебе. Я обязана тебе всем, что было у меня в жизни дорогого. Никакое время не изгладит этого из моей памяти, точно так же как не изменит оно йоты в принятом мною решении. Думай обо мне, как о добром, преданном тебе друге, и не поминай меня лихом. Прощай… прощай навеки!

Ирена».

Письмо это он знал наизусть слово в слово, и тем не менее он снова прочел его, и когда кончил, в нем вспыхнуло опять то же самое чувство боли, горечи и гнева против нее и себя, которое он испытывал, читая письмо в первый раз. Ее спокойствие, мягкость и в то же время решимость, которую он называл напускною, хотя очень хорошо знал, что в ней нет ничего напускного и искусственного, ее ясный взгляд и смелость, с какой она его выражала, все это заставляло Феликса чувствовать себя в крайне неловком положении. В то время он утешал еще себя тем, что ему достаточно будет сказать одно слово, бросить один взгляд, произнести лишь ее имя для того, чтобы так же легко уничтожить возникшую между ними преграду, как легко одним дуновением уничтожить целый карточный дом. Оказалось, что он ошибался. Ни просьбы, ни хитрости не помогали. Ему так и не удалось с ней увидеться, и он должен был с новым стыдом сознаться, что бывшая его невеста сильнее его. Тогда он решился облечься в непроницаемую, как он думал, броню и отвернуться от оскорбившей его девушки. Он еще раз написал ей коротенькое, гордое, но, впрочем, дружественное письмо, нечто вроде ультиматума между двумя равносильными державами. Признаться, он сильно рассчитывал на это письмо. Когда же послание это осталось без ответа, Феликс увидел, что между ними все кончено.

Склонив лицо над портфелем, он закрыл глаза и с каким-то упоением предался этим сладостно-горьким воспоминаниям. Он совершенно забыл, что в соседней комнате находилась приглашенная им гостья, мечты его все более и более путались и приближались к тому рубежу, когда человек, засыпая, начинает терять сознание. Но вдруг он очнулся. Чья-то легкая рука коснулась его плеча. Поспешно обернувшись, он увидел за собою Ценз. Девушка тотчас же отошла опять к двери, которую тихо отворила, и встала на пороге совершенно в положении пляшущей вакханки. Подняв руки кверху, она держала в них вместо бубен тарелку, на которой Феликс принес ей вино. Свеча в гостиной и маленькая лампа, стоявшая возле кровати Феликса, бросали нежный полусвет на белую, стройную молодую девушку, что еще более увеличивало ее прелесть. Повернувшись к Феликсу в профиль, девушка долго стояла неподвижно, как статуя. Потом, почувствовав усталость, она, не поворачивая головы, спросила, не хочет ли барон начать ее срисовывать.

Феликс встал и хотел подойти к ней, но остановился.

— Милое дитя, — сказал он, сдерживая себя с трудом, — теперь уж слишком поздно. Ночь холодна, и ты, пожалуй, простудишься. Ступай к себе в комнату; благодарю тебя. Ты очаровательная колдунья, а я ведь не каменный. Закутайся хорошенько и ложись спать. Завтра… утром займемся мы рисованьем.

Она вздрогнула всем телом и мельком кинула на него испуганный взгляд. Из глаз у нее брызнули cлезы, она бросила тарелку оземь, так что та с грохотом разбилась вдребезги, и, ринувшись в гостиную, с шумом захлопнула за собою дверь.

Вслед за этим он услыхал, что задвинулась задвижка.

— Что с тобой, дитя! — вскричал он, — что вдруг с тобою сделалось? Чем я обидел тебя? Отопри и поговорим спокойно. Разве я не сказал тебе, что у меня болит голова? И кому может прийти в голову рисованье ночью. Ценз!.. Слышишь ты, перестань же сердиться…

Все было напрасно. Некоторое время он просил, потом наконец сам рассердился и оставил Ценз в покое. Кровь у него сильно волновалась; он не понимал теперь, как мог так хладнокровно оттолкнуть от себя бедную девушку. «Может быть, впрочем, — думал он, — Ценз успокоится, когда останется одна».

— Я пойду прогуляться немного! — крикнул он в замочную скважину, — мне непременно надо подышать чистым воздухом. Когда я вернусь, может, голова у меня не будет больше болеть, а ты перестанешь сердиться. А пока постарайся чем-нибудь развлечься.

Действительно, он вышел на улицу, но через четверть часа вернулся; его тянула назад какая-то сила, в которой он не мог дать себе отчета. Возвратившись в комнату, где он оставил зажженную лампу (уходя, он уложил и запер одни лишь письма), Феликс был почти уверен, что найдет на подушке своей кровати голову с рыжими волосами, которая, закрыв глаза, будет притворяться спящей. Но постель была пуста. Поспешно вошел он в гостиную, дверь в которую была отперта, но там девушки тоже не было, хотя он искал за занавесками и в темных углах. Свеча в комнате не была потушена и привлекла летучую мышь, выгоняя которую, барон устал до поту. Когда же, освободившись от непрошеной гостьи, Феликс, совершенно утомленный разнообразными впечатлениями, опустился на диван, он увидел, что все вещицы, разложенные на столе, чтоб показать их Ценз, были на месте, за исключением маленького кинжала, подаренного ему его приятельницей креолкой.

КНИГА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА I

Бывают летние ночи, когда вовсе не хочется спать. Луна светит точно будто бы ярче обыкновенного, словно будто бы в спальне вместо ночника зажжена лампа. Прошлявшись целый день по горячей мостовой, вдыхая раскаленный воздух, человек может в такую ночь поймать себя на том, что он старается укрыться в тень от лунного света, как делал это от солнечных лучей в полдень. Движение в городе продолжается тогда многим позже урочного часа. Гуляющие парочки долго не могут отыскать дороги домой; молодежь, держа друг друга за руки и загородив всю улицу, марширует, точно идет на бой против невидимого врага, и при этом или поет самым нежным и сладостным образом, или же шумит, словно какая-нибудь дикая орда. Если где-либо из открытого окна несется мелодия бетховенской сонаты, то все умолкают и слушают, а по окончании игры выражают свое одобрение бешеными рукоплесканиями. Оставаясь в такие ночи наедине, молодежь долго лежит с открытыми глазами, мечтая о будущем, старики думают о том, как было хорошо прошедшее, наконец и те и другие засыпают, пока не разбудит их какой-нибудь молодой петух, которому почему-либо не спится и который по неопытности не может хорошенько отличить закат луны от восхода солнца. От крика петуха спящие просыпаются, сбрасывают одеяла и бегут к окну посмотреть, действительно ли прошла ночь. У стариков это совершенно уж прогоняет сон. Молодые же снова ложатся и с лихвою вознаграждают себя за потерянное время.

Такова была ночь, закончившая описанное нами воскресенье. Из личностей, судьба и приключения которых нас интересуют, никто не лег спать раньше полуночи, причем, разумеется, кроме чадной ночи еще и другие причины мешали им успокоиться. Даже Анжелика, которая, сколько известно, не была влюблена, и вообще, как добрая девушка, имела бы, казалось, право наслаждаться ночным покоем, сидела при свете лампочки в одинокой своей девичьей келье у окна до полуночи и, тяжело вздыхая, завивала себе волосы, впадая при этом в дремоту, от которой пробуждалась, ткнувшись головой об оконную раму, после чего опять принималась за свои, по-видимому, не особенно летние мечты. В течение дня она была у Юлии, чтобы узнать, чем кончилась история с Евой, но не застала никого дома и поэтому с нетерпением ждала следующего дня.

Еще гораздо позднее ее улеглась спать Юлия. Окна ее спальни стояли отворенными, чтобы дать сквозь отверстия жалюзи свободный доступ свежему ночному воздуху. Но вместе с этим воздухом проникал в комнату также волшебный лунный свет, ложившийся серебряной сетью на зеленое шелковое одеяло девушки; мысли ее попадали в эту сеть, и она не могла сомкнуть глаз. На душе у нее было необыкновенно хорошо и вместе с тем больно. В сущности, она ни на минуту не сомневалась в истине того, что говорилось в таинственном письме, и сознавала, что ей никогда не суждено обладать человеком, которого она любит. Его загадочное поведение, его внезапный ужас и неожиданное бегство вполне подтверждали справедливость безымянного доноса. Но все-таки громче всего говорило в ней сознание того, что она любила его и была любима взаимно. Сознание это проникло ей в глубину души так сильно, что никакая враждебность судьбы не могла заглушить тайной радости, разливавшейся в ее груди. Он должен возвратить ей «веру в собственное ее сердце»? Какое сумасшествие! Разве она когда-либо верила во что так твердо, как в силу, искренность и прочность этого чувства? Она верила, что сердце ее не обманулось, отдавшись этому человеку! Верила, что ради этого человека стоило провести всю свою долгую юность без любви и счастья, для того чтобы отдать ему сразу все сбереженные сокровища страсти!

Она улыбнулась, когда ей пришло в голову, как часто она воображала, что давно уже покончила с жизнью и что пора ей перестать сожалеть о пропущенном счастье молодости. Где теперь они, эти десять безрадостных лет? Что она прожила их в действительности или видела только во сне? Разве она теперь не так же молода и неопытна, не так же жаждет счастья и в то же время боится его, как в годы первой своей цветущей молодости? Она даже чувствовала в себе неисчерпаемый источник смелой молодой силы, верующей в возможность чудесного. Что с нею будет, что может случиться, она вовсе и не старалась разгадать этого. Юлия чувствовала, что эта любовь — как она ни казалась безнадежной — будет для нее несказанным счастьем и что в глубине души она никогда не перестанет считать этого человека своим. Все это девушка ясно сознавала и даже, по временам любуясь лунным светом, повторяла себе это вслух.

Порою Юлия удивлялась, как все это скоро с ними случилось, но потом находила опять все в порядке вещей. Она пыталась представить себе, какая могла быть у него жена, но никак не могла до этого добиться, так как ей казалось невозможным, чтобы он когда-либо мог любить другую, кроме нее. Она закрывала глаза и пробовала припомнить себе черты его лица. Но и это ей не удавалось. Только живо представлялись ей его глаза и голос. Она подошла к окну и немного раскрыла ставни, чтобы посмотреть, скоро ли пройдет ночь. Чего могла ждать она от утра — она и сама не знала, так как вряд ли оно могло принести ей много нового и хорошего. Но в том, что утро принесет ей его, в этом она была твердо уверена. Она с жадностью вдыхала прохладный ночной воздух и, прослушав песню, которую пел какой-то проходивший и, вероятно, влюбленный юноша, снова заперла ставни, легла в постель и заснула.

Давно наступил уже день, а она все еще спала. На башне пробило семь — восемь — девять часов. Тут только она совсем проснулась и почувствовала себя подкрепленной, точно после купанья в море. Постепенно припомнила она себе все, что случилось вчера и что должно было случиться сегодня, и на нее напала какая-то безотчетная робость и беспокойство. Она поспешила одеться, чтобы спросить, не приносили ли письма. Накинув на распущенные волосы утренний чепчик и надев шелковый капот, отворила она дверь в гостиную и тотчас же наткнулась на какой-то тяжелый предмет, лежавший во всю ширину порога. В этой комнате ставни тоже были закрыты, так что она при своей близорукости не могла тотчас же разобрать, что именно преграждало ей путь. Но теперь это что-то пошевелилось и встало, она почувствовала на своей руке прикосновение холодного языка и увидела, что в гостях у нее был не кто иной, как Гомо — ньюфаундлендский пес Янсена. Первый испуг ее сменился еще более сильным, так как ей немедленно пришло в голову, что где собака, там должен быть и ее хозяин. Действительно, у печки стояла, прислонясь к стене, темная фигура со светлыми волосами, и фигура эта стояла так же неподвижно, как сама Юлия, которая как бы приросла к дверям, не смея пошелохнуться или же произнести хоть одно слово.

Отворилась другая дверь; в комнату вошел старый слуга и указал Юлии не то недовольным, не то боязливым движением на стоявшего гостя, точно хотел сказать, что не мог не пустить раннего посетителя, так как тот ворвался почти силою.

— Хорошо, Эрик, — сказала хозяйка, которая тем временем уже пришла в себя. — Я позвоню, когда захочу завтракать. Меня ни для кого больше нет дома.

Старик, ворча, пожал плечами и вышел. Когда он запер за собой дверь, Юлия быстро подошла к гостю, стоявшему в другом конце комнаты, и искренно протянула ему руку.

— Благодарю, что вы пришли, — сказала она, и по голосу ее едва было заметно, как сильно билось у нее сердце. — Садитесь. Нам надо так много переговорить друг с другом.

Он, едва поклонившись, остался на месте и точно будто не видел протянутой ему руки. Глаза его мрачно и упорно смотрели на пол.

— Простите за такое раннее посещение, — сказал он. — Ваша записка не попала мне вчера в руки. Сегодня утром, придя в мастерскую…

— Подозреваете вы, кто именно мог написать анонимное письмо? — перебила Юлия, как бы желая помочь ему.

Она села на стул, а собака легла подле на ковер и ворчала от удовольствия, чувствуя у себя на голове ее мягкую руку.

— Полагаю, что мне эта личность известна, — отвечал Янсен, помолчав немного. — Я знаю, что здесь в городе следят за каждым моим шагом, вероятно, по поручению другого лица. Все, что написано в письме, совершенная правда. Когда я пришел сегодня в мастерскую, у меня в кармане было также письмо, приготовленное мною для вас ночью и в котором говорится почти то же самое. Вот оно… если только вы желаете прочесть его.

Она тихо покачала головой.

— Зачем, милый друг? Если в нем нет ничего нового?..

— Может быть, вы и правы; самое важное — именно то, что письмо это я написал действительно ночью, прежде чем узнал о полученной вами анонимной записке. Лоскуток бумаги не может доказать вам этого… вы можете только поверить моему словесному уверению — и для этого-то я и пришел.

— Для этого? Ах, друг мой, да разве для этого нужны были еще уверения? Разве вчерашнее ваше бегство не сказало мне, что вы не считаете возможным у меня остаться, потому что… потому что вы действовали под влиянием минутной забывчивости. Я же должна просить вас поверить, что когда писала, будто только ваше объяснение может возвратить мне веру в мое сердце, то у меня слетело с пера необдуманное слово: я никогда даже и не теряла веры в свое сердце. Сегодня, как и вчера, я думаю, что сердце мое отлично знало, что делало, отдаваясь вам.

— Вы добры, как ангел небесный, — сказал он с нескрываемой горечью. — Вы хотите защищать меня против меня самого. А все-таки с моей стороны остается преступлением то, что я втерся со своею несчастной судьбой в безмятежную вашу жизнь. Я говорил себе это, лишь только вышел от вас вчера. То же самое сказало бы вам и это письмо, в котором я сообщал также о принятом решении никогда не являться к вам больше на глаза. Намерение это расстроила рука, злостно дергающая нити запутанного моего существования и, вероятно, с радостью задушившая бы меня при случае. Теперь поневоле я обязан вам высказать более, чем можно написать в письме. Только узнав меня, вы поймете, что с моей стороны было, может быть, и преступно, но все-таки человечески извинительно позволить себе увлечься. Надеюсь, что вы не лишите меня вашего уважения, хотя и лишите вашего сердца… и руки.

Он снова замолчал на минуту; Юлия не говорила ни слова и, дрожа всем телом, старалась казаться покойной для того, чтобы не мешать ему продолжать свое объяснение. Ей, в сущности, хотелось в двух словах узнать свою участь, — быть или не быть. Какое ей дело до остального? Но она чувствовала, что ему надо было сказать ей более, и потому не хотела его прерывать.

— Не знаю, — продолжал он, — много ли рассказала вам обо мне ваша подруга Анжелика. Я мужицкий сын, и хотя мне пришлось перенести суровое детство, я все же не мог окончательно привыкнуть гнуть свою неподатливую мужицкую спину, так чтоб она не страдала от ига городских обычаев. Не многим выпала такая странная доля, как мне, которому приходилось вечно колебаться между неуступчивостью и смирением, дикой энергией и робостью как в обыденной жизни, так и в искусстве. Мать моя происходила из древнего крестьянского рода и в истинно человеческом смысле была вполне благородной крови. Она добилась до того, что сделала моего отца, по природе деспота, энергическим и кротким человеком. Живи она дольше — почем знать, я, может быть, никогда не ушел бы из родительского дома. Но после ее смерти я тотчас же убедил отца отдать меня в Киль, в рисовальную школу. Там я держал себя не особенно хорошо. Между учениками было много сорванцов, — я тоже был не из самых смирных. Я всегда презирал филистерство мирных граждан — может быть потому, что совестился своих крестьянских манер. В качестве художника я мог позволять себе большие вольности, чем чиновничество, ученое сословие и ремесленники, и пользовался этим правом до самых крайних его пределов. Имея лишь маленький кружок знакомых, в котором притом было очень немного сколько-нибудь соблазнительных образчиков прекрасной половины человёчества, я не имел случая выказать на деле всю мою внутреннюю и внешнюю разнузданность. В то время у меня было несколько похождений с женщинами, несколько скандалов, которых я потом сам стыдился.

Потом переехал в Гамбург. Там я стал дурачиться уже в больших размерах. От подробностей вы меня, конечно, уволите. Когда теперь я вспоминаю себе то время, мне самому не верится, что я мог проводить дни и ночи с такими товарищами и при такой обстановке. Это было время, когда я, так сказать, бесновался. Во мне бродили дрожжи безумной юности. До сих пор благодарю свою звезду за то, что она провела меня по узкой тропинке мимо таких проступков и ошибок, которые мне трудно было бы себе простить.

Однажды вечером, с головною болью и чувством недовольства пустотой моей жизни, пошел я в театр, так как не годился ни для чего более путного; там увидал я приезжую актрису, игравшую в комедии из семейного быта роль благородной, великодушной жены, являющейся для своего гуляки-мужа ангелом-спасителем. Это была проповедь, как будто нарочно написанная для меня. Преступник, несмотря на свое глубокое нравственное падение, казался мне, впрочем, достойным зависти, потому что он упал наконец в объятия своего ангела-хранителя. Я не мог не пожелать быть на его месте и поближе познакомиться с этим ангелом.

На него действительно стоило посмотреть. Актриса была прелестная молодая особа, высокая, стройная, красивая, с такой мягкостью в движениях, какой мне до тех пор не случалось видеть. Прибавьте к этому детскую головку с глазками, как у голубки, и таким невинным грустным ротиком, что с удовольствием, казалось, снял бы с неба звезды, чтобы поднести этому очаровательному ребенку, только бы видеть улыбку на ее устах. К концу пьесы, когда молодой муж решается обратиться на путь истинный, мой выбор был также решен. И так как я видел, что половина публики, а именно все мужчины сходили по ней с ума, то моя быстро вспыхнувшая страсть казалась совершенно естественной, тем более что я вообще не люблю тянуть канитель ни в любви, ни в ненависти. Образчик первого вы испытали, впрочем, сами.

Он остановился и вскользь взглянул на нее. Она не шевелилась и слушала с напряженным вниманием, едва переводя дух, устремив глаза на спокойно уснувшую подле нее собаку.

— Я избавлю вас от истории моей любви, — снова начал он. — Не прошло и недели, как я достиг своей цели, отчасти вымолил, отчасти взял с боя, — короче сказать, Люси стала моей невестой. Странное ее поведение могло бы, по-видимому, служить для меня предостережением. К первому моему порыву она отнеслась с такою неприступною девическою скромностью, какой я вовсе не ожидал от актрисы, но в то же время она дала мне понять, что вовсе не равнодушна к моей особе и что ей в высшей степени лестно ухаживанье художника, только что начинавшего тогда входить в славу. Тронутый такой строгой целомудренностью, я сделал ей серьезное предложение обвенчаться со мной и сойти со сцены. Тогда тон ее несколько изменился; она начала как-то легко относиться к нашей любви и цитировать общие места о неудобстве брака с художником и невыгоде обмена свободы на супружеское счастье. Мучая меня капризами и вместе с тем удерживая ласками, она все более и более возбуждала во мне врожденное упрямство и довела до того, что я наконец почти насильно заставил ее назначить день нашей свадьбы. Конечно, это послужило к немалому удивлению моих товарищей, которые не хотели верить своим ушам. Тем, с которыми я был покороче, я рассказывал, что я женюсь не столько по страсти, сколько по расчету. Никогда не найти мне другого существа одинаково далекого как от филистерства, так и от необузданности. Наконец, пора уже и перебеситься, а теперь именно, когда я получил несколько заказов, как раз кстати попробовать остепениться. Так объяснял я дело своим хорошим знакомым. Другим я ничего не говорил. Один из нашего кружка, наш Фальстаф, очень сильно огорчавшийся моей погибелью, спросил меня раз: неужели вся эта дурацкая история справедлива? Это затронуло меня за живое, и я ответил, что толки совершенно справедливы и что я даже близкому приятелю не позволю критиковать свои действия. Он пожал плечами и сказал, что вовсе не имел намерения меня задевать, но хотел только обратить мое внимание на то, что моя прихоть будет мне уж слишком дорого стоить. Когда же я просил его объясниться, он заметил, что, сколько ему известно, существуют также и поддельные фиалки и что самое истинное в моей невесте — это ее сценические способности, которые, к сожалению, она применяет и в обыкновенной жизни. Затем он вкратце описал мне прежние ее похождения, о которых не без труда навел справки по различным театрам, где Люси играла прежде.

Я, конечно, отплатил ему дьявольской неблагодарностью, рассорился с ним навсегда и бросился к своей невесте, которой и передал всю слышанную мною хронику. Я предполагал, что она ответит мне страшным негодованием, и уже заранее подбирал слова, какими придется мне ее успокаивать. Но она выслушала меня без всякого смущения, даже не покраснев, так что я был настолько глуп, что подумал, будто она до того невинна, что не понимает даже, о чем я говорю. Когда я замолчал, она спокойно взглянула на меня своим ангельским взором и сказала, что все это от слова до слова — ложь, но что в ранней молодости она действительно сделалась жертвой бессовестного обольстителя, а потому так настойчиво и отказывалась быть моей женой.

— Поступай теперь как хочешь, — прибавила она, — ты знаешь, что берешь.

Это признание, произнесенное самым обаятельным и патетическим тоном, совершенно меня отуманило, и я еще тверже убедился в том, что все слухи о ее лживости, хитрости и бессердечной игре с неопытными молодыми поклонниками — чистая выдумка.

— Нет, — вскричал я, прижав ее к своей груди, — ты во мне не ошиблась, ты не встретишь пустого моралиста там, где ждала найти свободную теплую душу художника. То, что лежит за тобою, не будет бросать тени на наше будущее. И если правда, что ты любишь меня, в таком случае… При этом я сказал ей один стих, который только что перед тем вычитал, сделав в нем подходящее изменение: Et mon amour t’a fait une virginite.[22] Сам-то я разве оставался святым до тех пор, пока не взял тебя за руку? А еще я мог сам распоряжаться своей судьбой и знал, что делаю. Нет, теперь:

Пред нами день, за нами ночь,

Все прежние заботы прочь.

Обещай только, что в будущем все кнели твои будут принадлежать исключительно мне одному?

Она сильно разрыдалась в моих объятиях и надавала мне всевозможных обещаний. Я думаю, что в ту минуту она была вполне искренна, что в ней оставалось еще зерно, не проточенное червем, и было еще, по-видимому, желание возвратиться к святости и истине. Иначе я не мог бы оставаться слепым даже и после медового месяца. Но она сама, казалось, была счастлива в это первое время, хотя мы жили уединенно, не видясь ни с кем из прежних знакомых и не заводя новых, так как я не желал иметь сношений с ненавистным мне филистерством. Тогда она с каждым днем становилась все красивее и красивее. Будучи в интересном положении, она стыдилась и краснела, как только кто на нее посмотрит, и это к ней очень шло. Иногда, заставая ее с заплаканными глазами над тетрадями прежних ее ролей, я говорил, что она, вероятно, грустит по сцене, что дома она скучает по аплодисментам, а также и о том, что не может кружить голову целому партеру.

— Что ты! — отвечала она тогда со смехом. — В моем-то положении! Да я бы сгорела от стыда и не знала бы, в какой трапп провалиться.

Таким образом ей всегда удавалось рассеять все мои подозрения. Впоследствии, когда у жены родился ребенок, мне действительно стало казаться, что время ее совершенно занято домашними радостями и заботами и что скучать ей окончательно некогда.

Конечно, она не была настолько восторженной матерью, чтобы считать своего ребенка ангелом красоты. На самом деле в нем не было ничего особенного. Это было не то чтобы безобразное дитя, а «вылитый отец»! — как справедливо говорили кумушки. Но свою роль матери жена играла превосходно, и только год спустя, когда ее отправили для поправления здоровья на морские купанья, то мне показалось, что она без особенного сожаления рассталась с сильно к ней привязанной малюткой.

Сам я остался в Гамбурге, а жену отправил в Гельголанд в обществе пожилой подруги — тоже бывшей актрисы, пользовавшейся безукоризненной репутацией. Мне были заказаны мраморные бюсты одного богатого судохозяина и его супруги, и заказы эти я не хотел упустить из рук, так как, несмотря на весьма скромную жизнь, денег у нас выходило много. Эта первая моя разлука с женой показалась мне очень тяжелою. Но так как я должен был усидчиво работать и, кроме того, заступать у ребенка место матери, то первые две недели прошли довольно сносно.

Потом малютка начала меня беспокоить; у нее стали прорезываться зубки, и для меня наступили тяжелые дни и такие же тяжелые ночи. Между тем в письмах, которые я получал от жены, говорилось, что ей живется отлично, что она опять совсем помолодела; все это не могло действовать на меня особенно успокоительным образом, так как из них я выводил заключение, что она не нуждается для своего счастья ни в муже, ни в ребенке.

До тех пор у меня не было еще ни причины, ни повода к ревности, но скоро привелось мне узнать, что в душе человека может разверзнуться страшная пропасть, в которую мгновенно обрушится то, на что он всего больше рассчитывал и надеялся. Я засиделся как-то до глубокой ночи, у ребенка был сильный жар, пришлось послать за доктором. В первый раз я с горечью думал о своей жене, которая вдали заботится о том, чтобы помолодеть и похорошеть, в то время как дома жизнь ее дитяти висит на волоске. Когда ребенок несколько успокоился, я лег в постель, но долго не засыпал, хотя обыкновенно я мог всегда рассчитывать на мужицкий свой сон. Наконец глаза мои сомкнулись, но тогда стали чудиться мне такие сны, каких я не пожелал бы грешнику в аду. Мне снилась все жена в различных положениях, представлявших вариации на тему нарушения супружеской верности. Последняя сцена, где жена, сидя на коленях у своего любовника, со спокойным лицом объясняла мне право свое переходить из рук в руки, произвела на меня такое потрясающее впечатление, что я страшно закричал и схватил ее за волосы… От этого адского сна пробудили меня стоны ребенка; не успев даже обтереть холодный пот с лица, я бросился в детскую и боялся, что найду ребенка мертвым. Но ему опять сделалось легче, к утру мы снова заснули и спали в продолжение нескольких часов. После этого я счел своим долгом написать жене, в каком положении находился наш ребенок.

Уже несколько дней перед тем я уведомил жену, что дома у нас не все обстоит благополучно. Всякая другая на ее месте тотчас бы возвратилась и не стала бы отговариваться тем, что нельзя будто бы прерывать раз начатого купанья в море. Она же… но довольно! Я должен стараться говорить о ней хладнокровно. Чем же виновато бедное создание, что у нее не было сердца и что моя страстная любовь не могла вложить сердца в ее грудь!

На этот раз я написал довольно резко и решительно и требовал, чтобы она не медля вернулась домой. Виденное во сне я почти уже позабыл. Но раз, когда я был в городе, мне пришлось снова обо всем вспомнить.

Я встретил одного дальнего знакомого, бывшего также в течение нескольких недель на Гельголанде. Богу одному известно, как это случилось, что я остановил его и спросил о жене. Он чрезвычайно удивился, услыхав, что она была там и еще до сих пор там находится. На таком маленьком островке обыкновенно все знают друг друга, и он никак не мог себе объяснить, как мог не заметить такой хорошенькой женщины. «Она, конечно, живет очень скромно!» — прошептал я, и он нашел, что это натурально и даже похвально со стороны молодой жены, которой приходится жить врознь с мужем, и, пожелав ей успеха в лечении, простился со мной. Я же, как дурак, с четверть часа смотрел ему вслед и стоял как столб, заслоняя дорогу прохожим. Разумеется, что она жила там; письма приходили туда и оттуда совершенно правильно — да к чему же ей было играть в прятки? Но тем не менее… вы поймете, что это само по себе ничтожное обстоятельство могло возбудить во мне горячку Отелло.

Ждать ее домой я мог только на следующий день. До сих пор не постигаю, как мог я пережить это время. Я не был в состоянии и ничем заняться, потому что сидел у постели больного ребенка, меняя ему холодные компрессы; только на это, по-видимому, доставало у меня сил и понимания.

Ночью я тоже не оставлял своего поста. Я боялся задремать и опять увидеть прежние сны. Наступило утро, потом день, потом вечер, а от жены все еще не было известий, как вдруг подъехал экипаж, — по лестнице послышались легкие шаги, я кинулся ей навстречу, но жена уже входила в дверь… Первый взгляд, брошенный мною на ее лицо, подтвердил мои страшные предчувствия.

Нет, лицо это было не ее! Не могу не оказать ей справедливости, как актрисе: она всегда в совершенстве владела своим лицом, — невинными голубыми глазками, ротиком Мадонны и ясным своим челом. Тем не менее ее выражение поразило меня в самую глубину сердца. Разве такое лицо должно было быть у матери, возвратившейся к своему смертельно больному ребенку, у жены, вернувшейся после долгого отсутствия к мужу, за которого она выходила по любви…

Довольно! Эта первая минута решила нашу судьбу. Но я был благоразумен и тоже отлично сыграл свою роль. Естественно, что мы должны были воздержаться от всяких нежностей у постели опасно больного ребенка, она сама не могла находить это странным. Только на следующее утро, после того как ночью совершился благоприятный перелом в болезни дитяти и мы снова могли легче вздохнуть, — я точно вижу ее перед собою, как она сказала мне, стоя на коленях перед чемоданом и перебирая свои платья, чтобы выбрать костюм поудобнее, так как она всю ночь не раздевалась:

— Знаешь, Ганс, — сказала она мне, глядя на меня не то сердито, не то ласково своими глазками голубки, — знаешь, что с твоей стороны вовсе не хорошо, что ты еще ни слова не сказал о том, что я поправилась? Уезжая, я оставила тебя любезным, а при возвращении нахожу бессердечным медведем. В наказание изволь поцеловать вот эту туфлю, которая, если бы я только захотела, могла бы вскружить головы всем мужчинам на водах.

— Люси, — сказал я, — сначала я попрошу тебя кое о чем.

— О чем? — беззаботно спросила она.

— Чтобы ты поклялась жизнью нашего ребенка, что лишь дьявольское ослепление навязанных мне ревностью снов заставляет меня думать, будто ты вернулась домой уж не такой, какой ты отсюда уехала.

Этот вопрос я долго сочинял и обдумывал с такой же тщательностью, с какой заряжают ружье, намереваясь сделать решительный выстрел. Я не промахнулся. Она вдруг покраснела, нагнулась к чемодану и, не отвечая ни слова, стала перебирать там тряпки и ленты.

Скоро, впрочем, она оправилась.

— Ты говорил, что видел дурные сны? — спросила она совершенно естественным голосом. — Что же тебе снилось?

— Мне снилось, что ты мне не верна. Я знаю, что это глупо и ты одним своим словом можешь возвратить мне покой. Но без этого слова… ты понимаешь меня, Люси? Жизнью твоего ребенка, нашего ребенка, только что избавившегося от смерти, — заклинаю тебя сказать это слово: «Я не могу упрекнуть себя в нарушении своих обязанностей». Слышишь ты меня, Люси? Отчего же ты не отвечаешь? Разве ты не можешь более выносить моего взгляда?

После этого она решилась взглянуть на меня, но это не был взгляд невинно оскорбленной женщины, — в нем промелькнуло выражение нерешительности, упрямства и зарождающегося враждебного чувства.

— На такой вопрос у меня нет ответа, — сказала она, сделав движение, с которым я познакомился, еще когда она была на сцене. — Ты оскорбляешь меня, Ганс. Перестанем говорить об этом. Я прощаю тебе, ради ребенка и пережитого тобой страха.

Я находился тогда настолько под влиянием ее чар, что стал в душе колебаться, чему не верить: внутреннему ли моему голосу или змеиному ее взгляду. Она встала, подошла к окну и, отвернувшись от меня, закрыла рукою глаза с видом невинно оскорбленной женщины. Я уже начинал проклинать свою горячность и обвинять себя в позорной несправедливости против беспомощной моей жены. Я только что хотел подойти к ней и попробовать утешить ее ласковыми словами, как услышал, что моя собака, все время лежавшая спокойно, начала как-то странно, без всякой видимой причины ворчать и лаять. Собака не любила жену, которая не умела, да и не хотела заслужить ее благосклонность, так как она всегда относилась к жене равнодушно, и то я никак не мог понять теперь причины ее неудовольствия. Собака, впрочем, казалось, ворчала не на жену, а на что-то лежавшее между различными вещами в чемодане. Я прикрикнул на собаку и позвал ее к себе; она действительно перестала ворчать, подошла, махая хвостом, и положила ко мне на колени предмет, который принесла в зубах. Это была мужская перчатка.

Поверите ли, что при виде этой улики я прежде всего почувствовал дикую радость и удовольствие? Я вдруг снова примирился сам с собою, и стыд, что я своей неуместной горячностью обидел жену, сменился ледяным спокойствием.

— Если ты обернешься, ты, может быть, заговоришь иным тоном, — сказал я. — Ты совершенно невольно привезла мне подарок, за который мне остается только тебя поблагодарить.

Когда она обернулась, то, несмотря на свой сценический талант, не могла удержаться от крика ужаса.

— Клянусь тебе… — проговорила она, побледнев как полотно…

— Хорошо, — сказал я. — Об этом-то я и просил тебя. Но погоди немного. Обдумай хорошенько, в чем ты клянешься и чем ты клянешься. Ты клянешься жизнью этого несчастного создания, клянешься Богом Отцом, наказывающим детей до седьмого колена за преступления родителей…

— Не знаю, чего ты от меня требуешь и что у тебя на уме… Я… я ни в чем не виновата и клясться мне не в чем. Эта перчатка бог знает как…

— Да, Бог действительно знает! — вскричал я в страшном порыве гнева и горя. Я хотел ее схватить, перед глазами у меня все завертелось; не знаю, что я говорил и что делал, помню только, что готов был, как видел во сне, ухватить ее за косы и вытащить вон из комнаты. Сознаю вполне ясно, что я захлопнул за ней дверь нашего дома! По-видимому, я до нее не прикасался, а только взгляд мой и слова были так беспощадно решительны, что она сочла за лучшее уйти. Через полчаса я остался один с ребенком на руках.

В тот же самый день от нее пришло письмо, полное остроумных оправданий и хитрых обвинений. Я прочел его без малейшего волнения. Душа моя походила на иссякший колодец, в котором воды нет, а потому, разумеется, ничто и возмутить ее не может. На письмо я отвечал жене одним лишь словом: «Поклянись!» Второго письма от нее я так и не получил: остаток человеческого чувства и глубоко вкоренившегося суеверия не дозволил ее решиться выговорить лжи, которая, как она думала, могла жестоко отразиться на ребенке.

Я ждал три дня и затем написал еще письмо, в котором, без единого слова упрека, высказывалась только невозможность жить с ней вместе. Я говорил, что буду по-прежнему заботиться о ней, только под одним условием, чтобы она снова приняла фамилию, какую носила в девицах, и отказалась от своих прав на ребенка. Должен признаться вам в своей глупости — я чувствовал в себе внутренний голос, говоривший, что она ни за что не согласится на это предложение. Я ожидал, что она придет, бросится к моим ногам, сознается в своей вине и скажет, что скорее расстанется с жизнью, чем с ребенком. В таком случае… мне страшно даже представить себе, что такое я сделал бы в таком случае, — думаю, что я простил бы ее — и остался бы навсегда несчастным, с опозоренною честью и подточенным у самого корня доверием к человечеству.

К счастью, она не вводила меня в искушение.

Через несколько дней пришел от нее ответ: она настаивала на отказе дать мне объяснение, так как при моем недоверчивом характере (Боже ты мой! Я поверил бы даже и лжи) никакие объяснения не могли бы меня удовлетворить. Она сообщала, что принимает мои предложения и поступает снова на сцену, для которой, как чувствует, в сущности рождена, благодарит меня за доброту, с которой я всегда к ней относился, и надеется, что я буду счастлив. Вообще это было натянуто-дружеское послание, от которого так и веяло холодом.

О ребенке не сказано было в письме ни слова.

ГЛАВА II

Янсен опустился на кресло, стоявшее около дверей, и низко наклонил голову. Так сидел он некоторое время и точно забыл, где он и кому рассказывал печальную свою историю.

Собака встала и как-то особенно внимательно смотрела на своего господина, который, сделав над собою усилие, поднялся с места и, по-видимому готовился уйти.

Юлия, казалось, не заметила движения Янсена и, не глядя на него, сказала с нежным выражением в голосе:

— Как вы должны были страдать!

Потом, помолчав немного, прибавила:

— И вы ее с тех пор не видали?

— Никогда. Я только и дожидался выздоровления ребенка, чтобы уехать из Гамбурга. Я разорвал все, что привязывало меня там, и пересадил жизнь свою сюда. Здесь я сделался новым человеком — по крайней мере, я воображал себе это в те минуты, когда забывал прошедшее. Врачи совершенно правы, говоря, что перемена воздуха производит иногда чудеса. Вы, может быть, думаете, что мне было очень уже тяжело завести фабрику священных статуй. Я знал, что устраиваю ее только для того, чтобы обеспечить себе возможность, каждые три месяца высылать известную сумму жене через посредство третьего лица в Гамбург. Я, так сказать, должен был платить за себя выкуп и не имел права быть особенно разборчивым в средствах. Человек, чувствующий себя счастливым и на котором не лежит никакого пятна, может доставлять себе благородную роскошь приносить материальные жертвы своим убеждениям. Будь моя жена такова, какою я хотел ее видеть, мне было бы приятно переносить нужду и лишения для того, чтобы оставаться верным своим идеалам и не шевельнуть пальцем иначе как на служение истинному искусству. Я чувствовал себя нравственно разбитым, — жизнь моя была испорчена, меня охватило какое-то отупение, которое, впрочем, и помогло мне отчасти перенести свой удел. Это же отупение сделало меня менее щепетильным по отношению к работе из-за денег. Не все ли мне равно?

Между тем прежнее упорство и мужицкая моя гордость не совсем еще во мне замерли. Раз, когда я сидел за работой, мне пришло вдруг в голову: «Что-то поделывает теперь моя жена, с кем живет она, кто ухаживает за ней, целует голубые ее глазки, играет с длинными ее косами?» При этой мысли я вскочил, словно ужаленный змеей, и тотчас же написал ей, что нахожу выгоднее и приличнее для нас обоих разорвать последнюю существующую между нами жалкую связь, предоставить друг другу полную свободу. Если она согласится на развод, то я обязуюсь продолжать заботиться о ней по-прежнему. Я не постыдился унизиться даже до просьбы. Мне казалось, что от развода зависит счастье всей моей жизни.

Более двух недель заставила она меня ждать ответа и потом написала, что исполнит мое желание только в таком случае, когда я отдам ей ребенка. Не знаю, кто научил ее дать мне такой ответ, наверное, только не собственное ее сердце. Отдать ребенка в ее руки! Скорее я выбросил бы его как котенка в воду. Здесь, в Мюнхене, я приискал семейство, в которое и отдал малютку на воспитание. Там и отец, и мать добрые отличные люди, и мой ребенок растет вместе с их детьми. Сам я живу под одною с ними кровлею. Вечером, придя домой, мне стоит только отворить дверь, и я могу видеть мою бедную сиротку, спящую в постельке. По воскресным дням после обеда я или сижу дома, или езжу кататься с ребенком куда-нибудь, где не встретишь любопытных, которые могли бы спросить, чье это дитя. Здесь в городе меня считают холостяком. Я давно уже заметил, что у меня есть здесь враг, подсматривающий за мною. Мать Люси появилась уже с прошлого года в Мюнхене; это такая женщина, что если бы я познакомился с ней до свадьбы, то, очень может быть, и не отнесся бы с таким доверием к голубым глазкам ее дочери. У ней должны быть какие-нибудь сокровенные цели, ради которых она живет здесь; она следит за мною всюду; я знаю, что она желает мне зла, что, впрочем, видно из письма ее к вам. Но в данном случае послание ее, быть может, послужило к лучшему. Почем знать, достало ли бы у меня твердости отправить к вам письмо, которое я написал сегодня ночью? А между тем каждый лишний час, в продолжение которого вы оставались в неведении, был бы для меня новым укором?..

— У меня есть к вам большая просьба, — вдруг перебила его Юлия.

— Разве вы можете просить меня о чем-нибудь, что я не исполнил бы с радостью…

— Я очень желала бы видеть ребенка. Привезите его ко мне или меня к нему.

Он придвинулся к ней на один шаг ближе и тут только решился взглянуть на нее. Она встала и подошла к нему,

— Милый друг, — сказала она, — мне надо познакомиться с вашим ребенком. Может быть, вы и в самом деле отлично его пристроили, но все-таки там у него нет и не будет матери. Он может найти себе мать только в той, которую отец его будет любить более всего на свете и которая в свою очередь заключит в своем сердце все, что только дорого для его отца. Видите, что вам следует познакомить меня с вашим ребенком?

— Юлия! — вскричал Янсен голосом, походившим на крик человека, который только что избавился от мучившего его кошмара. Он бросился к девушке, схватил ее за руки, но она, покачав головою, отступила несколько шагов назад и, краснея, потупила глазки.

— Выслушайте меня терпеливо, — сказала она, — мне и то будет нелегко собраться с силами и высказать все, что я чувствую. Печальная ваша повесть так меня взволновала, что я не могу еще собраться с мыслями. Одно лишь сделалось мне совершенно ясно: в вашем прошедшем нет ничего такого, что могло бы оттолкнуть меня от вас. Напротив того, в продолжение вашей исповеди я постоянно испытывала себя — и нашла, что люблю вас еще сильнее, чем вчера, и знаю также лучше, почему именно люблю вас. Впрочем, об этом и говорить нечего, так как сердце мое достаточно старо, чтобы знать, почему оно кого-нибудь любит даже в том случае, если моя голова и не может сразу сообразить это. Поэтому, мой друг, я совершенно серьезно объявляю вам, что не перестану вас любить из-за того только, что вы несколько лет тому назад несчастным образом ошиблись, сочтя, например, какую-нибудь личность лучше, чем она была на самом деле. Вам также незачем переставать любить меня, — если вы только вчера не сделали второй ошибки, которая для меня во всяком случае будет печальнее, чем первая.

Юлии не удалось договорить последние слова, так как счастливец бросился к ней на шею и зажал ей рот своими поцелуями. Он прижал девушку к себе с трепетным порывом и долго, долго держал ее в своих объятиях, пока наконец она не начала умолять о пощаде.

— Нет, — прошептала она, тихо отталкивая его, — оставь меня, милый, или я возьму слова свои назад; нам обоим следует дать себе время на испытанье. Сиди смирно, вот тут против меня, оставь мои руки и попытайся понять то, что я тебе скажу. Видишь ли, мой друг, твоя возлюбленная девушка уж опытна, настолько опытна и рассудительна, что как ей это теперь ни тяжело, она все-таки же не теряет еще голову и сохраняет благоразумие за двоих. Я уже сказала, что не отказываюсь от счастья принадлежать тебе из-за того только, что ты не свободен. Я люблю тебя за многое, что знаю и вижу в тебе, а также и за деликатность, с которою ты относишься к так сильно оскорбившей тебя женщине! Люблю тебя за то, что не хочешь разорвать брака судебным порядком, хотя имеешь к этому полную возможность; люблю тебя наконец за то, что ты так сильно любишь ребенка, что не хочешь пожертвовать им даже ради свободы. Потребовалась ли бы в действительности такая жертва, это — другое дело. Что касается до меня лично, то что бы там ни случилось, явится ли к нам на помощь человеческое правосудие или нет, я знаю, что отныне и навсегда вся моя жизнь будет посвящена тебе. Если бы даже я захотела, то все же никогда более не могла бы принадлежать себе. На все другие соображения не стоит обращать внимания. Вероятно, можно отыскать где-нибудь на свете такой уголок, где мы могли бы спокойно наслаждаться своим счастьем. Но предварительно ты должен еще узнать меня. Не улыбайся и не говори глупостей, которые я все вперед знаю. До сих пор ты действительно не знаешь меня такой, какова я на самом деле, тогда как я знаю тебя, потому что видела твою работу, знаю прежнюю твою жизнь. Притом же женщина, в течение тридцати одного года наблюдавшая свет, всегда может лучше понять человека, чем мужчина, да еще к тому же художник, которого хорошенькое личико может всегда до некоторой степени сбить с толку. Милый мой, подумай только о том, что через десять лет я буду старухой, которая не будет уже годиться для того, чтобы служить моделью для твоей Евы. На что я тебе тогда буду, если мое внутреннее «я» не сделается для тебя необходимым и не будет тебе казаться достойным любви и уважения? Потому-то и надо, чтобы мы подождали по крайней мере год. Поверь, что мне дорого стоит наложить на себя такую епитимию. Ужей так прошло для меня невозвратно так много хороших, молодых дней! Остаться еще на год невестой для меня жестоко! Но чем сильнее я тебя люблю, чем несчастнее буду, если ты не выдержишь этого испытания, — тем более я должна настаивать на его необходимости. Разве я не должна притом завоевать сердце твоего ребенка, чтобы он не чуждался той, которую должен будет называть своей матерью?

Юлия бросила на Янсена взгляд, полный задушевной ясности и нежного чувства, и подала через стол руку, которую тот так сильно сжал, что девушка, смеясь, стала отнимать ее прочь.

— Ты, может быть, права, — серьезно сказал он. — По крайней мере, я думаю, что ты обсудила все лучше и вернее меня; кроме того, я так ошеломлен неожиданным счастьем, что ты можешь заставить меня сделать все, что тебе угодно. Боже мой! Когда вспомнишь, в каком настроении пришел я к тебе, считая себя осужденным, погибшим человеком… а теперь… а в будущем…

Янсен хотел снова встать. Казалось, его манило место у ее ног, занимаемое собакой. В это время в прихожей они услышали голос старого Эрика, уверявшего с досадой, что барышня никого не принимает.

— Это до меня относиться не может… — возразил кто-то. — Я поверю в том только случае, если она сама мне это скажет.

— Анжелика! — вскричала Юлия. — Разве мы можем не поделиться с ней нашим счастьем?

Юлия вскочила и бросилась в прихожую, прежде чем успел ее удержать Янсен, которому в данную минуту всякое постороннее лицо казалось помехою.

— Не бойся его! — вскричала она, с торжеством вводя в комнату пораженную Анжелику. — Он, я тебе скажу, настоящий берсерк и ссориться с ним неблагоразумно. Поэтому-то я и прошу тебя заключить со мной против него союз. Две девушки наших с тобою лет сумеют, конечно, укротить даже и такого беспокойного человека? Впрочем, ты отчасти даже обязана помочь мне, так как сама виновата во всем, что теперь случилось! Любезный Янсен, не принимайте же такой сердитый вид. Скажите моей милой, доброй и совсем сконфуженной приятельнице, что мы твердо решились не расходиться после того, как сошлись таким удивительным образом, при посредстве изящных искусств и этой милой художницы, которую мы обязаны благодарить за хлопоты по сватовству!

Янсену волей-неволей пришлось сказать Анжелике несколько любезных слов. Но он был еще так взволнован, что вскоре снова замолчал. Он с трудом понимал то, что говорила умная его возлюбленная, которую, впрочем, плохо поддерживала и Анжелика, бывшая на этот раз не очень словоохотливой. Разговор шел о том, чтобы приятельницы переехали жить на одну квартиру, куда жених будет приходить лишь изредка и притом всегда в присутствии Анжелики. Решено было также держать обручение в тайне и не сообщать об этом даже ближайшим друзьям и собратьям по раю. Говорила почти только одна Юлия. Она была такой веселой, какою приятельница никогда еще ее не видала, настояла на том, чтобы Янсен и Анжелика остались у нее завтракать, и прелестно исполняла при этом обязанность хозяйки. Янсен, точно притягиваемый магнитом, следил за каждым ее движением и часто отвечал совершенно невпопад. Когда в двенадцать часов ему надо уже было идти домой, — Анжелика тоже поспешно встала.

— Я отправляюсь вперед, — сказала она, — а то, пожалуй, долго дожидаться, пока успеют проститься жених с невестой.

Но Юлия удержала ее. Она позволила Янсену поцеловать только руку, вытолкала его за дверь и, кинувшись на шею приятельницы, стала целовать ее, со слезами на глазах.

— Прости мне мое счастье! — шептала она. — Оно так велико, что даже пугает меня, я чувствую себя совершенно так, как будто украла царскую корону.

— Ах ты дитятко! — возразила ей художница, которая, вся покраснев, склонилась над своей подругой. — Я уже говорила тебе, что сама ни за что бы не решилась на такой безумно смелый поступок. Любить этого человека, как всякого другого обыкновенного смертного, прижимать его к своему сердцу, — нет, признаюсь тебе, я удивляюсь твоей храбрости. Конечно, ты с головы до ног красавица, а потому тебе и книги в руки. Другое дело — наш брат посредственность, подобие Божие, намалеванное гуашью или акварелью. Мы должны быть хоть настолько благоразумны, чтобы не напрашиваться без толку на насмешку. Addio, саrа! Iddio ti benedica![23]

С этими словами она вышла на улицу.

ГЛАВА III

1

Мюнхен, город филистеров, от всего сердца постыл ты мне. Боже всесильный, какой ты бесцветный, безжизненный, тоскливый! Неудержимо стремится вперед движущееся вокруг тебя человечество, а ты коснеешь в своей неподвижности. Ты величаешь себя современными Афинами, но эллинского духа нет в тебе и следа. Тщетно искать источника муз там, где льется одно только пиво. У каждых городских ворот следовало бы поставить по таможне с заставою, чтоб воспретить въезд в город всякому, кто несет с собою вдохновение, ибо таковое считается на берегу Изара контрабандою. Правда, что об искусстве говорят очень много, но все это только пыль, которую бросают в глаза.

Всюду распространено царство одной лишь эстетики: картина, на которую находится покупатель, восхваляется, и если б краснокожие платили за художественные произведения наличными деньгами, здесь наперерыв друг перед другом рисовали бы для них картины. Достоинство художественных произведений определяется долларами. Одним словом, полное сумасбродство.

2

О чем только это думал мой родитель, делая из меня батального живописца? Господа Вуверман и Гесс — труды ваши пропали даром!

Отец моей возлюбленной хотя и успокаивал меня, говоря, что картины сражений, как и всякие другие, малюют, а не рубят и не колют, но все же советовал мне лучше рисовать убойный скот на вывески для украшения мясных лавок, столовых и ресторанов.

О почтеннейший филистер, я прихожу в бешенство! Неужели следовать твоим внушениям и малевать головы свиней и телят, колбасу и ветчину! И только в досужую минуту — пылающее сердце, пронзенное со всех концов стрелами, в уголочке которого я вписал бы золотыми буквами имя Нанни.

3

О, как бы мне хотелось, чтобы я был белою мышкою, а ты моею подругою! Мы бы жили из года в год за решеткою в раззолоченном домике. За нами ходил бы художник-бедняга, который, сидя сам без хлеба, угощал бы нас бисквитами и сахаром.

Мы бы вдвоем сладко и много ели и порой целовали бы друг друга, а он игрою на флейте вторил бы нашему нежному дуэту.

Но что мне, несчастному, приходит в голову! Обратясь в мышь, как мог бы я быть тем художником, который с нами так человечно обходится?

Впрочем, если бы я сделался мышью, положение мое было бы не лучше теперешнего. Теперь я терплю невзгоды от перчаточника, а тогда меня могла бы съесть кошка.

4

Я завидую в глиптотеке последнему мраморному полубогу. Его сердце из камня. Щеки не вспыхивают и не подергиваются краскою, как у влюбленных.

Он бы спокойно взирал на Нанни и приветствовал бы неизменною, мраморною улыбкою всякую входящую и выходящую барышню.

Еще более завидую я всякому спящему фавну, отлитому из металла, который как будто не успел еще стряхнуть с ресниц навеянный сон о самосском вине.

Вакх давно уже погасил в нем раздутое Эротом пламя, и фавн предался сну, в котором проглядывает презрение к любви и страсти. Как будто раз навсегда он неизменно проникся этим чувствам.

Девицы с неиспорченным зрением и непорочными стремлениями должны бы, по моему мнению, страшно влюбляться в этого молодца.

— Был бы я им — о, тогда бы, Нанни… но это только безумный сон поэта! Я забыл, что девы Мюнхена никогда не посещают глиптотеки.

5

Где то прелестное время, когда я, чертовски миловидный юноша, посещал академию, без горя и забот!

Где вы, длинные мои волосы, взгляд, полный величия, потертый бархатный сюртук, под которым часто не было рубашки… Случалось иной раз тогда впадать мне в проступки, но раскаяние было мне чуждо.

Когда в зале древностей мне доводилось срисовывать произведения скульптуры, я всегда, полный восторга, думал об изящном, милом, любимом и любящем…

Как в актовой, так и в прочих залах мечтал в уповании и в упоении сердца, что на лестнице познания добра и зла наилучшее ожидает меня еще впереди.

А теперь, познав, каково мыкать горе в одиночестве, я обречен на толчок, долженствующий низвергнуть меня, как преступника, во тьму кромешную.

Меня заставляют покинуть рай, даже не дотронувшись зубами до запрещенного яблока! Да это просто чертовщина, и притом самая чертовская!

6

Разве в самом деле приняться рисовать блеющих глупо овечек, курящих или катающих яйца ребят?

Разряженных и переряженных субреток и кокеток, держащих перед свечкою любовное письмо?

Пыльные лавки с ветошью, застольные беседы или кровавые сцены несчастий и смертоубийств, которые мы называем историческими, потому что они становятся для нас понятными только тогда, когда печатное объяснение откроет нам их содержание.

Или же рисовать мне, как основывают монастыри; или как старик, опушенный бородою, трудится над каким-нибудь открытием или изображением.

Долой весь этот сброд негодных сюжетов! Я почерпаю предметы для картин в глубине моего сердца.

Как гордо и весело парит моя артистическая душа на буланом коне в пылу битвы?

Если картины эти не найдут ни покупщиков, ни плательщиков, то я погибну на поле чести последним из батальных живописцев!

7

Но к чему служит мне, несчастному, мой воинственный дух! Какая польза даже в том, что при свечах я очень недурен собою?

Брось я отцу ее в ноги перчатку, у него хватит духу оставить ее на полу.

Он только презрительно усмехнется и, пожалуй, скажет глумясь: «Рассердись я — тебе пришлось бы плохо.

Ибо если бы я бросил в тебя все перчатки, которые имею, ты задохся бы в кожаном гробу.

Выучись красить стены и тогда ищи моего благорасположения. Кто даст в городе Мюнхене хоть грош за настоящее искусство?»

8

О, как все черство и сухо в свете! Куда девался золотой век? Даже у артистов развиваются реальные тенденции.

В прежние времена надломленное сердце плясало под звук барабана, и тогда его исцеляли собственные мощные биения.

В качестве минестремы находило оно убежище у благородных дам; гробовщики и колдуны принимали его в свой цех.

И если безнадежно влюбленный не находил кладов и не вылечивался колдовством, он мог по крайней мере жить отшельником в прохладной роще.

Но ныне, в век паров, когда нет больше чудес, куда бежать с поля битвы смертельно раненному?

Газета известила бы, что обрученные госпожа Нанни и господин NN имеют честь кланяться.

9

Нет, пускай легион противников ополчается для противодействия нам. Розанчик, мужайся! В конце концов ты обратишь твоих врагов в своих сторонников.

Поди, купи полотно в сорок локтей длины и ширины, словом, такой кусок, который размерами своими превосходил бы все, что когда-либо раскрашивал художник.

На полотне этом изобрази свирепое полчище филистеров, с которыми борется неустрашимый Самсон, легко узнаваемый по рыжей бороде и локонам.

Предводителя противников можно узнать уже по панталонам и сюртуку. Все твердят: это Розанчик и перчаточник, отец Нанни.

Дочь филистера, Новая Далила, рвет на себе прелестные волосы… и картину покупает Виммер.

10

Но пора прекратить бесполезное рифмоплетство. Каждому стиху вторит невысказанная, тайная меланхолия.

Я пою как будто бы и весело мужаюсь и бодрюсь, но прекрасное и хорошее мне не удается.

К чему все гримасы и крики радости! Разлука с милой не сделается от этого легче.

Разлука становится еще тяжелее и мучительнее, когда вы видите сокровище ваше из окошка.

Поэтому я завтра же выезжаю из жилища, в коем столько выстрадал, и возьму себе квартиру близ кладбища.

Куплю на последний талер деревянный крест. На нем будет написано:

«Здесь покоится прах живописца, умершего вследствие скупости.

Он умер вследствие скупости, оттого что другой не хотел простить ему его бедности. Выпей чарочку, путник, и помолись за усопшего!»

Было уже далеко за полночь, когда автор этих поэтических дум, допив остатки красного виртембергского вина, с тяжелым вздохом захлопнул небольшую записную книжку, всю испещренную этюдами лошадиных голов, оружия и костюмов, на уцелевших чистых страницах которой он перед тем строчил вышеизложенное. Более трех часов просидел он уединенно, на одном и том же месте, в углу небольшой и душной комнаты ресторанчика, в котором вследствие прекрасной, воскресной погоды находились только весьма немногие, да и то только обычные его посетители. Молча сидели они на своих обычных местах, углубившись в свой обычный напиток. Что привело сюда нашего так окорнавшегося друга, угадать нетрудно. Во-первых, уверенность не встретить здесь ни единой знакомой души, а во-вторых, бессознательная, притягательная сила имени. Хозяин этого небольшого ресторанчика назывался именем первого человека, и изгнанник рая мог иметь скромное желание утешиться, беседуя с Адамом об общей человеческой участи.

Ему, казалось, действительно удалось утешиться как нельзя лучше, частью благодаря невинной силе красного виртембергского вина, четвертую кружку которого наш разочарованный художник успел опустошить в сравнительно краткий промежуток времени, частью благодаря волшебной силе музы, магические изречения и заклинания которой мы уже сообщили читателю, может быть, даже слишком подробно. Но так как эти изречения дают отчетливое понятие о душевном состоянии баталиста, то мы не пренебрегли трудом и добросовестно разобрали наполовину уже стершиеся наброски его карандаша.

Кто умеет читать между строк, тот вынесет из вышеприведенных дум то утешение, что удар, поразивший их автора, не сразил его окончательно. Розенбуш принадлежал вообще к тем нежно одаренным романтическим натурам, которые считают почти нравственною своею обязанностью вечно страдать от легкого недуга сердца или, по крайней мере, воображения. Но чем более хроническую форму принимает болезнь, тем менее грозит она опасностью жизни. Впрочем, у нашего таинственного лирика было еще одно обстоятельство, которое впутало его, совершенно случайно, в довольно серьезные неприятности.

Чем менее был он по своему темпераменту склонен к страстным катастрофам, тем более чувствовал он в себе влечение к отвлеченной деятельности, не дозволявшее ему оставаться праздным воздыхателем и наблюдателем событий.

Он был человек нежного и нервного сложения, и обычный в таком темпераменте недостаток физического мужества подстрекал его самолюбие выработать в себе нравственную заносчивость и желание, посредством какого-нибудь сумасбродного предприятия, довести до романической развязки любовь, которую всякий другой непременно поспешил бы выбросить из головы, пока она не пустила еще глубоких корней. В большинстве случаев ему приходилось плохо от этой склонности к необычайным развязкам, что, по-видимому, должно было наконец вразумить его. Его приятели рассказывали на его счет и на эту тему не одну уморительную повесть. Теперь же, в надежде совершить наконец разом нечто необычайно рыцарское и практичное, он отважился на самое рискованное в своей жизни дело. Он, который лишь кое-как с трудом перебивался изо дня в день, вздумал совершенно серьезно явиться в качестве жениха в доме почтенного мюнхенского гражданина старого закала, отнюдь не понимавшего шуток в таких вещах.

Отчего именно в этом случае дело дошло до такой крайности, он бы и сам не сумел объяснить. Все шло, по-видимому, обычным путем; сначала, стоя у окна, он нерешительно и украдкой, так сказать, обменивался взглядом через узкую улицу, затем следовали робкие намеки посредством тайных, рифмованных посланий и цветистых объявлений в мюнхенском листке «Последние новости», и наконец поджидания на улице и первое смелое и страстное признание под темными арками на Мариинской площади. Умное дитя, несмотря на все свои взгляды, кивки, улыбки и стыдливый румянец, держала себя очень осторожно и так искусно, что, по-видимому, не отклоняла, но и не поощряла его. Она как бы смотрела на все это как на забаву, над которой можно было смеяться до упаду, но не огорчаться до слез. Что молодой, внимательный художник в глазах соседки казался заслуживающим снисхождения, — отрицать было невозможно. Она убеждала его прилежно продолжать играть на флейте, говоря, что никогда не спит так хорошо, как под раздирающие душу звуки его музыки. Впрочем, она говорила, что хорошо понимает, насколько можно полагаться на художника, и выражала предположение, что прекрасные стихи, посвященные ей, вероятно, откуда-нибудь списаны.

Розенбуш чувствовал себя, скорее, польщенным, чем оскорбленным таким сомнением. Но дело тем не менее не подвигалось, и его романическому стремлению к какому-нибудь новому напряжению и успеху в деле грозила опасность совершенно потухнуть, когда вдруг ему со стороны подоспело совершенно неожиданное поощрение.

Он узнал тайну, которая была до сих пор тщательнее оберегаема, чем его собственная, — тайну безнадежной любви, которую питал Эльфингер к сестре его возлюбленной.

Розенбуш почувствовал тогда вдруг, что честь понуждает его совершить шаг, который должен был бы в одно и то же время способствовать счастью его товарища и освободить их обоих из уз недостойной покорности року и трусливого томления по филистерскому дому. Если б он в качестве жениха светской девушки имел свободный доступ в ее дом, то и Эльфингер стал бы в более близкие отношения к старшей сестре и имел бы возможность преодолеть все сомнения, которые не дозволяли девушке принимать какие бы то ни было послания или вступать в разговоры на улице.

В силу этих соображений он и решился объясниться с перчаточником и хотя, после неудачного исхода предприятия, у него не хватило мужества сообщить своему товарищу печальную новость, мы ради этого, однако, не изменим своего хорошего мнения о его добром сердце.

Тем не менее мы должны сознаться, что он счел эту роковую развязку романа для себя, скорее, благоприятной, чем достойной сожаления. Он сделал свое дело, заявил необыкновенное мужество и доказал прекрасному ребенку, как серьезны были его намерения. Теперь он мог со спокойным духом радоваться почетному поражению, которое позволяло ему привязываться всем сердцем ко всему миловидному и недосягаемому. Выйдя из ресторана, Розенбуш вступил на площадку, обсаженную вокруг зелеными кустами. Здесь стояли пять чугунных статуй, облитых лунным светом; и при виде их нашим героем овладело бесконечно приятное чувство, какое-то невинное злорадство, что он, в жилах которого еще течет живая кровь, может свободно гулять при изменническом лунном свете и столько раз, сколько душе угодно, быть жертвой несчастной любви, тогда как эти знаменитые мужи не могли пошевельнуться на своих пьедесталах. Он было даже запел громким голосом народную песенку:

Что оденешь ты, моя радость,

В храмовый праздник, в воскресенье?

Новую с иголочки косынку… —

но вдруг замолк; ему показалось, что при печальном настроении, в котором он по-настоящему должен был бы находиться, распевать такие вольные песенки не совсем прилично.

Мрачно настроенный Розанчик направил свои шаги домой, но когда он увидел свет в окне ожидавшего его Эльфингера, у него снова вдруг ушла душа в пятки; он не мог решиться взойти наверх и сообщить приятелю, да притом еще в такое позднее, ночное время, как отчаянно неудачно окончился его подвиг. Он поспешно повернул обратно и, совершив большой обход, прибыл в свою мастерскую, где мог рассчитывать найти всегда ночное пристанище, хотя и самое скромное.

Привратник был несказанно удивлен, когда его разбудили для того, чтобы отворить входную дверь на заднем дворе и впустить в нее господина Розенбуша. Белые мышки, которым снились бисквиты и швейцарский сыр, вдруг встрепенулись ото сна и беспокойно стали тереться мордочками о клетку; они узнали своего хозяина, который, однако, не обратил на них никакого внимания, а встал перед освещенной луною картиной, изображавшей сражение при Лютцене, и, простояв перед нею некоторое время, направился к тому месту, где обыкновенно расправлял свою бороду. «И ты ведь, кажется, не какой-нибудь оборванец, — проворчал он себе под нос. — Если бы ты ничего не создал, кроме того коня, который там становится на дыбы, почувствовав, что ему в шею попала пуля — баста! Anch'io sono pittore!»[24]

Затем он вынул из футляра флейту и, наигрывая adagio, прошелся несколько раз по комнате, чтобы дать время немного улечься винным парам. Почувствовав наконец утомление, он устроил на полу походное ложе при помощи старинного шведского седла, вместо изголовья, чепрака, который будто бы когда-то служил графу Пикколомини, и тигровой шкуры, походившей, благодаря трудам моли, скорее, на ландкарту, чем на прочное покрывало. Зато она достоверно принадлежала когда-то шталмейстеру Фробену. Теперь же она должна была укрыть на ночь утомленную плоть последнего романтика между батальными живописцами, который, укутавшись в нее, с тяжелым вздохом бросил еще один последний взгляд на лунную ночь и затем уснул так крепко и покойно, как это редко удается несчастным влюбленным.

ГЛАВА IV

До поздней ночи ожидал Эльфингер возвращения своего приятеля и наконец перестал сомневаться в том, что романическое похождение Розанчика окончилось далеко не достославно. Он утратил последние надежды и с тяжелым чувством на сердце пошел наконец спать.

Грустный, направился он на следующее утро в контору и покинул ее, под какими-то вымышленными предлогами, раньше обыкновенного. Он вышел в надежде застать Розенбуша, наконец, дома. Но маленькая, бедно и беспорядочно убранная комнатка батального живописца была пуста.

— Не совершил ли он в порыве отчаяния какого-нибудь безумного шага, не покинул ли города или даже…

Эльфингер очень любил этого доброго малого и потому был все еще сильно встревожен, когда подымался вечером вторично по мрачной лестнице своего жилья. Но там его ожидало убедительное символическое доказательство того, что друг его еще жив. Большая рыночная корзина стояла посреди стола, с длинной полосой бумаги, наподобие аптекарского рецепта; на ней можно было прочесть следующие слова: «Слабительное для бедных художников, принимать по мере надобности. Аптека, Кожаная Перчатка».

Но в корзине не было ничего, кроме записной книжки, в которой вчера ночью еще одинокий скиталец записывал свои жалобные излияния. Актер не успел еще дочитать последних строф, как дверь отворилась и вошел Розенбуш с такою торжественностью и таким страдальческим выражением на лице, что на него нельзя было смотреть без смеху. Заметив, что Эльфингер снова способен оценить весь юмор этого положения, у него точно гора скатилась с плеч. Он быстро подошел к приятелю, протягивая ему обе руки, и воскликнул:

«О, странник, выпей кружку

И помолись за него!»

— Но пойдем, сердечный друг, будем выше судьбы; и «хотя добродетель в мужчине не отвергает слез»…

— Стало быть, действительно, нет более никакой надежды?.. — прервал его Эльфингер, закрывая книжку.

— Никакой, раз навсегда! Разве на закате дней моих со мной сделается еще одно превращение, и я начну срисовывать скотов, или возвращусь в утробу матери и рожусь снова на свет учеником Пилоти.

Представь себе, Socius,[25] только вчера еще, за час до моего визита, папаша, этот прямодушный фиванец, попал на собрании художников в лапы одного моего хорошего приятеля, который продержал ему длинную и сильную речь о цветущем финансовом положении художества в нашем дорогом Мюнхене. Стадо овец, проданное только что за 8000 гульденов, и пара кроликов, рисованные молодым поляком или венгерцем, из которого великий волшебник и маг Пилоти образовал знаменитость и картины которого продаются прямо с мольберта, за неимоверные суммы, послужили поводом обоим мещанам сочинить собственную эстетику, которая так же неоспорима, как и математика. Что может быть убедительнее красноречия цифр?!

Вывоз раскрашенного полотна из этого доброго города принял в последние годы такие величественные размеры, что превышает в настоящее время даже вывоз дубленой кожи, и это внушает уважение к искусству даже обиженному музами отцу Нанни. Если б я сумел изобразить, как мочится корова, или передать какой-нибудь безобразный исторический факт, то мне, разумеется, готовы были бы преподнести мою возлюбленную на подносе, на батальную же живопись, напротив того, «спроса нет».

— Сколько вы выручаете ежегодно за свое старомодное искусство? — спросил меня перчаточник.

Ну, я солгал и назвал неслыханную при моих обстоятельствах сумму. Тогда чудовище расхохоталось мне в лицо. Он слышал от одного художника, пишущего животных, что тот выручил ровно вдвое за одну баранью голову; правда, что, смотря на нее сквозь лупу, можно было судить о достоинстве шерсти. Но тут я уже более не выдержал, мой темперамент вошел в свои права, и я пустился в не совсем приличную случаю игру слов.

К несчастью, за дверью послышался смех, вызванный одной из моих плохих шуток, которая осталась еще в долгу за папашей. Та, до которой касалось дело, по-видимому, не могла совладать с своим нетерпеливым любопытством и подслушивала за дверью. Я же…

Он вдруг запнулся. Его глаза совершенно невольно остановились на соседнем окне, и то, что он там увидел, заставило его позабыть конец своего отчета.

У затворенного окна показалась прежде прелестная головка молоденькой девочки, затем мелькнули две маленькие ручки, которые накинули на шелковые волосы соломенную шляпку и поспешили раскрыть окно; головка, по-видимому, совершенно серьезно исследовала небо, чтобы узнать, грозит ли оно дождем или обещает остаться таким же ясным и безоблачным.

У другого окна, влево от первого, показалась в то же время стройная фигура, по-видимому, тоже куда-то собиравшаяся; она сложила свое шитье, замкнула его в столике и затем открыла окно, чтобы освежить цветы вечерним воздухом. Пока веселый взгляд первой, с быстротою молнии скользя кругом, долетел до обоих холостяков, подавая едва заметный знак подлетевшему к окну Розенбушу, вторая сестра держала себя строго в стороне от всяких подобных светских уловок и отошла от окна, сказав младшей сестре что-то такое, чего Розенбуш, несмотря на растворенные окна, не мог расслышать.

— Эльфингер! — воскликнул художник. — Это была только фальшивая тревога. Песенка далеко еще не спета, и я готов биться об заклад, что глава, которую мы теперь разыгрываем, будет далеко не самая скучная во всем нашем удивительном романе.

Он вышел в дверь, сбежал с лестницы и почти выбежал на улицу, увлекая за собой ошеломленного приятеля, окончательно сбитого с толку быстрой переменой, происшедшей так внезапно в его друге. Едва они успели выйти из подъезда, как и обе сестры перешагнули через порог своего дома, обе с опущенными вуалями и маленькими черными книжечками в руках.

Но прежде чем повернули направо, по круглому лицу младшей сестры скользнула легкая улыбка, которую Розенбуш, несмотря на густую вуаль, сумел-таки подметить и придать ей верное объяснение.

— Подождем минуточку, — сказал он. — Дадим им пройти немного вперед. Экий продувной чертенок эта девчонка! И где только она так навострилась.

— Они, кажется, идут молиться. Разве какая-нибудь церковь открыта так поздно?

— Ты забываешь, что наш добрый город называют Monachum Monachorum. Когда становится поздно для вечерни, тогда как раз наступает время для всенощного бдения. Ну а теперь марш. Не то они завернут за угол, и нам останется только тогда отыскивать их по следу.

На улицах было еще светло, но в Мюнхене вечером жители выходят на прогулку рано, особенно в летнее время. Господствующие тогда ветра, вероятно, так сухи, что возбуждают раннюю и сильную жажду. С проворством ящериц скользили обе стройные девушки сквозь густую толпу гуляющих, то скрываясь в толпе, то снова появляясь в виду. Наконец они завернули в довольно широкую, но малооживленную улицу, на которой стояла небольшая невидная церковь. Несмотря на всю ее простоту, церковь эта слыла за находящуюся под особым покровительством Богородицы. Она едва отделялась от прочих частных домов, и только скромно украшенный свод зубчатого ее фасада обозначал что-то особенное. Точно какой-нибудь патер, отличающийся от своих прихожан лишь легкою округлостью тела, доказывающей, что он посвятил свою жизнь созерцанию и благодарению Неба за ниспосылаемые им блага.

Из отворенных простых деревянных дверей этой маленькой церкви только что хлынула густая толпа набожных старушек, осунувшихся старичков и раскаявшихся грешниц с увядшими лицами и блуждающим взором. При выходе на божий свет большая часть богомольцев с наслаждением вдыхала свежий воздух и предалась веселой болтовне, от которой они так долго должны были воздерживаться в церкви. Только два-три кашляющих старичка, медленно перебирая пальцами четки, плелись вдоль улицы своей дорогой. Набожная толпа была слишком занята собою, чтобы обратить внимание на запоздавших богомольцев, взбиравшихся теперь по ступеням опустевшего храма.

В нем все было мрачно и как-то таинственно. Длинный, худощавый, полусонный служитель, в белом стихаре, при помощи длинного шеста с гасильником на конце, тушил горевшие перед главным алтарем свечи и расстилал чехол над напрестольным покровом. Погасающий дневной свет проникал теперь только сквозь два полукруглых окна, на которых просвечивали изображения Пресвятой Девы и Иосифа с младенцем Христом, разрисованные чудными голубой и малиновой красками.

Против них, недалеко от главного входа, где порфировые колонны поддерживали хоры с органом, господствовал уже полный мрак, изредка прерываемый горевшими еще кое-где небольшими восковыми огарками, при свете которых некоторые неутомимые молельщицы, несмотря на окончание службы, продолжали читать в своих молитвенниках. Тут же стоял железный канделябр, весь уставленный скромными приношениями набожных прихожан — восковыми свечами всевозможной величины. Этот скромный канделябр, находившийся перед боковым алтарем, бросал красноватый отблеск на распятие, искусственные цветы и украшения, ковчег с мощами и на ветхую, мишурную ризу образа Богородицы, помещавшегося внизу распятия. Мерцание и треск свечей, смешанные со сдержанным бормотанием беззубых ртов, сопением и покашливаньем коленопреклоненных старушек, и своеобразный запах восковых свечей, ладана и нюхательного табаку как-то особенно действовал на душу. Табак употреблялся здесь особенно часто и служил, по-видимому, набожности оборонительным средством от дремоты.

Но все эти впечатления, от которых у обоих приятелей в первую минуту чуть не захватило дыхание, благодаря долгой привычке, по-видимому, не производили никакого действия на обеих сестер. Помочив голову и руки святою водой, помещавшейся в чаше, висевшей на одной из красных колонн, они медленно подошли к железному канделябру. Каждая из них поставила туда еще по маленькой зажженной восковой свечке. Затем они вернулись к колоннам и опустились на задние скамейки: одна по сю, другая по ту сторону среднего прохода, и преклонили колена.

Обе, по-видимому, были в самом набожном настроении духа и, уткнувши носик в раскрытый молитвенник, самым добросовестным образом перебирали четки маленькими ручками. Но они не успели еще докончить «Отче наш», как места около них были заняты двумя новыми добровольными участниками их набожности. Вправо от прохода, рядом с вздрогнувшей Фанни, опустился на колени Эльфингер. На противоположной стороне осторожно уселся на скамейку Розенбуш, рядом со своим светским ребенком, который, по-видимому, даже не заметил его присутствия.

Все бормочущие, кашляющие и нюхающие табак бабушки, бывшие в церкви, видимо, нисколько не интересовались симметрическими группами, занятыми самими собой, и только одно круглое, багрово-красное лицо патера, стоявшего на коленах в боковой нише, и при свете единственной восковой свечки, с высоко приподнятыми на лоб очками, прилежно читавшего в книжке, по-видимому, было вдруг оторвано от чтения. Очки быстро скользнули на нос, а маленькие глаза старались проникнуть полумрак, окружавший обе красные колонны.

— Неужели это ваше серьезное намерение, — шептал Эльфингер, почти касаясь губами уха своей соседки. — Вы хотите отказаться от этого прекрасного мира и заживо похоронить себя в монастыре? Вы — такая молодая, такая прелестная, созданная для того, чтобы быть счастливой и сделать счастливыми других?!

Глубокий вздох был единственный полученный им ответ. В то же время девушка незаметно отодвинулась от него на полвершка и еще больше углубилась в молитвенник своим тонким и длинным носиком.

— Фанни, — снова прошептал он, после небольшой паузы, — что такое ужасное видели или пережили вы в этом мире, что он так опротивел вам? Или вам дышится легче воздухом этой молельни, чем чистым и вольным воздухом лугов и полей? Или думаете вы, что найдете в монастыре более чистых и хороших людей, чем здесь, в этом мире?

— Пресвятая Богородица, моли Бога за нас и теперь, и в час нашей смерти. Аминь! — пролепетала, крестясь, девушка.

— И вы думаете, что я на этом успокоюсь? — шептал, в свою очередь, Розенбуш своей соседке. — О, божественная Нанни, вы не знаете меня! Если батальный художник и не жиреет, благодаря своему искусству, то оно делает его сильным, мужественным и непобедимым! Вы увидите, на какое геройство я еще способен, предположив, конечно, что вы останетесь мне верны. Или вы, может быть, сомневаетесь во мне?

Помолчав немного, она бросила на него искоса шаловливый взгляд и прошептала едва слышно:

— Пойдите, ведь вы только шутите. Это было очень нехорошо с вашей стороны, что вы пришли за нами сюда. Я должна прочесть еще шесть раз «Отче наш», а вы вводите меня только в грех.

— Напротив, грешно со стороны вашего отца, дорогая Нанночка, что он держит вас в затворничестве, точно монахиню, и позволяет ходить только в церковь, точно будто молодая девушка должна быть какой-то олицетворенной набожностью. Когда же и веселиться, как не в молодости? Не правда ли, Нанни, что если бы отец не был вчера так суров, и я, вместо того чтобы сидеть тут в мрачном углу, имел право сидеть рядом с тобою там на мягком диване и громко рассказывать тебе всякий любовный вздор, а сестре твоей, которой поручено было бы нас сторожить, пришлось бы отлучиться в кухню по хозяйству, и…

Красное круглое лицо в нише приняло в высшей степени недовольное выражение, так как обе головы внизу у подножия колонны наклонились так близко, что касались друг друга волосами. Им было достаточно только шевелить губами, чтобы понимать друг друга. По ту сторону прохода коленопреклоненные все еще находились на почтительном расстоянии друг от друга, что, однако, не мешало им не проронить ни одного слова из своего шепота.

— Я знаю, что мне нечего рассчитывать на особенное счастье, — шептал Эльфингер. — Я бедный калека. Если вы возразите мне, что со стороны одноглазого величайшая дерзость молить о благосклонности прекраснейшие глазки, когда-либо читавшие молитвенник, то я найду это совершенно справедливым. Да, вы сделаете мне даже одолжение, Фанни, если скажете мне это, если сознаетесь, что человек, подобный мне, никогда не приобретет вашей любви. Я постараюсь тогда образумиться, то есть покину всякую надежду. Хотите ли оказать мне это одолжение?

Последовало глубокое молчание. Девушка, по-видимому, вовсе не была расположена дать ему такой ответ.

— Вы жестоки! — продолжал он. — Вы не хотите сказать, должен ли я жить или умереть; но что вам до меня? Если б я мог предположить, что вы будете счастливы… о, Фанни, я тогда отказался бы от своего чувства и провозгласил бы раем монастырь, в котором бы вы жили, довольные своей участью. Но мне страшно подумать о том, что вы пожалеете о вашем шаге, когда уже будет поздно, и найдете, что лучше было бы жить даже с таким некрасивым, невзрачным и незнаменитым мужем, как я, который любил бы вас более всего на свете, носил бы вас на руках и ради вас забыл бы весь мир…

При этих последних словах он так возвысил голос, что она испуганно осмотрелась и сделала знак, как бы умоляя его успокоиться. При этом она невольно приблизилась к нему.

— Боже мой, — залепетала она, — что вы делаете! Пожалуйста, оставьте меня! Это не должно, это не может случиться! Никогда! Никогда! Тайна, которой я не открою ни одному человеку, даже…

«На духу!» — хотела она прибавить. Но, как бы сама испугавшись этого, она снова углубилась в молитвенник.

— Жалкий, презренный, слабодушный, мелкий мир! — свирепствовал Розенбуш по ту сторону на скамье. — Впрочем, ведь совершаются же еще мужественные и смелые подвиги? О, Нанночка, как было бы хорошо, если б я прилетел на своем ретивом коне ночью, к замку твоего отца, ты бы спустилась по веревочной лестнице из окна на вышке, поместилась бы сзади меня, и мы умчались бы в далекие, далекие страны. Теперь же…

— Хм! Теперь зато у нас есть железные дороги, — прошептала она насмешливо.

— Девочка! — воскликнул он задыхаясь, — ты серьезно говоришь это? Ты бы могла — у тебя бы хватило смелости? О, бесценная Нанни, если б я захотел увезти тебя, ты любишь ли меня настолько, чтоб последовать за мной на край света?

Она покачала головой. Послышалось как бы сдержанное хихиканье.

— Боже упаси! — отвечала она, — нам стоит доехать только до Пасинга. Папаша прокатил бы тогда мимо нас. Или как это сделали уже двое: вышли из дому, взобрались на колокольню Святого Петра, там спрятались у сторожа и смеялись над людьми, которые, на поисках за ними, изъездили все окрестности.

— Нанночка, — ты бы хотела? О, какая счастливая мысль! Завтра, если ты говоришь серьезно, завтра вечером, в это время…

На этот раз она рассмеялась действительно, но осторожно, прикрывши рот платком.

— Перестаньте, — сказала она, — ведь все это только пустая болтовня! Об этом не может быть и речи — мать умерла бы с горя — и, кроме того… впрочем, пора домой, Фанни уже встала.

Она поспешно углубилась в молитвенник, чтобы поскорей покончить молитвы. Он же, возбуждаемый любовью, жаждой подвигов и таинственным, окружавшим их мраком, страстно шептал:

— И ты хочешь расстаться со мной таким образом? Ни одного — даже украдкой. О, Нанни! Ты совершила бы приятное Богу дело. Один поцелуйчик в честь…

Девушка словно оцепенела, так неподвижно стояла она на коленях с закрытыми глазами. Затем она сделала движение, как бы желая встать, но при этом молитвенник соскользнул со скамьи и упал между ней и ее рыцарем. Она быстро нагнулась, чтобы поднять его, и так как он не мог не сделать того же, то ничего не могло быть естественнее, что их лица коснулись, в глубоком мраке, так близко друг к другу, что он успел напечатлеть летучий поцелуй на круглой ее щечке.

Она, кажется, даже не заметила этого.

— Благодарю вас, — сказала она подымаясь и принимая книгу, которую он любезно предложил ей. — Покойной ночи! Но теперь вы не должны идти за нами вслед!

Она сказала это тоном, который заставлял сильно сомневаться в серьезности ее желаний. При этом она встала и быстро отошла от скамейки, спеша к сестре, которая с опущенными глазами ожидала ее у чаши со святою водою.

Набожно преклонившись перед главным алтарем, обе стройные девушки окропили себя еще раз святою водою и покинули церковь, как и вошли, с опущенными вуалями и молитвенниками в руках.

Пять минут спустя и Розенбуш под руку с актером выходил из главных дверей. Батальный живописец бросил единственную остававшуюся у него монету, ценою в несколько грошей, в шляпу хромого нищего.

— Пресвятая Богородица, — воскликнул он, — жизнь все же хороша, даже несмотря на всех живущих в мире перчаточников!

— Куда мы идем? — спросил его мрачно настроенный приятель, у которого тайна его возлюбленной прогнала всякую любовь к жизни.

— На колокольню Святого Петра, благородный Социус. Я должен еще сегодня вечером познакомиться с ее сторожем и высмотреть для этого удобный случай. Мало ли на какие приключения может натолкнуть нас нечистая сила, и тогда такие высокие друзья и покровители могут пригодиться.

ГЛАВА V

Наутро после своих ночных похождений Феликс отправился к поручику. Он хотел удостовериться, действительно ли видел его накануне верхом, в сопровождении дяди Ирены, или это была только игра его взволнованного воображения. Шнец жил в верхнем этаже мрачного, старого здания, куда вела витая лестница, освещавшаяся бледным лучом света, проникавшего сквозь запыленное и покрытое паутинами окно. Бледная женщина, слишком изящная для горничной, но и чересчур робкая и нерешительная в обращении для хозяйки дома, отворила незнакомому посетителю дверь. Она взглянула на него как-то растерянно и боязливо и на вопрос его, дома ли поручик, отвечала мягким, болезненным голосом, что он уехал еще рано утром; когда вернется, сказать трудно. Он часто отсутствует по целым дням, а сегодня упоминал о какой-то поездке в горы. Поэтому Феликсу невольно пришлось умерить свое нетерпение. Тем не менее он чувствовал себя совершенно неспособным к обычным занятиям. Целыми часами он слонялся по улицам, невзирая на пыль и духоту, и зорко всматривался в каждого всадника, в надежде узнать в нем Шнеца. Каждая вуаль, развевавшаяся на головке девочки, которая с любопытством новоприезжей осматривалась на незнакомый город, заставляла усиленно биться его сердце, пока он не убеждался, что это не то лицо, которое он так желал и в то же время боялся увидеть, не то лицо, неожиданная встреча с которым его так пугала.

Следующий за тем день он точно так же посвятил безуспешным поискам. Протолкавшись все утро по улицам, побывав во всех галереях, он после обеда сел в экипаж, в котором безостановочно изъездил почти все предместья и городские парки, пока усталая лошадь не остановилась перед театром предместья. Оставалась еще надежда, что вновь прибывшие полюбопытствовали бы посмотреть на «Пастора из Кирхфельда», который давался сегодня в этом театре.

Но и эта надежда не сбылась. Утомленный и раздосадованный, вышел он из театра уже после первого акта и направился домой, выбирая самые отдаленные улицы. Дома нашел он записку, написанную Янсеном, которого, видимо, беспокоило его долгое отсутствие. «Правда! — горько усмехнулся Феликс, — такой зрелый ученик, как я, должен был бы лучше распорядиться своим временем, а не болтаться попусту два дня без дела. Да и что хорошего вышло из всего этого? Ноги устали и голова как-то отупела. Впрочем, что вышло бы из того, если б мне действительно удалось ее встретить, что было бы дальше? Мы поспешили бы разойтись, даже не взглянув друг на друга, как совершенно чуждые и незнакомые друг другу люди».

Он бросился на диван и механически протянул руку за книгой, лежавшей на столе. При этом нечаянно очутился у него в руке тонкий, рыжий волос, воскресивший в его памяти ту ночь, когда он уступил эту комнату Ценз.

— Не дурак ли я был тогда! — говорил он, скрежеща зубами. — Если б я не оттолкнул тогда от себя этого доброго создания, я был бы теперь, вероятно, в лучшем настроении и не провел бы так бессмысленно этих двух дней.

Он старался вызвать в своей памяти образ рыжей девушки, но образ этот оказывал на него такое же слабое действие, как и личное ее присутствие. Наконец, благодетельный сон сжалился над истерзанной душой молодого человека.

Озлобленный и как бы покорившись своей участи, отправился он на другое утро в мастерскую Янсена. Он надеялся, что, принявшись опять за резец и глину, найдет себе там успокоение.

Вот почему он чуть не испугался, встретив на большой безлюдной еще площади того, кого вчера так ревностно искал. Шнец выходил из отеля и шел прямо на Феликса. Поручик был, по обыкновению, в своем старом зеленом фраке, в высоких ботфортах, в серой шляпе с небольшим пером, заломленной слегка на левое ухо. Желтое худощавое лицо, с черными усами и вызывающим, флегматичным выражением, слегка оживилось любезной улыбкой при виде молодого друга из рая.

— Вы были у меня и не застали меня дома, — приветствовал он Феликса. — Я не успел еще отплатить вам визит, потому что был занят… Ко мне наведался вдруг старый знакомый, барон N (он назвал по имени дядю Ирены). С этим лихим сотоварищем познакомился я еще давно в Алжире, когда единственно только для того, чтобы иметь возможность понюхать пороху, я имел глупость принять участие в походе против арабов, хотя они мне никогда ничего дурного не сделали. Барон хотел тогда сделаться охотником за львами, но предпочел потом засвидетельствовать свое почтение царю пустыни издали и, купив на базаре настоящую львиную шкуру и несколько бурнусов и шалей, вернуться на родину. Впрочем, он поступил куда как благоразумнее меня. Я, со своей стороны, долго не мог отделаться от неприятного воспоминания о том, что стрелял совершенно серьезно в этих бедных малых и отнял у некоторых из них навсегда желание защищать свою родную страну от вторжения французов. И вот мой старый знакомый снова является передо мной как привидение, хотя и очень дородное, но не весьма приятное, которое таскает меня всюду с собою. Даже и теперь я только что от него.

Феликс бросил невольный взгляд на окна отеля. Он должен был сделать над собою большое усилие, чтобы скрыть свое волнение.

— Здесь живет ваш знакомый? — спрашивал он. — Теперь еще рано, а вы уже успели его навестить?

— Мы хотели прокатиться верхом, но он оставил записку, в которой извещает, что я на сегодняшний день свободен. За ними приехало какое-то родственное им графское семейство и увезло их на несколько дней к себе, в имение. Еще слава богу, что меня не могли взять с собою.

— Вы сказали «их». Разве барон женат?

— Нет. Но, пожалуй, еще хуже того! Он здесь с молоденькой племянницей, которая, собственно, и была причиной его приезда сюда. Несчастная история — расстроившаяся помолвка — словом, здоровье барышни требовало перемены воздуха, вследствие чего она настаивала на годичном пребывании в Италии. Мой старинный приятель, оставшийся холостяком, потому что боится башмачка хорошенькой жены еще более львиных когтей, — попал из огня да в полымя. Эта молоденькая племянница одним своим мизинцем управляет им по собственной воле. И вот сундуки были немедленно уложены и все приготовлено для путешествия в Италию. Здесь же родственники так напугали их рассказами о невыносимо жарком лете Италии и о свирепствующей там теперь холере, что они решились лучше переждать неблагоприятное время, живя то в городе, то в горах. Вы поймете, надеюсь, мой друг, какая предстоит для меня приятная перспектива.

— Разве молодая особа так нелюбезна, что ваша «служба» кажется вам таким тяжелым бременем? — сказал Феликс натянуто шутливым тоном, стараясь смотреть на поручика, точно весь этот разговор он поддерживал единственно только из любезности.

— Послушайте, — возразил Шнец, засмеявшись обычным своим сухим смехом. — Если хотите, я представлю вас молодой особе и уступлю вам все свои права. Вам представится тогда возможность испытать всю сладость служения женщинам, может быть, вы возьметесь за дело лучше моего, так как я не сумел попасть к ней в милость. Эта гордая маленькая дамочка — наделенная, впрочем, парою таких глаз, которые как нельзя более созданы для того, чтобы повелевать, миловать и обрекать человека на смерть, — к несчастию, еще не встречала человека, перед твердой волей которого могла бы сломиться ее собственная воля. Ее дядя — львиный охотник, менее чем кто-либо способен возражать ей. Она уже привыкла настаивать всегда на своем, между прочим, то же было и с историей этой неудавшейся любви. Она, кажется, до того измучила доброго малого, рисковавшего связать свою жизнь с нею, что он был не в состоянии долее выдерживать такую пытку. Тогда, кажется, она пожалела о нем и потому находится теперь в таком возбужденном, недовольном и раздражительном состоянии духа, что до нее нельзя дотрагиваться иначе как в перчатках. Обстоятельство это я упустил из виду, и потому мы оба находимся, так сказать, на военном положении, хотя отношения наши по наружности самые милые и приятные.

Сильно стегнув хлыстом по голенищу сапога, поручик подхватил своего молодого спутника под правую руку и, делая громадные шаги своими длинными ногами, сказал:

— Можно окончательно выйти из себя, видя, как портятся творения, созданные по образу и подобию Божиему, — портят ли их ангелы или черти, собственно говоря, все равно. Их или затягивают в тесный корсет узкой морали и по самую шею прячут в монашескую рясу, или уже декольтируют ниже пояса. Верьте мне, милый, что касается до воспитания женщин высшего круга, то мы — по крайней мере, здесь, на прославленном юге Германии — и теперь еще вовсе не так далеко ушли от темных средневековых времен, когда дома терпимости устраивались рядом с церквями; но эта северогерманская голубая кровь…

— Северогерманская?

— Среднегерманская или северогерманская — это, в сущности, все один черт. Она тотчас же при первом свидании расспрашивала меня о состоянии здешнего общества — причем, само собой, следует разуметь дворянство, которое одно пользуется преимуществом называть себя так, всякое же другое собрание человеков не может быть, по ее мнению, названо человеческим обществом. Я отвечал ей очень просто, что так называемое хорошее общество здесь самое худшее, которое себе только можно представить, и что только в так называемом худшем обществе мне удалось встретить две-три личности, с которыми можно жить по-человечески.

Выслушав мой не совсем салонный ответ, принцесса посмотрела на меня так, как будто пришла к заключению, что я, вероятно, совсем не по своей воле был исключен из привилегированных кружков. Я же продолжал, как бы не замечая этого, объяснять, что отбило у меня охоту посещать так называемые сливки общества: свойственная только их салонам атмосфера, смешанная из запаха пачули, ладана и конюшенных испарений, их сомнительный французский и, без всякого сомнения, еще более плохой немецкий язык, их почти возвышенное невежество во всем, что принято считать принадлежностью образования, и их наивная нравственная невоспитанность, которая может быть взлелеяна только монастырским воспитанием, развиваема бессмысленным обществом и освящена хитрыми духовными отцами. Ваши северные немецкие юнкера, насколько я их знаю… Впрочем, нечего говорить вам, из какого теста все они сделаны. Но как бы упрямо ни держались они своих коньков в делах церковных и в государственных вопросах, они все же твердо стоят на том, что noblesse oblige;[26] в замках Померании и Бранденбурга, рядом с Библией и молитвенниками, вы найдете подчас и «Историю папства» Ранке, и «Историю Англии» Маколея. У нас же, напротив того, Поль де Кок и Пророчица из Префорста представляют собою чуть ли не единственных классиков, но, во всяком случае, не вносятся в каталоги.

Я замечаю, что вы втихомолку удивляетесь, что я сегодня значительно недовольнее, ворчливее и возбужденнее, чем в известную вам ночь в раю. Видите, мой милый, тогда я был в праздничном настроении, которое овладевает мною только раз в месяц, сегодня же вы застаете меня в моем будничном состоянии духа. Если вам еще никто другой этого не говорил, чтобы предостеречь вас, то я должен сказать вам это самолично. С тех пор, как я покинул службу, у меня, собственно говоря, нет другого дела как браниться. Правда, мы живем при таких условиях, при которых у всякого честного человека, если он желает добросовестно пользоваться всяким случаем для брани, дела будет по горло. Вы понимаете, что это не гармонирует с нашим прославленным южногерманским спокойствием, и чем справедливее бранящийся, тем сильнее сказывается диссонанс. Я потому и остался старым поручиком, что позволял себе болтать о потребностях нашей армии и до такой степени наконец загородил себе все пути к повышению, что предпочел покинуть службу. И разве покойный Терзитес не был бы принужден выйти в отставку даже и тогда, если б служил поручиком под начальством генерала Ахилла и Диомеда? А тогда народ был гораздо проще и наивнее. Но я продолжал без отдыху браниться, не замечая, что кто-то наматывает брань мою себе на ус. Впрочем, роль филистеров удалась так хорошо, что пара каких-нибудь выросших там же крапив не может повредить урожаю; мне же самому брань оказывает некоторую услугу, во-первых, уже тем, что проносит мою желчь прежде, чем она успеет заразить кровь и поразить какие-нибудь благородные органы, во-вторых, она делает меня еще более ненавистным в глазах представителей хорошего общества и заставляет их меня избегать. Вы себе представить не можете, какое робинзоновское существование влачу я; в самом центре города я так же одинок, как святой Антоний в своей пещере, даже, пожалуй, еще более, так как меня не посещают никакие искушения. Хотите взглянуть на мое уединенное жилище? Мы как раз у порога.

Они дошли до старого, уже знакомого Феликсу дома. Феликсу вовсе не хотелось еще раз подыматься на лестницу. В продолжение всей этой забавной, мечтательной и сварливой речи своего спутника он думал и твердил только одно: «Она здесь, стоит только мне пожелать и я завтра же ее увижу». Тем не менее было неловко отклонить от себя любезное предложение Шнеца, и он последовал за поручиком в четвертый этаж.

ГЛАВА VI

Та же тихая, бледная женщина отворила им двери. В ответ на ласковое приветствие своего господина и на вопрос его, не было ли кого-нибудь в его отсутствии, она только отрицательно покачала головой и, не взглянув даже ни на Шнеца, ни на его гостя, поспешно удалилась в маленькую каморку за кухню. Ея грустный пугливый взгляд поразил на этот раз Феликса еще более, чем в первое посещение. В этих глазах был какой-то особенный, благородный и в то же время мягкий блеск, тогда как остальные черты лица, казалось, не могли быть хороши даже и в более молодые ее годы.

— Вы должны извинить меня, — начал Шнец, войдя в комнату и предлагая гостю сигару, — сам же он из коротенькой глиняной трубки курил свой виргинский табак, — что я не представил вам госпожу Терзитес; вы бы не много от этого выиграли, так как ее расположение духа не из самых веселых. Она просто помешалась на мысли, что составляет несчастье всей моей жизни, так как я ради нее расстался со службою. И с тех пор у меня одна забота — успокоить ее настолько, чтобы она в какую-нибудь тяжелую минуту в свою очередь не вздумала расстаться со своею жизнью. Да, мой милый, вот вам еще одна жертва высокого разума, мудрости и нравственности наших общественных условий. Эта прелестная женщина — дочь сельского учителя. Я познакомился с нею будучи как-то в гостях у помещиков того села, где жила она с отцом; матери у нее не было, она умерла еще раньше; отец получал пенсион, и эта старшая дочь заведовала всем хозяйством, воспитывала своих сестер и братьев и находила при этом еще время не забывать себя и совершенствовать свое образование. Она, конечно, протестантка. Но довольно об этом. Я почувствовал сначала сильное уважение к ней, а потом, как и следовало ожидать, почувствовал, что не могу больше без нее жить. Меня не очень печалило то обстоятельство, что средства не позволяли мне внести того обеспечения, которое обязан доставить поручик, чтобы получить разрешение жениться. Моя возлюбленная была одного со мною мнения, что мы должны ждать до тех пор, пока вторая сестра ее не вырастет настолько, чтобы вполне заменить ее в родительском доме. Тогда она должна была перебраться ко мне в город. Старая тетка, наследником которой я был, давно уже приготовлялась, как она выражалась сама, отправиться к праотцам, и тогда я мог бы внести требуемую сумму. Совершить же некоторым образом мезальянс доставляло мне отчасти даже удовольствие, ради моего семейства, с которым я уже давно разошелся. Но тетка откладывала все с года на год последнее свое путешествие. Мы не хотели пропустить лучшие годы жизни и зажили безо всякого поповского благословения самым христианским, Богом излюбленным образом. Так прожили мы четыре или пять лет. Только смерть двух наших малюток несколько омрачила нашу жизнь. Наконец тетка уснула вечным сном, и, так как мы снова ожидали рождения ребенка, то и хотели узаконить гражданским образом свой союз, который, впрочем, через это не мог сделаться прочнее. Но как вы думаете, как посмотрели на это мои товарищи, все офицерство — люди, знавшие наши отношения и меня? «Честь полка пострадает, если ты женишься на особе, от которой имел детей до брака», — говорили они. В то же время они вовсе не находили предосудительным, чтобы я продолжал с женою прежние отношения. Ни я, ни моя жена никак не могли освоиться с логикой такого point d’honneur.[27] После этого я еще более окреп в своем убеждении, так что решился скорее выйти в отставку, чем подчиниться такой логике, жена же, напротив того, словно потеряла голову. Печальна была наша свадьба; вскоре родившийся ребенок умер через несколько месяцев. С тех пор бедное создание впало в меланхолическое заблуждение, что на ее совести лежит моя неудавшаяся жизнь. Сто раз твердил я ей и старался разъяснить, что я давно уже не желал ничего лучшего, как освободиться раз навсегда от всех служебных дрязг и предаться своим любимым занятиям — рассмотрению некоторых особенно интересовавших меня пунктов военной истории. Мне случалось даже писать и помещать статьи в разных военных журналах, как по этому предмету, так и по различным вопросам, касающимся военной техники. Когда наступил несчастный поход 66 года, в котором мы, позволив австрийцам как нельзя лучше надуть себя, только благодаря Бога, спасли честь нашего оружия, я благодарил Создателя, что не был обязан быть участником этого похода и вовремя отказался от ремесла, которое может принудить человека действовать в противность всем своим убеждениям. С этого времени мы живем тихо и скромно, в стороне от общества, и я посвящаю свой досуг на то, чтобы по возможности иллюстрировать свое, как видите, довольно голое существование.

Он обвел глазами комнату, которая далеко не имела уютного веселого вида: несмотря даже на светлый солнечный день, она напоминала собою погреб. Впечатление это еще более усиливалось странным убранством комнаты, вдоль стен которой было установлено несколько стульев, диван, обитый черной кожей, и источенный червями резной шкаф. Вместо вставленных в рамы картин и фотографий на когда-то выбеленных стенах, везде, где только было возможно, даже за печкой и на раме единственного окна, были наклеены самые причудливые силуэты, вырезанные из грубой черной бумаги. Это было самое пестрое сочетание фигур, изображавших людей самых разнородных сословий, представленных в большинстве случаев в самых уморительных положениях, вполне соответствующих, впрочем, их сословному характеру: ученые педанты, забияки студенты, артисты, женщины, духовные лица и солдаты — все одинаково были схвачены in flagranti[28] с их слабостями и грешками, предательски перенесены на бумагу и наклеены на стену. Художник должен был испытывать особое наслаждение, вырезая грубые, но тем не менее остроумные черты, которыми была наделена каждая отдельная фигура, и только крайняя многочисленность этой пестрой толпы, покрывавшей стены и начинавшей уже пробираться на закоптелый потолок, была способна вызвать даже в самой спокойной голове долгие лихорадочные сны.

— Вы догадываетесь теперь, зачем я вас затащил сюда, — сказал Шнец, снимая свой фрак и закидывая на спину свои худые руки, на которых болталась пара грубых рукавов. — Знакомство с художниками сделало меня настолько тщеславным, что я беспощадно увлекаю в свою пещеру всех добрых и честных людей, хотя мое темное искусство даже меньшинству едва ли покажется заслуживающим такого внимания, чтобы ради него стоило подниматься в пятый этаж. В этом мире теней, в котором схвачена мрачная сторона жизни — окруженному бреднями мрачного мечтателя, — вам, не правда ли, еще более не по себе, чем в любой художественной выставке? Но если вы всмотритесь внимательнее, то увидите, что дело имеет свою привлекательную сторону. В чем же заключается причина падения современного искусства, в отсутствии чего кроется источник всех его недугов? Единственно только в отсутствии уважения к силуэтам! Виды и жанры, история и портреты, и даже ваша скульптура — везде вы встречаете до мелочи тщательную отделку, в краске, в тонах, оттенках, везде находите дьявольски искусную, нервную, аппетитную работу, но в целом нет ничего величественного, грандиозного, никаких сильных впечатлений, твердого фундамента, которому стоит только бросить тень, чтобы уже изобразить кое-что. Дайте мне ножницы и листы черной бумаги, и я вырежу вам всю историю искусства до самого XIX столетия включительно, не забуду ни Сикстинскую Мадонну, ни Клода, ни Теньера, Рюисдаля, Фидиаса и Микеланджело, и даже Берни. В общей сложности история эта представит нечто прелестное, если даже не исключить из нее период париков и кос, в котором все же было более здравого смысла, чем в милое «наше время». Отнимите от нашего времени его рафинированную, утонченную ловкость сочетания цветов и красок, и что же у него останется? Неимоверная бедность форм, две-три остроумные, или, скорее, высокопарные «идеи» да голое полотно. То же, кажется мне, можно сказать о литературе и о всех проявлениях нашей прославленной культуры. Я же уже с давних пор обращал главным образом внимание на существенное, на основные формы и важнейшие очертания, и так как они, к сожалению, выражаются в настоящее время всего яснее в наших грехах и дурачествах, то я и сделался силуэтчиком, так сказать, творцом привидений. Это искусство не только не дает человеку хлеба, но скорее лишает его и того, на который он мог бы рассчитывать. Люди вообще не терпят, чтобы им указывали на их теневую сторону, на горбы, наросты и на всякие искривления, которыми они наделены, так как каждый воображает себя особенно достойным самого блестящего солнечного освещения.

К счастью Феликса, Шнец принадлежал к числу тех людей, которые, напав раз на свою любимую тему, на свою idée fixe, не сердятся на то, что их не слушают и заставляют говорить одних. Поручик продолжал поэтому фантазировать, с бесконечными вариантами. Когда, полчаса спустя, Феликс встал, чтобы распроститься с хозяином, шуточно ссылаясь на то, что его учитель непременно забранит его за поздний приход, то Шнец проводил его словами, что он сердечно рад, узнав в нем родственную по уму натуру (хотя Феликс и не сказал десяти слов), и выразил надежду, что его пятый этаж не окажется слишком высоким для того, чтобы продолжать знакомство за кружкой пива и сигарой средней руки.

ГЛАВА VII

Спускаясь с лестницы, Феликс находился еще под полным впечатлением странных силуэтов и едких эпиграмм Шнеца. В голове у него от них шумело. Он живо сочувствовал этому чудному человеку. «Что за жизнь! — говорил он сам себе, — сколько сил бесплодно ржавеют и гниют во мраке! И кто в этом виноват? Кто поручится, что и я…»

Он не кончил. Лишь только он вышел на освещенную солнцем улицу, как мимо него пронесся экипаж, промелькнула серебристо-серая вуаль — и все мысли барона снова обратились к Ирене. Это не могла быть она, сегодня это было невозможно. Но если б завтра, по возвращении с загородной прогулки, она бы прокатила вот так же мимо него и узнала бы его — что тогда? Что должна была она подумать? Что он последовал за нею, ища случая снова сблизиться? После того, как она ему отказала! Скорее все другое, чем это подозрение. Если он и не сознавал себя совсем правым, то все же чувствовал себя слишком уязвленным и оскорбленным для того, чтобы решиться сделать первый шаг к сближению. Даже подать повод в такому предположению казалось ему унизительным. Он так хорошо знал ее гордый нрав, что нисколько не сомневался в том, что она его вовсе не отыскивала и даже не имела ни малейшего предчувствия, что он может находиться здесь. Он опасался только одного, что Ирена при одном предположении, что он может быть в одном с нею городе, откажется от всех прежних планов, будет настаивать на немедленном выезде из города и скорее подвергнется всем неприятностям итальянского лета и опасностям болезни, чем решится вызвать подозрение, будто она сама сознает, что зашла слишком далеко, и желала бы, чтобы известное письмо никогда не было написано.

Чтобы выйти из этой дилеммы, с его стороны было бы всего проще и благороднее самому тотчас же уехать из Мюнхена. Эту мысль, однако, он скоро отбросил как совершенно несбыточную. Им овладело вдруг страстное лихорадочное влечение к искусству, сильное сознание долга, относительно Янсена и собственной будущности. Ему казалось до такой степени постыдным посвятить своего друга в причины, побуждающие его снова покинуть занятия, что он поспешил кратчайшим путем в мастерскую, как будто там он чувствовал себя в совершенной безопасности от всяких искушений и соблазнов.

У него был еще целый день впереди, стало быть, имелось достаточно времени, чтобы хорошенько обдумать свой образ действий и принять какое-нибудь решение.

Войдя во двор, он увидел экипаж, только что остановившийся у подъезда. Зная, что это не могла быть она, он тем не менее смутился и спросил у привратника, что это были за посетители.

— Дама не то чтоб молодая, но и не старая, в сопровождении двух господ, они разговаривали между собой по-французски.

Ответ этот вполне удовлетворил Феликса, и, не задумываясь более, он отпер дверь и вошел в мастерскую Янсена.

Посетители стояли перед группой наших прародителей, обернувшись спиною ко входу, и потому не заметили вошедшего барона. Янсен приветствовал его взглядом, а старый Гомо медленно поднялся с своей тигровой шкуры, чтобы приласкаться к старому знакомому. Не замеченный посетителями, Феликс мог внимательно рассмотреть их. В чернокудром юноше, который, сильно жестикулируя, показывал на группу и, казалось, силился сообщить даме свой восторженный энтузиазм, — он тотчас же узнал молодого грека, виденного им в раю. Стоя неподвижно и безмолвно перед группою, дама смотрела на нее сквозь лорнетку и, казалось, вполне предалась созерцанию. Костюм ее был прост, но изящен. Сама она была среднего роста, не особенно хороша и не очень молода, так, по крайней мере, казалось Феликсу, к которому она стояла в полупрофиль. Тем не менее лицо ее бросалось в глаза матовым цветом, умным выражением и слегка вздернутыми губами.

Достаточно было одного взгляда, чтобы узнать в ней славянский тип, даже прежде чем она стала выражать Янсену свой восторг и удивление, со свойственным только русским и полякам мягким произношением.

Другой ее спутник воспользовался первой паузой, чтобы вставить и со своей стороны словечко. Это был небрежно одетый, тощий, высокий, уже зрелых лет мужчина. При каждом слове он поворачивался во все стороны своим длинным торсом и как-то особенно многозначительно и важно поводил бровями. Его произношение было тоже иностранное; но в продолжение разговора выяснилось, что он природный немец и только вследствие долгого пребывания в России приобрел славянский акцент. Он назвал себя любителем искусства и профессором эстетики и рассказал, что во время научной поездки в Италию и Францию, к своему величайшему удовольствию, он встретился в отеле совершенно неожиданно с графиней, с которой еще в Берлине успел познакомиться как с замечательной любительницею искусства. Не бывав еще в Италии, он тем не менее говорил о тамошних живописцах и скульпторах с чрезвычайной уверенностью. Впрочем, даже в мастерской Янсена, казалось, он не видел ничего такого, для чего у него не было бы готовых формул.

Стефанопулос между тем увидел Феликса и поспешил представить его даме. Она с очевидным удовольствием остановила свои проницательные темные глаза на стройной фигуре молодого человека, спросила его, давно ли он имеет счастье быть учеником такого великого художника, и изъявила желание видеть собственные его работы, в чем Феликс вежливо, но тем не менее решительно ей отказал.

— Знаете ли, — продолжала она своим приятным, густым голосом, — ведь вы редкий счастливец, человек, которому нельзя не позавидовать. Вы соединяете в себе аристократию крови с аристократией таланта, а посвятив себя именно скульптуре, вы через это, так сказать, упрочили, увенчали свое счастье. Обыкновенная жизнь и все, что называют в ней счастьем, только беспрерывный ряд возбуждений; все остальные искусства — только масло, подливаемое в огонь. Они питают страстную душу, которая, стремясь выйти из всей этой мелочной, мирской суеты, тщетно ищет отдохновения в идеале, — и вместо того находит в нем новые тревоги и волнения. Я выражаюсь не ясно, не полно, — но вы поймете мою мысль. Другое дело — скульптура: там уже материал сам по себе обрекает художника на спокойствие и сдержанность, даже в самой разнообразной игре линий и форм. Посмотрите на эту восхитительную вакханку: в ком из самых ловких и страстных любителей танцев при взгляде на нее пробудится желание танцевать, как это бывает при первых раздавшихся звуках бальной музыки? Даже самые бурные страсти обуздываются законами красоты. Или хотя эта невыразимо прекрасная группа первых людей: все беспокойства и нужды, все судьбы, предназначенные человечеству, одинаково покоятся здесь в зародыше… Перед этим дивным произведением забываешь все свои мелкие желания и слабости. Но отчего, многоуважаемый художник, вы не докончили головы вашей Евы?

Янсен слегка покраснел и отвечал, что еще не совсем уяснил себе ее тип. Несмотря на то, что скульптор был очень кроток, почти груб в отношении словоохотливых барынь, на этот раз Феликс не заметил выражения сдержанного неудовольствия и досады, обыкновенно появлявшегося у художника в присутствии докучливых посетителей. Напротив того, даже во время мудрых речей профессора и бессодержательной болтовни графини, беспорядочно перескакивавшей с предмета на предмет, с лица его не сходила добродушная и терпеливая улыбка. Они уже два дня как не виделись, и Феликс не мог предчувствовать, что в это время случилось нечто особенное, отчего глаза его друга светились такою невозмутимою кротостью и радостью.

Графиня между тем рассматривала изваяния, расставленные вдоль стен. Профессор, перед тем только высказавший мысль, что чем выше гений, тем менее знает он цену себе и своим произведениям и тем более должен выжидать со стороны знатоков предварительной оценки по достоинству, избавил таким образом Янсена от труда в собственной мастерской исполнять обязанность чичероне. Исполнение некоторых отдельных частей тела, кажется, особенно интересовало барыню. Роскошный стан молоденькой девушки вызвал профессора на продолжительные рассуждения о сравнительной ценности Венеры Милосской и Венеры Медицейской.

Вдруг она остановилась перед небольшой, изваянной из глины, женской фигурой. Фигура эта стояла еще на станке, и художник, по-видимому, работал ее в продолжение последних лишь дней, так как даже и Феликс еще ее не видел. Несмотря на то, что это был только эскиз и что головка была не более детского кулачка, в ней тем не менее можно было сразу узнать образ Юлии. Стройная фигура покоилась, слегка откинувшись назад в простых креслах, склонив голову на ладонь упиравшейся на ручку кресла обнаженной правой руки и задумчиво свесив левую руку, красивые, длинные пальцы которой слегка ласкали голову спящей у кресла собаки. Глаза были полузакрыты, как это обыкновенно делала Юлия, и хотя черты лица, видимо, были только слегка набросаны, они все же выражали уже осмысленное внимание и искреннее участие.

В таком положении сидела она перед ним, слушая печальную его повесть. Обладая тем чудным, характеризующим истинного художника, свойством отделять артистическую натуру от человеческой и той счастливой способностью чувств зорко всматриваться в окружающее, когда сердце разрывается от боли и обливается кровью, он даже среди горьких воспоминаний тяжелого прошлого с упоением приковал свой взор к прелестному настоящему и в точности воспринял каждую черту своей возлюбленной.

Вернувшись затем в мастерскую, в которую Феликс не показывался в течение целого дня, никем не тревожимый в своем уединении, Янсен сначала шутя стал переминать в руках комок глины, пока из этого комка неопределенной формы не стал выделяться все еще носившийся перед ним чудный образ — и шутка не обратилась в серьезное занятие; тогда он докончил фигуру в необычайно короткое время. Вся работа приобрела какую-то особенно живую прелесть, фигура выигрывала еще более благодаря своей миниатюрности. Она напоминала собою ту сказочную красавицу, счастливый любовник которой носил ее постоянно при себе в ящичке.

Эстетик воспользовался случаем, чтобы выразить некоторые глубокие мысли по поводу сидящих статуй, начиная от статуи Агриппины до изваяния Марии Луизы, и говорил о значении бюстов вообще. Стефанопулос искренно восхищался прелестью работы и восторженно выражал свое удивление.

С энтузиазмом выражаясь о других произведениях Янсена, графиня молча стояла перед этой художественной статуэткой. Она, видимо, не могла победить некоторую ревность при виде этой роскошной женщины.

— Как часто позировала эта госпожа? — спросила она наконец Янсена.

Он отвечал ей с какой-то особенной улыбкой, что слепил этот образ не с натуры, а по воспоминанию.

— Право? В таком случае вы более чем волшебник, вы не только заклинатель духов, но также духа и плоти вместе. Положим, на этот раз нетрудно угадать, какой дух помогал художнику в его волшебствах, но дух этот, господствующий над всеми другими людьми, как видно, принужден, однако, служить гению.

— Или, быть может, вы думаете, профессор, — обратилась она к своему путнику, — что Рафаэль и Тициан могли бы приворожить к себе своих возлюбленных сильнее, чем прочие смертные?

Профессор высказал несколько остроумных предположений о магической силе фантазии, но графиня слушала его с рассеянной улыбкой, снова погрузясь в созерцание статуэтки.

— Что, эта дама живет здесь? Можно с ней познакомиться? — прервала она вдруг поток профессорской речи.

— Я думаю, что вы тщетно будете стараться познакомиться с ней, — сухо ответил Янсен. — Дама живет очень уединенно, и я сомневаюсь…

— Хорошо, хорошо! Я вижу, вы скупы на свои сокровища и желаете сохранить все лучшее для себя одного. К сожалению, мы не имеем права обижаться на гениальных людей. Засвидетельствуйте мое почтение таинственному и прелестному оригиналу и скажите ему… Но кто это играет там наверху?

Уже несколько времени раздававшиеся легкие прелюдии розенбушевской флейты перешли вдруг, в эту минуту, в бравурную арию, наигрываемую со всей грацией и усердием, на которые был только способен музыкант.

Значительно переглянувшись с Феликсом, Янсен рассказал о Розенбуше столько подробностей, сколько было нужно, чтобы возбудить любопытство посетительницы. Прощаясь, она пригласила к себе на вечер художника и его ученика.

— Вы должны непременно прийти, — сказала она. — Я, правда, не могу предложить вам многое и, главное, не могу доставить общества таких прекрасных дам, к каким вы привыкли, но мы займемся музыкой — вероятно, вы любите музыку? В остальном прошу не быть очень взыскательным: я живу в отеле, а от перелетной птицы нельзя требовать уютного гнезда. Приезжайте когда-нибудь в Москву — у меня есть две-три старинные картины и несколько мраморных статуй. Хотите, мы поговорим еще об этом? Вот мой адрес, на случай если вы настолько же забывчивы, как и прочие гении и почитатели прекрасных женщин. Au revoir.[29]

Она передала Янсену свою карточку и, пожав ему руку, любезно раскланялась с Феликсом и покинула мастерскую в сопровождении своих двух адъютантов.

— Любитель беленьких мышек и на этот раз добился своего, — сказал со смехом Янсен, услышав, как посетители поднялись на лестницу и как затем умолкла наверху флейта. — Всякий раз, когда у меня бывают посетители, он делается необычайно музыкален, чтобы напомнить гостям, что и в верхнем этаже есть обитатели. Сегодня, впрочем, я ему несказанно признателен. Мое терпение приходило уж совсем к концу.

— Профессор, положим, действительно был довольно жесток и неудобоварим, — шутя возразил Феликс. — Но барыня — хотя я уже имел счастье быть знаком со многими ей подобными, так что уж не позволю себя одурачить, — все же представляет собою образчик видоизменения прекрасной половины рода человеческого, которое всегда может служить интересным предметом для изучения.

— Нечего сказать, прекрасное видоизменение! — воскликнул с горечью Янсен. — Мне приятнее видеть перед своею работой самого тупого неразвитого эскимоса или готтентота, чем этих высокообразованных барынь, жаждущих сильных ощущений, этих расточительниц поддельного увлечения искусством. У них всегда и везде на первом плане свое собственное Я. Они ловкой своей игрой выводят из себя всякого серьезного человека, бесцеремонно затрагивая все, что ему дорого и свято. Для них не существует ничего такого, чего бы они не решились коснуться или что могло бы заставить их хоть на время забыть собственное свое Я. Они интересуются живыми личностями лишь настолько, насколько те способны занять место в их свите; точно так же произведения искусства существуют для них только как украшение их вечного, бесценного Я. Эта самая барыня навещала меня еще в прошедшем году; тогда она была еще без свиты; я был с ней настолько невежлив, что надеялся избавиться раз навсегда от ее посещений. Но самая грубость интригует этих напыщенных светских барынь, подобно тому, как простой черный хлеб возбуждает аппетит лакомки, которому уже приелся марципан. В сущности, она так же равнодушна к скульптуре, как и ко всему другому; разве только одна нагота способна раздражать ее фантазию. Притом же здесь, в Мюнхене, она ищет совсем не этого, а пропагандирует новейшую музыку.

— Ты несправедлив к ней, она тобой интересуется потому именно, что ты вселяешь ей к себе уважение и, быть может, даже некоторый страх. По крайней мере, мне в этих дамах нравится именно то, что они увлекаются всеми сильными, могучими и способными создать хоть что-нибудь.

— Как же, — рассмеялся Янсен, — только до тех пор, пока эта сила не очутится под их маленьким, беспокойным башмачком: тогда ей, этой силе, прописывают чистую отставку. Нет, милейший, эти кометы неразборчивы только потому, что необходимо должны заботиться о приращении своего хвоста. Я готов побиться об заклад, что она не пренебрежет даже нашим безобидным Розенбушем и постарается привлечь его в свою свиту. Впрочем, что нам до этого! Пусть поступает, как хочет и как может. Но где ты пропадал эти дни? И где находишься ты в эту минуту? Ты уставился на визитную карточку этой русской, точно будто твой дух внезапно перенесся в Сибирь!

— Пустяки! — отвечал, заикаясь, Феликс, кладя карточку снова на место (он прочел на ней название того же отеля, в котором жила Ирена). Графиня Н. Ф. — уверяю тебя, это имя мне совершенно не знакомо. Пойдешь ты туда сегодня вечером?

— Может быть, если ничто особенное не помешает. Мне стало теперь решительно все равно, с какими людьми ни сталкиваться с тех пор…

Он запнулся, невольно обратился к маленькой статуэтке и, после небольшой паузы, продолжал:

— Слушай, с тех пор, что мы с тобой расстались, произошло многое. Разве ты не видишь во мне никакой перемены? Я думаю, что помолодел, по крайней мере, лет на десять.

Феликс пристально посмотрел на него.

— Никто не обрадуется этому более меня, старина. Так как мы раз уже заговорили об этом, то я скажу тебе, мне было до известной степени тяжело найти в тебе совершенно иного человека, чем того, которого знал десять лет тому назад. Я всегда думал, что ты сам отчасти виноват в твоем отчуждении от меня. Если бы ты стал снова прежним!.. Но могу я узнать, как все это случилось?

— Пока еще нет! — отвечал скульптор, с видимым волнением пожимая протянутую ему Феликсом руку. — Я еще не имею на это позволения, хотя самому страшно хочется поделиться с тобой этою тайною и раскрыть перед тобой душу. Но поверь мне, мой дорогой, скоро опять все пойдет хорошо. Безжизненный, сухой кол пустил весною опять свежие, зеленые ростки. Зима была несколько продолжительна, немудрено, что и тебе казалось немного холодно.

Стук в двери прервал беседу приятелей. За дверью раздавался голос батального живописца, настойчиво и оживленно требовавшего, чтобы его впустили.

Янсен отодвинул задвижку, которую только что перед тем с нескрываемою досадою задвинул за профессором эстетики, и впустил Розенбуша.

— Ну что? — воскликнул вошедший, — что скажете вы об этом небесном явлении? Божественная женщина! Она ведь тоже заходила к вам? Как метко каждое ее слово, как она предугадывает самые сокровенные мысли и намерения! Невольно стоишь перед нею как дурак с широко разинутым ртом и только знаешь, что киваешь ей головой! В моем «Сражении при Лютцене» она не пропустила ни одного лошадиного копыта, чтобы не выразить глубокого осмысленного понимания живописи, и если бы она осталась на более продолжительное время в Мюнхене, то непременно стала бы наведываться ко мне, «чтобы видеть меня за работой». Она говорила, «что я стою на совершенно верной дороге»; что «искусство — это: деятельность, страсть, волнение, борьба на жизнь и на смерть», и еще многое такое, что готово уже было сорваться с моего языка. Чертовски умная женщина! Она словно предугадывала и похищала мои собственные мысли. Спутник ее — тоже, кажется, человек, вполне понимающий дело. Вы, конечно, приглашены на сегодняшний музыкальный ее вечер… Я должен захватить с собою флейту, но не буду таким дураком и не отважусь играть в присутствии северной Семирамиды искусства и ее генерального штаба, состоящего из одних только виртуозов. Чему же вы смеетесь?

— Мы смеемся лишь над быстрыми успехами этой любительницы искусства в уразумении того, на что вынуждают ее обстоятельства, — отвечал Феликс. — Здесь внизу она объявила, что истинное искусство заключается в спокойствии. Поднявшись же на одну лестницу, при одном только взгляде на «Сражение при Лютцене», ее озарила мысль, что искусство не что иное, как борьба и волнение. Вы вызвали быстрое превращение, Розенбуш. Если бы оно только было прочно!

Батальный живописец, казалось, на этот раз совершенно не понимал сущности комической стороны этого дела.

— Все равно, — сказал он, — мне чертовски хочется продолжать это знакомство. Отчего бы умной женщине и не быть разносторонней? Итак, барон, в восемь часов вечера я зайду за вами. Жаль, что я именно теперь так себя обкарнал! В конце концов, я бы внушил ей большее уважение своею прежнею романическою куафюрой, чем этим римским нарядом, в котором я ни дать ни взять голая опаленная мышь. Впрочем, лишь бы только не покидала меня бодрость духа, а то, в крайности, меня всегда может выручить бархатная куртка.

ГЛАВА VIII

Ровно в восемь часов Розенбуш вошел в комнату Феликса. Он был в самом парадном своем костюме, который одевал только в чрезвычайных случаях. Правда, складки его фиолетовой бархатной визитки переливали живописными оттенками, указывавшими на достаточную древность материи. Но тот, кто знал, что одеяние это выкроено из придворного платья известной в летописях истории графини Тилли, тот смотрел на него с благоговением, тем более что оно как нельзя лучше шло к лицу нынешнего его краснощекого владельца. Вокруг шеи он повязал бабочкой белый, безукоризненной чистоты галстучек. Белый жилет, бесспорно, немного пожелтел, а черные брюки местами побелели. Несмотря на это, Розенбуш, своим высоким старомодным цилиндром под мышкой и парою белых, еще сносных, лайковых перчаток в руке, произвел, войдя в комнату Феликса, такое приятное впечатление, что барон почувствовал себя вынужденным сказать ему что-нибудь лестное по поводу туалета.

— Надо доказать миру, что портной должен учиться у художника, а не наоборот! — отвечал живописец, с торжественной серьезностью становясь перед зеркалом и слегка ероша волосы.

— Конечно, — продолжал он, — вы еще не совсем сбросили со своих плеч барона. Верьте мне, платье, право, делает человека: в блузе кажешься совсем другим, чем в элегантном наряде, сшитом по самой последней моде. Разве мы все не играем какой-нибудь роли? Спросите Эльфингера, и он вам скажет, что актер вполне проникается духом своей роли лишь тогда, когда облачается в соответственный костюм. Я, например, в обыкновенном платье чувствовал бы себя настолько ничтожным, что не был бы в состоянии взять в руки кисть; напротив того, вот в таком и даже еще в лучшем туалете я так же весело говорю свое anch’io,[30] как и более великие люди. Но вы не трогаетесь еще с места… или, быть может, хотите произвести более сильное впечатление поздним приходом?

Феликс успел между тем снова впасть в меланхолическое настроение. Он отвечал, что получил неблагоприятные вести из дому и потому не расположен посещать общество, просил Розенбуша извиниться за него, — да, впрочем, какое дело графине до него, такого неизвестного, еще не составившего себе имени новичка?

— Как, — воскликнул батальный живописец, — вы хотите отправить меня одного в волшебный сад этой Армиды, тогда как я рассчитывал на то, что вы, в случае нужды, меня выручите? Янсен, наверное, придет поздно, если только он вообще придет. Нет, мой друг, вы знаете, я употребляю столько мужества на полотно, что мне его остается слишком мало для гостиной… поэтому — бок о бок, рука в руку с другом и товарищем по оружию, или я заползу в первый попавшийся футляр от виолончели и нанесу посрамление всему раю!

Он принудил то смеявшегося, то сопротивлявшегося Феликса приодеться и потащил его с собою и даже на улице держал его крепко за руку, точно боялся, чтоб тот как-нибудь не ускользнул. Феликсу, собственно говоря, это насилие было очень приятно. Он стыдился своей трусости посетить дом, в котором остановился предмет его прежней любви, даже в день отсутствия Ирены. В сообществе веселого спутника Феликс несколько рассеялся от тоски, давившей его с тех пор, как он узнал о пребывании Ирены в городе, а рассказы о недавних приключениях Розенбуша в ролях отверженного жениха и счастливого любовника окончательно возвратили ему веселое расположение духа. Он поддразнивал живописца тем, что его ветреное сердце, вместо того чтобы подобно обжегшемуся ребенку остерегаться огня, хочет опять опалиться у нового пламени, — и Розенбуш, тяжело вздохнув, с ним согласился.

— Собственно говоря, — сказал он, — для меня, ничтожного бедняка живописца, которому приходится выслушивать всякие глупости со стороны какого-нибудь перчаточника, эта графиня вовсе не так опасна, чтобы из-за нее нельзя было переступить некоторые общепринятые границы. Если этой чертовской женщине, действительно, взбредет в голову дурь похитить нашего брата и увезти с собою в Италию или Сибирь, — то она сама ведает, что творит, и мы можем спокойно отдаться на волю Божию.

Болтая таким образом, дошли они до отеля, в первом этаже которого целый ряд освещенных окон еще издали указывал, где именно расположилась со своим штатом властительница всех искусств. Надвинув на глаза шляпу, Феликс с такою поспешностью взбежал на лестницу, что Розенбуш, совсем запыхавшись, отстал от него.

— Странный вы, право, человек, — обратился он, смеясь, к Феликсу, которого догнал уже наверху. — Чтобы вытащить вас, приходится употреблять всякие уловки, а затем вы так спешите, точно не можете прийти довольно рано на место.

Феликс не успел ему ответить, так как в эту минуту слуга отворил двери и они вошли в довольно большую залу, где только что замолкли последние звуки шопеновского ноктюрна, которым сама хозяйка открыла вечер.

Многочисленное и довольно пестрое общество, окружавшее рояль, состояло большею частью из молодых людей с длинными волосами и бледными лицами, носившими на себе печать будущей знаменитости. Между ними были дипломаты, офицеры, журналисты и люди, у которых не было другого призвания, как быть знакомыми со всеми и быть всюду принятыми. Профессор эстетики поспешил навстречу к гостям с любезностью, свойственной хозяину дома, и пожал им руки. На нем был старомодный голубой фрак с золотыми пуговицами, желтый пикейный жилет, белые летние брюки и вокруг шеи высокий черный галстук, который подпирал его подбородок. Стефанопулос вынырнул из толпы восторженного штата графини, чтобы приветствовать вошедших, и казался одним из интимных друзей дома. Наконец тесный круг расступился, и сама графиня выступила навстречу новым гостям..

Она оделась как нельзя более к лицу: на ней было легкое темное тюлевое платье, оставлявшее обнаженными ее все еще свежие плечи; венецианская кружевная косынка, небрежно накинутая на голову, была приколота сбоку свежей темно-красной розой. Матовая бледность ее лица получала, при вечернем освещении, более свежий, молодой оттенок, а умные выразительные глаза могли поспорить блеском с белыми ее зубками.

— С вашей стороны очень мило, что вы сдержали свое слово, — приветствовала она молодых людей, протягивая им свои мягкие маленькие ручки. — Надеюсь, что ваш гениальный друг и учитель также сумеет найти сюда дорогу и что вы не раскаетесь в том, что пришли сюда. Я, правда, предупредила, что вы принуждены будете довольствоваться тем, что может доставить удовольствие вашему уху; впрочем, чтобы не лишить и ваше зрение следующей ему доли наслаждения, я покажу вам нечто прекрасное. Пойдемте.

Взяв Феликса под руку, она, весело болтая, повела его на другой конец залы. Там на угловом диване сидело несколько пожилых и почтенных дам, около которых на креслах расположилось с полдюжины более молодых женщин, посвятивших себя сцене или занятию музыкой. Они вели оживленную беседу с молодыми музыкантами о новой опере и последнем концерте. Несколько поодаль от них стояла группа мужчин уже не первой молодости, толпившихся около молодой стройной женской фигуры, сидевшей близ жардиньерки с цветами и рассеянно слушавшей какого-то господина, очень небольшого роста с белыми волосами. Она сидела спиною к приближающимся графине и Феликсу и, услыхав голос хозяйки дома, спокойно обернулась в ее сторону.

— Позвольте мне, ma toute belle,[31] представить вам барона фон Вейблингена и господина Розенбуша, — сказала графиня. — Эти господа, милая Ирена, артисты; господин Розенбуш — живописец и музыкант. Ведь вы захватили с собою вашу флейту?

Живописец рассыпался в уверениях, что решительно не способен раздирать своими дикими, как он их назвал, звуками чьи бы то ни было уши, кроме своих собственных; но графиня уже снова обратилась к Феликсу.

— Разве я сказала слишком много? — шептала она достаточно громко для того, чтобы ее могла услышать та, к которой относились эти слова. — Разве она не прекрасна? Впрочем, ваше молчание довольно красноречиво. Счастливая молодость! Для женского уха не существует музыки более приятной, чем это немое удивление, особенно когда сознаешь себя причиною его. Я передаю вас этому очарованию; bonne chance![32]

Она слегка дотронулась до него своим черным веером, шутовски улыбнулась молодой девушке и снова исчезла в толпе, окружавшей рояль.

Господин с белыми волосами, поклонник музыки старой школы, которого графиня надеялась привлечь на сторону нового направления, стушевался при приближении молодых людей. Розенбуш воспользовался этим, чтобы отвесить девушке изысканный поклон, и завязал разговор вопросом, как нравится ей Мюнхен. Обернувшись затем, чтобы уступить слово Феликсу, он увидел, к величайшему своему удивлению, что барон сначала отступил к окну, а затем вскоре совершенно удалился из залы. «Что сталось, черт возьми, с нашим молодцом?» — думал Розенбуш. Ему казалось совершенно непристойным так поспешно удалиться от такой прекрасной дамы; во всяком случае, он решился воспользоваться удобным случаем, чтобы выставить себя в наилучшем свете, так как молодая особа понравилась ему как нельзя более.

Наряд ее был очень прост, отчего она еще более выделялась от других своих сверстниц, разодетых в шелк и бархат. Прогулка, которая должна была продлиться несколько дней, расстроилась вследствие сильной мигрени, приключившейся у старой ее родственницы. Едва Ирена успела приехать домой, как была приглашена на вечер соседкой, предупредившей, что вечер совершенно случайный, для которого не было надобности принаряжаться. Дядя уехал куда-то в клуб, и ей было невозможно отделаться от этого приглашения.

Впрочем, ей было решительно все равно, с кем бы она ни встретилась. Что ей было до всех этих чуждых лиц, когда самый близкий и дорогой человек стал ей чуждым? Что ей придется встретиться здесь с ним снова, к этому вовсе она не была приготовлена.

И вдруг он стоял перед нею. Единственный взгляд, которым они обменялись, убедил ее, что он не менее ее самой был поражен этой встречей.

Раздавшиеся звуки скрипки, к величайшей досаде Розенбуша, прервали в высшей степени воодушевленное его описание летней ночи в Баварских горах и в то же время дали Ирене возможность собраться с духом и постепенно овладеть собою, чтобы не обнаружить испытываемого ею волнения. Но вот прозвучали последние звуки виолончели, а она, как и в первую минуту, все еще не сознавала, что ей делать.

— Мой друг, барон, — говорил Розенбуш, — куда-то исчез. Странное впечатление должен был он произвести на вас, стоя перед вами, словно намалеванный турок, как говорят у нас в Мюнхене. Даю голову на отсечение, если хоть сколько-нибудь в состоянии объяснить его поведение. Он вообще чертовски лихой товарищ и не особенно робок с женщинами.

— Что, вы с ним дружны? — спросила она беззвучно.

— Мы с ним знакомы не более двух недель, а вам небезызвестно, что надо съесть по крайней мере пуд соли… Впрочем, думаю, что я ценю его более, чем сам он ценит мою милость.

— Ваш друг — тоже художник?

— Всеконечно, милостивая государыня. Он ученик Янсена, своего старого благоприятеля, с которым он на ты. И с чего это ему вздумалось, бог его знает? Не находите ли вы, что он, скорее, походит на рыцаря? Во всяком случае, в нем есть что-то романическое, интересное, байроновское; так что меня нисколько бы не удивило, если бы он пользовался чрезвычайным успехом у женщин… Простите, если я не совсем ловко выразился.

Он покраснел и в смущении немилосердно теребил обшлага своей рубашки.

Но она, по-видимому, нисколько не была шокирована его несколько вольной речью. Напротив того, она спросила его самым равнодушным и спокойным тоном:

— Вы полагаете, что у него нет таланта?

— Обладает ли он им, покамест известно одному Богу, — чистосердечно отвечал приятель. — Положительно можно сказать только одно, что человек, занимающийся в настоящее время скульптурой, должен обладать вообще громадным мужеством и чертовской настойчивостью. Вы не можете себе представить, как трудно при нашей застегнутой по самую шею цивилизации и наших предрассудках добиться каких-нибудь результатов именно в этой отрасли искусства. Прошли те времена, когда три богини не считали предосудительным избрать судьей своей красы пастуха коз, царского сына… Тысячу раз прошу извинить меня, но я всегда горячусь, когда начинаю говорить о презренном состоянии современного искусства… я выбалтываю тогда все, что мне попадается на язык. Достоверно только одно: что если мой друг, вместо того, чтобы жить в своих имениях, захотел сделаться художником единственно только из любви к прекрасному, то он вряд ли добьется своего даже здесь, в Мюнхене. Тут, правда, есть прелестные девушки; встречая их на улице в кокетливом наряде в шиньонах и шляпках, подметающими улицы длинными шлейфами своих платьев, — можно, кажется, с ума сойти от удовольствия. Но стоит посмотреть на них при свете…

Молодой девушке вдруг понадобилось что-то в соседнем кружке учениц консерватории. Она быстро вскочила со стула, холодно поклонилась удивленному художнику и направилась к одной из молодых дам с вопросом, не очень ли ей жарко.

Розенбуш смотрел ей вслед с разинутым от удивления ртом. В его бесшабашной голове промелькнуло сомнение, не показался ли его разговор слишком свободным молодой особе. Но он не стал задумываться и свалил все на северогерманское воспитание. На балах он ведь постоянно говорил в таком же тоне со своими земляками, никого особенно этим не шокируя. Он задумчиво отошел от стола, как раз в то самое время, когда какой-то виртуоз начал играть одну из баховских прелюдий для рояля. Тихо скользя вдоль стен, Розенбуш проник в соседнюю, более прохладную, погруженную в полумрак комнату. Одна из горничных графини разливала здесь чай. Национальный самовар шумел еще на столе. У дверей стоял Феликс, устремив неподвижный взор на одну точку, как бы стараясь пронизать двигавшуюся перед ним толпу.

Он вздрогнул, когда батальный живописец положил ему на плечо руку, и недовольно сдвинул брови, как бы желая удалить его. Розенбуш думал, что Феликс не желает, чтоб ему мешали слушать, и потому присмирел и молчал, пока не окончилась прелюдия.

Сам Розенбуш был не охотник до Баха, Бах для него был слишком тяжел и массивен; он предпочитал томную меланхолическую или веселую музыку. Он воспользовался этим временем, чтобы оглядеться в комнате, и несказанно удивился, увидав на станке близ окна, достаточно освещенного, чтобы привлечь на себя внимание, «Коринфскую невесту», произведение Стефанопулоса, так плохо принятое в раю.

Обожженный угол этой картины все еще не был реставрирован, и чудное произведение производило еще более мрачное впечатление среди этой элегантной обстановки.

Как она попала сюда? Кто мог ее доставить графине? Не сделал ли это сам молодой грешник? Его имя красовалось на другом, полусожженном углу.

Очень возможно, что нашедшая картину особа, которую Розенбуш застал ночью на месте преступления в саду рая, возвратила ее художнику; что графиня увидала эту картину в мастерской и нашла пикантным выставить у себя рисунок, изгнанный критиками мужчинами, за слишком откровенную наготу. О, эти графини! Эти русские барыни!

Разве не была также открыта дверь, ведущая в третью комнату, которая была не более не менее как святыня — спальня хозяйки дома? Комната освещалась висячей лампой, свет которой, проходя сквозь красное стекло, бросал на все, преимущественно на постель, завешенную вышитою кисеею, какой-то таинственный оттенок. У кровати в кресле покоился неподвижный, едва заметный издали, женский образ. Розенбуш, бывший сегодня в особенно смелом настроении духа, вступил уже несколько шагов в это святая святых, когда вдруг почувствовал устремленный на себя чей-то проницательный взгляд. Он ощутил то же самое, как если бы встретил впотьмах сверкающие глаза кошки. Смешавшись и пробормотав какое-то извинение, он поклонился немой, неподвижной фигуре и поспешил обратно в залу.

Музыка между тем смолкла и в зале снова раздавался говор на разных языках и тонах. А Феликс все еще стоял неподвижно в дверях, одиноко и неприступно, как будто не понимая того, что вокруг него делалось.

— Вы были не в особенно любезном расположении духа, — услышал он голос батального живописца, — или же не вступали в разговор с этой прелестной особой, чтобы не затемнить меня? Если бы вы рассмотрели ее ближе, то вряд ли оказались способным к такому, до известной степени оскорбительному для моей милости, великодушию. Прелестное дитя, скажу я вам, и притом чрезвычайно своеобразна. Без лести, я надеюсь, что внушил ей не совсем выгодное мнение о мюнхенских художниках.

Если б мое сердце было еще свободно!.. Но видели вы, что стоит там на станке? Ну уж этот Стефанопулос! Каков? Посмотрите, как он там, почти лежа на рояле, следит глазами за графиней и корчит притом такую рожу, точно он Ессе homo[33] с Афонской горы. Экий дьяволенок!

— Что она спрашивала обо мне? — сказал вдруг Феликс, как бы очнувшись из своей задумчивости.

Он провел рукою по лбу, на котором выступил холодный пот, и глубоко вздохнул. Стройный образ Ирены только что скрылся из залы, после живой, но тщетной попытки графини удержать ее.

— Спрашивала ли она о вас? — повторил художник. — Само собою разумеется. Такой молчаливый рыцарь, так углубляющийся в себя при встрече с молодой девушкой, не может не возбудить ее любопытства.

— Ну а вы — что говорили вы обо мне?

— Я старался, как умел, извинить вас, говоря, что вообще вы гораздо любезнее с женщинами.

— Благодарю вас, вы действительно очень добры, Розенбуш! Ну, а она, — что она на это?

— Ну, что вообще говорят в таких случаях? Впрочем, она не казалась особенно огорченною. Она, вероятно, подумала, что ее красота немножко вас смутила, ну а на это никогда и никакая женщина не сердится. Я знаю женщин, поверьте. Потом я ей говорил о… Но вот идет Янсен, пойду поздороваюсь с ним.

ГЛАВА IX

Было уже поздно, когда явился Янсен. Он по обыкновению провел вечер у Юлии и затем проводил до дому Анжелику. Последняя всякий раз жаловалась на то, что принуждена разлучать двух любящих людей. Но Юлия настаивала на том, чтобы Анжелика продолжала над ней свою опеку в течение этого пробного года.

Анжелика уступила требованиям Юлии и сумела поставить себя так, что придавала своим присутствием свиданию любящихся особенную прелесть. Янсен все еще находился под впечатлением своего счастья, когда входил в залу графини. В зале воцарилась внезапная тишина; взоры всех были обращены на него; он же, по-видимому, ни на кого не обращал внимания, никого не замечал, кроме спешившей к нему навстречу хозяйки дома, которой он пожал руку. Она приветствовала его с изысканною любезностью, тотчас же завладела им и в наказание за поздний приход намекнула о каких-то более старинных и законных правах, перед которыми ее собственные, без сомнения, должны отступить.

— Не отрицайте этого, — говорила она, улыбаясь, — вам стоило геройского усилия посвятить мне часть сегодняшнего вечера. Мужчине, конечно, никогда не бывает особенно тяжело покинуть одну женщину для другой. Но когда ему приходится оторваться от красавицы, чтобы поухаживать немного за старушкой, то эту жертву нельзя оценить достаточно высоко.

— Вы ошибаетесь, графиня, — отвечал он весело, — я принужден был оторваться не от одной, а от двух пожилых дев, как они сами себя называют, так же серьезно и с таким же правом, с каким вы, всемилостивейшая графиня, причисляете себя к старухам. Но если б я и действительно принес жертву, то вы имеете полное право на нее. Я еще помню, каким неблагодарным оказался я относительно вас в прошедшем году, а вы даже ни разу не намекнули мне об этом.

— К сожалению, есть люди, которым приходится прощать все. Ils le savant, et ils en abusent.[34] Но что это там такое?

Она вдруг остановилась. Проницательный взгляд ее тотчас заметил, что в противоположном углу залы одной из молодых дам сделалось дурно и что другие хлопотали около нее.

Она в один миг очутилась около больной и спокойно, но твердо отдала должные приказания. Упавшую в обморок внесли в спальню, где она вскоре оправилась. Возвратясь оттуда, графиня сказала мимоходом Янсену:

— Бедное дитя! Занимается музыкой девять часов ежедневно и притом ничего не ест; какая жизнь! Какое существование! — И, обратясь затем к остальному обществу, продолжала: — Нашей больной лучше. Только чрезвычайная жара вызвала этот обморок. Быть может, если погасить на время газ, то здесь станет немного прохладнее.

Несколько молодых людей поспешили выполнить желание хозяйки. Когда люстра была потушена, то сквозь широко отворенные окна комнаты, едва освещаемой одними тускло горевшими на рояле свечами и небольшой лампой на камине, свободно проникла светлая, лунная, звездная ночь. При этом двойном свете все почувствовали себя вдруг как-то легко, уютно. Молодая особа, которую до того именно упрашивали пропеть что-нибудь, собралась вдруг с мужеством, и на мгновение воцарившаяся в зале тишина вдруг нарушилась звуками исполненного чувством, глубоко действовавшего на слушателей контральто. Янсен, ни с кем не вступавший в разговор, удалился в соседнюю комнату и приютился на угловом диване; ему было как-то хорошо в этом полумраке, как-то приятно мечтать с полузакрытыми глазами о своем счастье и упиваться в то же время мелодичными, нежными звуками. Розенбуш было подсел к нему, но, получая одни только односложные ответы, снова удалился. Феликс исчез, ни с кем не прощаясь: он не выдержал более, ему было не под силу владеть долее своими чувствами. В зале становилось все оживленнее, веселее и как-то фантастически возбужденнее. О выполнении какой-нибудь цельной музыкальной пьесы никто более не думал. Рояль служил теперь только для оживления и разговоров — здесь брали два-три аккорда, там напевали какую-нибудь мелодию, с целью осветить тот или другой куплет; более молодые люди разбились на группы и беседовали не только об искусстве, но и о различных других предметах. По временам раздавался высокий тонкий голос профессора, искавшего все новых жертв своему красноречию, удерживая то того, то другого за пуговицу сюртука. Умственное напряжение, по-видимому, вовсе не утомляло его, благодаря разным всюду расставленным прохладительным яствам, которых он поглощал неимоверное количество. Опорожнив целую корзину с пирожными, он принялся за мороженое, а когда около полуночи внесли шампанское, он взял из рук слуги целую бутылку и поставил ее около своего стакана. Графиня наделила его презрительным взглядом, причем губы ее слегка надулись. Это выражение красило ее еще более. Господствовавший в зале полусвет придавал ей особенную, таинственную прелесть; она казалась гораздо моложе и глаза ее метали искры, которые сохранили еще свою воспламеняющую силу. Стефанопулос просто пожирал графиню глазами и искал беспрерывно повода приблизиться к ней, но она проходила мимо него, не обращая на него никакого внимания; к Янсену она тоже больше не подходила. Было очевидно, что ее занимала какая-то мысль, уносившая ее далеко от настоящего.

В полночь все разговоры на минуту случайно смолкли. Эстетик воспользовался этим мгновением, вышел на середину залы с полным бокалом в руке и обратился к обществу со следующею речью:

— Милостивые государыни и государи, позвольте мне провозгласить тост в честь высокой властительницы, во имя которой мы собрались здесь. Я подразумеваю не нашу благосклонную, всеми нами искренно уважаемую хозяйку, по приглашению которой мы сегодня здесь собрались: я столько раз чествовал ее по праву старого друга дома, что могу теперь уступить это удовольствие более молодым. Я поднимаю бокал в честь еще более высокого имени, в честь возвышенной музыки, искусства из искусств, превосходство которой все более и более признается ее сестрами и без зависти превозносится ими. Да здравствует, процветает и царит до скончания века, она, могущественнейшая из сил, управляющих миром, трижды чудная, божественная музыка.

Восторженный шепот встретил эти слова и шумный туш, импровизированный тут же на рояле молодым виртуозом, заглушил звон бокалов и громкие возгласы гостей. Профессор, который залпом опорожнил свой бокал и сейчас же вновь наполнил его, вошел теперь с довольной усмешкой в кабинет, где сидел Янсен. Скульптор держал в руках все еще полный бокал, от которого едва отпил несколько капель, и задумчиво смотрел на него, точно считал подымавшиеся в нем искорки.

— Мы с вами еще не чокались, многоуважаемый художник, — раздалось у него над ухом.

Янсен спокойно посмотрел на говорившего.

— Разве вам так необходимо, господин профессор, чтобы апология ваша встретила единогласное одобрение?

— Как прикажете вас понять?

— Я подразумеваю предпочтение, отданное вами музыке над всеми остальными искусствами. Если это только вежливая фраза, рассчитанная на то, чтобы возбудить энтузиазм присутствующих здесь музыкантов и любителей музыки, то я ничего против нее не имею. Конечно, всего целесообразнее держаться пословицы: с волками жить — по-волчьи выть. Если же высказанное вами действительно ваше убеждение и вы, оставаясь со мной с глазу на глаз, спросите меня по чистой совести, разделяю ли я это убеждение, то позвольте мне молча отставить свой бокал или остаться при собственном своем мнении, если даже и выпью его.

— Делайте, как знаете, carissimo![35] — возразил профессор с сознанием своего превосходства. — Я знаю, мы поклоняемся не одному Богу, и еще более уважаю вас за то, что вы обладаете достаточным мужеством, чтобы остаться односторонним, как и надо быть истинному художнику. За ваше здоровье!

Янсен по-прежнему держал неподвижно в руке бокал, видимо не расположенный чокнуться с профессором.

— Мне очень грустно, — проговорил Янсен, — потерять в вашем мнении, но в действительности я вовсе не так односторонен, как вы полагаете. Я не только люблю музыку, но она составляет даже для меня истинную потребность, так что когда я долго лишен ее, то мой дух томится так же, как томится мое тело, если ему приходится долгое время обходиться без ванны.

— Странное сравнение!

— Быть может, оно не так странно, как кажется с первого взгляда. Не правда ли, и ванна возбуждает нас: то успокаивая, то волнуя кровь, она смывает будничную пыль с наших членов и унимает разные боли. Но она не утоляет ни голода, ни жажды, и кто слишком часто ею пользуется, тот непременно почувствует ослабление нервной силы вследствие чрезмерного раздражения крови, и все органы его погружаются в притупляющую чувственность. Музыка действует также подобным образом. Быть может, люди ей обязаны тем, что мало-помалу утратили свои животные инстинкты и уподобились божеству. Но в то же время положительно известно, что злоупотребляющие этим наслаждением уносятся в область мечтаний, в которой они, скорее, прозябают, чем живут. Неоспоримо также, что если бы музыке стали отдавать предпочтение перед всеми другими искусствами, задача человечества осталась бы неразрешенною, и ум человека должен был бы измельчать. Я очень хорошо знаю, — продолжал он, не заметив, что в соседней комнате обратили внимание на его речь и группа слушателей теснилась у дверей, — я очень хорошо знаю, что мое убеждение — ересь, которую нельзя проповедовать в известных кружках, не подвергаясь хоть в слабой степени побиению каменьями. Я не желал бы рассуждать об этом с музыкантом, так как он едва ли поймет мою мысль. Постоянное витание в области звуков, неизбежное следствие этого искусства, производит со временем такое расслабляющее действие на мозг, что лишь великий, истинно творческий гений сохраняет способность и склонность к каким-либо другим интересам. Мне нечего уверять вас, что великие представители искусства равны друг другу. К остальным же вполне можно приложить выражение одного лирического поэта, что они похожи на гусей, которых откармливают с целью увеличения их печени: чудесные печени, но больные гуси. В самом деле, как может сохраниться равновесие организма у того, кто каждый день сидит по девяти часов за фортепьяно, беспрестанно повторяя одни и те же пассажи. Подобное самопожертвование возможно лишь при ложной оценке предмета, и потому я не рискну ослабить фанатизм музыканта…

Тут он случайно взглянул на дверь и запнулся. Только теперь заметил он толпу собравшихся слушателей.

Профессор увидел удивление Янсена и злобно усмехнулся.

— Вы говорите на свою голову, почтеннейший, — сказал он, возвышая голос. — Проповедовать здесь, среди этой восторженной молодежи, что существует нечто более божественное, чем музыка, и что преданность, служение и поклонение ей могут быть подвержены смешкам, все равно что утверждать в мечети, что Аллах — не Аллах и Магомет — не его пророк. Укрепитесь хорошенько за вашими мраморными глыбами, чтобы иметь возможность заключить хоть сколько-нибудь выгодный мир. Что бы вы сказали, если б кто-нибудь вздумал утверждать, что человек, работающий с резцом в руках по девяти часов ежедневно, дойдет до состояния бессознательного тупоумия, что его умственные силы заглохнут и окаменеют и что душа его так же запылится и загрязнится, как и его блуза?

По толпившимся у дверей слушателям пробежал шепот одобрения и раздалось несколько раз «браво!».

В это время графиня, только что обратившая внимание на разговор своих двух гостей, поспешно кинулась с намерением изменить своим вмешательством слишком напряженное направление разговора. Но Янсен уже поднялся с места и спокойно стал перед профессором.

— Что бы я на это сказал, — возразил он достаточно громко, для того чтобы быть всеми услышанным. — Я бы сказал, что каждому искусству служат художники и ремесленники и что последние знают о божестве, которому служат, столько же, сколько и церковный староста, подметающий церковь и обходящий с тарелочкой прихожан. Только одно искусство не знает ни пыли и сора мастерских, ни подмастерьев, помощников и всяких пачкунов, воображающих себя художниками, оттого-то оно и есть самое возвышенное, самое божественное, перед которым должны преклониться все остальные искусства, признавая его полнейшее превосходство. Вам, профессору эстетики, было бы неловко выслушать от меня объяснение, что я говорю таким образом о поэзии, если бы вы своим тостом не оказались виновным в оскорблении величества против этой возвышенной музы. Оскорбление, которое я могу извинить только тем, что вы, заблудившись, вместо храма истинного божества попали в мечеть.

Янсен поднял бокал и, подержав его перед светом лампы, медленно опорожнил. Наступила мертвая тишина; профессор собирался было возразить довольно резко, но воздержался, заметив многозначительный жест хозяйки дома.

Пока Янсен говорил, графиня не спускала с него своих проницательных, сверкавших каким-то особенным блеском глаз и только слегка погрозила ему пальчиком, когда он подошел к ней прощаться.

— Останьтесь, — шепнула она ему, — мне нужно еще переговорить с вами.

Затем, обратившись к остальному обществу, она упрашивала всех занять опять свои места и не думать еще об уходе. Но, несмотря на всю свою любезность, она не могла восстановить раз нарушенную гармонию. Никто не желал более сесть за рояль; придворный, которому предстояло сыграть еще какую-то сонату, с преднамеренным шумом захлопнул скрипичный ящик и раскланялся с графиней, бросив на Янсена многозначительный взгляд. Другие последовали его примеру. Последним удалился профессор, менее всех опечаленный понесенным поражением; Розенбуш, который при других обстоятельствах стал бы непременно дожидаться Янсена, предложил еще ранее свои услуги молодой девушке, упавшей перед тем в обморок, и вызвался проводить ее до дому.

Художник и графиня остались теперь одни в слабо-освещенной комнате. Сквозь открытые окна с улицы доносился смех, болтовня и пение удаляющихся гостей.

— Простите меня великодушно, графиня, — начал, улыбаясь, Янсен. — Разумеется, вы задержали меня, чтобы подвергнуть покаянию в отсутствие свидетелей. Благодарю вас за доброе внимание — хотя я, откровенно говоря, если бы дело шло даже о моей голове, стою, скорее, за публичную казнь.

— Вы очень, очень злой человек, — сказала она, утвердительно кивая головой, точно это было ее самое искреннее убеждение. — Вы не боитесь ни Бога, ни людей, и еще менее гнева женщины, что многие считают наиболее ужасным. Поэтому мне никак не удастся подвергнуть вас тому наказанию, которого вы вполне заслуживаете за грехи.

— Нет, — сказал он, — я добровольно подчиняюсь всякому наказанию, которое вы на меня наложите, если только оно меня исправит от моего закоренелого недостатка, — думать вслух, не оглядываясь и не справляясь о том, не слушает ли меня кто и если слушает, то кто именно?

Она задумчиво ходила по комнате, скрестив на груди руки.

— К чему нам притворяться, — снова начала она после небольшого молчания. — Бессмысленная толпа не стоит того, а умных мы не проведем. Сбросим лучше, дорогой друг, наши маски! Я думаю так же, как и вы, только я, как женщина, быть может, чувствую глубже: для меня музыка только волна, но я сильнее увлекаюсь ею, потому что женщины, более стесненные, чем вы, мужчины, благодарные за каждый случай, дающий им возможность сбросить сковывающие их узы и погрузиться свободной душой в бурный и возбуждающий элемент. Такое впечатление производит на меня, разумеется, не всякая музыка. На меня действует не та мелкая и только сладко журчащая, едва хватающая до колен, но та неизмеримо глубокая музыка, волны которой плещут через голову. И для меня мелодии Себастьяна Баха все равно что безбрежное море, в котором мне было бы сладко потерпеть крушение.

Впрочем, если даже не станем говорить о ничтожных и мелочных людях, жалких писаках и кропателях, а будем рассматривать одних лишь вас, великих гениев — то, как, впрочем, вы и сами высказали — разве можно отыскать существенное различие в отношениях их к действительному, идеальному искусству? Разве и вы не погружаетесь всем своим существом в божественную прохладную ванну при виде какого-нибудь произведения Фидиаса? И на это ощущение сводится вообще все остальное. Только в те немногие минуты жизни, когда душа наша изнывает от избытка чувств, мы испытываем внутреннее удовлетворение. Наслаждение искусством, воодушевление, какой-нибудь подвиг, страшная любовь — в главном сводятся к одному и тому же. Или вы не одного со мною мнения, любезный друг?

Хотя скульптор слышал из ее речи только отрывочные слова, он все-таки счел нужным утвердительно кивнуть головой. Женщина эта так мало занимала его, что даже в ее присутствии он мысленно переносился к той, которая наполняла его сердце.

Графиня приняла его молчание за признак сильного впечатления, произведенного на него ее речью.

— Видите ли, — продолжала она, — я чувствую некоторое облегчение от того, что могу вам это высказать. Так редко встречаешь людей, способных понимать нас, перед которыми нечего таиться! Способность не лицемерить перед самим собою и одинаково сознавать свои хорошие и дурные стороны есть исключительное достояние возвышенных натур. А между тем сами слабости до известной степени облагораживаются смелостью и легкостью их сознания. Если б вы знали, любезный друг, как тяжело женщине добиться свободы, тогда как вы, мужчины, пользуетесь ею с самого вашего рождения. Как долго портим мы лучшее время нашей жизни из-за ложного стыда и тысячи мелочных соображений! Только с той поры, как я признала нравственным долгом, относительно самой себя, усваивать себе все, что мне по силам, и откровенно высказывать все то, для чего найду сочувствующего мне слушателя, — только с той поры я могу сказать, что научилась уважать себя. Но я забываю: все эти признания, как бы вы им ни сочувствовали, тем не менее едва ли вас интересуют. Впрочем, я, вероятно, уже не первая, оказывающая вам такое доверие. Мир, в котором вы живете, привык к тому, чтобы перед ним срывались маски и покровы, которыми трусливо прикрываются в щепетильном обществе обыденных людей. Да, я бы и сама воздержалась и не проболталась бы вам о своих чувствах и мыслях, если бы еще кое-что не лежало у меня на сердце, — это большая, большая просьба.

Она опустилась на диван и, приняв беспечную живописную позу, закинула за голову руки. Лицо ее было бледно как мрамор и с полуоткрытого теперь рта исчезла улыбка.

— Просьба? — повторил рассеянно Янсен. — Вы знаете ведь, графиня, что я ожидал скорее наказания.

— Кто знает, не окажется ли вам исполнение этой просьбы наказанием и еще не из самых легких! — быстро прервала она его. — Словом, хотите изваять мой бюст?

— Ваш бюст?

— Да! во весь рост, в стоячем, сидячем или лежачем положении, как хотите; я должна сознаться вам, что эта мысль взбрела мне на ум только сегодня утром. Восхитительная статуя вашей знакомки решительно не выходит у меня из головы, хотя я не настолько дерзка, чтобы сравнивать себя с нею, особенно в ваших глазах. У меня есть довольно определенная цель: я знаю одного безумца, который все еще находит меня молодою и прекрасною и был бы очень доволен обладать моим изваянием, особенно выполненным таким художником, как вы; я часто и подолгу нахожусь с ним в разлуке и несказанно его осчастливлю, если оставлю взамен себя свое изображение.

В продолжение всей этой речи Янсен не спускал с нее глаз, ничем не выражая, однако, согласен или не согласен он на ее предложение. Она покраснела перед этим равнодушным испытующим взглядом и опустила глаза. «Он уже изучает меня!» — подумала она.

— Не думайте, чтобы я была слишком скромна в своих желаниях. Тот, кому предназначается это художественное произведение, правда, готов на вес золота оценить даже самый легкий эскиз, вышедший из-под вашего резца. Но когда дело касается меня, он становится упрям и требователен, как всякий, кому до тонкости известен оригинал какой-нибудь картины. В данном случае дело идет о возможно верной передаче оригинала, — со всеми его ошибками и недостатками, идеализированного лишь настолько, насколько это необходимо для всякого портрета, чтобы сделать из него художественное произведение. Мне нечего говорить, какое доверие оказываю я вам этим требованием. Я знаю, что скульптору позируют иначе, чем художнику. Но, преследуя какую-нибудь цель, нельзя пренебрегать средствами к ее достижению. Я вполне уполномочиваю вас заняться изучением оригинала, насколько вы найдете это необходимым для того, чтобы передать потомству действительно ту самую особу, которая сидит тут, перед вами, а не создание и плод вашей фантазии. Но если вам не особенно улыбается эта задача, скажите откровенно, это не помешает нам остаться хорошими друзьями.

— Графиня, — начал он с замешательством, которое он испытывал в первый раз на этом вечере, — вы действительно слишком добры.

— Нет, вы хотите отвертеться от меня — не отрекайтесь: быть может, мне известна и причина, вследствие которой вам не совсем по сердцу мое предложение. У вас есть некоторые нежные обязательства, которые вы обязаны щадить. Если бы ваша приятельница узнала, что вы оказываете мне то же внимание, что и ей, — нет ничего невозможного и даже вполне простительно, что она нашла бы в этом достаточный предлог для того, чтоб приревновать вас ко мне? Разве я не угадала? Разве не это причина вашей нерешительности?

Промолчав несколько минут, Янсен как бы про себя и, видимо, совершенно бессознательно отвечал:

— Ревновать? Для этого у нее, право, не было бы причин.

Едва несчастная эта фраза успела сорваться с его губ, как его бросило сначала в жар, потом в холод от внезапно проснувшегося сознания того смертельного оскорбления, которое он только что нанес графине.

Испуганно взглянул он на нее; он видел, как вся краска исчезла у нее с лица и матовая бледность покрыла ее щеки и побелевшие губы. Но вслед за тем, прежде чем он успел собраться с мыслями и сказать что-нибудь для смягчения своих слов, она принудила себя весело расхохотаться, быстро вскочила с дивана и направилась к нему, протянув руки.

— Благодарю вас, друг мой, — шутливо сказала она ему, — вы не особенно любезны, но обладаете более высоким и неоцененным качеством: вы настоящий, правдивый друг! Вы вполне правы. Та, которая не в состоянии, подобно вашей прелестной незнакомке, свести с ума от зависти и ревности весь наш пол, недостойна служить моделью для вашего искусного резца. Я уже в таких летах, что должна была бы понять это; но вы сами же отчасти виноваты в том, что во мне родилось такое безумное желание. Статуэтка прелестной незнакомки вскружила мне голову. Я пришла, однако, в себя и благодарю за быстрое свое исцеление. Preсez, que je n’ai rien dit.[36] Надеюсь, что вы, как истинный рыцарь, не скажете никому о моем несколько запоздавшем, а может быть, даже и в более молодые годы не подобавшем мне желании. Итак — вашу руку и soyons amis![37] А теперь спокойной ночи. Хотя я и не могу уже вызвать ревности, но все же недостаточно стара для того, чтобы быть застрахованною от сплетен, а вы оставались у меня долее, чем следовало.

В тягостном смущении он было попытался пробормотать несколько смягчающих слов, но она не дала ему времени на это и, шутя и поддразнивая, почти вытолкала его за дверь, затем порывисто замкнула ее за ним.

Едва графиня осталась одна, как стыд и оскорбленное самолюбие внезапно исказили ее лицо: улыбка превратилась в гримасу, на гладком и чистом ее челе показалась грозная складка, а на засверкавших злобою глазах появилась долго сдерживаемая слеза. Из стесненной груди ее вырвался глубокий вздох. Так стояла она около порога, сжимая в кулаки свои маленькие изящные руки и устремляя неподвижный взор на дверь, только что закрывшуюся за ее оскорбителем. Если бы страстные желания обладали магическою силою убивать человека, Янсен не вышел бы живым из дому.

В соседней комнате раздались шаги. Она быстро оглянулась, провела по глазам рукою и залпом выпила стоявший на ближайшем столе стакан холодной как лед, воды. Она снова владела собой.

Вошла уже пожилая женщина в поношенном черном платье, которое, несмотря на свою ветхость, говорило о привычке его владетельницы одеваться с изяществом. Ее манера говорить обнаруживала бывшую актрису. Ей было, видимо, уже за сорок лет, но года скрадывались под искусно наведенными румянами, и мягкие правильные черты лица были далеко не неприятны.

— Вы еще здесь, моя милая? — воскликнула графиня, с трудом скрывая свою досаду. — Я думала, что вы уже давно соскучились в вашем, вами самими выбранном уединении, и ушли.

— Я провела чрезвычайно приятный вечер и хотела вас еще поблагодарить за него: я не помню, чтобы мне приходилось слышать столько хорошей музыки, как в эти немногие часы, с тех пор как я потеряла голос и покинула сцену. Этот вечер был для меня все равно что манна в пустыне, право, манна в пустыне, дорогая моя графиня! И как хорошо сделала я, что слушала музыку там, из моей темной ложи. Правда, что тот, с кем главным образом я не желала встречаться, меня бы по всем вероятиям и не заметил. Со времени своей новой связи, он, кажется, стал слеп для всего остального, да, кроме того, и годы, прошедшие со времени нашего последнего свидания, позаботились о том, чтобы сделать меня неузнаваемою. Но представьте себе, графиня, что молодой художник, тот самый, который загородил нам дорогу в ту ночь, когда мы нашли картину, случайно зашел в вашу спальню, но, к счастью, поспешил опять ретироваться. Впрочем, ночь была лунная, светлая. Кто знает, ведь он, может быть, узнал бы меня, особенно увидав картину?..

— Да? — кивнула графиня. — Вы правы, кто может это знать!

Она не слыхала ни слова из того, что говорилось.

— О, моя дорогая покровительница, — продолжала актриса, — если бы я только могла описать вам, какое страшное негодование овладело мною, когда увидела, что он, этот бездушный, жестокий человек, виновник несчастий моей бедной дочери, входил сюда, встречаемый всеобщим уважением, с таким гордым и высокомерным видом, когда я услышала его голос и надменные речи, которыми он бросал вызов в лице всему обществу, — о, вы не знаете, как я его ненавижу, но ведь мать должна, обязана ненавидеть врага своей дочери — не правда ли? Тем более, если эта дочь так неразумна, что продолжает любить человека, который ее отверг, изгнал из своего дома и отнимает у нее единственное утешение — выплакать горе, обнимая своего ребенка.

Она театрально прижала носовой платок к глазам, как бы подавленная сильным горем.

Графиня окинула ее холодным взглядом.

— Не играйте со мною комедии, моя милая, — сказала она резко. — После всего того, что вы рассказали мне о вашей дочери, я не думаю, чтобы она была так несчастна. Из чего заключаете вы, что она его еще любит?

— Я знаю ее сердце, графиня! Она слишком горда, чтобы стонать и жаловаться. Разве она не пригласила бы жить с собою свою мать, если бы ей не пришлось тогда обходиться без всяких известий о ребенке? Если бы вы знали, как тяжело мне быть шпионом, чтобы по временам иметь возможность посылать ей весточку о здоровье ее жестокосердого мужа и бедного невинного ребенка! И несмотря на это, милостивая моя покровительница, если бы мне когда-нибудь удалось снова связать разорванные узы и освободить неблагодарного, непостоянного мужа из сетей его недостойной страсти, возвратить его в объятия законной жены!

Слезы казалось, душили ее; графиня сделала нетерпеливое движение.

— Довольно, — сказала она, — теперь уже поздно, я устала. Но в самом деле, что-нибудь нужно же сделать. Если не вывести этого человека на прямой путь, с которого он сбился, то великий талант его погрязнет в омуте недостойных любовных интриг и ненормальных житейских условий. Приходите завтра опять ко мне в обеденную пору, мы поговорим с вами подробнее. Прощайте!

Она развязно кивнула певице головой. Последняя почтительно поклонилась, хотела быстро удалиться из комнаты, но обернулась на пороге, услыхав свое имя.

— Не находите вы… что я сегодня оделась особенно не авантажно, милая Иоанна? Мне кажется, что я кажусь ужасно старою и некрасивою в этой венецианской куафюре. Кажется, что я сделала бы лучше, отложив вечер… Я едва держалась на ногах от нервных болей.

— Вы имеете то преимущество перед всеми нами, что даже страдания идут вам к лицу. Я уловила из своей закрытой ложи слова, которые могли бы вам доказать, как вы несправедливы к себе.

— Вы мне льстите, — горько усмехнулась графиня, — но ступайте, ступайте! Не можете же вы доказать мне, что собственные глаза меня обманывают.

Когда певица ушла, Нелида оставалась еще некоторое время на том самом месте, где простилась со своею гостьей. Она пробормотала несколько слов на своем родном языке, потом произнесла по-немецки: «Он требовал наказания. Его желание исполнится — исполнится — исполнится!» Затем она подошла и остановилась перед зеркалом над камином, перед которым слабо мерцало красноватое, почти потухающее пламя лампы. Свечи на рояле почти догорали. При этом слабом двойном освещении щеки ее казались еще более увядшими, глаза еще более впалыми, а складки между бровями еще более глубокими.

«Неужели мне действительно уже слишком поздно для того, чтобы быть счастливою?» — проговорила она про себя. Она вздрогнула от ворвавшейся в комнату струи холодного ночного воздуха, медленно вынула из волос розу и бросила ее на пол, так что лепестки рассыпались по ковру; потом отколола кружевной вуаль, вынула гребень и отбросила назад волосы. Кровь бросилась ей при этом в голову, глаза сверкнули, она опять начинала находить удовольствие в самосозерцании. «Il у a pourtant quelques beaux restes,[38] — произнесла она. Потом, склонив голову на грудь и рассуждая сама с собою, она перешла на другой конец комнаты, приблизилась к открытому роялю, ударила рукою по клавишам, отчего они издали неприятный, нестройный звук, и, сардонически улыбаясь, воскликнула: — Он хочет наказания! Он его получит, получит!» И, снова скрестив руки на грудь, она перешла в кабинет и остановилась перед картиною молодого грека. Графиня знала эту картину наизусть, но тем не менее так углубилась в нее, точно видела ее впервые. Вдруг она почувствовала на шее горячий поцелуй.

За нею стоял Стефанопулос.

— В уме ли вы? — прошептала Нелида. — Чего вы здесь ищете? Сию же минуту уходите: сейчас явится сюда моя горничная.

— Она спит, — прошептал юноша. — Я сказал ей, что сегодня вы не нуждаетесь более в ее услугах. Не гневайтесь на меня, графиня… на меня, который живет только вашей улыбкой, — для которого сосредоточиваются в одном вашем взгляде все муки ада и все блаженства рая.

— Ш-ш! — вымолвила она и протянула ему свою руку, которую он страстно схватил. — Вы говорите пустяки, мой друг, но я люблю звуки вашего голоса. Впрочем, сердиться на вас невозможно — Vous etes un enfant.[39]

ГЛАВА Х

На следующее утро поручик сидел во втором этаже того же дома, в маленькой гостиной, расположенной между спальнями Ирены и ее дяди. Хотя он и говорил постоянно против несносного ярма дружбы, но встал рано, чтобы узнать пароль на этот день. Не имея никаких регулярных занятий, он душевно радовался всякому предлогу убить как-нибудь дорогое время. Впрочем, решительное, сдержанное, сознательное поведение Ирены, ее недоступность и резкость, вместе с юношеской ее прелестью, влекли его к ней гораздо сильнее, чем он мог или желал в том сознаться.

Она еще не выходила из своей комнаты, когда он пришел. Он застал только дядюшку за завтраком и должен был выслушать его отчет о приключениях вчерашней прогулки и о вечерних событиях в клубе. Барон был по крайней мере лет на двенадцать старше поручика, с которым обходился, по обыкновению своему, с тою же откровенностью и непринужденностью, как когда-то в Африке, когда Шнец, будучи еще юным и неопытным птенцом, считал себя польщенным дружеским вниманием барона, приютившего его под своим крылом и посвятившего его в тайны львиной охоты и других благородных страстей и занятий. С того времени протекло шестнадцать лет. Волосы поредели, на усах барона появилась седина; его подвижная, коренастая фигура округлилась и сзади казалась очень почтенною, тогда как длинная и тощая фигура его более молодого собеседника казалась еще деревяннее, выражение его лица, походившего на пергамент, еще суше, его приемы еще неуклюжее, чем прежде. Тем не менее барон, который по-прежнему называл поручика «милый Шнецик», все еще смотрел на него самодовольным оком, ободрительно похлопывая его по плечу, на что Шнец, воспротивившийся бы такому обращению со стороны всякого другого, казалось, нимало не сердился.

— Bonjour mon vieux![40] — воскликнул барон при входе Шнеца, уплетая за обе щеки. — Моя маленькая принцесса все еще отдыхает от трудов, понесенных здесь, в этом доме, на музыкальном вечере русской графини. Подойдите ближе и закурите сигару. Без церемонии, пожалуйста! На этой нейтральной почве курят. Это единственная уступка, которой я в качестве опекуна, состоящего под строжайшей опекой, добился от опекаемой мною племянницы. Немудрено, что при таких обстоятельствах я уже сто раз каялся, что не женился и не произвел на свет собственных ребят; тогда по крайней мере я бы знал, за какие грехи меня тиранят. Пожалуйста, не делайте мне знаков говорить тише. Она привыкла уже к моим жалобам и вздохам, она знает, что я ее раб, позволяю сковывать себе руки и ноги, но не язык.

— Впрочем, — заключил он эту жалобную тираду, высказанную со слишком веселым видом для того, чтобы возбудить серьезное участие, — впрочем, дорогой Шнецик, иго мое никогда не было так сносно, как здесь, в вашем благодатном Мюнхене. Прежде всего потому, что и вы подставляете под ярмо вашу шею, и я имею в вашей особе виц-раба, какого я тщетно старался приискать в то время, когда моя строгая племянница водила на веревочке меня, старого охотника на львов, как терпеливую овечку.

Далее он рассказал, что заключил вчера в клубе самые приятные знакомства и нашел, что там господствует самый искренний дружеский тон.

— Вы, сыны Южной Германии, представляете собою отличную породу людей! — сказал он с живостью. — Все чистосердечны, нараспашку, в неглиже, как созданы Богом. Здесь не ощупывают тщательно друг друга, пока, за всевозможными футлярами, не отыщется то ядро, которое называется душой. В ком что есть — то и показывается наружу, а кому это не нравится, пусть пеняет на себя. Ему не поможешь. Конечно, иногда наружу прорвется некоторая грубость, которая тем не менее делает вам только честь.

Шнец скорчил ироническую гримасу.

— Позвольте вам заметить, cher papa,[41] что вы нас слишком высоко цените, — сказал он сухо. — То, что вы принимаете за нашу правдивую, ничем не прикрытую, натуральную кожу, только футляр, окрашенный под цвет кожи, за которою, как ядро ореха за скорлупою, скрывается истинная ткань — эпидермис. Нам очень удобно расстегнуться, потому что этим мы, в настоящем своем виде, еще не обнаруживаем себя. Между собою мы хорошо знаем, кто мы такие, и не думаем морочить друг друга. Не имей я в своих жилах нескольких капель франкской крови, унаследованной от матери, я бы, поверьте мне, не был настолько наивен, чтобы обнаружить пред вами наш национальный секрет. Я бы предоставил вас самим себе и тогда посмотрел бы, получила ли бы ваша вчерашняя дружба большее развитие через год или десять-двадцать лет, и удалось ли бы вам проникнуть через футляр пощупать в нас истинное человеческое сердце из тела и крови. Я, как ни стараюсь, до этого еще не достиг. Конечно, я сам был настолько не общежителен, что считал своею обязанностью говорить в глаза правду тем, которых почитал своими друзьями, а здесь этого нужно опасаться, как кражи серебряных ложек. Для чего же и существует спина друга, как не для того, чтобы без зазрения совести осуждать его же за нею?

— Я знаю вас, mon vieus, — воскликнул барон. — За неимением ножниц и черной бумаги, вы занимаетесь вырезанием карикатур острым языком в воздухе. Но ваше желчное искусство рисовать силуэты не очернит в моих глазах прелестный город и его обитателей. Я сильно ворчал, когда моя маленькая властительница настояла на путешествии и перенесении своей резиденции более на юг. Мне ничего не могло бы быть приятнее, как встретить с ее стороны каприз, в силу которого она пожелала бы остаться в Мюнхене и не захотела бы вообще двигаться отсюда.

Приход Ирены прервал эти слова. Она была бледнее вчерашнего, как будто бы не выспалась, и поздоровалась с обоими собеседниками нетвердым кивком головы, в котором выражалось утомление.

— Любезный дядюшка, — сказала она, — ты сделал бы для меня величайшее одолжение, если бы вывез меня отсюда куда-нибудь в деревню, куда бы то ни было, но только вон из этого дома. Я провела такую ночь, которую не желала бы пережить вторично. Ты пришел домой так поздно и спишь, к тому же так крепко, что концерт и вообще происходивший под нами шум не мог беспокоить тебя. Что же касается до меня — то хотя я отделалась от графини по возможности рано, — тем не менее музыка и говор беседы достигали через открытые окна до моего слуха. Каждую ночь будет происходить то же самое, потому что эта дама — вечное движение, и круг ее знакомства должен расшириться до бесконечности, так как она протежирует не только музыке, но и другим искусствам. Если ты меня любишь, дядюшка, и не хочешь, чтобы я получила нервную горячку, то похлопочи о том, чтобы мы поскорее оставили этот дом! Не находите ли и вы со своей стороны, господин Шнец, что при таких обстоятельствах нельзя придумать ничего лучшего, как быстрое бегство?

Шнец посмотрел на своего приятеля, с лица которого мгновенно исчезло прежнее веселое, довольное выражение. Он не осмеливался, однако же, прийти к нему на помощь.

— Мой дорогой друг, — решился возразить нетвердым голосом барон, — уехать так с бухты-барахты, после того как мы объявили только вчера нашим друзьям, что гораздо приятнее иметь постоянную квартиру здесь, в городе, и отсюда уже делать во всех направлениях экскурсии!

Она не дала ему договорить.

— Посмотри, какая у меня горячая рука, — сказала она, приложив к его лбу два миниатюрных белых пальчика, — ведь это лихорадка, а ты знаешь, как предостерегали нас относительно мюнхенского климата. Разве тетенька не говорила вчера, что и она скоро обратится в бегство, в горы? Я вовсе и не предполагаю, что ты намереваешься запереться в пастушеской хижине. Я знаю, что ты, дядюшка, не можешь обходиться долгое время без города. Я не хочу уезжать далее того превосходного озера, на котором мы вчера были; в случае скуки, ты через час можешь быть в Мюнхене. Не правда ли, господин Шнец, — это лучшая и благоразумнейшая мера для обеих сторон?

— Ce que femme veut, Dieu le veut,[42] — отвечал поручик с очень серьезным видом. От его проницательного взгляда не ускользнуло, что молодая особа боролась ночью с каким-нибудь сердечным недугом и не успела еще окончательно овладеть собою. Пока она говорила, глаза ее ярко блистали и устремлялись то на окно, то на дверь, как будто она боялась чьего-нибудь внезапного вторжения. В этом возбужденном состоянии она понравилась ему, однако же, более обыкновенного; он чувствовал к этой юной особе, которая в течение всей своей молодости не имела другого друга и советника, кроме далеко не чуткого старого холостяка, какое-то сострадание, смешанное с любопытством.

— Итак, с Богом! — сказал дядя Ирены со вздохом, комически устремив глаза на небо. — Я преклоняюсь перед определениями судьбы и с благодарностью признаю заботливость о моей участи, высказывающуюся в этом новом проекте. Шнец, надеюсь я, отыщет к нам дорогу; на этот предмет всегда можно будет найти лошадь; тир для пистолетной стрельбы, я думаю, найдется и там; а на случай, если не будет никаких других развлечений, я могу заняться ужением рыбы, — самою глупейшею страстью, на которую до сих пор я смотрел с отвращением, и то по возможности издали. Когда же нам улетучиться отсюда? Не ранее сегодняшнего вечера, смею думать?

— С первым поездом, дядюшка. У нас всего полчаса времени. Фриц занимается укладыванием твоих вещей, так как Бетти сообщила ему уже, что мой чемодан готов. Тебе остается только докончить свой туалет.

Барон разразился громким смехом.

— Ну что на это скажете вы, Шнец? Сам Абдель-Кадер мог бы научиться у нее искусству с надлежащим проворством сниматься с лагеря. Дитя, дитя! А вчерашние мои новые друзья? Условленная партия к завтрашнему вечеру — граф Верденфельс, у которого я должен был осмотреть коллекцию оружия?..

Она вынула визитную карточку, на которой было начертано несколько прощальных слов.

— Как, и записка готова? La letterina eccola qua![43] — вскричал барон. — Дитя мое, твои способности полководца так велики, что субординация под твоим знаменем становится удовольствием, а слепое повиновение — делом чести. Через пять минут я буду готов.

С комическою учтивостью поцеловал он руку молодой девушки, серьезно и рассеянно глядевшей перед собою, бросил на друга взгляд, который, казалось, выражал: «я уступаю силе», и выбежал из комнаты.

Шнец остался наедине с девушкою. Им овладело чувство почти отеческой заботливости, когда взгляд его остановился на молодом серьезном лице. «Может быть, — думал он, — достаточно одного слова, одного намека — и переполненное сердце найдет облегчение». Но прежде чем он успел раскрыть рот, она вдруг обратилась к нему:

— Надеюсь, что в Штарнберге не окажется такого большого числа художников, какое, по рассказам моих кузин, можно встретить в других горных местностях Баварии.

Шнец удивленно взглянул на нее.

— Вы надеетесь? А какие же могут быть у вас причины не желать этого? Художники — безвредные творения Божии, которые своими походными зонтиками и стульями не портят ландшафта.

— Ну все-таки же… Вчера вечером, внизу у графини, я познакомилась с одним из этих господ художников, и тон, которым он начал…

— Не помните ли его фамилии?

— Нет, но, может быть, вы его знаете: в синеватолиловом бархатном сюртуке.

Шнец громко расхохотался.

— Вы смеетесь?

— Прошу тысячу раз извинения — дело в самом деле не такого рода, чтобы возбуждать смех: этот человек — наш таинственный лирик, я знаю его до мельчайших складок исторического его бархатного сюртука. Хотел бы я знать, о какие именно шипы нашего невинного Розенбуша[44] могли вы оцарапать вашу нежную ручку?

— Что же делать, — возразила она несколько колко, — я не могу запретить вам принимать меня за щепетильную дуру, которая оскорбляется каждым, несколько свободным, словом. Я не намерена повторить разговор вашего друга. Довольно сказать, что если он принадлежит к числу невинных творений, то я бы желала избегать такие местности, где могут на каждом шагу встретиться ему подобные.

Она отвернулась и подошла к окошку.

— Дорогая моя барышня, да вы больны, серьезно больны, — сказал Шнец, — может быть, вы больны даже и физически, но в нравственном организме вашем есть несомненно рана…

Она быстро обернулась к нему.

— Нужно признаться, господин Шнец, — возразила она с гордым взглядом, — что я, право, не понимаю…

— Больной очень часто не сознает, что он болен, — продолжал с невозмутимым спокойствием Шнец, жестоко теребя свою бороду. — Только болезненный взор может смотреть с таким гневом на такое невиннейшее и безвреднейшее существо. Нет, не глядите на меня так немилостиво, меня вы не обманете, и я, даже под опасением подвергнуть себя высочайшему вашему гневу, позволяю себе спросить вас: отчего бы вам не выслушать нескольких слов честного участия от друга вашего отца? Я не знаю, много ли у вас, кроме меня, друзей, которым вы могли бы довериться; но здесь, сколько мне известно, нет никого, кроме моей, конечно, далеко не любезной, особы. Дорогая моя барышня, если бы вы решились открыть этот маленький, гордый ротик и сказать мне, не могу ли я помочь вам, и что за причина вашего внезапного бегства из города? Не Розенбуш же, в самом деле, настоящий виновник этого.

— Я вам очень благодарна, — прервала она его быстро. — Я думаю, что вы желаете мне добра. Вот вам моя рука: если я когда-либо буду нуждаться в помощи или совете, вы будете первый, к которому я обращусь за тем и другим. Но вы ошибаетесь, думая, что я, я…

Она внезапно умолкла; на глазах навернулись крупные слезы, голос изменил ей, но она победила себя и так дружески улыбнулась Шнецу, что он поневоле должен был воздать дань удивления этому молодому, мужественному сердцу.

— Тем лучше, — сказал он, — я слишком хорошо воспитан для того, чтобы усомниться в слове женщины. К тому же ваше обещание для меня так дорого.

— Итак, вот вам моя рука — на дружбу, господин Шнец, и не правда ли, мне нечего просить вас, чтобы моему дяде, который, конечно, желает мне добра, но знает меня гораздо менее, чем вы, который только восемь дней тому назад впервые увидел меня…

Она приложила палец к губам и, прислушиваясь, взглянула на дверь, за которою снова послышались быстрые шаги барона. Шнец имел только ровно настолько времени, чтобы дружески пожать протянутую ему руку и кивнуть ей в знак согласия, что заключенная только что дружба останется тайною. Дядя вошел одетый совсем по-дорожному и торопил отъездом с таким же рвением, с каким прежде противился этому бегству в деревню.

Шнец сел в карету, чтобы проводить до вокзала дядю и племянницу. В первом этаже гостиницы были еще спущены шторы. Графиня еще спала. Конечно, не ради нее Ирена накинула на лицо вуаль, за которым, однако же, глаза ее не переставали блуждать взад и вперед по улицам и площадям, из опасения, чтобы тот, ради кого она обратилась в бегство, не занял бы какого-нибудь наблюдательного поста и не выследил бы ее.

Но его нигде не было видно. Только красивая, белокурая дама, переходившая через площадь в сопровождении мужчины и спутницы невидной наружности, обратила на себя ее внимание. Все трое должны были остановиться, чтобы дать дорогу их экипажу. Шнец узнал их только тогда, когда карета уже проехала, но живо раскланялся, махая шляпою, и поглядел им вслед.

— С кем это вы раскланиваетесь?

— Милая моя барышня, взгляните-ка попристальнее на этого господина. Он только скульптор, не пользующийся еще вполне заслуженной им известностью, по происхождению своему он только сын мужика; но я никогда не видал человека более благородного: он один своим присутствием в состоянии бы был облагородить дурное общество, в котором я имею обыкновение вращаться. Из обеих женщин одна очень недурная артистка, очень хорошая особа, а та, что налево от Янсена, — настоящая красавица.

— Вы, кажется, сказали: Янсена?

— Имя это поражает ваш слух? Вы, может быть, видели его произведения?

Она что-то сбивчиво возразила и выглянула из кареты, желая еще раз увидеть шедших мимо личностей. Вся кровь бросилась ей в голову.

Это был тот человек, у которого Феликс проводил дни, тот самый друг его детства, сообщество которого заменило Феликсу потерянное счастье.

В ней пробудилась тайная ревность, которой она, однако же, внутренне стыдилась. К счастью для нее, карета остановилась через несколько минут перед вокзалом и в последующей затем суете она умела настолько овладеть собою, что решилась откинуть свой вуаль, и, обращаясь со спокойным и веселым лицом к Шнецу, взяла с него слово в самом непродолжительном времени посетить их на берегу озера.

Свисток удаляющегося локомотива умолк уже давно, а наш кавалерист все еще стоял как вкопанный посреди залы, устремив неподвижный взор в землю.

— Тonnerre de Dieux![45] — пробормотал он, когда проходивший мимо мужик пробудил его от раздумья, — курьезные дела совершаются иногда с человеком! Вчера еще присутствие их обоих было для меня стеснительно. Я дорого бы дал, чтобы избавиться от всех хлопот, сопряженных с обязанностями дамского кавалера, — а теперь мне кажется, что без этой маленькой высочайшей особы я буду невыносимо скучать и буду казаться бесполезным в собственных глазах. Не будь я уже в очень зрелых летах и вне опасности захворать юношескими недугами и не имей я такой доброй жены, я, пожалуй, подумал бы — tonnerre de Dieux! И, напевая сквозь зубы французскую солдатскую песенку, медленно побрел он к своему жилищу, которое впервые показалось ему в этот раз мрачным и неуютным, каким оно было и в действительности.

ГЛАВА XI

Янсен и обе его дамы продолжали между тем свой путь; они были слишком заняты и озабочены собственными мыслями, чтобы обратить внимание на спутников Шнеца. Они вышли не на обычную утреннюю прогулку. Им предстояла далеко не маловажная задача. Дело шло о первом знакомстве ребенка с будущей его матерью. Юлия выразила еще накануне вечером настойчивое желание немедленно же взять к себе Франциску. План поселиться с Анжеликой был покинут, так как эта добрая душа не решалась расстаться со своими домочадцами, которые большею частью подтрунивали над нею. Таким образом, помещение Юлии по-прежнему представляло для нее и для ребенка достаточный простор. Жизнь вместе с ребенком должна была облегчить Юлии и ее другу год испытания. Так как все, что могло еще более скрепить их союз, было как нельзя более желательно для Янсена, то на следующий же день было предположено приступить к выполнению задуманного плана.

Но как ни энергично ухватился Янсен за эту идею, в нем, по мере приближения к ее выполнению, все более и более пробуждалось сомнение в возможности без борьбы вырвать ребенка из окружающей его теперь среды и ввести в новую обстановку. Не менее тягостно было на душе и у Юлии: то, что еще вчера ей казалось весьма понятным и легко исполнимым делом, представлялось ей теперь, наутро, делом весьма рискованным. С каждым шагом, приближавшим ее к цели, все тревожнее и тревожнее билось ее сердце. А что если ребенок не привыкнет к ней? Если при всем добром желании она сама не отдастся ему всею душой или не научится искусству воспитывать его как следует?

Она испугалась при этой мысли и бессознательно пошла тише. Янсен также укоротил шаг, так что веселая и беззаботная Анжелика должна была постоянно останавливаться и поджидать своих отстававших друзей.

Художница не утратила хорошего расположения духа. Счастье ее прекрасной, обожаемой подруги, роль, выпавшая на ее долю быть, так сказать, ангелом-покровителем тайного союза, авторитет, приобретенный протекторством над высокоуважаемым учителем, — все приводило ее в необыкновенно хорошее расположение духа. И когда спутники ее слишком злоупотребляли правом влюбленных — быть скучными, она неустанно развлекала их своею веселою болтовнею.

— Дети! — воскликнула она, ежеминутно останавливаясь в ожидании отстававших спутников и опахиваясь платком, чтобы освежить разгоревшееся от жары лицо, — мне впервые приходится играть роль покровительницы влюбленных, и клянусь куполом вот этой протестантской церкви, что никогда не возьмусь более за эту роль, не выговорив себе экипажа. Что вы не особенно разговорчивы — это в порядке вещей и, во всяком случае, лучше, чем если бы вы разговаривали друг с другом сонетами, как Ромео и Юлия, что я находила донельзя глупым даже на театре. Но ползти с вами как улитка, среди этого чуть ли не африканского зноя, которого вы, впрочем, снедаемые более жгучим внутренним жаром, вовсе не замечаете, это — подвиг, превышающий силы женщины почтенных лет и моей комплекции. Поэтому мы бросимся в первые попавшиеся дрожки, где я, зажмуря глаза, могу предаться размышлению, почему любовь — такое изобретение, которое делает из самых лучших людей меланхоликов.

Жилище Янсена находилось в старинной улице, на краю города близ Ауэрского предместья. Кто, следуя по быстрому потоку, образуемому рукавом Изара, пройдет мимо расположенного на берегу маленького низенького домика с палисадником и двориком, тот может подумать, что находится далеко от столицы в старинном городке, так тихи и пустынны здесь улицы и дороги, так мало стесняется тут сосед соседа. Каждый по произволу полощет белье или же моет салат в протекающей мимо воде, сидя без сюртука у порога своего дома. Дом, в котором жил наш приятель, стоял несколько поодаль, в глухом и до того узком переулке, что к воротам его нельзя было подъехать. Он принадлежал красивому мужчине с честным открытым лицом, бывшему учителю провинциального ремесленного училища, в настоящее же время состоявшему в качестве инженера на службе железнодорожного общества. Так как инженер по служебным своим обязанностям проводил большую часть года в дороге, то он в помощь к своей маленькой, веселой и рассудительной жене, уроженке Пфальца, пригласил к себе в дом ее престарелую мать. Это была превосходная старуха, несколько глухая, но умевшая так хорошо обходиться с детьми, что последние любили более всего общество своей бабушки, предугадывавшей все их желания.

Она сидела на обычном своем месте, в глубокой оконной нише. Двухлетний внук ее был у нее на коленях, а пятилетний приемыш расположился против нее на скамейке. Дверь отворилась, и дочь ввела в комнату скульптора и двух его дам. Янсен был ее любимцем, и его дочь была не менее родного внука дорога ее сердцу. Поэтому, когда ей представили, без всяких предварительных приготовлений, двух дам, из которых одна была поразительно хороша, как родственниц Янсена, желавших познакомиться с Франциской, старушка тотчас же смекнула, что дело нечисто. Подозрение ее усилилось еще более, когда красавица незнакомка, посадив девочку к себе на колени, стала целовать, ласкать ее и вынимать из кармана разные игрушки, которыми она, видимо, старалась приобрести расположение ребенка. Янсен сидел молча и как-то странно смотрел на эту сцену. Впервые показалось ему, что ребенок его не так хорош, как бы он того желал. Он походил, конечно, всеми чертами своего маленького личика на отца: те же светлые, сверкающие глаза, темно-русые локоны и черные брови, под сенью которых глаза казались еще блестящее. Ребенку, видимо, нравилась красивая тетушка, наделявшая его такими добрыми словами и хорошими вещами, и он вел себя очень прилично для своих лет. Тем не менее лица, сидевшие за круглым столом в маленькой комнатке, чувствовали себя не совсем ловко, очевидно, что-то стесняло их. Ни Янсен, ни Юлия не подумали наперед, в каких выражениях объяснить свое намерение хозяевам. Для взаимных отношений их не существовало общеупотребительного названия, и объяснить этим добрым гражданам обручение женатого человека и материнские права невесты на его дочь было делом далеко не легким.

По-видимому, они рассчитывали на услуги верной своей покровительницы, которая никогда ни в шуточных, ни в серьезных делах не ходила в карман за словом, но обычное прекрасное расположение духа покинуло, казалось, Анжелику, при входе в это маленькое, мирное жилище. Она сохранила только всегдашний свой такт и восхищалась другими детьми, забавляясь особенно двухлетним ребенком, которого называла восхитительным, с чисто рубенсовским колоритом.

Так прошло добрых полчаса. Все, что могло служить предметом беседы в первое посещение, было исчерпано, а главного вопроса все еще не касались. Тогда маленькая молодая хозяйка, которая, сидя в оконной нише, по временам обменивалась со старухою многозначительным взглядом, явилась на помощь к своему старому другу. Она встала и попросила его пойти за нею в соседнюю комнату, где ей предстояло передать ему нечто совершенно неинтересное для обеих дам.

Она пригласила его в рабочую комнату мужа, плотно затворила за собою двери и, оставшись наедине, без дальнейшего промедления приступила прямо к делу.

— Любезный друг, — сказала она, на своем пфальцском наречии, — скажите-ка напрямки, что все это означает? Вы, кажется, не на шутку считаете возможным меня обойти и скрыть от моего проницательного взора, что эта прелестная женщина вовсе не ваша кузина в каком-нибудь семнадцатом колене. Я ничего не могу иметь против того, что вы любите милую, любезную девушку; на это вы художник и к тому же еще не старик; будь я мужчина — эта женщина похитила бы и мое сердце. Но за всем этим скрывается что-то особенное. Возня с ребенком имеет также свои основания. Красавица недаром спрашивала Франциску, не хотелось ли бы девочке прийти к ней, чтобы полюбоваться всеми теми прелестными вещицами, которые остались у ней еще дома? Теперь объясните мне, Янсен, зачем думаете вы взять к себе в дом ребенка, который всегда будет напоминать вашей любезной прежние ваши сердечные похождения?

— Вы отгадали, моя дорогая, — сказал Янсен и, почувствовав, как будто гора у него свалилась с плеч, пожал дружески руку хозяйки. — Вы умны как ясный день и в состоянии выманить даже у более искусного дипломата, чем я, самые сокровенные его тайны. Впрочем, кто, кроме вас, до сегодняшнего дня окружавшей мое дитя такою материнскою заботливостью, имеет право знать все, что относится до нашего дорогого ребенка? Но выслушайте меня.

И он начал рассказывать этой доброй, внимательно слушавшей его женщине приключения последней недели. Рассказ свой он заключил тем, что при подобных условиях нельзя было отказать Юлии в ее желании взять к себе его ребенка, тем более что, принимая на себя заботы об этом ребенке, она как нельзя более доказывает этим, как дорого ей счастье его, Янсена. Он говорил с такою энергиею, что в конце концов сам убедился в справедливости своего мнения и поэтому был весьма удивлен, заметив, что маленькая женщина смотрела на него недоумевающим взглядом и вымолвила против своего обыкновения тихо и торжественно:

— Не взыщите, любезный друг, но, поступая таким образом, вы совершили бы величайшую глупость, которую только возможно сделать в ваши годы и в вашем положении. Да! Я должна была вам это высказать и, хотя мои слова звучат не особенно вежливо, но таково мое мнение и, конечно, также мнение матушки. Если у вас не хватит духу, чтобы сообщить это вашей прелестной барыньке, то я сделаю это сама, с полной откровенностью, при всем сочувствии и высоком уважении, которых она заслуживает. Как? Отдать ребенка незамужней женщине, за которою ухаживает его отец? Прелестной даме, которая в течение всей своей жизни не имела понятия о том, как поливать такое нежное растение, как подвязать его, когда оно наклоняется на сторону, и насколько для него необходимы воздух и солнечный свет.

— Мы возьмем опытную няню, — нерешительно вымолвил Янсен.

Оживленная разговором, вся раскрасневшаяся от душевного волнения, собеседница бросила на него искоса сострадательный и укоризненный взгляд.

— Вот как, — сказала она, — вы возьмете няню и думаете меня этим удовлетворить. Нет! Будь вы десять раз родным отцом, а я только приемною матерью ребенка, я все-таки беру на себя смелость сказать вам, что вы в этих делах ровно ничего не понимаете и болтаете такой вздор только потому, что без памяти влюблены. Любезный друг, вы ошибаетесь, если думаете, что я потому только, что не имею законного права сказать: «Не потерплю этого, не отдам ребенка, которого так долго любила как своего собственного», — я не буду защищать его руками и ногами, когда ему угрожает неминучая беда, точно так же, как сделала бы это, увидев, что его хотят напоить водкой? Да, да, не смотрите на меня удивленными глазами: я говорю вам истинную правду. Ребенка можно поместить только там, где отношения совершенно чисты и ясны. Не придавайте этому слову дурного значения. Что скажете вы вашей Франциске, когда она спросит: папашина ли жена та прекрасная дама, у которой она живет, и скажет, что папаша ласкает и целует ее, приходя домой и уходя из дому, точно так же, как это делал муж ее приемной матери или, пожалуй, еще нежнее? Думаете ли вы, что это маленькое существо не имеет двух глаз во лбу, за которыми кроются очень умные мысли? Допустим, что вы будете соблюдать при ребенке величайшую осторожность, все-таки дело выходит не совсем чистое. У вашей милой барышни голова переполнена совсем не тем, что нужно ребенку. Она не будет с ним болтать, целые дни играть и учить его, как бабушка и другие наши детки. Обдумайте все хорошенько и выбросьте эту мысль из головы. Видите ли… Вы часто говорили мне, что не знаете, чем бы меня отблагодарить за мои заботы о вашем ребенке, и я всегда трунила над этими бессмысленными речами. Но сегодня я не смеюсь, сегодня я говорю совершенно серьезно: если вы считаете себя в долгу у меня, то можете отблагодарить меня тем, что оставите ребенка там, где ему хорошо.

Она протянула ему обе руки, которые он горячо пожал, все еще не смея поднять глаза.

— Дорогой друг мой, — начал он, — вы так расположены к нашему ребенку…

— А также к его отцу, — перебила она его с жаром, — и к той, которая так близка к его отцу и с которой не нужно съесть целого пуда соли, чтобы поверить всему хорошему, что вы про нее наговорили. Коснувшись раз этого вопроса, скажу вам, Янсен, вы тем более имеете причины принять твердое решение развестись с вашею женою как можно скорее. Видите ли, я только простая, бесхитростная женщина, знающая свет хотя и мало, но все же достаточно для того, чтобы понимать, что не всегда все идет по маслу. Я знаю, почему вы не хотели до сих пор действовать иначе. Но теперь вы обязаны, в интересах троих человеческих существ, сделать все возможное, чтобы очистить атмосферу, в которой вы живете, и зажить новою жизнью. И если вы все еще покачиваете головой, как бы желая сказать, что это невозможно, то поверьте мне…

Дверь внезапно растворилась, и в комнату вбежала Франциска с засахаренною фруктовою конфеткою в руке, от которой она откусила сама кусочек, настойчиво требуя, чтобы приемная мать также попробовала конфетку. Янсен взял милого ребенка на руки и, крепко прижимая к сердцу, расцеловал ему красивые глазенки. Затем он передал девочку собеседнице и сказал взволнованным голосом:

— Вот вам, возьмите его, Бог да вознаградит вас за вашу доброту и благоразумие. Мы окончим разговор на другой раз.

Он вернулся к своим дамам, которые между тем не с особенным успехом истощались в усилиях объясниться с тугоухою старухою. Юлия прочла в глазах Янсена неудачу переговоров. Но, как ни тяжело было ей отказаться от плана немедленно взять к себе в дом ребенка, она воздержалась от всяких поспешных заключений и удовольствовалась обещанием, что Франциска вскоре навестит ее.

Только в карете сообщил ей Янсен весь свой разговор с приемною матерью. Юлия слушала его молча, с опущенными глазами и пылающими щеками. Анжелика не пыталась представить проект, на который, в качестве ангела-хранителя неблагоразумных влюбленных, дала было также свое согласие — как нечто сумасбродное и непрактичное. Незаметно перешла она от порицания упрямой маленькой женщины к похвалам ей, уверяя, что в качестве портретистки она достаточно хорошая физиономистка для того, чтобы узнать, что за дума скрывается за лицом, и при этом выразила мнение, что если ребенок не мог быть сдан на руки Юлии, то ему нигде не могло быть лучше, как в этом доме.

Юлия упорно молчала. Ей стало тяжело на сердце; в первый раз в ней родилось предчувствие, что в этом счастье не всегда будет светить солнце и что на горизонте легко могут показаться признаки бури, которая разразится при первом порыве ветра над головою ее возлюбленного.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА I

В получасовом пути от Штарнберга, на самом берегу красивого озера, расположена небольшая дачка, главное украшение которой составляет одичалая и как бы заброшенная буковая и сосновая рощица. Роща эта тянется от самого озера до дороги, ведущей от Штарнберга к маленькому замку и рыбачьим хижинам, представляя собою узкую полосу леса, отделенную от соседних садов только легкою оградою из жердей, так что гуляющему в ней едва заметны ее границы. Сама дачка также невелика и незатейлива; она заключает в себе одну большую залу, вправо и влево от которой имеется несколько маленьких комнат. Кроме того, под самой крышей находится еще одна просторная комната с большим, обращенным к северу окном. Это мастерская художника. Отсюда за вершинами сосен виднеется часть озера, а за ним белые домики Штарнберга, расположенные у подножия горы, на которой возвышается великогерцогский замок, конфискованный по распоряжению земского суда.

Пейзажист художник соорудил себе когда-то это скромное гнездо, из верхнего окна которого изучал он качества и свойства облаков и воздушную перспективу. После кончины художника вдова поспешила предложить дачу одному из знакомых ее мужа, слывшему за Креза. Таким образом домик достался Эдуарду Росселю, к величайшему удивлению и потехе его друзей. Толстяк слыл за фанатического противника и врага сельской жизни, для которого страсть мюнхенцев отправляться на лето в горы служила источником неисчерпаемых глумлений; даже в самое жаркое время, когда никто из его друзей не мог вынести пребывания в городе, он соглашался лучше вовсе обходиться без сообщества с людьми, чем отказаться на несколько недель от комфортабельной обстановки своего городского жилища. Он утверждал, что наслаждаться созерцанием гор и лесов, быть вне себя от восторга при виде зеленой нивы или покрытого снегом поля, утопать восхищенным взором в алой утренней или вечерней заре и вообще платить дань современной моде поклонения природе есть не что иное, как особый, достойный порицания вид бессмысленной праздности, которым, впрочем, ни в каком случае не следовало бы пренебрегать такому усердному защитнику праздного глазения и ничегонеделания, как он сам. «Зачем только, — говорил он, — притворяться и показывать вид, что этот род праздности и лености есть высокое, самое достойное человека нравственное состояние; прибыль, которая достается на долю сердца и ума от такого препровождения времени, ни в каком случае не будет больше той, которую мы можем извлечь для себя, перелистывая книгу с картинками или слушая по целым часам бальную музыку. Природа — сколько бы ни говорили о ее величественности, прелести и поэтичности — все-таки более ничего, как декорация. Арена природы только тогда вознаграждает взимаемую за вход плату, когда на ней появляются человеческие личности. Кто, сидя в партере, будет в состоянии смотреть на пустую сцену, на декорации леса, гор и проч, и слушать игру оркестра в течение целого вечера, тот, по моему мнению, может совсем не бояться упреков за особую прихотливость своего вкуса и требований».

На это энтузиасты, любители природы, возражали ему так: «Природа имеет для вас так мало привлекательного потому только, что она не устроила и не приготовила в каждом живописном пункте софу и повара». От таких остроумных нападок Россель и не пытался защищаться и совершенно серьезно соглашался со своими противниками, выставляя на вид, что мыслящее существо испытывает гораздо большее наслаждение и проникается, гораздо глубже и сильнее, величием и прелестью творения, лакомясь паштетом с трюфелями, чем любуясь полусонными глазами, скрежеща от холода, натощак, например, хоть восходом солнца с вершины риги, как это делают несчастные жертвы альпийской мономании. Далее он перечислял народы древности, которые не придавали такой чрезмерной цены ландшафтам природы, а все же отличались замечательною и завидною ясностью и точностью своих пяти чувств, и между которыми не было недостатка в очень умных и смышленых людях. Правда, что столь прославленное, знаменитое сентиментальное германское настроение духа не было известно древним, говорил он, но упадок искусства берет, вероятно, свое начало со времени возникновения и развития этой эпидемии, и потому художникам менее всего приличествует содействовать развитию этой душевной болезни. Он делал исключение только для рисовальщиков пейзажей, животных и пейзанов — особенной породы художников, о которой наш толстяк говорил не иначе как с презрительной улыбкой.

Как бы то ни было, но Россель не имел духа отказать просьбе вдовы пейзажиста, когда она предложила ему приобрести наследованный ею на берегу озера домик, за далеко не умеренную цену. Не взглянув даже на свое приобретение, он совершил купчую и терпеливо выдержал град посыпавшихся на него насмешек.

Владеть чем-нибудь и самому быть захваченным во владение — не одно и то же; попасть в общество сумасшедших не значит еще самому сумасшествовать, отшучивался он. Он зажил с обычным комфортом, утверждая, что пейзаж имеет особенную прелесть, когда повернуться к нему спиною.

Пустенький, бедно меблированный домик наполнился мягкими диванами, стульями и коврами. У Росселя всегда гостил тот или другой из его приятелей, так что бывшая мастерская в верхней части здания, в которую сам он никогда не заглядывал, получила прежнее назначение.

В данном случае Россель пригласил к себе на лето одну из тех личностей, которые далеко не разделяли его убеждений, некоего Филиппа Эммануила Коле, которому он предложил комнату влево от столовой и мастерскую наверху, устроив самому себе спальню от столовой вправо. Впрочем, друзья виделись друг с другом только во время обеда и по вечерам. Утренний сон хозяина казался прилежному гостю слишком продолжительным, так что, не дожидаясь пробуждения Росселя, он всегда завтракал один. Встречаясь друг с другом, оба начинали спорить, к величайшему удовольствию толстяка, по мнению которого всякий спор особенно благоприятствовал пищеварению и потому был полезен в гигиеническом отношении, во всякое время дня, кроме утра, на тощий желудок. Толстяк находил с каждым днем все более и более удовольствия в сообществе своего чудака-гостя, человека сосредоточенного в самом себе, бедного, невзрачного, нетребовательного, но с глубоким, почти царственным сознанием своего достоинства, крайне восприимчивого, но без всяких претензий на воздавание ему должной дани уважения. Приемы Коле в отношении хозяина были, при всей их деликатности, очень просты, и хотя он искренно и от всего сердца был ему благодарен за радушное гостеприимство, но держал себя совершенно свободно, ибо не придавал большой цены материальным благам жизни, которыми его хозяин был наделен так щедро, а сам он так скудно.

В домике был балкон, над самою водою, с крышею, державшеюся на деревянных столбиках, обвитых лозами дикого винограда. Здесь стоял стол и несколько садовых стульев. С балкона открывался вид на широкое, прозрачное, тихое озеро и отдаленную цепь гор. Облокотись на перила, ночью можно было созерцать луну и звезды, колеблемые зыбью озера. Ночи были еще теплые. В садах благоухали розы. До полуночи можно было сидеть на открытом воздухе. Толстяк расположился в американском кресле, спиною к озеру, и пододвинул к себе кальян; на столе стояло в охлаждающем сосуде белое вино, которое он от поры до времени подливал себе и своему гостю. Коле сидел против него, облокотись локтями на стол и надвинув на брови черную потертую шапочку, из-под которой выглядывали неподвижно устремленные вдаль глаза, светившиеся как у ночной птицы в тени полумрака; казалось, какая-то магическая сила приковала его взор к серебристой полосе, начертанной в лоне вод луною, и только иногда, когда он говорил, глаза его устремлялись на светлое чело собеседника, с которого давно уже скатилась на затылок его греческая шапочка. Россель носил халат, похожий покроем на кафтан, мягкая, черная борода живописно спускалась на грудь. Даже при лунном освещении Коле казался очень невзрачным в сравнении со своим собеседником; он был похож на дервиша, сидящего перед эмиром. Во все времена года и во все часы дня Коле носил всегда один и тот же сюртук.

— Говорите, что хотите, любезный друг, — сказал толстяк в заключение спора о различии характеров северных и южных германцев (он сам был из Нассау, а Коле из Эрфурта), — вы, живущие за чертою Майна, лишены таланта: вы умеете хорошо плавать, но лежать спокойно на спине и дозволить волнам носить себя по своей прихоти вы не можете. Я вытащил вас в эту скучную летнюю прохладу, потому что вы имели вид, невыносимый для художника, избравшего своею специальностью рисование тела; ваша кожа обратилась в пергамент! А здесь, как ведете вы себя даже и на вольном воздухе? Вы изводите одну за другою целые рулоны веленевой бумаги, толщиною в локоть, и тени на лице вашем становятся все темнее, все резче и резче. Зачем, дорогой мой Коле, торопиться производить на свет то, что никому не нужно?

Бледное лице Коле осталось неподвижно. Он медленно вылил капли две вина из своего стакана и спокойно сказал:

— Запрети шелковичному червю выделывать шелк!

— Вы забываете, любезный кум, что червяк, на которого вы указываете, как на свой первообраз, выделывает шелк. Додумайтесь до того же или до чего-либо, в том же, практическом роде. Но ваше прядево…

— Теперь вы опять пошли говорить наперекор вашим лучшим убеждениям, — отвечал Коле спокойным тоном. — В людях, которые своим искусством стараются достигнуть практических целей, в настоящее время недостатка нет. Послушайте когда-нибудь, как мои товарищи по ремеслу говорят о своих «интересах». Право, можно вообразить себя на бирже: за такую-то картину заплачено пять тысяч талеров, за такую-то десять, даже двадцать и двадцать пять, такой-то получает такую-то годичную ренту, а такой-то владеет столькими-то домами. Вот в чем заключается движущая сила для большинства так называемых художников. Картины представляют уже не ценность, а только цену. С этими червями, живущими в пыли и грязи и питающимися сором, я ничего не имею общего. Тку ли я шелк или дряблую паутину, которая радует меня одного и позволяет моему воображению уноситься на широкий простор, это для меня безразлично.

— Вы слишком хороши, в тысячу раз лучше, чем нужно для нашего банковского и биржевого столетия, дорогой мечтатель, — воскликнул толстяк со вздохом, выражавшим искреннее изумление. — Но если вы и пренебрегаете золотыми плодами жизненного дерева, на нем цветет многое другое, что поистине прекрасно и достойно стремлений даже самых лучших людей. Например, слава и любовь, к которым вы также с презрением поворачиваетесь спиною. Ваша жизнь так же серьезна, как и искусство; а вы знаете, что говорит Шиллер? Продолжая, в течение еще двух лет, поступать так же, вы увидите, как пламя жизни уничтожит все, что имело способность воспламеняться в вас. Как волшебный фонарь набрасывает на темную стену прозрачные картины, так фантазия рисует светлые образы на темном фоне вашей безотрадной, горемычной жизни, но образы эти исчезнут вместе с вами во мраке вечной ночи.

— Нет, — возразил Коле, и его бледно-желтоватые щеки внезапно оживились румянцем. — Я этого не боюсь! Non omnias moriar![46] Что-нибудь от меня все-таки останется, и если вы правы, утверждая, что слава не расцветет для меня в этой жизни, все же я уверен, что слабое мерцание загробной молвы согреет останки мои под могильною насыпью. Наступят же лучшие времена, или Господь сжалится над злополучным миром и разобьет его в черепки прежде, чем этот мир успеет обратиться в негодную сорную кучу, на которой не может произрастать никакое живое растение. Я сам, когда мною овладевает какой-то невольный ужас перед омерзительною картиною настоящего, имею обыкновение твердить успокоительные стихи Гелдерлина:

«О ужас! в каком мраке, точно в тартаре, совершает путь свой наше поколение, чуждаясь всего божественного. Все содеяны из одних только личных побуждений, и в шуме и гвалте обширной, всесветной мастерской каждый слышит только самого себя. Много без отдыха трудятся дикари эти своими мощными руками, но труд их останется бесплодным до тех пор, пока пробужденная тревожным сновидением возрожденная душа человека не воспрянет от долгого сна к упоению юношеского восторга, пока не повеет снова, как в счастливые дни Эллады, благотворным дыханием любви и пока не предстанет воочию в божественном блеске далекий скиталец — животворный дух природы, тихо витая, подобно божеству, в сиянии золотых облаков над свободным челом пробужденного человечества».

— Не ссылайтесь на Гелдерлина; он для вас плохой защитник, — воскликнул Россель. — Он был столь же непрактичен и несовременен, как и вы. Это эрратический камень, который не весть как оторвался от языческого мира Древней Греции и заблудился в пустынной равнине настоящего. Это художник, живший только для искусства, мечтатель, которому мерещились призраки среди белого дня. Но все же он умел ценить то, что дает цену жизни. Презирая золото и не гоняясь горячо за славою, он настолько серьезно относился к любви, что даже помешался на ней. Но вы, мой дорогой Филипп Эммануил…

— Почему вы так уверены, что я иду не тою же дорогою? — прервал его Коле со свойственною ему не то хитрою, не то боязливо-скромною улыбкою. — Правда, я не говорю, что именно та или другая женщина угрожает гибелью небольшому количеству сохранившегося во мне рассудка. Но все-таки женщина и вообще красота, которую я, каков бы там ни был…

Он запнулся и стал как-то беспокойно поворачиваться на стуле.

— Дорогой кум, я вас не понимаю! — возразил Россель.

— Дело совсем просто. Я никогда не встречал красавицы женщины, у которой было бы так мало претензий по отношению к выбору почитателя (милостынею я пренебрегаю), чтобы невзрачный, серенький эскиз человеческой фигуры, носящей мое имя, мог воспламенить в ней любовь. А так как я сам не в состоянии влюбиться и гоняться за таким сокровищем, которое бы во всех статях подходило ко мне и носило бы на себе печать той же негодной фабрикации, то по отношению к любви я застрахован от всяких случайностей. Вы, конечно, разразитесь громким смехом, любезный Россель, если я вам скажу самым серьезным образом, что только одна Венера Милосская соответствует моим эстетическим требованиям и приходится мне по сердцу.

Наступила пауза, после которой толстяк сказал:

— Теперь, сообразив вашу мысль, я должен сознаться, что совершенно не понимаю вас. Вы ложно представляете себе женщин. Их желание заключается в том, чтобы иметь мужа, главу и повелителя — а не красивую статную куклу. Отбросьте в сторону ваше смирение (замечу мимоходом, что унижение паче гордости), ловите то, что попадается вам навстречу на веселом пути жизни. Впрочем, делайте, как знаете! Может быть, Венера Милосская смилуется над вами и наградит вас за то, что вы, в ожидании богини, пренебрегли всем ничтожным женским людом.

— А если она уже являлась мне там, в высоте, над нами? — сказал Коле с усмешкою.

Он указал рукою на мастерскую, окно которой едва-едва мерцало во мраке звездной ночи.

Россель большими глазами взглянул на него.

— Вы думаете, конечно, что я близок к сумасшествию, — засмеялся Коле. — Но я еще не смешиваю сновидений с действительностью. Что я ее видел и узнал о ней многое, другим людям еще неизвестное, — не подлежит никакому сомнению. Но я сам думаю, что мне это только снилось. Это случилось в первый же день моего здесь пребывания, здесь, на дворе. Накануне вечером я читал «Последнего Центавра». Птицы разбудили меня своим пением, я лежал еще часа два с закрытыми глазами, и тогда разом представилась мне вся эта история.

— Какая история?

— Я собираюсь набросать эскиз этого события, эскиз, который вы подвергнете, по обыкновению, вашему циническому анализу. Я вам изображу его, что называется, сплеча, не приготовляясь. Это следовало бы сделать стихами, но я не стихотворец. Допустите, что где-то расступается гора, например Герзельер или какая-нибудь другая мифологическая гора, в которой в течение около двух тысяч лет скрывалась, далеко от шумного света, богиня красоты. Она появляется во всей красе своей, держа за руки подростка-мальчишку, в котором мы узнаем Амура. Они оба одеты более чем скромно и недоумевающим оком взирают на божий свет, в котором, во время продолжительного их отсутствия, все так изменилось. Перед ними город с зубцами и башнями, возносящимися к облакам. Всадники и пешеходы выходят из ворот в пестрых платьях незнакомого покроя, невиданного в те времена, когда царили на Олимпе боги Греции. Небо заволокло тучами, начинает накрапывать дождь. И госпоже, и ее мальчугану, потерявшим обратный путь в свое убежище, приходится отыскивать себе какое-нибудь пристанище. Но они не решаются вступить в город, кишащий людьми. На вершине горы стоит высокая каменная постройка с башнею, с которой раздается чудный колокольный звон, как будто сзывающий сюда всех и каждого, со всей страны. Это, конечно, трудно выразить кистью, но монастырь наверху выглядывает, вероятно, очень приветливо и гостеприимно, ибо богиня и ее спутник, укрывшись под лавровою беседкою сада, очень умильно устремляют свои взоры наверх. Когда выглянуло солнышко, они постучались в ворота монастыря. Монахини выбегают на стук. Сестра-привратница отворяет ворота. Она немало изумлена, видя перед собою стройную красавицу с царственною осанкою и черноокого красавчика с распущенными по плечам волосами. Монахиня не знает, конечно, по-гречески, и просьба скиталицы о гостеприимстве остается непонятою. Сама настоятельница остается в недоумении насчет национальности и одежды пришелицы. Ясно только, что она не принадлежит к разряду обыкновенных побродяг. В третьей картине госпожа Венера изображена сидящею в рефектории. Ей хотелось бы утолить голод, но пища для нее слишком груба, и она довольствуется только глотком красного монастырского вина. Ей предлагают монашескую одежду из грубой шерстяной материи, но она не решается ее надеть. В монастыре нашлось, однако, тонкое одеяние нищей, незадолго перед тем умершей в монастыре, которое было ей предложено и в которое она решилась облачиться. Хотя здесь и там, сквозь дырья этого лохмотья и проглядывало ее чудное, нежное тело, она предпочла лучше облечь себя в эту одежду, чем закупориться и быть зашнурованною в неуклюжее одеяние сестер-монахинь. На мальчишку также одели сорочку, и он переходит с рук на руки, с одних колен на другие. Всякая монахиня хочет его приласкать. В это время приходит ксендз для объяснений с игуменьею по какому-то делу. С изумлением останавливается он у порога, пораженный чудной красотою статной пришелицы. Но маленький плутишка принимается за него как следует и доводит дело до того, что ксендз влюбляется в пришелицу. Четвертый эскиз изображает, как ксендз гуляет в монастырском саду с Венерою и ревностно за нею ухаживает. У окна стоит смиренная настоятельница монастыря… Само собою разумеется, что едва только духовный брат ушел, как опасную гостью выпроводили за ограду монастыря, вместе с мальчуганом, который устал и желал бы лучше хорошенько уснуть, чем странствовать в бурную ночь. По дороге нигде не попадается ни домика, ни хижины. Разный люд подозрительной наружности, встречающийся на пути, наводит на них страх. Бродящие цыгане косо поглядывают на хорошенького мальчугана. Одна беззубая старая ведьма уже ухватила его, но, к счастью, он, как угорь, ускользает из ее рук и скрывается в чаще, увлекая с собою мать, которая так задумчива, что почти не замечает опасности. «Куда же девались другие?» — думает она постоянно про себя.

Следует ли изобразить еще что-либо из ее путевых приключений, я, право, не знаю. Ежедневно приходит мне в голову что-нибудь новое, дающее возможность игривыми и в то же время осмысленными чертами изобразить, как Венера бесприютна и беспомощна в наш сухой и черствый век, где ей приходится пробивать себе дорогу подаянием. Но когда она стучится в хижины простолюдинов, к этим простодушным детям природы, ее встречают приветливо. Она трогает все сердца, и всякий, хотя иногда и не без тайного страха, уделяет ей от своей бедности то, что может. Молодые люди, на которых она хоть раз устремила свой взор, бросают свой кров, домашний очаг, промысел, которым добывали свое насущное пропитание, и пускаются за нею в путь, через населенные места и пустыни, пока наконец в безумном ослеплении страсти они низвергаются в пропасти или ревущие потоки. А Венера продолжает свое странствование, становясь со дня на день все печальнее и печальнее, вспоминая о том времени, когда появление ее среди людей приносило только радость и счастье, а не горе, когда в честь ее устраивались большие празднества и делались жертвоприношения, то время, когда она была великою богинею с огромным придворным штатом.

Однажды вечером заходит она в какую-то каплицу, бывшую в большом почете у богомольцев. Осененная вечнозелеными деревьями, каплица эта лежала в красивой долине. Было уже поздно, и никто из богомольцев не заметил, как она вошла в их святилище в сопровождении своего мальчика, который страшно скучает и, страдая болью в ногах, держится за платье матери.

Перед алтарем теплится вечная лампада, да и месяц светит через островерхие окна. Внутри каплицы светло как днем. Богиня видит темную, деревянную фигуру, в рост человека, сидящую на высоком троне; на голове блистает золотая корона, красный бархатный плащ накинут на плечи и на коленях лежит ребенок, завернутый в золотые пеленки. Она подходит ближе, подымается по ступеням и усаживается, а маленький Амур располагается как можно теплее и удобнее на коленях, наполовину укутанный в плащ, у божественной груди матери. Вокруг нее тишина и безмолвие, только летучие мыши шныряют туда и сюда под высокими сводами. Они боятся блеска этих прелестных глаз, которые мало-помалу смыкаются. Мать и сын наконец засыпают.

Рано поутру, прежде чем кто-либо из богомольцев, спавших вокруг каплицы, успел пробудиться, подходит к этому месту молодой путешественник и без всякого дурного умысла входит в открытый портал. Он думает только о том, чтобы в каком-нибудь уголку пасть на колени и воздать молитву Небесному Творцу. Но растерянный взор его, блуждая по каплице, внезапно видит перед собою небесное явление и содрогается. Таинственный трепет, страх, восторг и упоение наполняют его душу. В это мгновение божественная женщина открывает глаза, от ее движения пробуждается также и мальчик. Она как будто в недоумении и старается припомнить, где она и как сюда забрела. Ее взгляд падает на юношу. Молча и неподвижно, как истукан, вперил он в нее свои взоры и как будто обратился весь в созерцание. Она видит это, шлет ему навстречу свою божественную улыбку и делает правою рукою приветственное движение. Тогда им овладевает страх, так что он убегает из церкви и лишь в пустынном лесу приходит в себя и отдает себе отчет в том, что он видел. Но им овладевает неудержимое стремление посмотреть еще раз на чудо… Как в бреду, возвращается он к каплице. Богомольцы были уже в часовне, где шла служба; но прелестная женщина и мальчик исчезли.

Но юноша сохранил на всю жизнь отблеск этого чудесного явления, стараясь всеми силами передать его человеку, никогда не видавшему собственными глазами этого явления. Так как молодой человек был художник, то, стремясь воспроизвести чудесное явление, он превзошел всех людей необыкновенною силою и могуществом в искусстве изображать человеческий лик, и вот секрет, который вы не найдете ни в какой «истории искусства», объясняющий, почему молодой Рафаэль сделался величайшим художником и все его мадонны бесконечно превосходят подобные же произведения других художников.

ГЛАВА II

— Коле! Ради Самого Бога, ведь вы поэт! — воскликнул толстяк, повернувшись с такою живостью, что феска слетела у него с головы.

— Поэт? — повторил застенчивый его приятель со скорбной улыбкой. — Видите ли, куда забрели мы сегодня. Вздумай наш брат только выказать больше творческой силы, чем сколько ее нужно иметь для изображения какого-нибудь насвистывающего сапожного подмастерья, или купающейся нимфы, или какого-нибудь важного исторического или государственного события, его сейчас же обзывают поэтом. Старики Дюфор, Гольбейн, Монтень и другие могли, не страшась молвы, свободно сочинять все, что придет им в голову. Но в наш век все зиждется на разделении труда, и если какой-нибудь рисовальщик выдумает что-нибудь такое, что поэт может изложить в стихах, сейчас бегут к вам с «Лакооном» Лессинга (которого, замечу мимоходом, теперь никто уже не читает) и доказывают, что вы позволили себе самый непозволительный переход через пограничную черту. Если простофиля живописец имеет охоту к поэзии — почему не обратиться к иллюстрации? Это, по крайней мере, ремесло, которое кормит и которое дает возможность оставаться черствым реалистом и защищать себя от поэтической заразы. Но высокомерный идеалист, которого свет не держит в тепле и который поэтому сам должен прилагать заботу о том, чтобы не потух огонь на очаге его искусства…

— Вы горячитесь без нужды, любезный Коле! — прервал его собеседник. — Конечно, ремесло поэта не дает хлеба тому, кто, собственно говоря, должен бы быть художником, но это еще не смертельный грех, и я со своей стороны могу только позавидовать вам за вымыслы, подобные приведенному вами рассказу. Знаете что? Набросайте ваши эскизы, и тогда мы изобразим эту замысловатую повесть о госпоже Венере на стенах моей столовой. Черт меня возьми, если мы не произведем чего-нибудь такого, что затмит знаменитую Каса-Батльо!

Он знал, какое значение имела для Коле идея, которую он заронил в душу своего гостя, с глубоким вниманием вслушивавшегося в его слова. Коле, как и все поклонники истинного искусства, пренебрегал обыденною живописью. Главная цель его стремлений и его честолюбия заключалась в том, чтобы излить на просторе свой художественный жар в фресках на широкой стене, футов во сто длиною, где кисть его могла бы разгуляться на широком просторе, по влечению сердца. Друзья часто подтрунивали над случайно вырвавшеюся у него фразою: «Отдам жизнь за голую, нераскрашенную стену». До сих пор никто не хотел доверить его кисти даже квадратного локтя в своем доме или на садовом заборе. А теперь, теперь перед ним внезапно открылась, в ближайшем будущем, возможность заявить себя монументальным художественным произведением.

Сначала Коле не верил своему необыкновенному счастью. Но когда сверкающие от радостного недоумения и боязливого испуга глаза его остановились на строго серьезном лице собеседника, он не мог даже усидеть на стуле. Он быстро вскочил, подбросил высоко кверху свою черную шапочку и хотел было броситься с распростертыми объятиями и пылающим лицом на ходившего по комнате толстяка.

— Брат! — закричал он взволнованным голосом, — что… что…

Россель внезапно перестал ходить, сделав жест, от которого восторженный художник остановился как вкопанный, сразу прервав пыл своего неумеренного восторга. Ему вспомнился подобный же случай, когда он, в порыве неудержимых восторженных излияний дружбы, хотел было выпить с толстяком брудершафт. Но ему не удалось тогда даже и высказать этого своего задушевного желания, так как Россель, как будто без всякого намерения, заговорил о своем отвращении ко всяким взаимным любезностям и ласкам между мужчинами и таким образом уклонился от братского сближения. Неужели и теперь еще не проломился лед? Неужели и теперь это внезапное осуществление самой заветной мечты его жизни есть только следствие случайной прихоти благосклонного покровителя в отношении горемычного бедняка, сидящего за его гостеприимным столом?

Щепетильная, гордая натура Коле готова уже была возмутиться, когда ему послышались отдаленные звуки. Он тотчас же успокоился, сообразив, что Эдуард, вероятно услышав их, сделал отталкивающее движение рукой. Тихие звуки флейты неслись над озером и приближались к тому пункту берега, где стояло жилище Росселя.

— Он и есть! — воскликнул Коле.

— Даже священная тишина ночи не останавливает такого романтического виртуоза от нападений на беззащитных жителей! Посмотрите, Коле, как выплывает челнок из серебристой струи, намеченной на поверхности воды луною. Розенбуш и Лоенгрин стоят посредине, длинная фигура на руле — вероятно, Эльфингер. Они плывут прямо к нашему балкону. Да совершится воля богов!

Звуки флейты замерли в нежных трелях и вслед за тем Розенбуш выскочил на берег.

— Селям алейкум! — воскликнул он, бросая шапку вверх. — Мы забрели сюда не по влечению сердца, а по необходимости, потому что в Штарнберге не найдешь даже за все золото Калифорнии хотя бы мышиной норы, в которой могли бы на одну ночь приклонить свои головы два путешественника. Воскресный день и превосходная погода выманили из Мюнхена половину его обитателей. Я вспомнил тотчас о тебе, толстяк, и объявил Эльфингеру (который считал это навязчивостью) о своем намерении пристать сюда без приглашения, ввиду того, что ты обладаешь, рядом со многими ненавистными мне свойствами жителей востока, тремя превосходными качествами: значительным количеством излишних диванов, превосходным кофе и бедуинскими понятиями о гостеприимстве. Если под гостеприимною сенью твоей кровли не приютились еще одалиски и не завладели твоими диванами, то ты, конечно, не оттолкнешь нас от своего порога. В противном случае мы, как бездомные ребята, можем без претензии провести ночь и на дне рыбачьей лодки.

Волны озера колеблют

Звезд небесных мириады;

Далеко в тумане дремлют

Гор высокие громады,

— запел Розенбуш, глядя на утопавшие в тумане вершины гор.

— Милости просим в мою убогую хату, — возразил с важностью Россель, дружески пожимая руку артисту-актеру, которого он очень любил. — Что касается до диванов — они в вашем распоряжении. В одеялах тоже нет недостатка. Надеюсь, однако, в видах вашей собственной пользы, что вы успели уже удовлетворить более грубые потребности организма. Дневная провизия уже истреблена, а в моем распоряжении нет ни одной души, которая могла бы отправиться на фуражировку к соседям. У меня только моя старая Кати, которая…

— Как? Она еще жива, эта почтенная дева с серебристыми локонами, помышляющая о детях и внуках и вечно потрясающая главу свою? — воскликнул батальный живописец. — Пойдем, Эльфингер, нам подобает явиться с поклоном и засвидетельствовать свое почтение хозяйке и владычице дома.

— Вам придется подождать до завтра, любезный Розенбуш. Занявшись в уединении продолжительной зимы на берегу озера изготовлением генцианинной настойки (горчанки), старуха, в течение лета, трудится над консуммацией собственного своего фабриката, так что с восьми часов вечера она ни к чему уже более не годна. Нежные звуки флейты, конечно, не могли пробудить ее от непробудного генцианинского сна. Если б она не была днем способною кухаркою и не отличалась бы собачьею преданностью, я бы давно поместил ее в какой-нибудь госпиталь.

Розенбуш между тем успел расплатиться с лодочником, отпустить его и вновь взобраться по лестнице на балкон, где он, с веселым возгласом, бросился на стул и, громко приветствуя гостеприимного хозяина, опорожнил в честь его недопитый стакан Коле.

— Многие и многие лета тебе, толстяк. Бывают моменты, когда я сознаю справедливость поговорки: мудрость особенно хороша, когда есть родовое имение! Если бы я мог назвать своим такой клочок земли, как твой, я бы был таким же мудрецом и не работал бы, вместе с другими, над неблагодарными задачами современного искусства. Нет, впрочем, я никогда не удовольствовался бы одним кормлением моих мышей и душевною ленью, хотя бы и преисполненною умственной жизни, — но об этом лучше молчать. Здесь перемирие и нейтральная почва. Я знаю, чем обязан хозяину за его гостеприимство.

— Об одном только прошу тебя, — сказал, смеясь, Россель. — У меня в саду множество певчих птиц, и я боюсь, что ты их всех разгонишь, если не будешь сдерживать музыкальных твоих порывов. Они признают твое гениальное превосходство над собою и, без сомнения, уклонятся от конкуренции. Если ты хочешь непременно играть на флейте, то удались на середину озера. Теперь юго-западный ветер, который унесет звуки, без всякого для меня вреда, к замку Берг.

— Пусть будет по-твоему, — возразил серьезно батальный живописец. — Вообще мы недолго будем сидеть у тебя на шее, так как завтра…

Он замолчал, встретив многозначительный взгляд Эльфингера. Коле между тем поспешил спуститься в ледник и вернулся оттуда с двумя стройными бутылками и с сосудом, наполненным льдом. Лицо его сияло таким благополучием, которого в нем давно не было видно. Мысль о голой стене воодушевляла Коле гораздо более, чем воодушевляет другого тайная любовь. Эльфингер между тем отправился к тому месту берега, где узкие мостки вели в купальню. Сидящие на балконе скоро увидели его плавающим в воде.

— Вы должны знать, — обратился Розенбуш к двум своим собеседникам, — что мы вовсе не имели намерения выбраться сюда, заодно с целым населением города Мюнхена, в воскресенье вечером и сделали это только благодаря указавшим нам сюда путь владычицам наших сердец. Папаша-перчаточник разрешил им посетить их крестную маменьку, живущую здесь на даче. Узнав об этом через третье лицо, мы пришли, само собой разумеется, к тому убеждению, что нигде лучше здешнего нельзя провести завтрашний праздник. Конечно, все меры к случайной встрече приняты заблаговременно. Мы берем тебя с собою в качестве почетной стражи, Филипп Эммануил. Ты, конечно, ничего против этого не имеешь?

— Конечно нет, — возразил добродушно Коле. — На мою долю придется, разумеется, крестная маменька.

— А что возлюбленная Эльфингера, эта Христова невеста, также в заговоре? — спросил толстяк, снова уместившись в своей качалке.

— Еще ничего положительного неизвестно, но приятель наш, во всяком случае, надеется на благосклонность счастья, благодаря которой ему впервые представится возможность провести несколько продолжительных часов вблизи своей возлюбленной. Вообразите себе, что мы только весьма недавно узнали, почему этой доброй душе так опостыл свет и почему она так рвется в иноческую обитель.

Он бросил взгляд на озеро, как бы измеряя им пространство, отделявшее их балкон от пловца.

— Если вы будете держать язык на привязи, то я готов на предательство. В сущности, это делает только честь бедному существу, которое принимает на себя чужую вину и хочет искупить ее своею жизнью. Надо вам заметить, что папа-перчаточник, по-видимому, далеко не был в юности такою изношенною тряпицею, какою он представляется ныне; он имел нравы довольно разнузданные и совершал иногда проделки не совсем безукоризненного свойства. Вскоре после его женитьбы в город или в его окрестности (предание об этом умалчивает) прибыла иезуитская миссия, и молодой грешник, который, со времени супружества, имел, конечно, и без того много причин страдать и каяться, отдал душу свою на попечение ксендзам, которые так истерзали, истрепали ее и до того взбудоражили его совесть, что он стал смотреть на установленные Самим Богом отношения как на тяжкий плотский грех и дал ни с чем не сообразный обет воздержания, долго свято им соблюдавшийся, как ни жутко ему иногда от этого приходилось. Бог знает каким путем узнала про это женщина (она ни за что не желает, чтобы имя ее было кому-либо известно), — от которой мы все это слышали; она сообщила нам, что в это время он не только покинул жену, но и запустил свои дела и сделался ни к чему более не годным, как только единственно на ханжество, которое чуть не пустило его по миру с нищенской сумой. Все это делалось для искупления души от вечных мук ада… Такое положение дел не могло, конечно, тянуться слишком долго. Питая твердое желание и впредь вести такую же святую, безгрешную жизнь, он должен был молча примириться с тем, что молодая жена избрала себе в сожители, вместо грешного супруга, безгрешного холостяка.

Да, любезный Филипп Эммануил, под нашим мюнхенским небом совершаются дела, о которых вам, обитателям того берега Майна, с вашим хладнокровным рыбьим протестантизмом, не снится даже и во сне. До сих пор было тайною для всех, что достойная его жена, которой при других обстоятельствах, может быть, и не взбрело бы ничего дурного на ум, имела обыкновение ежедневно ужинать в сообществе мужа и еще третьего лица, как говорят, весьма красивого молодого пейзажиста. К концу ужина муж уходил к себе в комнату, где он, стоя до полуночи на коленах перед домашним алтарем, умерщвлял свою плоть, в то время как жена продолжала вести беседу с другом дома.

В свое время появилась на свет девчонка, которую живописец держал над купелью и которую он, будучи сам Францем, окрестил именем Фанни. Но этим и окончилось владычество вице-мужа. Душа хозяина очистилась продолжительным покаянием или, может быть, плоть утомилась от долгого поста и бичевания, словом, восприемник от купели покинул весьма скоро и дом, и город, но ежегодно в день рождения маленькой Фанни он приезжал наведываться к своим прежним друзьям, хотя почтенный перчаточник и не совсем охотно мирился с этими посещениями. Но он был не в силах победить упорство жены, которая никогда не могла забыть прежней любви.

Должно быть, что в один из этих дней рождения, когда девочка стала уже несколько понимать, что вокруг нее происходит, возникли между тремя родителями словесные разъяснения, которые это несчастное существо подслушало. Все стало ей тогда ясно. Невинная душа была испугана и потрясена до основания. С этой минуты она сосредоточилась в себе самой; очень может быть, что и здесь не обошлось без участия советника ксендза, который вбил ей в голову разную чепуху и напугал муками ада. Из того же источника, из которого мы узнали все это, известно также, что Нанночка ничего не подозревает. Фанни также была прежде веселым, полным жизни и огня ребенком, и без несчастного убеждения, что дочь обязана искупить грехи родителей, она была бы такою же доброю, пламенною дочерью Евы, как и ее младшая сестра.

С тех пор как Эльфингеру сделались известны эти семейные тайны, в нем снова пробудилось мужество и возникла надежда отвоевать у монастыря эту Христову невесту. Но это будет трудно, и если не прибегнуть к героическим средствам…

Он не окончил фразы, так как по лестнице раздались шаги его друга, освеженного купаньем, который, усевшись комфортабельно в креслах, молчаливо и спокойно принялся за вино. Коле также молчал, так что Розенбуш и толстяк одни только вели между собою беседу. Впрочем, она продолжалась недолго. День стоял жаркий, и каждому давно уже хотелось отдохнуть; поэтому собеседники скоро опорожнили бутылки и покинули уютное местечко на берегу озера.

Войдя в дом, Коле зажег прежде всего свечу и потом вытащил из шкафа, где хранились домашние вещи, два легких шерстяных одеяла. Исполняя обязанность служанки, он бросал украдкой умильные взгляды на стены маленького зала, измеряя взором поле будущей своей деятельности. Вдоль стены красовались диваны, посредине на резных ножках стоял стол, над которым висела чисто вычищенная медная люстра.

Большая стеклянная дверь, которая вела в зал со стороны озера, была раскрыта и в просторной комнате не слышно было ни одного звука, кроме тихого плеска волн и раздававшегося снизу храпения помещавшейся рядом с кухнею изготовительницы горькой настойки. Когда двери были тщательно заперты, то и эта ночная музыка уже не врывалась более в комнату.

Едва оба гостя расположились на диванах и среди разных юмористических и веселых выходок пожелали хозяину своему доброй ночи, как звук отдаленного колокольчика, раздавшегося у калитки, снова расшевелил их.

Коле поспешил выбежать к воротам с зажженною свечой в руке; послышались приветствия и вслед за тем Коле вернулся в сопровождении нового гостя, при виде которого все трое воскликнули:

— Наш барон! Так поздно ночью!

Они узнали Феликса скорее по осанке и поступи, чем по чертам лица, потому что, несмотря на яркий свет свечей, лицо его казалось изможденным и изнуренным как бы продолжительною болезнью. Глаза его, неопределенно блуждавшие по сторонам, блистали лихорадочным огнем, так что друзья осыпали его вопросами: не болен ли он? или не имел ли дорогою какого-нибудь приключения с привидениями?

Феликс принужденно улыбнулся и, проведя рукою по лбу, с которого падали капли пота, сказал, что никогда не чувствовал себя более здоровым и что он так же хорошо застрахован от леших, водяных и пр., как дитя во чреве матери. При этом все телодвижения его были как будто насильственны и голос, как это всегда бывает при сильных душевных волнениях, звучал как-то резко. Он рассказал, что, не найдя, как и они, ночлега в Штарнберге и оставив свою лошадь в гостинице, он отправился пешком до домика Росселя; но, не получив точного указания дороги, добрел до места назначения ощупью. Теперь же он не хочет никому мешать и просит только капельку водицы и угол для отдыха, потому что устал как собака и в состоянии был бы переночевать даже в собачьей конуре.

Залпом опорожнил он большой стакан вина, протянул, отвернувшись, каждому из друзей руку и отпустил одну или две остроты; но все выходило как-то натянуто, так как он говорил в совершенно ему несвойственном тоне.

Он решительно отклонил предложение Коле уступить ему свою постель; позволил, однако же, проводить себя наверх в мастерскую, где старая садовая скамейка, при помощи нескольких одеял, оленьего меха и пледа, обратилась в сносную постель. Он растянулся на импровизированном ложе и, делая над собою явные усилия казаться веселым, пожелал всем спокойной ночи.

Друзья ушли, покачивая головою. Не было никакого сомнения в том, что прибытие барона, как появление его предшественников, было далеко не случайное. Они стояли еще у порога, обмениваясь словами насчет странного состояния Феликса, когда за дверью послышалось тяжелое дыхание, служившее доказательством, что предмет их заботливости погрузился в глубокий сон.

ГЛАВА III

Звонкое щебетанье птиц разбудило Феликса. Заря едва занималась. В доме, внизу, царила полнейшая тишина. Маковки сосен, видневшиеся из широкого окна мастерской, напомнили ему, где он и как и зачем он сюда забрел.

Вчера после обеда он встретил Шнеца, которого не видал уже целую неделю, хотя усердно заглядывал во все обыкновенно посещаемые поручиком места. Он знал, что Ирена с дядей выехали из города; новость, добытая им в гостинице путем косвенных расспросов, так ошеломила его, что он забыл даже осведомиться, куда они отправились. Она бежала от него, — это было очевидно. Достаточно было одного его безмолвного появления, чтобы спугнуть Ирену и заставить ее покинуть город, в котором находился и он. Куда же она бежала? В Италию, куда предполагала отправиться прежде; на восток или на запад? Что ему было за дело до этого, когда он не имел права следовать за ней? Он не смел даже расспрашивать об этом Шнеца, которому, конечно, местопребывание Ирены должно было быть известно. А все-таки он горел нетерпением увидеться с человеком, от которого мог получить о ней сведение.

Когда после целого дня, проведенного в мрачном раздумье, в течение которого он не виделся даже с Янсеном и не принимался за работу, он встретился с Шнецом на улице, сердце его забилось и лицо покрылось ярким румянцем, как будто не знавший ни о чем приятель мог по глазам узнать все его потаенные мысли. Случилось так, что первое слово, произнесенное Шнецом после обыкновенных приветствий, относилось к беглецам.

— Мне просто беда, да и только. Я думал, что избавлюсь на некоторое время от тяжелой службы по дамским поручениям, по крайней мере, когда отсюда уехала своенравная и капризная принцесса с ее услужливым и послушным рабом дядею. Не тут-то было! Цепь, к которой я прикован, тянется теперь от самого Штарнберга и даже с час тому назад за нее дернули не совсем нежно. Дядя поспешил вытребовать меня на завтра в Штарнберг. Видите ли, молодежь разного рода из haute volee,[47] графские кузины с причетом назвались к нему в гости к следующему воскресенью; но старый охотник на львов приглашен на стрельбу в цель, от которой он отказаться ни под каким видом не может, а бедная, вечно болеющая племянница, у которой впалые ланиты от деревенской жизни еще более побледнели, не в состоянии одна без содействия услужливого и ловкого кавалера справиться с трудными обязанностями гостеприимства. В таких обстоятельствах единственная надежда и камень спасения, разумеется, Шнец, — и ему посулили в случае принятия на себя роли услужливого кавалера, кроме беспредельной благодарности дяди, еще и приветливейшую усладительную улыбку племянницы.

— Вы понимаете, любезный барон, — продолжал с недовольным видом Шнец, ударяя себя хлыстом по ботфортам, — что бывают такие обстоятельства, при которых становится нравственно невозможным разорвать сковывающие нас рабские цепи. К сотням причин, которые заставляли меня уже не раз проклинать эту алжирскую, лагерную дружбу, присоединилась сегодня еще одна. Впрочем, нечего таить, я одержим до некоторой степени любопытством увидеть на лице ее величества эту приветливейшую улыбку. Вы ведь знаете, я имею какую-то непостижимую слабость к моей милостивой повелительнице. Но провести целый день с ее родичами — слуга покорный. Пожалейте обо мне, вы, счастливец, свободный от всякой службы и покорный лишь велениям гения искусства.

Речь эта была достаточно длинна для того, чтобы дать время Феликсу приготовиться к дельному и шутливому ответу.

— Вы очень ошибаетесь, любезный друг, — сказал он, — думая, что у меня нет никаких обуз. Вы упомянули про искусство. Оно благоволит только тому, кто настолько усовершенствовался, что, служа искусству, успел овладеть им. Но для новичка, которого оно едва-едва удостаивает своим вниманием, подчинение это нелегко, и ни один дровяник в горах и поденщик в каменноугольных копях не несет такого тяжкого бремени. Мне приходило тысячу раз на ум: не глупо ли в мои лета сделаться азбучником и не окажется ли в конце концов, что я выкинул несколько лет трудовой жизни в окошко мастерской Янсена? Мимоходом замечу, что окошко для этого достаточно велико.

— Гм… — пробормотал Шнец, разглаживая усы, — вы запели нехорошую песню на знакомый лад. Испорченная жизнь — нигде не встречается так часто, как в столице искусства.

Мы проводим веселые дни,

Полны наслажденья они,

Эта песня полна искушений.

Вы вымолвили правдивое слово. Кто не может совладать с искусством, делается его рабом. Оно закабаляет его, куда хуже всякой другой обязанности. Насколько я вас знаю, вы, подобно мне, находитесь в положении, которое не соответствует вашему призванию, или, выражаясь иначе, вы не на своем месте. Нам следовало бы явиться на свет двумя веками ранее, и тогда я в качестве кондотьера,[48] наподобие Каструччо Кастракани, а вы, как политический деятель, изображали бы из себя далеко не бледные фигуры в размашистом и подчас драчливом средневековом стиле. Теперь же остается только примениться к обстоятельствам. Знаете ли что? Вы в каком-то нервном раздражении и утратили свой юмор. Поедемте завтра со мною на озеро. Я представлю вас гордой повелительнице, вы влюбитесь в нее, ваша любовь будет принята благосклонно, и все устроится как нельзя лучше для нас и для нашей молодой принцессы.

Феликс покачал головою с возрастающим замешательством.

— Я в это общество не гожусь, — проговорил он, запинаясь. — Шнец не стяжал бы для себя много славы, введя в дом такого приятеля. Давать зарок не выезжать на озеро он не будет, так как ему необходимо проветриться, но помочь Шнецу справиться с таким количеством молодых графинь, баронесс и дворян он, Феликс, чувствует себя не в силах.

После этих слов оба приятеля, пожав друг другу руку, расстались.

Едва лишь Феликс остался один, как им овладела прежняя тоска, с такою непреодолимою силою, что он покинул все свои намерения и ни о чем более не помышлял, как о том, чтобы быть к ней как можно ближе. Вечерний поезд отходил только через несколько часов. Он не мог заставить себя выждать отхода поезда, а потому, не простившись с Янсеном и не предупредив даже дома о своем отъезде, он нанял лошадь и быстрым аллюром выехал из города.

Лошадь была не из числа выносливых и к тому же уставшая от недавней поездки. Поэтому барону скоро пришлось умерить свой пыл и быть свидетелем, как мимо него промчался поезд. Феликса нисколько не раздражало, что остальную часть пути ему приходилось совершать шагом. По мере приближения к цели он терял самоуверенность. Чего, собственно говоря, домогался он, зная, что она его избегает, что она покинет и это убежище, если заметит, что он ее преследует и ищет встречи с нею?

И в каком свете должен был представиться он сам перед нею, что должна она подумать о его гордости и деликатности, если будет иметь повод думать, что он назойливо стремится разрушить с таким трудом приобретенный ею мир? Если она могла обойтись без него — то имел ли он право обнаруживать, что не в силах обойтись без нее?

Он так сильно дернул за поводья, что лошадь, дрожа всем телом, остановилась как вкопанная; он находился среди безмолвного леса. Дорога, пролегавшая рядом с полотном рельсового пути, опустела. Он спрыгнул с лошади, бросил повод и растянулся близ дороги в глубоком, сухом мху, от которого так и веяло душистым лесным воздухом.

Так пролежал он долго, и если б ему не было стыдно самого себя, то он, конечно, залился бы слезами, как беспомощный, несчастный ребенок, которому сначала показали, а потом отняли самую заветную любимую игрушку. Вместо того чтобы предаться такому чисто женскому излиянию чувств, он бросился в противоположную крайность. Его непреклонная душа услаждалась чувством гнева и упорства, составляющим слабую сторону юного, мужественного сердца. Он скрежетал зубами, злобно озирался вокруг себя и держал себя вообще далеко не так, как подобает государственному мужу, которого предполагал в нем Шнец, — с чем, казалось, и соглашался его конь, который, слыша непривычные звуки и скрежет зубов, переставал щипать траву и с удивлением и как бы соболезнованием покачивал головою.

— Чем я виноват, — говорил с яростью Феликс, беседуя с самим собою, — что по забавной прихоти судьбы случай привел ее именно туда, где я предполагал зажить новою жизнью? Неужели же бежать от нее каждый раз, когда слепой случай нежданно-негаданно приведет ее в мое соседство? Свет достаточно обширен для нас обоих, и теперь, когда она знает, почему я раскинул свой шатер именно в этих местах, она все-таки остается в моем соседстве, чтобы я не имел возможности выйти из ворот, не подвергнувшись опасности попасться ей на глаза. Как, неужели мне нет доступа к здешнему озеру? Я должен лишить себя света и воздуха и задохнуться в мюнхенской пыли! Не значит ли это осудить себя на вечное заточение за какое-то небывалое преступление? Нет, я имею также обязанности и относительно самого себя. Зачем не показать мне, что я все это давным-давно забросил и живу так, как будто бы известных глаз вовсе не существовало на свете. Неужели же нельзя при встрече друг с другом равнодушно пройти мимо? Неужели же вечно будет продолжаться этот страх, точно перед призраком, и все будет казаться, что мертвая и погребенная любовь стоит за каждым углом улицы?

Он быстро встал, поправил растрепанные волоса и стряхнул с сюртука мох.

— И если бы глаза ее, — решил он свои колебания, — глядели на меня изо всех окон Штарнберга, я пройду преспокойно мимо — не опасаясь этих призраков.

Он опять вспрыгнул в седло и продолжал остальной путь рысцою, пробираясь через чащу леса, все более и более погружавшегося в полусвет сумерек.

Когда за верхушками дерев сверкнула синева озера и показались домики местечка, звездная ночь успела уже вполне развернуть свой темный покров, так что он мог проехать по улицам, не страшась быть узнанным.

Тем не менее ему было как будто приятно услышать во всех трех гостиницах один и тот же ответ, что на сегодняшнюю ночь нет свободной комнаты. Тогда он вспомнил о даче толстяка, бывшей часто предметом разговора между приятелями. Из данных ему указаний он мог прибыть туда вовремя, прежде чем друзья его улягутся спать. Он поспешно выпил глоток вина, передал своего коня человеку, обещавшему иметь за ним хороший надзор, и тотчас же отправился далее.

У него не хватило духу спросить о местожительстве Ирены, хотя он одну минуту и подумал об этом, хоть бы для того лишь, чтобы знать, как легче избегать ее. Но он не решился произнести этого имени и, закусив губы, побрел своим путем мимо садов и палисадников. Теплая ночь выманила всех жителей из домов. Под навесом плюща, в беседке, на садовых скамейках, балконах, в аллеях и на улицах было полно народу. Здесь и там явственно раздавался взрыв того таинственного смеха, который нередко вырывается среди глубокого молчания или тихой беседы, подобно высокой ракете, быстро вылетающей из общей группы огней фейерверка. В одном месте какой-то мужчина вторил вполголоса игре на цитре, в другом полный сопрано пел романс «Лесной царь» Шуберта, под аккомпанемент шумного рояля, в третьем доме раздавался концерт, в котором слышались звуки скрипки и кларнета. Тихие струйки ночного воздуха как будто сглаживали все диссонансы этих разнообразных звуков, которые, как щебетанье тысячи различных птичек в лесной чаще, сливались в один общий гармонический хор. Феликс невольно заслушался и остановился. Взор его случайно упал на хорошенький домик, весь в розовых кустах с палисадником, из-за которого выглядывали мальвы и подсолнечники. В доме царствовало совершенное безмолвие. В верхнем этаже был балкон, освещенный шаровидною лампою; наружная дверь была растворена; светлая комната казалась пустою. Вдруг, как раз в тот момент, когда кларнет должен был заиграть соло, в светлом окне балкона показалась тень. Стройная женская фигура остановилась сперва на пороге, потом выступила на балкон и, как будто желая лучше прислушаться, оперлась на перила. Черты лица нельзя было различить с улицы, хотя вещун-сердце и забилось в трепетном предчувствии, но Феликс страшился поверить его голосу. Вдруг тень зашевелилась; голова, как будто повинуясь чьему-то зову, повернулась. Около двух минут отчетливо рисовался профиль на светлом фоне дверной рамы. То была она: трепетное сердце узнало ее еще прежде и забилось теперь с двойною силою. Но видение скрылось внутри дома так же внезапно, как и появилось.

«Так вот где?» — Теперь он знал, теперь он заметил этот дом, который ему приходилось обходить. Феликс дрожал всем телом, и ноги не тотчас повиновались ему, когда он хотел оторваться от этого места и продолжать свое странствие. Он сбился, в душевном волнении, с дороги, пролегавшей вдоль озера, и забрел в сторону от нее к «семи источникам». Только здесь, в сырой гуще леса, понял он свою ошибку и стал ощупью, по звездам, пробираться на торную дорогу. Но он опять заблудился. Пот катился с него ручьем; тяжело вздыхая, прокладывал барон себе путь через чащу лесных побегов и кустарников и вырвался наконец, пыхтя, как подстреленный олень, на полянку, где увидел у своих ног колеи колес, а за маковками дерев — светлую синеву озера.

Полевой сторож, попавшийся тут же навстречу, указал ему настоящую дорогу. Барон увидел, что забрел далеко в сторону от цели своего путешествия; боязнь обеспокоить своих друзей слишком поздним ночным приходом придала ему крылья. Таким образом, Феликс, совершенно расстроенный, достиг дома Эдуарда.

Но молодость взяла свое; совершенно освеженный, он пробудился утром от легких сновидений, которыми оказывает обычное свое целебное действие душа, стремящаяся восстановить разрушенное равновесие сил. Это светлое настроение духа, как бы навеянное свежестью утра, не оставило его, хотя, при пробуждении, он должен был перед самим собою сознаться, что дела его шли сегодня не лучше, чем вчера. Чувство пробужденного мужества оживляло все его нравственное существо точно так же, как восстановленное обращение крови в жилах возвращает к жизни физический организм человека. «Я не погибну», — говорил он сам себе. Испытываемое чувство было совершенно иное, чем то, которое овладело им накануне. Феликс растворил окно и долго вдыхал в себя свежий аромат сосновых дерев. Потом он приблизился к мольберту, на котором стоял картон Коле, изображавший вполне отчетливо первую сцену фантастического рассказа о Венере, эскиз которого, набросанный на длинном, свернутом листе бумаге, валялся вблизи. Феликс был настолько художник, что без всяких пояснений мог схватить общие черты этой курьезной фантазии, которая в нестерпимом его душевном настроении пришлась ему как нельзя больше по вкусу. Он расположился перед станком на деревянной скамейке и углубился в созерцание почти оконченного первого листа. Прелестная богиня, держа за руку своего мальчугана, выступала, наполовину в тени, из дико заросшей горной расщелины и с изумлением смотрела в ту сторону, где красовался на возвышении город с башнями и куполами. Через реку, огибавшую холмистую возвышенность, был переброшен мост старинной архитектуры, по которому двигался обоз с нагруженными телегами, в сопровождении нескольких путешественников. На втором плане изображено было стадо с пастухом, который лежа играл на свирели. Фигуры были нарисованы твердою и несколько сухою манерою, но общий оттенок строгости, господствовавший в целом, возвышал фантастическую прелесть картины и уносил зрителя далеко прочь от будничных образов действительности.

Феликс был еще погружен в созерцание этого сказочного мира, когда услышал шум шагов, подымавшихся тихо по лестнице и умолкнувших у дверей. «Войдите», — произнес он громко и не мог сдержать смеха, увидев перед собою серьезное лицо Коле, входившего в комнату с такою миною, с какою обыкновенно вступают в комнату умирающего. Когда же Феликс объяснил удивленному посетителю, что находится в вожделенном здравии и что чудо это сотворил, вероятно, образ этой божественной жены, лицо художника прояснилось, и он с таким же восторженным настроением духа, как и накануне, стал натощак рассказывать про свое произведение и объяснять эскизы, лежавшие разбросанно по всей его мастерской. Феликс поставлен был также в известность о том, что Россель отдал в распоряжение Коле стены своей столовой и сам готовился помогать ему в работе. Феликс узнал также, что оба гостя уже давно встали и, не дождавшись завтрака, направились к Штарнбергу: Розенбуш пошел по сердечным делам с целью условиться насчет послеобеденного свидания, а Эльфингер, страстный охотник до ужения, отправился к речке, изобилующей форелями, к семи источникам, владелец которых хороший его знакомый; актер непременно хотел принести от себя лепту к сегодняшнему обеду. Сам хозяин также не покажется ранее девяти часов; он имеет обыкновение завтракать, читать и курить в постели, утверждая, что день и без того слишком велик, и пускаться на хитрости, чтобы по возможности его сократить — вещь позволительная.

Но он не успел еще договорить этих последних слов, как лестница снова огласилась твердою поступью подымающегося по ней человека. Толстяк, против обыкновения своего, встал ранее, чтобы осведомиться о состоянии здоровья Феликса. Он не дал себе даже времени заняться туалетом и вступил в комнату в халате, накинутом прямо на рубаху, и в туфлях на босу ногу. Ему, видимо, стало легко на душе, когда Феликс встретил его со свежим и веселым видом и с чувством пожал ему руку, выразив сожаление, что хозяин ради него подверг себя непривычному беспокойству.

— Есть еще добрые люди в этом злом мире, — воскликнул Феликс, — и я никогда не простил бы себе, если бы решился омрачить вашу жизнь тревожными заботами о моей личности. Нечего таить, друзья мои, не все во мне и вокруг меня в нормальном положении; но кто увидит меня с кислой или страждущею физиономиею, тот назови меня Назарянином и обломай о мою спину палку.

Толстяк в раздумье покачал головою, так как внезапная перемена в настроении духа барона показалась ему не совсем нормальною. Он не произнес, однако ж, ни слова, а только сел, подложив под себя подушку, на скамейку перед станком, чтобы взглянуть на эскиз Коле. «Гм! Гм! Так! Так! Великолепно! Великолепно!» — вот все критические замечания, сорвавшиеся с его уст в течение целых четверти часа. Затем он начал всматриваться в частности картины, причем ярко обнаружились все оригинальные свойства его натуры.

Так как неисчерпаемая его фантазия производила лишь цветы, которые никогда не давали плодов, то он не имел терпения следить за ходом чужих работ и не мог оставаться спокойным зрителем того, как незаметно и самобытно развивается и созревает идея под влиянием таинственной работы прирожденного гения художника. Особенно опасен был он для молодых людей, которых, на первых порах, всегда успевал наэлектризовать и энергически возбудить к труду, а затем неудержимо и бесцельно водил, как в тумане, в хаотическом мире художественных проблем. Едва только молодой человек останавливался на чем-нибудь и избирал для себя определенный сюжет, Россель, имевший всегда, вследствие проницательности своего взгляда и неизмеримого превосходства знаний, неограниченное господство над умами молодежи, указывал юным художникам на другие, более совершенные и благодарные, приемы и способы наилучшего развития темы. Если молодой человек решался пожертвовать началом и совершенно изменял метод, с которым он намеревался приступить к исполнению сюжета, он ничего этим не выигрывал, так как решение задачи все-таки не близилось к концу, который как бы все более и более отодвигался в недосягаемую даль. Это отнимало бодрость и отбивало охоту к работе; юный художник становился или теоретиком и резонером в духе своего учителя, или же, если у него не было для этого достаточных способностей и денежных средств, отдавался неосмысленной, чисто ремесленной, деятельности и никогда уже не обращался за советом по части живописи к прежнему своему оракулу.

«Нет человека в мире, — сказал однажды Янсен, — который был бы в состоянии так быстро обнять и постигнуть произведение живописца и в то же время так быстро от него отрешиться». Справедливость этого изречения с поразительною верностью оправдалась на эскизах Коле, как имел случай убедиться Феликс. Так как критик сам хотел приложить руку к этой работе, то фантазия его, разыгравшись с большею чем когда-либо необузданностью, начала самовластно распоряжаться произведением Коле. Как осветить картину, какое произойдет сочетание цветов, как сгруппировал бы Джиорджиано фигуры на заднем плане и что за перемена произойдет в общем характере картины, если перенести всю сцену из дневного света в вечерние сумерки, — вот вопросы, которые возникали и подвергались серьезному обсуждению. При этом поза фигур, размеры и фон картины подверглись столь бесцеремонным изменениям, что от первоначальной композиции Коле остался один лишь сюжет.

Но этим дело не окончилось. Сделанные замечания составляли только основные черты тех изменений, которым должна была подвергнуться картина. По мере того как лицо Коле удлинялось под влиянием возрастающего испуга, выражение радости и внутреннего довольства отпечатлевалось все сильнее и сильнее на лице будущего его сотрудника. Каждый мускул лица Росселя выражал внутреннее волнение, и черные его глаза сверкали истинным вдохновением. Встав с места и подняв обе руки кверху, он воскликнул:

— Ничего не может быть совершеннее этого сюжета, когда мы схватим его как следует и когда к исполнению его будет преступлено надлежащим образом. Вы увидите, Коле, наше дело уладится. Я уже предвкушаю такое удовольствие, что сейчас же был бы готов приступить к работе, если бы только сегодня не был воскресный день, обрекающий меня прежде всего на роль любезного хозяина. Ну да, впрочем, вам еще будет довольно дела за необходимыми исправлениями картона, а я отправлюсь покуда созидать, вместе с моим домашним драконом, обеденную карту.

Когда он вышел, Феликс и Коле взглянули друг на друга. Барон разразился громким смехом, которому Коле вторил несколько жалобно.

— Изволите ли видеть, что происходит, когда мы бываем слишком умны, — сказал Коле, глядя со вздохом на свою картину. — Когда я относился к делу самым простодушным образом и рисовал, так сказать, чутьем, у меня хоть что-нибудь да выходило. Но после этих разъяснений, которые, конечно, очень хороши и очень метки, я опасаюсь, что вся моя работа пойдет прахом. Если бы не прекрасные гладкие стены в нижнем этаже — я бы напрямки сказал ему, что вол и конь не годятся в одну упряжку. Будет куда лучше, если впряжем в плуг даже только одну тощую клячу, хотя, может быть, что проведенная таким образом борозда окажется не вполне совершенною. Да, жаль мне бедную мою Венеру!

ГЛАВА IV

Тем не менее стремление создать что-нибудь было у Коле так сильно, что чувство неудовольствия на досадные разглагольствования отъявленного медлителя Росселя не могло в нем долго сохраняться и окончательно парализовать его силы. Разразившись потоком гневных слов и сердито швырнув в угол прежний свой рисунок, начал он набрасывать на туго натянутый картон ту сцену, в которой бесприютная красавица с нагим мальчуганом стоит у ворот монастыря, окруженная двусмысленно и удивленно на нее глядящими монахинями. Феликс расположился позади его на постели и, пуская клубы табачного дыма и изредка обмениваясь с ним словами, пристально глядел на его руку. Близость этого невзрачного, но вполне самостоятельного и всегда вдохновенного человека успокоительно действовала на необузданный дух Феликса. Он чистосердечно сознавался в этом, а Коле со своей стороны выразил ему удивление, каким образом могло случиться, что человек внезапно устремился из города на свежий воздух, для того чтобы запереться в душной комнате где-то под крышей и глазеть на человека, который медленно шаг за шагом тащит свою ношу по торному пути давно уже известного художественного направления.

— Любезный Коле, — возразил Феликс. — Я желал бы позаимствоваться от вас чем-нибудь более полезным, нежели прогулки и купанье в озере, а именно вашим искусством всегда знать то, что хочешь, и желать только возможного. Принесли ли вы это искусство с собой на свет божий или же мало-помалу усвоили его себе, заплатив за уроки, как платил и я за все, чему научился?

— Лучшее из всего, что во мне есть, даровано мне матерью-природой, — отвечал бледнолицый Коле, спокойно продолжая работать. — Видите ли, я выступил в свет горемычным бедняком, наделенным очень скупо благами, которые даются в удел так называемым счастливцам, владельцам поместий и другим подобным любимчикам судьбы. В детские годы я не был избалован жизнью, которую продал бы тогда очень дешево. Потом я, однако же, заметил, что обладаю качеством, которое было ценнее красоты, богатства, остроумия, большого ума и всех вообще сокровищ мира. Я разумею способность видеть наяву сны и самому толковать их. Действительность света со всеми своими радостями и наслаждениями была для меня, горемыки, как будто заперта. Такое неказистое растеньице, как этот Филипп Эммануил, это желтоватое, тщедушное существо в плохом платьишке, не способное ни увлекать женщин, ни импонировать мужчинам, как только могло оно осмелиться думать занимать место за роскошною трапезою счастливчиков мира сего! Поэтому я отстранился и ревностно старался создать себе другой, отдельный, только мне одному принадлежащий мир, из которого никто не может меня вытолкнуть и который куда прелестнее, возвышеннее и совершеннее будничного мира, меня окружающего. И так как я не тратил моего времени и сил ни на что другое, не вдавался ни в шаткие денежные спекуляции, ни в глупейшие честолюбивые помыслы, не занимался даже любовными похождениями, то духовная моя природа могла развиться прямо и нормально, что дается в удел далеко не всякому, и я невольно смеялся, замечая, что приятели нередко принимают меня за простака и человека ограниченных способностей.

Такая сосредоточенность помогла мне достигнуть таинственного счастья, между тем как я в редких лишь случаях видел, чтобы чрезмерные желания и безграничные стремления других людей приводили бы к тому же результату. Chi troppo abbraccia nulla strige,[49] говорят мудрые итальянцы. Я захватываю в свои объятия одно лишь искусство и обнимаю его тем пламеннее, что обладаю им только для себя одного. Вот вам и весь секрет. В этом мире существует гораздо более справедливое распределение добра и зла, счастья и несчастья, чем мы обыкновенно полагаем, особенно же в тяжелую минуту.

Феликс молчал. Он хотел было сказать, что завидует Коле. Последние слова этого скромного человека поразили барона своею очевидною справедливостью. Ведь он сам не променял бы ни на какое душевное спокойствие свою душевную тревогу, которая, невзирая на причиняемую боль, все-таки давала ему чувствовать, что на земле существует еще такое милое существо, как его возлюбленная, и что она так недалеко от него.

Эти размышления были прерваны приходом седой старушки, которая, когда бывала трезвою, всегда отлично управляла хозяйством Росселя и теперь пришла звать гостей в сад, к обеду. Стол был накрыт недалеко от дома в тенистой беседке. Розенбуш и актер успели только что вернуться из своих деловых экскурсий; один с сосудом, полным форелей, другой с таким выражением лица, которое ясно говорило, что он действовал также не без успеха и, по всем вероятиям, достиг всего желаемого.

Розенбуш был в парадном своем костюме, в бархатном сюртуке фиалкового цвета и белом жилете. На голове была надета исполинская панамская шляпа, из-под широких полей которой виднелись снова отраставшие, недавно напрасно остриженные волосы и рыжая борода. Его добродушное, веселое и красивое лице сияло всеми радостями мира, и так как Эльфингер прилагал всевозможные старания быть приятным гостем и Феликс также силился загладить причиненный вчера испуг, то обед был приправлен веселыми шутками и целым потоком забавных рассказов и речей.

В необходимых материальных принадлежностях веселого обеда также не было недостатка, и Коле, который добровольно принял на себя обязанность кельнера, беспрестанно вставал и вытаскивал из погреба покрытые пылью бутылки одну за другою. Толстяк хотя сам пил немного, но имел тем не менее страсть хранить в погребе редкие сорта вин, хотя и не всегда в большом количестве.

Скоро обнаружились коварные замыслы Розенбуша и Эльфингера. Они хотели прокатиться по озеру до Штарнберга в щегольской лодке Росселя, пристать там к берегу и как бы случайно встретить обеих сестриц, которые, под предлогом прогулки, должны были выйти со своею родственницею из дому. Затем предполагалось сделать дамам вежливое приглашение прокатиться в лодке по озеру, и вся компания отчаливает от берега в направлении, которое будет избрано по вдохновению.

Толстяк нашел, что план придуман очень мудро, но решительно отказался участвовать в катанье, «ибо, — говорил он, — я по принципу ненавижу загородные прогулки, в особенности с дамами, в отношении которых требуется выказывать крайнюю вежливость и предупредительность, к тому же им следует предоставлять самые комфортабельные места и отдавать самые лакомые кусочки. Для влюбленных, положим, это не составляет жертвы, так как они вознаграждают себя иным способом. Холостякам же и свободным людям навязывать такое принуждение несправедливо». Поэтому он предпочитает насладиться вечернею прохладой у «себя дома и займется изучением Рабле, которого он уже давно намерен иллюстрировать. Вечером он предполагает направиться в лес на поиски грибов для своей плантации, так как культура шампиньонов в лесах, окружающих Штарнберг, равно как и улучшение и распространение съедобных грибных пород, составляют одну из его задач. К возврату гостей под кровом звездной ночи приготовлен будет достойный их ужин».

Феликс также желал избавиться от этой прогулки, но не мог этого сделать, не выдав своего секрета. И что же оставалось ему делать, чтобы облегчить снедавшую его втайне тоску? Ни в каком случае он не мог приблизиться к Ирене в течение дня. В глубине души Феликс успокаивал себя тем, что темною ночью проберется опять к садовому забору, чтоб бросить оттуда хоть один взор на балкон.

Сделанная Коле попытка уклониться от приглашения, ссылаясь на застенчивость и робость в обществе дам, не была уважена. Голоса приятелей заглушили начальные слова его речи. К тому же Коле был единственным лицом, знавшим наизусть карту озера, и по известному своему добродушию не имел права отказаться от прогулки.

В атмосфере собиралась гроза, которая, по-видимому, должна была разразиться где-то на западе. Небо было мрачно, а озеро гладко как зеркало, когда красиво оснащенная лодочка отчалила от берега, провожаемая прощальными взмахами Росселева платка. Коле сидел на руле, Эльфингер греб, Розенбуш, пользуясь свободою, предоставленною ему Росселем в пределах озера, разыгрывал, в то время как лодка скользила вдоль смеющихся берегов, на своей флейте мелодии в самом пастушеском вкусе. Он ехал к своей возлюбленной и притом навстречу бог весть каким романическим приключениям, а потому таял вдвойне.

ГЛАВА V

Едва аргонавты достигли противолежащего конца озера, как заметили вдалеке три женские фигуры, направлявшиеся по дороге к берегу. Подойдя на довольно близкое друг к другу расстояние, обе группы разыграли чрезвычайно серьезно заранее подготовленную комедию случайной встречи. По обращению крестной мамаши никак нельзя было судить, была ли она действующим лицом в комедии или же чистосердечно верила тому, что эти господа, живущие в городе, в соседстве сестер, воспользовались только счастливой случайностью, давшею им возможность обменяться несколькими словами с прекрасными соседками. Поведение девушек вполне соответствовало темпераменту каждой из них. Старшая была очень сдержанна и неразговорчива, младшая же до заносчивости весела и насмешлива. Баталист еще за обедом отрекомендовал доброму Коле крестную мамашу, мечтательную поклонницу искусства и в качестве скромной женщины особенно способную завлекать в свои сети простодушных юношей художников серьезного направления. В сущности, это была очень милая бабенка, лет тридцати. Она вскоре после замужества потеряла своего мужа, довольно состоятельного кондитера, и имела обыкновение, громко вздыхая, уверять, что она никогда не забудет его. Трагантовый храм в готическом вкусе, со многими изображениями святых, который он смастерил ей на день свадьбы, все еще хранился на ее комоде, под стеклянным колпаком. Однако, несмотря на это, злые языки говорили, что она не всегда оставалась нечувствительной к некоторым попыткам утешения, хотя вела себя достаточно умно для того, чтоб не нарываться на какую-нибудь открытую неприятность. От времени до времени посещавшие ее духовные лица служили, так сказать, гарантией неприкосновенности доброго ее имени, и если порог ее дома переступали иногда и молодые художники, то это были все вполне приличные и нравственные люди, писавшие одни только церковные картины, не носившие рубашек с чересчур гениально отложными воротничками и в живописи державшие себя в стороне от всех языческих ужасов. Только такому богоугодному образу жизни была она обязана тем, что кума, жена перчаточника, доверила ей на один день своих детей, хотя, по мнению тех же злых языков, здесь, «на даче», как говорят мюнхенцы, было не совсем безопасно даже и для самой еще довольно хорошо сохранившейся вдовы.

Наряд вдовы был вполне добродетелен, хотя и выставлял в наивозможно лучшем свете ее уже несколько полный стан. В обращении своем она держалась благоразумной середины между той строгою сдержанностью, которая отличает богобоязненную женщину известных лет от необузданной шаловливой вольности, и той чрезмерной свободою, которою отличалась ее крестница… Вдова дала довольно ясно заметить, что стройный, мужественный стан молчаливого Феликса произвел на нее некоторое впечатление, однако она очень умно сумела придать этому несколько плутовской покровительственный оттенок. И только тогда, когда этот неблагодарный, бедная душа которого даже и не предчувствовала одержанной победы, по-прежнему оставался рассеян и боязливо оглядывался вдаль, опасаясь встретиться с тою, которую должен был избегать, только тогда лишила она его своего расположения и обратила его на Коле, который был ей представлен Розенбушем как художник самого строгого стиля, из которого она могла образовать еще более ревностного христианина и приобрести в нем нового деятеля для церковной живописи. Коле, терпеливо улыбаясь, покорился своей участи и начал, как умел, ухаживать за вдовой, чтобы не мешать счастливому исходу всей комедии.

Пробродив с четверть часа по берегу, кто-то как бы нечаянно предложил прокатиться по озеру; предложение принято единогласно после нескольких хорошо сыгранных попыток сопротивления со стороны крестной мамаши и усиленных просьб, ласк и задабриваний со стороны белокурой Нанни. Феликс взялся тоже за весла, так как не раз и в Старом и в Новом Свете уже имел возможность упражняться в этом искусстве, и лодка, покачиваясь под тяжестью своего веселого груза, поплыла вскоре по золотистым волнам озера.

Коле сидел на руле и думал, несмотря на близкое соседство хорошенькой почитательницы искусства, о своей Венере.

Обе влюбленные парочки разместились на средних скамейках; Эльфингер задумчиво глядел в милое лицо своей возлюбленной, которая бороздила своими бледными ручками зеленые волны и, видимо, от души радовалась сегодня всем прелестям мира. Она подняла высоко свой большой зонтик и держала его так, чтобы тенью его мог пользоваться и ее сосед; это была первая милость, выпавшая на долю ее нетребовательного поклонника и делавшая его неизмеримо счастливым. Ее задорливая сестра утверждала напротив того, что розенбушевская большая шляпа — собственно семейная шляпа и может защитить целый корабль от знойных лучей солнца. Она сняла с себя шляпку, привязала к зонтику белый платочек, который должен был изображать флаг, и говорила, что очень рада буре, которая неминуемо должна будет разразиться и увлечет всех на дно озера, исключая тех, кто умеет плавать. Сама она умела плавать в совершенстве и предполагала также спасти кого-нибудь из присутствующих мужчин, за исключением, разумеется, Розенбуша, бархатный сюртучок которого слишком тяжел и неминуемо увлечет своего владельца вглубь.

Тетушка Бабетта (так звали крестную мамашу) попыталась было скорчить недовольную мину. Но так как никто не обращал на это никакого внимания, то она заблагорассудила за лучшее принять участие в общем веселье, тем более что жара делала всякое принуждение невыносимым. Она сбросила со своих круглых плеч флеровую косынку, сняла перчатки и развязала ленты шляпки, отчего казалась такою же молодою и, во всяком случае, более оживленною, чем серьезная, сосредоточенная Фанни. Да к тому же она смеялась громче обеих девушек над шутками баталиста. Розенбуш был известен своим талантом подражать крику перепелов, кудахтанью кур, визгу пилы и т. п. Он рассказывал длинные, забавные анекдоты на различные голоса и пробормотал, в тоне торжественного церковного красноречия, какую-то тарабарщину, выдавая ее за настоящую английскую проповедь. Но всего удачнее сыграл он сцену, изображавшую ночное бдение монахини на хорах монастырской церкви. Он повязал платком голову, завернулся в дамскую накидку так, что из-под нее видны были только одни глаза, нос и сложенные на груди пальцы. Затем он с притворным усердием, беспрерывно изменяя выражение глаз и покачивая головой, начал бормотать, перебирая четки, то как сонная, дряхлая монахиня, беспрерывно засыпавшая и клевавшая носом среди молитвы, то как убитая горем, от души кающаяся грешница, то как зажиточная поседевшая в монастыре сестра, не особенно себя насилующая, которая, чтоб поддержать в себе бодрость, украдкой нюхала табак.

Только по окончании этого представления, полного такого комизма, что даже почтенная крестная чуть было не потеряла от смеха равновесие и тем самым поставила Коле в необходимость себя поддерживать, только тогда Розенбуш догадался, что он, может быть, этим самым оскорбил набожную невесту Эльфингера. Он просил у нее тысячу извинений с видом глубокого раскаяния, тогда как, в сущности, был очень доволен тем, что доставил ей возможность предвкусить ожидающие ее впереди монастырские радости. Вслед за тем, как бы из желания загладить свой промах, он стал наигрывать на флейте О sanctissima[50] так мило и с таким одушевлением, что даже неукротимая Нанни присмирела и стала подпевать, увлекая своим примером и сестру. Этот случайный хорал, среди уединенной тишины озера, звучал действительно прекрасно. Эльфингер, обладавший прекрасным тенором, старался изо всех сил поразить сердце своей соседки. Только оба гребца молчали; Коле насупился как ворон, а у Феликса было так тяжело на сердце, точно грудь его была сдавлена семью обручами.

Мирно и весело плыли они по озеру, незаметно увлекаемые поднявшимся западным ветерком; их влекло к противоположному отлогому берегу, сквозь мягкую зелень которого приветливо красовался небольшой домик, служивший увеселительным местом и гостиницей. Эльфингер предложил выйти здесь на берег и напиться кофе, против чего никто ничего не возразил. Пока лодка медленно подплывала к берегу, он затянул песню, сочиненную Розенбушем для какого-то праздника в раю. Песня была переложена на общий знакомый мотив, и автор искусно аккомпанировал ее на флейте.

«Когда Господь прогнал из рая Адама, Адам в поту лица сеял и пахал, едва отдыхая в воскресенье. Тогда порою они вздыхали: о, Ева, как тяжело быть первыми людьми!

Но когда Господь переложил свой гнев на милость, когда все плоды и рожь стали зреть, а дети подрастать, и Каин не был еще братоубийцею, тогда Адам и Ева могли иногда дозволять себе кое-какие забавы.

От времени до времени он берется за доску и рисует на ней, как умеет, зеленый сад, животных в счастливой райской обстановке. Потом рисует себя и свою возлюбленную такою же прекрасною, какою он ее увидел впервые.

Не завядшею и старою мужичкой, а такою, какою ее создал Бог, на утешение мужа и на восхищение глаз. Тогда ему становилось легко и хорошо на сердце, и в благодарность он сделал из дерева изображение Господа, имевшее с ним отдаленное сходство.

Когда Ева увидела это, она стала громко и звонко воспевать хвалу Богу в хоралах и псалмах, так чудно, — одному небу известно, где только она успела так научиться; пение ее служило даже самим ангелам в назидание, а святая. Цецилия постоянно ей аплодировала.

Так жили оба весело. Скоро этому научилось и молодое поколение. Люди жили среди пения и веселия и все более и более украшали свои дома. Силой искусства весь мир обратился в рай.

Кто сочинил эту славную песнь? — ее сложил за стаканом вина мюнхенский художник; и когда ему тяжело живется на свете, он седлает своего Пегаса и весело пускается на нем — назад в потерянный рай».

ГЛАВА VI

Во время пения они так близко подъехали к берегу, что до сада ресторана, в котором за многочисленными столами сидело пестрое воскресное общество, доносились не только звуки флейты, но и сами слова песни. Некоторые из посетителей покинули свои места и поспешили встретить музыкантов; так как Розенбуш имел обширное знакомство, то его радушно приветствовали со всех сторон. Предложив руку своей даме, которая вдруг присмирела, видимо, смущенная опасением, что и она с своей стороны может быть узнана кем-нибудь из знакомых отца, Розенбуш, внутренне торжествуя, повел ее сквозь толпу к единственному еще свободному столу. Остальные пошли за ним, исключая Феликса, который остался еще на несколько минут у лодки, чтоб поправить что-то у руля. Осматриваясь, чтобы отыскать своих приятелей, Феликс узнал их наконец среди толпы по кокетливой шляпке Нанни и семейной шляпе ее рыцаря. Вдруг он отчего-то остановился под жгучими лучами солнца, устремив неподвижный взор на небольшую беседку, в которой возле круглого стола сидело шесть человек.

Это было самое тенистое местечко во всем саду, и расположившееся здесь общество заняло зонтиками, шляпами и тросточками все порожние места, давая этим заметить, что оно желает уединиться от посторонних посетителей. У входа в качестве сторожа торчала длинная, худощавая фигура поручика, в своем неизменном фраке, а рядом с ним сидела стройная молодая женщина с опущенными глазами, как бы погруженная в тяжелые думы и не внимающая глупой и веселой болтовне окружавшей их толпы.

Шнец только что заговорил с ней и этим заставил ее поднять голову. Она бездельно окинула сад глазами и встретилась случайно с глазами неподвижно стоявшего среди сада молодого человека. Правда, Феликс в ту же минуту опустил глаза; но он был узнан, и потому не мог более думать о возможности незаметно ретироваться. В это время Коле, который между тем заказал кофе, взял его за руку.

— Да где же вы пропадаете? — воскликнул он. — Пойдемте и помогите мне занимать крестную, которая единственно только с досады, что вы по отношению к ней разыгрываете святого Антония, просто убивает меня своими рассказами о черной Мадонне в Алтоштинге.

Феликс, увлекаемый Коле, пробормотал что-то в ответ. Поставленный для него стул возле тетки Бабетты, по счастью, был обращен спинкой к беседке. Едва Феликс на него опустился, как Розенбуш начал:

— Что, видели вы уже нашего поручика, барон? Это почтенное земноводное привидение проводит сегодняшний день на сухой дворянской почве и, судя по его недовольной мине, охотно перебрался бы снова в нашу морскую стихию. А ведь штука вышла бы недурная, если бы я пошел туда и попросил его представить меня старой графине и молодой контессе. Что касается до третьей дамы, то она, вероятно, еще нас помнит, с того вечера у графини, когда вы предоставили мне одному счастье занимать ее.

Вслед за тем он описал обеим девушкам и крестной очень подробно тот музыкальный вечер и передал им свой разговор с Иреной. Маленькая Нанни, которая, быть может, тоже была заражена предрассудками папаши против искусства, должна была наконец узнать, как думают в высших слоях общества о каком-нибудь баталисте и какое почетное место займет она в качестве его супруги. Но веселая девушка, по-видимому, не составила себе в сущности особенно блестящего понятия о его успехах.

— Не ошибаетесь ли вы только, господин Розенбуш, думая, что вас узнали? — спросила она смеясь. — Прелестная дамочка, по крайней мере, едва кивнула вам головой, когда вы сняли перед нею шляпу, как бы желая сказать этим: «Вы обознались, милостивый государь».

— Это произошло только потому, что она была поражена, увидав меня в таком прекрасном сообществе. Она, быть может, придала комплиментам, которые я тогда расточал ей, слишком серьезное значение. Эти знатные барыни чертовски самолюбивы и обидчивы, вот почему я и теперь избегал случая заговорить с нею. Но почему вы не спешили представиться дамам, любезный барон, тем более что и в ваших жилах течет дворянская кровь?

В это время подошел к столу Шнец. С торжественной вежливостью раскланялся он с дамами, пожимая в то же время руки приятелям. Его, видимо, нисколько не поразило присутствие Феликса в этом месте.

— Счастливчики! — ворчал он, грызя сигару, надвинув шляпу на глаза и отойдя с Феликсом и Эльфингером несколько в сторону от остальной компании. — У вас здесь так хорошо, что живому человеку становится весело смотреть на то, как вы от души смеетесь, тогда как мы вели разговор, вся соль которого главным образом состоит в том, чтобы не сказать чего-нибудь такого, что не мог бы сказать и всякий другой. Они удивляются теперь за моей спиной, что я вообще связываюсь с вами, так как это, по их мнению, mauvais genre.[51] Какие-то художники и две хорошенькие девушки, у которых графиня мать покупает свои перчатки, — quelle horreur![52] Впрочем, дамы там еще туда-сюда; даже молодая контесса с окаменевшими ямочками на ярко-красных щеках. Маленькая Нанни имеет куда более представительный вид. Au fond[53] контесса очень добрый ребенок, и дельный муж мог бы еще кое-что из нее сделать. Но этот ее кузен, с которым она почти что обручена, и другой молодой породистый господин с маленькими бакенбардами и самодовольной миной — между нами будь сказано, он смертельно влюблен в мою маленькую принцессу, которая едва удостаивает его взглядом, — tonnerre de dieu,[54] что это за образцовые экземпляры нашей высокородной молодежи! И я обречен гулять с ними, не имея права наступать им на мозоли! Так платятся правнуки за грехи своих отцов. На совести первого Шнеца, который в качестве шталмейстера или конюха помог какому-то ловкачу сесть на лошадь, на его совести лежит то, что я, недостойнейший из всех его потомков, «принадлежу к тому же кружку», хотя я и успел своим злословием сделать себя нелюбимым, даже почти в нем невозможным.

Они условились сойтись вечером на вилле Росселя, и каждый затем занял свое место. Но друзья наши, однако, не долго оставались у кофейного столика. Близкий лесок сманил к себе влюбленную пару, где они надеялись быть более свободными, тетушка Бабетта внимала слишком жадно художническим признаниям «интересного молодого человека», как она называла Коле, чтобы иметь что-нибудь против того, что Розанчик и Нанни исчезали иногда совершенно из виду, тогда как Фанни, видимо, боялась потерять других из виду.

Феликс скоро скрылся в одной из боковых тропинок; пульс бился у него лихорадочно, беспокойные планы тревожили его ум. Он сознавал очень хорошо, что такое положение дел не могло продолжаться далее; что это состояние мучительной неизвестности, продолжающееся после того, как все должно было быть покончено, сломит, уничтожит его. Если Старый Свет оказывался действительно недостаточно обширным для того, чтоб он мог избежать в нем столкновения с этой девушкой, то океан должен вторично, и на этот раз навсегда, разделить их. Но что ожидало его там, каким образом его собственная гордость, его художественное призвание позволят ему сознаться в этом решении перед Янсеном, — все это было для него еще не ясно. Но он никогда не согласится оставаться бездеятельным и становиться поминутно в нелепое и смешное положение благодаря коварству судьбы, которая постоянно сводит обоих разошедшихся.

Не помог ли он вчера сам случайности, — об этом Феликс себя не спрашивал.

Отдаленный громовой удар на западе пробудил его от тяжелых тревожных дум. Он осмотрелся. Небо над вершинами дерев было еще чисто, но подернулось уже легким свинцовым оттенком, предвестником приближающейся непогоды. Нельзя было терять более ни минуты времени, если общество хотело своевременно переехать через озеро. В воздухе было душно, ни один листик на деревьях не колыхался, не слышно было ни одной птицы. Озеро, по берегу которого поспешно шагал Феликс, было еще покойно, но отливало уже в середине темно-красным, почти черным цветом, от отражения тяжелой, низко нависшей тучи, которая, как темная свинцовая глыба, грозно носилась в вышине. Видневшиеся за нею на горизонте горы, все еще ярко освещенные солнцем и покрытые нежною весеннею зеленью, казались погруженными в вечный мир.

В саду гостиницы давно уже заметили приближающуюся непогоду, и большая часть гостей отправилась на пароходе, который теперь уж отплыл и находился на полдороге к Штарнбергу. Когда Феликс снова сошелся со своими друзьями, было уже поздно избрать этот кратчайший обратный путь. Да к тому же вилла Росселя была значительно ближе Штарнбергского вокзала, и Розенбуш, голова которого постоянно была наполнена проектами различных приключений, мечтал уже об импровизированном ночлеге, который должен быть устроен для дам в столовой. Но он остерегся обнаружить свои романические предположения и торопил отъездом как будто единственно только из желания избежать дождя.

Придя на место, где стояли лодки, они застали уже там Шнеца и остальных членов его общества в сильном раздражении. Молодой лодочник, который перевез их, положительно отказывался, ввиду наступающей бури, пуститься в обратный путь. Лодка, говорил он, слишком нагружена для того, чтобы подвигаться быстро вперед, и притом хозяин снабдил его парою плохих весел, так как новые весла взяты на другую лодку. Господа могут ему предлагать, что им угодно, но он знает, что говорит, чего можно опасаться, когда небо и озеро имеют такой угрожающий вид.

Один из молодых людей обратился к лодочнику, очень красивому малому, видимо, желавшему поберечь свое воскресное платье, — и резким повелительным тоном требовал, чтобы он немедленно повиновался и предоставил им всю ответственность. Озеро, убеждал он лодочника, гладко как зеркало и при таком затишье пройдет, по крайней мере, часа два, прежде чем настигнет их гроза. Но когда он, раздраженный настойчивостью лодочника, вырвал весло из рук упрямца и сказал ему, что если у такого мужика, как он, нет смелости и уменья, то пусть он убирается к черту, тогда в бедном малом заговорила оскорбленная гордость, он вспылил и после резкого ответа бросил весло к ногам молодого графа, вынул из лодки свою куртку, пожелал, злобно усмехаясь, господам счастливого пути и пошел по дороге вдоль озера.

— Вот для кого непогода подоспела как раз кстати, — проговорила служанка, привлеченная спорами и смотря вслед удалявшемуся упрямцу. — Господа не должны думать, что он побежит домой к отцу; он знает, что в Ашбахе сегодня свадьба, на которой ему сильно хотелось побывать, так как рыжеволосая кельнерша, там, в гостинице, вскружила ему голову именно тем, что знать его не хочет, несмотря на то, что он тотчас бы на ней женился, если бы она за него пошла; а между тем он малый недурной и с достатком. Ну вот он и выдумал предлог, что буря разразится, прежде чем господа прибудут в Штарнберг, и бежит теперь что есть духу, чтобы только до дождя добраться в Ашбах, до которого нет и часа ходьбы. О, эти мужчины!

Казалось, она считала весьма неблагоразумным искать так далеко то, что можно было бы найти и поближе. На вопрос, действительно ли грозит опасность со стороны бури, она дала успокоительный ответ, что до бури остается еще часа два, и если ветер переменится, то погода может снова проясниться.

Молодому графу, считавшему теперь для себя вопросом чести осрамить неотесанного мужика своим искусством управляться с лодкой, удалось разогнать все сомнения и опасения старой графини; молодые же люди не боялись небольшой бури на озере, тем более что Шнец, которого ужасала мысль оставаться тут на ночь, объявил неосновательным всякое опасение, обещал, что сам будет править рулем, и обнадежил, что не более как через полчаса они, без всякого сомнения, достигнут противоположного берега.

Вся сцена происходила так близко от того места, где художники и их дамы усаживались в лодку, что они не проронили ни единого слова. Они были еще в меньшей степени расположены испугаться отдаленного грохота небес и отплыли уже на довольно значительное расстояние от берега, когда аристократическая лодка только еще от него отчаливала. Феликс напрягал все свои силы, чтобы оставить возможно большее расстояние между собой и своим милым недругом. По-видимому, лодка должна была вдвое скорее, чем обыкновенно, достигнуть противоположного берега.

Казалось несколько странным, что громкое веселье, с которым общество отправилось из города, сменилось на обратном пути глубокой тишиной.

Даже Розенбуш не говорил ни слова и бросал только красноречивые взгляды на свое сокровище, которое сидело теперь рядом с сестрой, тихо прижавшись к ее плечу.

Эльфингер и его возлюбленная молча смотрели в темные волны, и только тетушка Бабетта испускала по временам слабые крики, когда молния зигзагами прорезывала темные тучи, освещая яркую зелень прибрежных лесов.

Граф, сидевший за веслами, держался молодцом. Это был красивый юноша, вовсе не заслуживавший того презрения, с которым говорил о нем Шнец. Чтобы доставить возможно скорее вверившихся его искусству дам в безопасное место, он старался изо всех сил обогнать опередившую их лодку. Но такое чрезмерное напряжение повело к неожиданно дурным последствиям. Одно из старых весел вдруг переломилось, и в то же мгновение раздалось первое завывание ветра, скользнувшего по поверхности озера, которое, как бы по волшебству, стало волноваться подобно морю в миниатюре.

Шнец приподнялся со своего места у руля.

— Приглашаю дам не терять своего хладнокровия из-за такой случайности, — сказал он. — Без всякого сомнения, мы доберемся до места и с одним веслом. Но еще лучше, я спрошу у своих приятелей, художников, сидящих в той лодке, нет ли у них запасного весла.

При нем был небольшой, висевший на шнурке, металлический свисток. С его-то помощью удалось ему дать нечто вроде сигнала о помощи.

Эльфингер навострил уши.

— Это призывный рог Роланда! — сказал он. — Что ему от нас нужно?

Феликс вынул весла из воды — и обе лодки скоро приблизились друг к другу.

— Позвольте, господа, — начал Шнец, — прежде всего вас познакомить, насколько это возможно на этой колеблющейся почве, без принятых в этих случаях расшаркиваний. Имею честь представить вам, милостивые государыни, моего друга барона Феликса фон Вейблингена, перешедшего от дипломатической карьеры к свободным искусствам и управляющего, как видите, веслами так же искусно, как и резцом; — граф **), барон **), господа Розенбуш и Эльфингер — дамы, по-видимому, уже знакомы. Скажите, пожалуйста, барон, не можете ли вы нам уступить весло? Одно из наших сломалось. Мы потерпели аварию.

Феликс встал. Его стройная мужественная фигура, несмотря на сильные волны, немилосердно качавшие лодку, отчетливо рисовалась на темном грозном небосклоне. Ввиду угрожающей опасности к нему снова вернулось все его спокойствие и хладнокровие, неоднократно подвергавшиеся испытаниям во время странствований его по пустыням Нового Света. Даже бледное лицо, на другой лодке, окаймленное капюшоном серого ватерпруфа, из-под которого пробивался черный локон, даже взгляд этих глаз, который, невзирая на очевидную опасность, поспешно стремился в желтую волнующуюся глубь, для того чтобы только не встретиться с его взором, — ничто не могло поколебать его хладнокровия, теперь, в опасную минуту, когда необходимо было сохранить присутствие духа.

— Мы, правда, захватили с собой пару запасных весел, — отвечал он, возвысив голос, чтобы заглушить все более и более усиливающееся завывание бури, — но я бы предпочел поспешить к вам на выручку с нашей лодкой — Эльфингер прекрасно владеет веслами — и привязать вашу лодку к нашей. Мы таким образом возьмем вас на буксир, и дальнейшее плавание будет безопаснее и пойдет скорее, так как ваша лодка плохое плоскодонное судно без киля и носа, да и находящиеся на ней кавалеры, по-видимому, не особенные знатоки водной стихии.

— Ладно! — отвечал Шнец. — Так поспешим же совершить возможно скорее наше соединение с Ремаркером и затем vogue la galere![55]

В крепком, хорошо оснащенном судне Росселя нашелся, к счастью, достаточный запас веревок, так что Коле, который сидел у руля, привлек к себе ветхую чужую ладью и мог, не вставая с своего места, привязать ее к корме. Феликс и Эльфингер взялись за весла, и обе небольшие лодочки, казалось, просто летели по бурной поверхности озера, благодаря усилиям четырех сильных рук.

Ни слова не было сказано ни в той ни в другой лодке. На вопрос графини, шепотом предложенный Ирене, не принадлежит ли этот молодой барон к известному в Д. семейству Вейблингенов, не последовало никакого ответа. Молодая графиня была бледна, насколько это было возможно при цвете ее лица. Ее кузен силился рассеять свое смущение, после неудачи с веслом, тем, что старался закурить сигару, что ему, вследствие порывистого ветра, никак не удавалось. В передней лодке тоже господствовала мертвая тишина. Один только Розенбуш наклонялся по временам к своей возлюбленной блондинке, чтобы прошептать ей несколько слов, которые безвозвратно уносились ветром. Гроза между тем бушевала над их головами все с большею и большею яростью, гром и молния почти непрерывно следовали друг за другом. Буря, вызвавшая эту грозу, была так сильна, что у туч, казалось, не было времени разразиться дождем. Берега кругом были погружены в полный мрак, и на юге, где воздух, озеро и дождевые полосы сливались в одно, исчезли последние следы контуров гор.

Вдруг раздался голос Феликса:

— Шнец, я думаю, что с нашей стороны было бы благоразумнее переменить направление: мы тщетно трудимся выгрести против ветра и ни на волос не подвинулись на запад. Несмотря на все усилия, мы все еще не добрались и до середины озера, а так как надо ежеминутно ожидать ливня, то я, в интересах дам, предлагаю повернуть назад, чтобы во что бы то ни стало как можно скорее выйти на берег. Какого мнения на этот счет вы и ваши спутники?

— Полагаю, что мы, остальные, не имеем никакого голоса! — возразил Шнец. — Во время бури командует один только капитан, на котором и лежит вся ответственность, — а затем как знаете!

Крутой поворот руля свидетельствовал о том, что и Коле молча изъявил свою готовность повиноваться.

Все тотчас же почувствовали благодетельное влияние этого распоряжения, так как обе лодки, идя по ветру и по течению, прорезывали теперь высокие волны с такой быстротой, как будто были наделены крыльями.

Но они уже уклонились слишком на юг для того, чтобы вернуться на прежнее место. Когда же они приблизились к берегу настолько, что можно уже было различить деревья и дома, то увидели незнакомое здание — гостиницу, расположенную у самого берега, сквозь освещенные окна которой, как бы назло господствовавшей на небе и на земле неурядице, слышалась веселая бальная музыка.

— Мы попали как раз на свадьбу, — проворчал Шнец. — Если нас не смочит, то мы можем провести время в танцах, — лучшее средство рассеять все печальные последствия перенесенного страха. Смею ли я пригласить вас на кадриль, графиня?

Старая, до смерти перепуганная графиня, призывавшая дорогой мысленно всех святых, давая им всевозможные обеты, тяжело вздохнула и сказала с нервною улыбкой:

— Если бы случилось несчастье, господин Шнец, то погибель стольких душ легла бы всею своею тяжестью на вашу совесть и вы одни были бы в ответе за безбожную вашу решимость. Ну, Dieu soit loue, nous voila sains et saufs.[56] Мелания, твоя прическа в страшном беспорядке. А вы, как вы все это выдержали, милая Ирена?

— Я не боялась, но очень довольна тем, что мы на берегу.

Между тем на землю стали падать первые капли дождя.

Еще четверть часа усердной работы веслами и передняя лодка, миновав прибой мелкого берега, врезалась в песок. Феликс выскочил из лодки и помог двум сестрам и их крестной матери выйти на берег. Когда очередь дошла до других дам, то он предоставил заботу о них своим товарищам, а сам занялся привязыванием лодок к вбитым у берега сваям.

Старая графиня подошла к нему с выражениями живейшей благодарности, которую, однако, он вежливо от себя отклонил. Когда же она вторично полюбопытствовала узнать его фамилию, он холодно отвечал ей:

— Я, графиня, из-за моря и оставил свое родословное дерево в девственном лесу. Впрочем, если вы вздумаете еще промешкать, то промокнете до костей. Мой друг Коле будет иметь честь проводить вас до дому. Капитан, как известно, только тогда оставляет судно, когда оно находится в безопасности и вполне надежно утверждено на якоре.

Графиня втайне удивилась, что такой молодой, благовоспитанный человек, комильфо в полном смысле этого слова, мог уступить честь быть ее кавалером мещанину. Будучи от природы в затруднительных случаях не особенно находчива и не видя около себя ни сына, ни зятя, она протянула со снисходительною вежливостью руку художнику и, постоянно озираясь на дочь, поспешила к дому, где не умолкала ни на минуту бальная музыка.

Шнец завладел между тем обеими сестрицами, а молодой граф предложил свои услуги Ирене. Но она отклонила его предложение жестом, выражавшим благодарность, закуталась в мантилью и поспешила вслед за другими.

Дорогою она ни разу не оглянулась чтобы взглянуть на Феликса, но у порога остановилась в раздумье. Бьющееся сердце таинственно шептало ей: возвратись, поспеши к нему туда, где он одиноко стоит у берега, и кликни его по имени.

В это самое мгновение кузина обратилась к ней с каким-то обыденным вопросом, взяла ее под руку и увлекла через сени в комнаты. В сильном порыве нетерпения откинула она назад голову, так что с нее упал капюшон, но молодое личико, слишком хорошо привыкшее владеть собою, приняло тотчас же холодное и строгое выражение и момент, в который мог проломиться лед, был пропущен.

ГЛАВА VII

Феликс тоже ни разу не взглянул на Ирену, а между тем он очень хорошо знал момент, когда она скрылась за дверью дома.

Он окончил свои дела на берегу. Обе лодки давно уже были прикреплены цепями к столбу и только вследствие сильного волнения бились друг о друга бортами. Оставаться на открытом воздухе было неудобно. Дождевые капли падали чаще и сильнее, порывы ветра срывали листья и сучья с дерев и далеко разносили их по земле, а он все еще одиноко стоял на берегу, не решаясь укрыться под гостеприимный кров дома, доставившего безопасное убежище от бури и непогоды целой толпе веселящегося народа, несмотря на то, что ярко освещенные окна этого дома так весело и уютно сверкали во мраке бурной ночи.

Он подумывал уже, не улечься ли ему лучше в одну из стоявших под навесом лодок, в которой он мог надеяться найти довольно сухое убежище, когда вдруг яркая молния озарила окрестность и, прежде чем последовал удар грома, раздался вблизи оглушительный смех. Только теперь заметил он, что он был не один. На деревянной пароходной пристани, мостки которой тянулись на довольно далекое расстояние от берега, стоял тот самый лодочник, который предсказал за час перед тем бурю и отказывался ехать обратно.

С непокрытою головою, без куртки, которая была у него переброшена через правое плечо, с коротенькою трубочкою в зубах, он стоял, облокотившись на перила мостков. Казалось, нигде на свете не было ему так хорошо, как здесь в вихре непогоды. Сверкающие злобные взоры были устремлены на Феликса, которого он, по-видимому, смешивал с молодым графом, так как Феликс возился в то время у его лодки. Когда раскаты грома утихли, лодочник снова разразился злым своим смехом и воскликнул:

— Не правда ли, ведь Гицель преглупый деревенский детина! Он ничего не смыслит, даже в собственном своем ремесле! Ему следовало бы поучиться хоть у такого вот столичного господчика! Ха, ха, ха! Я желал бы вам промокнуть до костей. Ха, ха, ха! А теперь проваливайте подобру-поздорову. Ишь какое там раздолье; другой раз небо-то, может статься…

Рев бури заглушил его слова. У Феликса был уже готов резкий ответ, который объяснил бы грубияну, что он ошибается, принимает его за другого. Но теперь буря разразилась таким страшным потоком дождя, что он в буквальном смысле слова не мог ничего ни видеть, ни слышать и думал только о том, как бы вовремя, еще посуху, достигнуть дома.

Порыв ветра с треском захлопнул за ним дверь.

В сенях, внизу вдоль стен, сидели за маленьким складным столиком несколько простолюдинов, перед ними стояли тарелки с кушаньем и кружки. Кельнерша, вышедшая из кухни, заявила Феликсу, что его спутники танцуют там наверху, и спросила, что ему угодно? Он молча покачал головою и поднялся тихо по лестнице, не с тем, чтобы присоединиться к обществу, а единственно лишь чтобы разведать, где они и какие комнаты именно следовало ему избегать.

В бедно освещенном коридоре наверху никого не было видно, но так как было душно, то все двери были растворены. Через них проникал в коридор свет от ламп, пол трещал от мирного стука танцующих, а воздух сотрясался от глухого ворчания мощного контрабаса. Танцевальный зал был в конце коридора. Феликс, не заглядывая в другие комнаты, подкрался к двери и мог, стоя за зрителями, удобно обозреть все, что там происходило. Жених был, по-видимому, молодой лесничий; невеста — дочь городского обывателя. Таким образом свадьба была не то чтобы совсем деревенская; вся обстановка имела характер далеко не простонародный. Пары неслись с непринужденным весельем, без неприятных прикрикиваний, возгласов и топанья, под такт струнных инструментов и одного кларнета, к которым только изредка присоединялись ужасающие завывания валторны. Первая пара, которую узнал Феликс, во мраке дыма табачных облаков, был Розенбуш со своей Нанни. К крайнему его изумлению, за нею следом кружилась красотка Эльфингера. Будущая Христова невеста предавалась, по-видимому, этому светскому удовольствию без особого сопротивления. Наконец, мелькнула в этом пестром обществе и молодая графиня со своим нареченным бароном, кружившим ее с такою живостью, которая ни в каком случае не допускается хорошим тоном на придворных балах. Брат ее, молодой граф, стоял поодаль в укромном уголке и рассыпался перед тетушкою Бабеттою, которая, по-видимому, не позволяла увлечь себя в вихрь танцев. В соседней комнате, которая была видна только наполовину, он увидел Коле, углубленного в оживленную беседу с старою графинею.

Нигде не было и следа Ирены. Не спряталась ли она от него? Едва ли могла она быть и в других комнатах, где помещались, беседуя и закусывая, пожилые родственники молодых. А между тем ему необходимо нужно было разведать, куда она скрылась от нового тягостного с ним свидания.

Он решился расспросить об Ирене служанку, вышедшую из отворенных дверей с пустыми кружками, но когда она обратилась к нему лицом, у обоих разом вырвался не то радостный, не то смущенный возглас изумления и неожиданности. Девушка чуть-чуть не уронила из рук кружек. Дрожа и краснея, опустила она на стул свою ношу и закрыла лицо руками.

— Вас ли я вижу, Ценз? — сказал Феликс, приблизясь к ней и протянув ей руку. — С которых пор вы здесь? Вы меня как будто не узнаете? Или, может быть, вы на меня сердитесь и не желаете подать мне руку?

Девушка стояла как обваренная кипятком, неподвижно прислонившись к стене, с потупленными взорами и приподняв раскрытые руки, которыми старалась как бы заслонить себя. Она была одета кокетливее, чем служанки внизу, густые рыжеватые ее волосы спускались по плечам двумя косами, на белой как снег шейке обвивались коралловые бусы, а руки были обнажены до локтей. Коротенькая юбочка и плотно облегающий корсаж обрисовывали как нельзя лучше прелестный стан, маленькая роза, пришпиленная на груди, как будто придавала еще более белизны ее косынке и кокетливому переднику, этой неизбежной части туалета всякой девушки, прислуживающей в гостинице. Немудрено, что она имела здесь на селе достаточное число обожателей и играла роль неприступной в отношении молодого лодочника.

— Ну, Ценз, — снова начал Феликс, видя, что она продолжает молчать, — неужели наша дружба должна прекратиться навсегда? Ты тогда так хитро ускользнула от меня, я обшарил, разыскивая тебя, все углы. Но не враждовать же нам из-за этого. Послушай, не можешь ли мне сказать, куда девалась эта молоденькая, стройная девица в непромокаемом плаще? Ее там, между другими, нет.

Видя, что Феликс держит себя совершенно непринужденно и свободно, позабыв, по-видимому, многое из того, что произошло между ними, девушка быстро опомнилась и обыкновенным, спокойным тоном отвечала:

— Я знаю, о ком вы говорите! Вы спрашиваете о той, которая кажется знатной дамой гораздо более, чем кто-либо из других. Она не могла вытерпеть в душной комнате и приказала приготовить для себя там, наверху, номер. Она жаловалась на головную боль. Может быть, она ваша…

Она не докончила и лукаво взглянула на него. Это был, по-видимому, проблеск прежнего легкомыслия. Немедленно затем она стиснула в досаде свои губы.

— По мне, пожалуй! — сказала она, пожимая плечами. — Что мне за дело до того, какое сокровище избрали вы своим предметом. Подымитесь по лестнице и постучитесь в № 17. Там вы найдете то, что ищете.

— Ценз, — сказал он печально, — ты очень ошибаешься, если думаешь… Но скажи мне прежде всего, как ты поживаешь, лучше ли тебе здесь, чем в городе, и не могу ли я что-нибудь сделать для тебя?..

Он чувствовал в себе какую-то потребность обнаружить тем или другим способом свое дружеское расположение существу, самоотвержение которого он когда-то так холодно оттолкнул, и тем изгладить у девушки это горестное воспоминание.

Она как будто поняла его намерение и отнеслась к нему за это с благодарностью. Легкий румянец, но уже не замешательства, а радости покрыл ее щеки.

— Вы спрашиваете, как мне здесь живется? — сказала она смеясь. — Нельзя сказать, чтобы уж очень дурно. Хозяева мною довольны. Службу я несу исправно, а затем знать никого не хочу. Правда, что жить в деревне немножко скучновато.

— Я полагаю, Ценз, что тебе стоит только захотеть, и недостатка в людях, которые охотно согласятся проводить с тобою время, не будет.

На это девушка ответила не сразу, так как внимание ее было отвлечено чьими-то шагами, раздавшимися на лестнице. Она стала прислушиваться. Кто-то, взобравшись до половины лестницы, остановился как бы с целью подслушивать. Музыка замолкла на несколько времени, и на темной лестнице можно было, по всем вероятиям, слышать все, что говорилось в коридоре.

Лицо девушки приняло презрительное выражение. Она как будто знала, кто там подкрадывался, и нарочно возвысила голос, чтобы ее можно было лучше расслышать.

— А что? Может быть, и до ваших ушей дошли какие-нибудь россказни? Если кто-нибудь станет вам говорить, что Ценз нашла себе обожателя, то кланяйтесь ему от меня и скажите, что он безбожный лжец. Я знаю, что кельнерша из Леони очень рада посплетничать и взвалить на меня всякую небылицу, потому что лодочник Гицель, ухаживавший прежде за нею, стал вдруг неравнодушен ко мне. Хоть я и бедная девушка, но все же слишком хороша, тысячу раз слишком хороша для такого забулдыги, который считает своею непременною обязанностью пьянствовать и буйствовать каждый праздничный и воскресный день и пропивает или проигрывает в кегли всю свою выручку. Вообразите, что он сделал. Тот маленький испанский ножик, который я, помните ли тогда, нечаянно взяла с вашего стола… впрочем, нет, не нечаянно; я хотела даже… прости, Господи, мое прегрешение… лишить себя жизни… так страшно, так тяжело было мне в эту злополучную ночь… с тех пор я не расставалась с ним; я спрятала его впереди за корсаж, вместо ложки, как полагается кельнерше; не прошло и недели с того дня, когда я в последний раз высказала Гицелю мое решительное мнение, он рассвирепел как черт и, вырвав у меня нож, воскликнул: «Помянешь меня, когда так или сяк приключится несчастье». Но я расхохоталась и сказала ему, что если он не возвратит мне ножа, то с ним неминуемо приключится несчастье, так как я подам на него жалобу. Если б я избрала себе такого, как он, обожателя, то была бы очень глупа. Вообще я желала бы обойтись вовсе без обожателя. В конце концов ведь все-таки проведут. Кого желаешь, того не получишь, а кого можешь получить — того не желаешь. А теперь, барон, позвольте мне удалиться, там ждут меня господа… да и вам пора поухаживать за молоденькими барышнями. Напрасно тратите вы драгоценное время с кельнершей.

Она показала вид, что хочет отнести кружки, но не слишком-то торопилась.

— Ценз, — сказал Феликс и дружески взглянул ей в лицо, — барышни там в зале меня нисколько не интересуют, да и сам я не в таком расположении духа, чтобы заниматься ухаживаньем. Едва буря стихнет, я уйду отсюда, ни с кем не простившись. Когда обо мне спросят, скажи, что я хотел быть в Штарнберге с первым же поездом. Но прежде всего желательно было бы знать, не могу ли я сделать тебе какое-нибудь одолжение, исполнить для тебя в городе какое-нибудь поручение или вообще не имеешь ли ты какого-нибудь желания, которое мог бы исполнить твой хороший друг. Выскажись откровенно, Ценз. Я сам в таком невеселом расположении духа, что мне хотелось бы доставить удовольствие хоть другим.

Она посмотрела на него испытующим взглядом, как бы желая узнать, серьезно ли он говорит? Она не могла дать себе отчета, почему он не мог быть весел.

— Знаете ли что? — сказала она наконец. — Если вы говорите это не шутя — то у меня найдется желание и притом весьма обыкновенное, легко исполнимое; я бы хотела протанцевать с вами…

— Протанцевать?

— Да, протанцевать! Я, конечно, знаю приличия и хорошо понимаю, что кельнерша не может замешаться между гостями, если только свадьба не деревенская; но вечно слышать прелестную музыку, от которой ноги так и ходят, и не иметь права танцевать — тяжело ужасно. Здесь в коридоре почти так же хорошо, как в зале. Слышен каждый звук музыки и пол ровный и гладкий. Идем?

Барон мешкал. В данную минуту он менее всего был расположен к танцам. Но когда она с живостью забрала свои кружки с намерением удалиться, объясняя себе, вероятно, его колебание тем, что он считает себя неподходящим для нее танцором, у него недостало духу отпустить ее от себя огорченною и сконфуженною.

— Ты права, дитя мое, — сказал он. — Итак, протанцуем; для того чтоб ноги хорошо двигались, вовсе нет надобности быть непременно в хорошем расположении духа. Пойдем. Но покажи мне, как именно танцуют у вас здесь на селе.

С этими словами он обхватил гибкий и стройный стан девушки, которая весело оперлась на его руку.

— Чудесно, — прошептала она после нескольких тактов. — Мне чудится, что я уношусь прямо в небо. Помните, как вы подняли меня тогда на лошадь? Господи боже мой, мне кажется, что это случилось не весть как давно, а между тем с тех пор прошли едва две недели!

Он ничего не отвечал ей, но продолжал танцевать с большою ловкостью, на особенный лад, так как ему приходилось двигаться взад и вперед по узкому коридору. Хотя он и чувствовал, что девушка все ближе и нежнее прижималась к нему, но сам он оставался хладнокровен. Только после довольно продолжительного времени, когда ему показалось, что он в достаточной мере удовлетворил желанию девушки, он остановился перед тем стулом, на котором стояли кружки, потрепал рукою по пышным ее щечкам и сказал: «Ну что ж, душа моя, теперь ты довольна?»

Она слегка вздрогнула, бросила быстрый взгляд в ту сторону, где находилась лестница, которая вела в верхний этаж, и потом, быстро оттолкнув его от себя, промолвила: «Благодарю вас!» — и, поспешно схватив кружки, быстро сбежала вниз по лестнице,

Он с изумлением поглядел ей вслед. Что напало на эту причудливую девушку? Какое-то невольное предчувствие овладело им. Он бросился к темной лестнице и стал пристально всматриваться вверх. Увидеть он ничего не успел, но он услышал шорох шагов, затем стук захлопнувшихся дверей и звук щелкнувшего замка.

Невольный страх овладел им. Это была она! Она хотела присоединиться к обществу, бывшему внизу, но на полпути вернулась обратно, чтобы не помешать ему окончить танец с кельнершей!

Открытие это было столь убийственное, что он на несколько секунд остановился неподвижно в коридоре, не видя и не слыша того, что происходило вокруг. Один из свадебных гостей, проходя по коридору, нечаянно задел его и тем вывел его из оцепенения. Медленно, совершенно сконфуженный, спустился Феликс вниз по лестнице и незаметно очутился на свежем воздухе.

Гроза миновала, но в воздухе носились еще следы бури, а светлое небо по временам озарялось отблеском удалявшейся грозы; с крыш по временам капала дождевая вода. На горизонте показался, в виде легкого тумана, резко очерченный контур горного хребта, яркие звезды отражались в волнах, которые все еще не могли успокоиться после бури и продолжали сурово вздыматься и пениться.

Феликс направился к берегу и дошел до мостков. Мысли его путались. Он не знал, на чем остановиться. Не следовало ли тотчас же добиться личного объяснения с нею, изложить ей откровенно, как случилось все это немыслимое, неслыханное, непростительное. Но как мог он объяснить ей те побуждения, которые заставили его быть любезным относительно хорошенькой кельнерши? Да и захочет ли Ирена его выслушать? Лучшим средством казалось ему изложить все, как было, в письме, но средство это могло только помочь ему выпутаться, с грехом пополам, из последнего трагикомического положения. Но как вообще избавиться от возможности подобных столкновений на будущее время?

Долго стоял он, облокотись на перила, и, погруженный в тревожные думы, вперил взор свой на волны, а из открытых окон неслись между тем звуки кларнета и гудел контрабас, точно как будто на свете жили одни только веселые люди.

Наконец, сделав над собой усилие, он выпрямился. Он хотел во что бы то ни стало избежать встречи с кем бы то ни было и потому намеревался отправиться пешком в Штарнберг.

Повернувшись, он увидел перед собою на мостках темный абрис человеческой фигуры, в которой он тотчас узнал лодочника Гицеля. Выражение лица, которое он ясно мог различить, невзирая на мрак ночи, явно обнаруживало враждебные намерения лодочника. Парень стоял раздвинув ноги и подбоченясь, как бы заслоняя дорогу Феликсу, и, насмешливо улыбаясь, нагло глядел ему в лице.

— Отличная погода, граф, — воскликнул он хриплым голосом, с трудом ворочая языком. — Опять настало хорошее время для прогулок одному или вдвоем. Недолго пробудете одни-с, ха-ха! Скоро можно будет ей отлучиться от свадьбы, чтобы опять протанцевать с графом так solo, с глазу на глаз. Ха-ха!

— Прочь с дороги! — воскликнул барон, подступая к нему. — Если ты ищешь ссоры, то взгляни и убедись, что ты наткнулся не на того, кого искал.

— Не на того, кого искал? — ворчал упрямец, спокойно стоя на месте, скрестив руки на груди. — Вот было бы прекрасно, если бы я, на расстоянии двух шагов, не мог распознать правого от виноватого. Вы господин граф, а я мужичок-простофиля — не так ли? С вами пляшет Ценз, а со мной нет; вам она цепляется на шею, а мне поворачивает спину. Итак, вы видите, что я не ошибаюсь. Я еще трезв и ремесло свое знаю кой-кому назло; если господин граф пожелает прокатиться по озеру с девицею, то Гицель будет считать за особенную для себя честь предложить для увеселения его высокографского сиятельства суденышко, и если этому дураку-мужику пришлось бы подержать господину графу свечу…

— Пошел своей дорогой, ты дурак! — вскрикнул Феликс, раздраженный со своей стороны злобными насмешками ревнивого парня. — Тронь меня лишь пальцем, так я раздроблю тебе все кости. О том, что ты там мелешь, мне ничего неизвестно. Кельнерша вовсе не моя любовница, и если у тебя есть охота дожидаться, то можешь сам убедиться в том, что она ко мне не выйдет. Если бы ты был в здравом уме и не оставил глаз своих в кабаке, то мог бы также убедиться, что я не твой граф. Итак, прочь с дороги! Я не расположен долее шутить.

Парень ничего не ответил, перестал смеяться, но продолжал стоять как вкопанный, вперив в него неподвижный взгляд. Но когда Феликс твердою поступью хотел пройти мимо него, он вдруг почувствовал, что две мощные руки обхватили его и оттолкнули назад. Кровь бросилась Феликсу в голову.

— Ах ты несчастный! — воскликнул он. — Ну, нечего делать: захотелось отведать — отведывай.

С этими словами он так толкнул своего противника, что тот едва не выпустил его из рук. Но вслед за тем он почувствовал себя снова обхваченным мощными руками, которые приперли его к самому краю мостков, возле которых торчали из воды сваи в рост человека и где глубина была столь значительна, что могли свободно приставать даже пароходы.

— Ты или я! — говорил глухим, задыхающимся голосом обезумевший от ярости лодочник. — Ты или я! Не хочет она меня, не быть ей твоею, проклятая ты столичная харя!

И он боролся с возрастающим бешенством, чтобы сбросить с мостков своего врага. Но Феликс был настороже. Быстрым толчком поворотил он своего противника к воде. На мгновение борьба прекратилась. Но вслед за тем Феликс почувствовал сильный удар: остро выточенный нож вонзился ему в бок между грудью и плечом, так, что у него отнялась левая рука.

Он тотчас же заметил, что получил тяжелую рану, и пришел в ярость.

— Душегубец, — воскликнул он, — ты мне за это заплатишь!

С этими словами он напряг все свои силы, повалил противника на землю и так сильно стиснул ему горло, что он едва стонал. Он, конечно, задушил бы его, но мгновенно отрезвившийся противник, собравшись с духом, вонзил ему в кисть правой руки гибкий испанский клинок. Когда окровавленная рука барона освободила горло лодочника, тот соскользнул с мостков в воду и исчез в глубине.

Глухой плеск воды, вследствие этого падения, привел победителя в себя. Но ему было решительно все равно, утонет ли его противник или же всплывет и достигнет берега. Всем существом его овладело одно только чувство отвращения к этой кровавой борьбе из-за такого пошлого повода. Он испытывал такое же чувство, как будто сбросил с мостков в озеро бешеную собаку. Дрожь пробежала по его членам, когда он почувствовал, что стоит один на высоких мостках. Он попробовал рассмеяться, но ужаснулся звуков собственного голоса. Столь чуждым показался он ему. А между тем в течение всего этого времени продолжали раздаваться звуки кларнета и гудел контрабас. Что за мир, в котором бывают такие контрасты в таком близком друг от друга соседстве! Он выпрямился во весь рост, опираясь на перила, по которым безостановочно текла кровь из раненой руки, и только тогда ощутил жгучую боль в плече. Но он еще держался на ногах. «Прочь, прочь отсюда», — вот все, что он мог произнести. Решение, которое он принял до встречи с лодочником, снова воскресло в его уме: отправиться в Штарнберг, оттуда назад в город, а из города на край света — куда-нибудь подальше, не оглядываясь назад, что бы позади там ни оставалось. Он быстро пошел от мостков по направлению к дороге. Но не успел он еще выйти из пределов жилых построек, как лишился чувств; колени его подкосились, и он растянулся в беспамятстве во весь рост на сырой земле.

Вскоре после того вышел из дому Шнец и за ним Коле с большим зонтиком. Старая графиня попросила его взглянуть, можно ли было безопасно пуститься в обратный путь. Им очень хотелось выбраться как можно скорее из удушливой атмосферы свадебной суеты, тогда как другие, зараженные лихорадочною страстью к танцам, по-видимому, не замечали, как быстро летело время.

Шнец бросил быстрый взгляд на небо и сказал с уверенностью старого солдата, рекогносцирующего неприятельскую страну:

— Все обстоит благополучно. Можно протрубить поход. Надо только осмотреть лодки. Но куда девался барон? Его не разыщешь! Заметили ли вы, Коле, во время всего путешествия он имел такое же расположение духа, как кошка во время грозы, хоть и старался казаться спокойным. Nom d’un nom![57] Я бы желал…

Слова замерли у него на устах. Он увидел внезапно того, о котором говорил, распростертым без чувств на сырой земле. В испуге наклонился он к нему и назвал по имени. Когда же не последовало никакого ответа, а лужа крови объяснила происшедшее, он пришел в себя и хладнокровно обдумал положение дел.

— В этом гнезде не отыщешь докторской помощи, — сказал он. — Мы должны отвезти его на виллу Росселя и позвать доктора из Штарнберга, который, к счастью, знает довольно хорошо свое дело. Что вы так дрожите, Коле? Особенной опасности, по-видимому, нет. Мне приходилось видеть в Африке, как сходили счастливо с рук еще и не такие вещи. Придите в себя. Крепитесь и, главное, не шумите. Ни одна душа не должна знать о случившемся, пока мы не разместимся в лодке. Нужно завербовать лодку Росселя для нас троих, чтобы он мог растянуться на полу; как возвратятся домой другие — это нужно предоставить им самим. Молодые люди сумеют как-нибудь устроиться.

Он вырвал из бумажника листок и написал на нем несколько слов.

— Отдайте вот это кельнерше, рыженькой Ценз. Она особа решительная, которая не теряет тотчас же головы. Только тогда, когда мы будем готовы к отъезду, должна она передать эту записку молодой баронессе; это единственная особа из всего общества, в отношении которой у меня есть какие-нибудь обязательства. Поспешите, Коле, поторопитесь. Я займусь покуда устройством постели для раненого.

Через пять минут Коле вернулся, и Ценз поспешила следом за ним. Она не вымолвила ни словечка, так как Коле предписал ей строжайшее молчание, но в лице у нее не было ни кровинки; увидев раненого, она упала перед ним на колени и громко застонала.

— Тише, — скомандовал поручик. — Теперь не время для рыданий. Нет ли у тебя, красавица, куска полотна? Мы должны сделать кое-какую перевязку.

Она сорвала с себя передник и платок с шеи, продолжая стоять на коленях. Только после того как Шнец перевязал наскоро плечо и руку и отнес при содействии Коле бесчувственного барона в лодку, она встала с места и пошла вместе с мужчинами к берегу.

— Я также еду, — сказала она тихо, но решительно. — Я должна ехать. Записку передала я другой кельнерше, которая доставит ее по назначению. Именем Спасителя умоляю вас позволить мне ехать с ним вместе! Кто станет ходить за ним!

— Глупости! — ворчал Шнец. — Дорогою особенного ухода не нужно, а там, на месте, в помощи и уходе недостатка не будет. Что взбрело тебе на ум, красавица? Ведь не можешь же ты ни с того ни с сего бросить здесь место?

— Кто может мне помешать? — сказала она с улыбкою, в которой выражалась твердая решимость. — Меня никто не удерживает. Я повторяю, что еду с вами, хотя бы только для того, чтобы положить себе на колени его голову, чтобы ему было мягче лежать. Не возьмете меня — там есть еще лодка — я поеду в ней следом за вами, не будь я Ценз. Я должна сама услышать, что скажет доктор, — останется ли он жив?

— Ну, коли уж непременно хочешь, так поезжай же, ведьма! Черт с тобою. Только прошу не кричать и не визжать; марш в лодку! Так, Коле, хорошенько приподнимите его, а ты, красотка, садись там посредине. Оно и не вредно, что голове придется лежать на чем-нибудь более мягком, чем сверток веревок.

Еще несколько мгновений, и красиво оснащенная лодка отвалила от берега. Шнец греб, Коле сидел по-прежнему на руле, но вместо веселого общества, которое помещалось за несколько часов на этих скамейках, на дне лодки лежал с закрытыми глазами, бледный как полотно, страдалец, а около него сидела бледная девушка, молча утирая своими длинными рыжеватыми волосами крупные капли крови, выступавшие из-под перевязки. Она низко склонила голову на грудь. Никто не должен был видеть, как беспрерывно струились по ее щекам горячие слезы.

ГЛАВА VIII

Наверху, в пустом, скудно меблированном номере гостиницы, лежала Ирена.

Слабый свет вечерних сумерек проникал сквозь небольшие окна, по стеклам которых текли еще водяные струйки, свидетельствовавшие о только что прекратившемся дожде. Но свет не достигал до софы, на которой, закрыв лицо руками, лежала в страшном горе бедняжка, тщетно стараясь укутать голову в капюшон так, чтобы не слышать бальной музыки. Тонкие стены второго этажа содрогались от мирного топота танцующих. «Никогда в течение всей жизни моей, — думала она, — не приходилось переживать мне такие тяжкие минуты». Даже дни, предшествовавшие ее решению послать Феликсу письмо с отказом, не были так тяжелы. Тогда во всей обстановке было все-таки какое-то величие, какое-то достоинство, между тем как теперь все было так пошло и возмутительно. Она изнывает наверху под бременем одолевающих ее мучений, а он там внизу, как ни в чем не бывало, обхватив рукою кельнершу, носится с нею под звуки сельской музыки, и где же? — даже не в общем зале вместе с другими, а в сторонке, глаз на глаз, как это делается только тогда, когда на душе очень весело и когда бываешь по уши влюблен. Она не могла утешить себя даже тою мыслью, что он поступил так ей назло, вследствие горечи от неудовлетворенного чувства любви. Ему не могло и в голову прийти, что она будет свидетельницею случившегося, что она увидит, как близко прижалась к его груди девушка и как неохотно вырвалась она из его объятий. Ирена поспешила тогда наверх, как будто за ней гналось привидение, дрожащими руками заперла за собою дверь на замок и бросилась на маленький диван, закрыв глаза и опустив голову, как будто ожидая, что над нею сейчас же должен разразиться роковой удар. А внизу опять-таки весело гудел контрабас и разыгрывал самые веселые пассажи кларнет.

В эту минуту она питала к Феликсу глубокое чувство ненависти, тогда как до сих пор постоянно смотрела на него, как на потерянного для себя человека, но — в то же время оплакивала его, как вечно дорогого покойника. Когда она думала о том, что рука, которая некогда ее ласкала, трепала щечки этой противной рыжей служанки, она испытывала в душе своей непреодолимое отвращение, как будто сама она была унижена и обесчещена таким сообществом. Она не пролила ни слезинки, но только потому, что этого не допускала ей гордость. И все-таки ей пришлось стиснуть своими маленькими зубками шелковый капюшон, чтобы подавить всхлипывания и удержать слезы, просившиеся наружу.

Она чувствовала, что ей придется завтра на что-нибудь решиться, чтобы положить конец такому невыносимому положению, и что завтра же придется предпринять отложенное ими пока путешествие в Италию. Но что же делать сегодня, сейчас, чтобы избежать встречи с ним, чтобы вырваться из этого дома умалишенных, в котором сама она подвергалась опасности спятить с ума?.. Эти размышления были прерваны стуком в дверь. Она вскочила, испуганная неожиданностью. О, если бы это был он! Если бы он пришел оправдаться перед нею, извиниться в своем странном до невозможности поведении…

Ирена была неспособна вымолвить ни слова и, когда опять постучались, не спросила даже «кто там?». Только тогда, когда она ясно различила голос кельнерши, которая сказала за дверью, что имеет к ней поручение, она с трудом, едва передвигая ноги, добрела до двери. Она взяла из рук служанки записку и, отрицательно покачав головою на спрос, не нужно ли засветить свечу, замкнула дверь за быстро спроваженною служанкою, которая, конечно, была бы очень рада немножко поболтать. У окна было достаточно светло, чтобы прочесть твердый почерк поручика.

«Мой друг внезапно заболел тяжкою болезнью, — писал он. — Я должен безотлагательно отвезти его на виллу Росселя. Прошу извинить перед другими дамами мое дезертирство. Поручая себя благосклонному вниманию ее светлости, моей юной повелительницы и проч.

Шнец».

«Мой друг» — она знала, что тут шла речь только о Феликсе; и все-таки то, что в другое время могло бы ее смертельно испугать, освободило ее в эту минуту от еще более тяжких мучений. Все было легче перенести, нежели знать, что он весел и счастлив после того презрения, которое оказал ей! Неслыханную сцену, которой она была свидетельницею, можно было объяснить лихорадочною причудою, последнею вспышкою жизненных сил перед болезненным их падением? При таких условиях он, невзирая ни на что, был достоин ее; она, пожалуй, была перед ним даже виновата, она была даже обязана печься и заботиться о нем с тем участием, на которое имеет право всякий больной.

Тяжелое бремя спало у нее с души. Она еще раз пробежала записку.

Вилла Росселя была всего в получасовом пути от ее дачи. Она может получить известия о нем еще сегодня. Шнец, может быть, сам явится и расскажет…

Занятая этими мечтами, она бросила взгляд на озеро и увидела, как отчалила от берега лодка, которою управляли Шнец и Коле. В сумерках ясно можно было различить девушку, в одежде кельнерши, которая сидела на низкой скамейке и держала на коленях чью-то голову. Если бы и могла она усомниться в личности этого человека, то движения молодой самарянки, как будто гладившей своими волосами бездыханного юношу, рассеяли бы все ее сомнения.

Быстрые взмахи весел унесли ладью далеко в озеро. Через несколько минут можно было различить в лодке только тени человеческих фигур. Скоро одна только легкая полоса, на гладкой поверхности озера, обозначила путь, по которому удалилась лодка.

Через четверть часа после этого Ирена сошла вниз, в танцевальный зал, где сидела старая графиня, нетерпеливо поджидая возвращения кавалера, который отлучился от нее только затем, чтобы сделать нужные приготовления к отъезду. Она испугалась, взглянув на бледное лицо девушки, и приступила к ней с заботливыми расспросами. Ирена, вместо ответа, передала ей записку поручика. Волнение, в которое привел графиню этот неожиданный случай, отвлек ее внимание от Ирены. Молодые люди, которых внезапно отозвали от танцев, были также слишком заняты собою и вопросом, что теперь делать для того, чтобы найти странным состояние Ирены. К тому же она еще прежде жаловалась на головную боль. Графиня бранила Шнеца за то, что он о ней не подумал. Кому вверить управление судном на обратном пути? Она решительно отклонила помощь Розенбуша и Эльфингера, предлагавших свои услуги, не хотела также ничего слышать о том, чтобы приискать какого-нибудь местного лодочника, и объявила вообще, что ни за какие деньги не решится поехать обратно водою.

— Бывают случаи, — утверждала она, — что ветер внезапно принимает противоположное направление и приносит обратно миновавшую грозу.

Молодой граф переговорил между тем с хозяином и объявил, что сейчас же будет запряжена небольшая карета, которая весьма спокойно доставит их через полчаса в Штарнберг. Часть общества может воспользоваться своею лодкою, если бы не захотела дождаться возвращения кареты. Так как небо было ясно и ночь теплая, то сестрицы и тетушка Бабетта предпочли совершить обратное путешествие водою, чем прождать в душной комнате два часа, в ожидании возврата кареты.

Все распростились с большими или меньшими формальностями с хозяевами и свадебными гостями и приготовились к отъезду. Старая графиня, бывшая в течение нескольких часов столь милостивою, пока Шнец был посредником, а молодой барон относился с уважением к своим мещанским друзьям, по-видимому, опять усмотрела ту бездну, которая разделяла ее от ее спасителей, и не удостоила девушек ни одним словом. Розенбушу она без обиняков дала заметить, что очень сердита на Шнеца, так как он поступил с нею без всяких egards,[58] ибо, уходя, даже лично с нею не объяснился. У баталиста, который только что хотел пробормотать извинение за своего приятеля, слова замерли на устах. Все вышли из дому и ожидали кареты на свежем воздухе. Розенбуш заметил на белом известковом грунте, к стороне берега, темное пятно, от которого тянулся след капель до самой пристани.

— Господи боже мой! — воскликнул он, — да это кровь! Многоуважаемая графиня! Если это кровь нашего барона, то Шнец был бы оправдан перед самым строгим судом чести за нарушение законов вежливости. Я прошу не говорить об этом ни слова другим, — молодые барышни чертовски пугливы и страх боятся крови.

Но это предостережение последовало слишком поздно. Ирена только что приблизилась. Заметив страшные следы, она слегка вскрикнула, отшатнулась назад и оперлась на одно мгновение на Розенбуша, который с намерением подскочил к ней. Это движение привлекло и других, и после первого испуга все истощались в предположениях насчет загадочного происшествия. Никто не мог и помыслить, чтобы при необыкновенно сильном сложении молодого человека это могло быть следствием потери крови горлом. Если же это была борьба, то где же противник?

Друзья стояли еще в раздумье, пораженные неожиданностью и не зная, что предпринять, когда прибежал один из слуг и рассказал, что на мостках также есть следы крови и что он нашел вот этот нож на самом берегу. Это был не обыкновенный мужицкий нож, но тонкий дамаскированный клинок наподобие кинжала; рукоять носила на себе явные следы окровавленной руки; никто, кроме Ирены, не знал, кому он принадлежал.

Между тем подъехала карета. Больную Ирену, едва владевшую собою, посадили в карету, а затем как могли поместились в ней графиня с дочерью и оба их кавалера. Затем аристократическая часть общества, после весьма понятного при таком настроении молчаливого прощания, укатила.

Несколько минут спустя отчалила от берега лодка, в которой гребли Эльфингер и Розенбуш. Ночь была ясная и тихая, девушки сидели молча, вперив взоры на волны. Друзья их также не говорили ни слова. Только тетушка Бабетта начала было речь о том, как любезны эти знатные господа при близком знакомстве и как жаль, что нельзя было совершить обратное путешествие вместе, так как она много рассказывала молодому графу про мастерскую игру Розенбуша на флейте.

Когда никто ей не ответил, она замолчала и, опустив руки на колени, казалось, погрузилась в раздумье.

ГЛАВА IX

Было около полуночи, когда дядя Ирены возвращался в своей открытой одноколке с поездки на Семмерзе. Старый охотник на львов был в отличном настроении духа; он сделал в тире несколько удачных выстрелов, волочился за дамами и в среде мужчин встретил нескольких доверчивых слушателей самых баснословных охотничьих его приключений в Африке; даже знаменитый рассказ о том, как он стрелял из английской двустволки в львицу и как оба выстрела последовали так быстро друг за другом, что пуля правого ствола попала в левый, а левого ствола попала в правый глаз животного, даже это обыкновенно сильно оспариваемое приключение было принято довольно доверчиво. Шампанское довершило остальное, он находился в самом благодушном мечтательном настроении, из которого очнулся только тогда, когда экипаж остановился в Штарнберге у решетки виллы.

Он был несказанно удивлен, увидя свет в выходившей на балкон комнате. Кругом у соседей давно уже были потушены огни, и все было погружено в полнейший мрак. Не беспокойство же о дяде-гуляке заставило ее бодрствовать так долго: нежная заботливость была вовсе не свойственна Ирене. Ему пришло в голову предположение, что Шнец, быть может, решился провести ночь здесь на даче и дождаться его возвращения. Он уже радовался, что мог тотчас же отдать приятелю отчет о своих сегодняшних успехах, и был поэтому сильно разочарован, застав наверху, в маленьком салоне, освещенном лампой, только одну свою племянницу.

Лицо ее было так расстроено, сама она казалась такою взволнованною, что у него моментально прошел весь хмель, и он тревожно спросил ее, что случилось, где Шнец и почему Ирена не пошла спать, когда она, видимо, не совсем здорова.

Она торопливо, почти задыхаясь, рассказала ему происшествия дня. Только по окончании своего рассказа произнесла она имя того, кто играл главную роль в этой кровавой катастрофе.

Но впечатление, произведенное ее рассказом, было совсем иное, чем она того ожидала.

Вместо того чтобы испугаться и выразить участие, ее дядюшка начал прыгать по комнате с радостными восклицаниями, потирал руки и выражал такое удовольствие, что Ирена удивленно посмотрела на него и спросила его: слышал ли он ее или все еще мысленно находится в веселой компании охотников?

— Нет, дорогое дитя мое, — воскликнул он, внезапно останавливаясь перед нею, — ты заподозрила меня совершенно напрасно. Я, к сожалению, привык быть тобою непонятым и обвиняемым в легкомыслии, которое овладевает мною даже тогда, когда моя нежная племянница находится в торжественном настроении. Но видишь ли, Иреничка, во всей только что тобою рассказанной кровавой истории я не нахожу ничего такого, что могло бы меня встревожить. Что нашему Феликсу пустили несколько капель крови, то это может быть даже полезно такому головорезу и несколько укротит его. До самого худшего дело не дойдет — об этом позаботится Шнец, и благонамеренное провидение не будет настолько неблагоразумно, чтобы отправить в другой мир такого чудного юношу из-за какого-нибудь ничтожного удара ножа. Но если все дело ограничится одним нашим испугом, то вся эта история представляется мне такой великолепною, что ее нельзя было бы лучше подстроить нарочно, чтобы загладить некоторые глупые выходки. Поди сюда, дитя мое! Посмотри мне в глаза и сознайся, что ты, в сущности, одного со мною мнения.

Она печально, но твердо посмотрела ему в глаза.

— Мы опять не понимаем друг друга, дядя!

— Скорее, ты считаешь более удобным не понимать откровенно и честно высказанное мною мнение! Но так как ты сама в десять раз хитрее и дипломатичнее меня, старого охотника и воина…

— Прошу тебя, дядя!

— То ты должна понять без всяких дальнейших разъяснений с моей стороны, что мне действительно кажется чрезвычайно забавным, что этот юноша, Феликс, которого я воображал себе странствующим бог знает где в качестве отверженного вздыхателя, вдруг всплывает в нашем соседстве. И все это дело случая? Как бы не так! Учите меня еще узнавать людей! Разумеется, что он следовал за нами, он крался за своими все еще обожаемыми огоньками до самых Штарнбергских первобытных лесов и через бурное озеро. Так как он не мог снова приблизиться к тебе, не нарушая приличия, то и отважился на самое верное средство, никогда не пропадающее даром для ваших мягких сердец, а именно возбудить ваше сострадание несколькими унциями крови, которой в нем все еще остается в избытке, а теперь…

— Если ты не хочешь, чтобы я вышла из комнаты, то избавь меня от этих совершенно неосновательных предположений. Разве я тебе не говорила, что он ничего даже не подозревал о нашем намерении посетить Мюнхен, что Шнец рассказывал, как он отыскал там мастерскую своего старого друга Янсена и что он хочет сделаться ваятелем? Но если бы даже все это было действительно так, как ты себе это представляешь, — разве это могло бы поколебать мое решение? Разве это печальное столкновение не оправдало то, что я говорила себе, когда возвратила ему его слово: я убеждена, что мы никогда бы не могли быть счастливы? И ты можешь думать, что я могла бы переменить о нем мнение, из-за того только, что он лежит тяжело, если не смертельно раненный, в борьбе — из-за какой-то кельнерши — с мужиками, наверное, его соперниками…

Голос изменил ей, она отвернулась, чтобы скрыть свои слезы, но болезненное горе ее осилило, она упала на стул возле открытой балконной двери и разразилась неудержимым потоком рыданий.

Перед этим сильным взрывом долго сдерживаемой страсти не устояло даже веселое настроение добродушного приемного ее отца. Он всегда удивлялся чрезвычайной сдержанности Ирены и втайне даже упрекал ее в некоторой холодности, так как она никогда не обнаруживала перед ним все бури и сомнения, терзавшие ее молодое сердце. И вот она является перед ним как бедное создание, одержимое горем, и не обращает внимания ни на какие слова, ласки и утешения.

— Ты еще доведешь меня до того, — воскликнул он с комическим отчаянием, — что я снова примусь за свое старое ремесло и побегу на старости лет на львов. Право, это более легкая задача, чем справиться с поссорившимися влюбленными, которые не могут ни сойтись, ни разойтись. Дело шло еще кое-как до тех пор, пока ты владела собою. В конце концов, тебе лучше было знать, что ты делаешь, хотя я всегда считал крайне неблагоразумным прописать чистую отставку такому жениху единственно только из-за того, что он еще до свадьбы не хочет подпасть под башмачок своей будущей жены. А я никак не мог заменить тебе мать, чтобы объяснить, как должна жена обращаться с мужем. Но все обошлось, казалось, довольно благополучно, и жизнь наша тянулась сносно. Теперь же, когда лед растаял и ты сама вышла из колеи, — скажи мне ради бога, что мне теперь делать? Возясь постоянно с дикими зверями, я сам несколько одичал. Но, видя плачущую, любимую мною племянницу, моментально становлюсь самым трусливым, слабым человеком и даже готов сам за нее плакать.

Она внезапно поднялась со стула, отбросила назад свои кудри и провела рукою по глазам.

— Ты прав, глупо плакать над тем, с чем уже давно примирились. Никогда, никогда более не увидишь ты меня в слезах!

— Мужественная моя девочка, — сказал он, обнимая и целуя ее во влажную еще щечку, что он позволял себе очень редко. — Я радуюсь, что ты еще дорожишь своим старым дядей. Ну а теперь ступай спать, и так уже ты засиделась.

— Спать? Под впечатлением такого сильного страха? Что с тобою, дядя! Разве ты в состоянии уснуть?

— Почему же нет, дурочка? Рассчитываю даже уснуть сном праведным, так как исполнил сегодня свой долг и на состязании в стрельбе поддержал честь своего пола.

— Не верю, чтобы ты мог спать, не узнав, в каком он положении и что сказал доктор. Я бы давно послала справиться, да вся прислуга спит, а моя Бетти тут чужая, она не найдет дома.

— Ты, стало быть, желаешь, чтобы я пошел сам? Признаюсь, в час ночи — до смерти усталый, стяжав лавры…

— Дядя, если ты не хочешь, чтобы я изныла от беспокойства…

Ирена обняла дядю и так нежно ласкалась к нему, что он не в силах был противостоять ее мольбам. Вздыхая, вышел он из дому, втайне проклиная эту чисто женскую прихоть, — сперва оттолкнуть от себя человека, чтобы потом всю жизнь из-за него мучиться.

Она вышла на балкон, сказала, как отыскать ближайший путь к дому доктора, и затем, в ожидании возвращения дяди, терпеливо стояла на балконе, несмотря на то, что ночь была темная и холодная.

Через четверть часа дядя вернулся, но не принес никакой успокоительной вести. Доктор еще не возвращался с виллы Росселя и, по всем вероятиям, проведет там ночь. Утром немедленно дадут знать обо всем, это свято обещала жена доктора, которую он поднял с постели.

Ирене пришлось таким образом провести ночь в состоянии самой мучительной неизвестности.

Рано утром явился доктор. Его понудило к этому визиту не только ночное посещение, но также и письмо, которое Шнец поручил ему передать барону, своему старинному товарищу по оружию. В обычном своем забавном стиле Шнец дополнял докторский бюллетень о состоянии здоровья больного разными побочными объяснениями и обстоятельствами.

«Рана на правой руке, — стояло в конце письма, — по-видимому, совершенно не опасна; правда, какая-то жила повреждена, но не перерезана, так что решимость нашего благородного юноши увеличить собою число голодных каменотесов едва ли пострадает от грубого вмешательства старобаварского кулака. Что касается до раны в левом плече, то она, по словам доктора, внушает довольно серьезные опасения. Нож задел легкое, потеря крови была довольно значительная, и больной нуждается в продолжительном покое и хорошем уходе. Во всяком случае, он долго еще не будет в состоянии владеть левой рукой. Впрочем, в вилле Росселя больной нашел наилучший, вполне соответствующий уход, так что о серьезной опасности не может быть и речи».

Доктор, видевший в первый раз барона и молодую барышню, не видел ничего странного в живом участии свидетельницы несчастного происшествия к раненому. Он скоро откланялся, дав обещание доставлять регулярные сведения о состоянии больного. Едва доктор вышел, как Ирена объявила, что не тронется из Штарнберга, пока не минует для Феликса всякая опасность. Но затем она не останется ни одного часа более по сю сторону Альп: ей дышится здесь так тяжело.

Дядя должен был дать ей свое честное слово не показывать даже и Шнецу, как близок им обоим больной, и делать вид, что их участие к Феликсу происходит единственно из любви к ближнему. В сущности, она питает к Феликсу теперь лишь это чувство и никогда бы не могла простить себе, если бы уехала прежде, чем определилось, не нужна ли ему еще ее помощь. Тем не менее всякая соединявшая их прежде связь окончательно и навсегда порвана.

ГЛАВА Х

И в самом деле, разве можно было думать, что не любовь к ближнему вообще, а какое-либо другое чувство, несмотря на все успокаивающие уверения доктора, не позволяет высокорожденной барышне в течение целого дня спокойно заняться каким бы то ни было делом или спокойно посидеть на месте, но заставляет ее переходить от рояля к письменному столу, от мольберта на балкон, из сада спускаться к озеру? Звуки шагов на лестнице или в сенях, стук колес каждого проезжавшего экипажа заставляли ее всякий раз вздрагивать. Впрочем, она вообще настолько владела собою, что ни единым словом не обнаружила встревоженного своего настроения. Но лихорадочное ее беспокойство не ускользнуло от внимания дяди, которому почти впервые удалось заглянуть в это гордое и обыкновенно замкнутое сердце; несмотря на то, что бедное дитя сильно тревожило его беспомощным своим горем, он втайне ему почти радовался.

Впервые после многих-многих лет удалось ему чувствовать себя по отношению к Ирене мудрецом, которому обстоятельства дела отдали справедливость. Племянница расплачивалась теперь за то, что пренебрегла советы житейского опыта своего дяди. Но так как барон действительно любил Ирену, то по отношению к юной страдалице он вел себя с изысканной нежностью и вниманием, ни одним словом не затрагивал ее затаенного горя и только по временам бранил Шнеца, который мог бы хоть раз в день заходить к ним и лично сообщать о состоянии больного, тем более что от виллы Росселя к ним не бог знает как далеко.

Он знал, что таково было и желание Ирены и что она, внимательно прислушиваясь ко всякому шуму шагов, поджидала именно Шнеца, но когда и после обеда не получалось новых вестей, то он, закинув за спину свое охотничье ружье, поцеловал руку своей бледной племянницы и вышел из дому, чтобы побродить по ближайшим лесам. На случай, если бы Шнец пришел, барон просил задержать его до вечера.

Как только Ирена осталась одна, ей показалось невыносимо душно в комнатах, она порывисто собрала рисовальные свои принадлежности, надела шляпу и приказала горничной идти вместе с ней. Несколько дней тому назад Ирена нашла в лесу живописное местечко, поросшее старыми деревьями и высоким папоротником, которое ей хотелось срисовать. Она надеялась снова отыскать это местечко.

Выйдя на улицу, Ирена пошла так поспешно, что девушка едва поспевала за нею. Служанка была слишком хорошо воспитана для того, чтобы позволить себе предложить своей барышне нескромный вопрос. С барышней совершалось что-то необычайное, она вовсе не заговаривала со своей верной служанкой и как будто старалась даже не смотреть на нее, — все это не могло не броситься в глаза горничной. Но у господ бывают разные фантазии. Ирена вначале, по-видимому, действительно старалась что-то такое отыскать. Но когда после четвертьчасовой ходьбы по лесной дороге им представился с левой стороны вдоль берега озера целый ряд дач, окруженных садами, барышня уже не обращала более внимания ни на прекрасные старые деревья, ни на самые живописные местности. Раза два она останавливалась у садовой калитки, как бы желая отгадать, кто именно живет за стенами дома. Накануне Шнец описал Ирене виллу толстяка в своем обычном юмористическом тоне и даже вырезал из пропускной бумаги силуэт самого хозяина виллы. Это было тем не менее весьма недостаточно для того, чтобы узнать виллу на самом деле. Ирена шла все дальше и дальше, на щеках ее все более и более усиливался румянец, вызванный быстрой ходьбой, и несколько полной ее спутнице все труднее и труднее становилось не отставать от своей барышни.

Наконец Ирена обратилась к шедшему навстречу работнику с вопросом, где вилла Эдуарда Росселя. Работник указал ей на решетку, сложенную из грубо отесанных сосновых и еловых сучьев, и был крайне удивлен, получив от барышни в благодарность за свою маленькую услугу полгульдена.

— Луиза, — обратилась тогда Ирена к своей горничной, откидывая назад волосы и глубоко вздохнув, — ты подождешь меня тут минутку, мне надо кое о чем справиться там в саду, я сейчас вернусь. Местечко, которое я хочу срисовать, находится вправо от сада в лесу, и я вижу теперь, что послеобеденное освещение не так благоприятно, как я думала. Впрочем, не беда. Я еще успею набросать несколько штрихов. Подержи мой портфель… нет, оставь, я лучше возьму его с собой — ты еще, пожалуй, сомнешь как-нибудь листы… Присядь тут на пне — не пройдет и пяти минут, как я буду здесь.

Девушка повиновалась, не говоря ни слова. Она впервые слыхала имя того господина, о котором спрашивала Ирена. Она пыталась было разъяснить себе загадочное поведение своей барышни, но так как ей это не удавалось, то она скоро перестала об этом и думать, довольная тем, что могла наконец отдохнуть среди лесной прохладной тиши, после такой усиленной ходьбы.

Молодая госпожа ее между тем быстро оставила за собой расстояние, отделявшее ее от решетки виллы Росселя. Сад, тянувшийся за домиком Росселя, казалось, был совершенно заброшен, у открытых окон домика никого не было видно. Ирена на мгновение остановилась у ворот, как бы не отваживаясь войти. Но затем она решительным движением открыла калитку и вошла в маленькую тенистую рощицу, изрезанную извилистыми, посыпанными песком дорожками.

Когда Ирена, пройдя рощицу, увидела перед собой зеленый луг, расстилавшийся до самого дома и местами прерываемый цветниками, она вдруг остановилась в смущении и дорого бы дала за то, чтобы иметь возможность снова никем не замеченною укрыться под тенью густых сосен. Но перед нею, между высокими розовыми кустами, стояла рыжеволосая Ценз, срезавшая лучшие розы и связывавшая их в букеты. Ценз сразу узнала Ирену. По-видимому, после вчерашних приключений, она нисколько не была удивлена встретить здесь барышню.

Она добродушно и дружественно кивнула Ирене головой и, не ожидая вопроса, крикнула ей:

— Вы хотите справиться о здоровье молодого барина, да? Благодарю за внимание, доктор говорит, что все идет как должно. Он нуждается только в покое и не должен принимать посторонних. Поэтому мы еще вчера вечером перенесли его наверх в мастерскую; туда не долетает ни одного звука, ни из кухни, ни из жилых комнат; даже когда старая Катти бушует и шумит, то это не может потревожить его сна. К нему не впускают никого, кроме господина Шнеца, господина Коле, господина Росселя и, разумеется, также меня, так как я ухаживаю за больным. Я только что сошла в сад, чтобы принести ему несколько роз. Перед постелью больного всегда следует ставить что-нибудь хорошенькое, для того, чтобы проснувшись, ему было на что-нибудь полюбоваться. Теперь сидит у него господин Коле и прикладывает ему лед.

В продолжение всей этой беззаботной болтовни Ирене было трудно настолько владеть собой, чтобы не выказать отвращения, которое она питала к этой девушке, беззаботно продолжавшей заниматься своим делом, и без своего передника кельнерши, с запросто зашпиленными рыжими косами, имевшей вполне скромный вид.

— Я желала бы вызвать на минуту господина поручика Шнеца, — сказала Ирена, стараясь придать возможно холодный тон своим словам. — Вы говорите, что в настоящую минуту он не у постели больного?

— Вы хотите видеть господина поручика? Да он теперь спит, видите ли, милая барышня, там внизу, где спущены шторы, там лежит он уже два часа и нагоняет то, что пропустил ночью. Господи боже мой! Как мы все перепугались. Пока не была сделана порядочная перевязка, все были заняты по горло, тем более что старую Катти нельзя было бы разбудить, даже если бы мир провалился. Поэтому я и осталась здесь, чтобы господа не оказались как-нибудь без прислуги. Бывают случаи, когда даже самые умные мужчины оказываются глупее малых детей. Не правда ли, барышня? Да и то сказать — мне бы нигде не сиделось, пока я бы не узнала, что он действительно опять здоров и невредим… Нужно же было случиться тому, чтобы такой красивый и знатный господин чуть было не позволил себя убить из-за бедной девушки, да притом совершенно задаром.

Ирена сделала уже движение, как бы намереваясь уйти, но последние слова заставили ее переменить намерение.

— В самом деле без всякой причины? — небрежно спросила она, не взглянув даже на Ценз. — Разве вам известно, как было дело?

— Разумеется, — возразила горячо девушка. — Все вышло из-за меня. Я его знать не хотела, то есть, разумеется, Гицеля, а что мне нравится господин барон, отчего мне в этом не сознаться? На свете не может быть человека красивее и милее его, а когда он кому-нибудь ласково улыбается — то кажется, что эта улыбка задевает за самое сердце. При этом он вовсе не горд и не позволяет себе глупостей по отношению к бедной девушке, как это сделали бы многие другие молодые господа, — словом, право, нет ничего постыдного в том, если он нравится мне более, чем такой грубый малый, как Гицель. О, милая барышня, не знаю, что вы думаете про любовь и есть ли у вас любезный, я же — пока не видела еще господина барона, то я полагала, что все мужчины на один лад, теперь же мне кажется, что под солнцем только один такой человек, и что он скажет, то я и сделаю, все равно как если бы приказал мне это сам Господь Бог. Ему же — это вы можете мне поверить на слово — ему ничего такого даже и не приходит в голову. Он знает, как я к нему отношусь, но вовсе не думает обо мне, а между тем хотя я не красавица, но все же уж и не очень безобразна… по крайней мере, господина Росселя, если б захотела, я могла бы окрутить вокруг своего мизинца. Но благодарю покорно, я скорее буду любить того, кому до меня нет дела, чем позволю себе играть в любовь с тем, кем я нисколько не интересуюсь.

Разговаривая, Ценз продолжала связывать свой букет. Теперь, когда он был совсем готов, она подняла его вверх, весело рассмеявшись и показывая при этом свои блестящие зубы.

— Не правда ли, славный букет? — спросила она. — Но вы даже и не смотрите на него, барышня. Или вы не любите цветы?

Ирена очнулась от глубокой задумчивости. Лицо ее горело, она тщетно старалась сохранить свою обычную холодность относительно девушки, развязная, открытая натура которой, совершенно против воли, ей нравилась.

— И вы находите все это совершенно в порядке вещей, — сказала она наконец с усилием, — вам и в голову не приходит, что вы унижаетесь, когда открыто навязываетесь тому, кто вас знать не хочет, и бежите за ним в чужой дом, где есть еще другие мужчины… Впрочем, что мне за дело до того, что вы делаете сами и что позволяете делать с собой?

Девушка опустила руку с букетом и, скорее, с выражением удивления, чем оскорбленного самолюбия посмотрела юной проповеднице в лицо.

— Навязываться, — повторила она, — нет, милая барышня, это никогда не взбредет мне даже и на ум; притом же это было бы глупо. Черноволосая Тереза, у которой я жила, говорила мне, что мужчины только до тех пор любят девушку, пока им приходится за нею бегать. Я себе не доверяла и хорошо знала, что если останусь с ним в одном городе, то не утерплю, чтоб не повидаться с ним, буду следить за ним и попадаться всюду ему на глаза, и тогда в конце концов, пожалуй, сделаюсь ему ненавистной, между тем как теперь у него ко мне, по крайней мере, доброе чувство.

Поэтому-то я и перебралась сюда и поступила в качестве кельнерши, там, в гостинице, на противоположном берегу. Но, как вы видите, от судьбы своей не уйти. Теперь же, когда он из-за меня, глупой девчонки, лежит при смерти и нуждается во мне — нет, милая барышня, теперь я ничуть не унижаюсь тем, что ухаживаю за ним, теперь я сочла бы себя за самую скверную, самую бессердечную женщину, если бы стала думать о себе и о том, что будут про меня говорить; чтобы за ним ухаживать, я бы пошла в лес, полный диких зверей. Отчего же мне было не пойти в дом его добрых друзей, из которых никто меня не укусит, потому что каждый видит, что мне до других нет дела и что я думаю только о нем одном, который меня и знать не хочет. Вы не сердитесь, что я все это высказала так откровенно, а теперь мне нужно идти в дом и посмотреть, не надо ли господину Коле свежего льду из погреба. Не прикажете ли передать что-нибудь больному от вашего имени, — может быть, поклон и пожелание скорого выздоровления?

Ирена отвернулась; она чувствовала себя пристыженной этой девушкой, которую считала гораздо ниже себя. Ее собственное поведение, в сравнении с этим безотчетным, преданным самоотвержением, представилось ей таким мелочным и узким, а мысль, что она должна была уступить другой свое место у его больного ложа, так болезненно отозвалась в ее сердце, что она не могла воздержаться от слез, даже и не думая скрывать свои заплаканные глаза от стоявшей перед ней девушки.

— Пойди к нему, — сказала она, — и поклонись ему от меня… Побереги его, ухаживай за ним и… Я опять приду завтра в это время… никто, кроме тебя, не должен об этом знать. Но как же тебя зовут?

— Кресценз, но они называют меня просто — рыжая Ценз.

— Прощай, Кресценз… я была несправедлива к тебе… ты добрая девушка и много-много лучше других… Прощай!

Она протянула свою руку в высшей степени удивленной Ценз, которая никак не могла сообразить внезапную любезность барышни с ее прежней холодностью и надменностью; затем Ирена порывисто повернулась и исчезла за темными соснами парка.

Девушка посмотрела ей вслед и покачала головой.

«Она тоже влюблена в него, это верно!» — проговорила она про себя. Вдруг ей вспомнилось, что и Феликс накануне там, в гостинице, спросил ее об этой барышне. Она мысленно поставила их обоих рядом и, тяжело вздохнув, должна была сознаться, что они как бы созданы друг для друга. Каковы могли быть их настоящие отношения, об этом она не рассуждала. Вообще, Ценз думала только о ближайшем и, взглянув теперь на букет, бесспорно делавший честь ее вкусу, снова вдруг весело рассмеялась и проворно побежала к дому.

Наверху, в мастерской, возле низкого ложа, на котором в лихорадочном сне покоился Феликс, сидел толстяк, по-видимому, совершенно стряхнувший с себя лень с тех пор, как дела приняли серьезный оборот. Правда, что он приказал принести себе американскую качалку, но затем в исполнении обязанностей сиделки у больного соперничал со своими друзьями. Быть может, это следовало отчасти приписать присутствию девушки, внезапное появление которой под крышей его дома, видимо, встревожило Росселя. Не только саркастический Шнец, но и безобидный, не знающий людей Коле тотчас же заметил, с каким почти рыцарским уважением относился обыкновенно столь неподвижный Россель к молодой девушке, несмотря на то, что она не обращала на него никакого внимания. Ценз же со своей стороны хотела быть в доме просто служанкой, держала себя тихо и скромно по отношению к старой Катти, и только где дело касалось ухаживанья за раненым, высказывала свое мнение, не дожидаюсь, чтобы ее спросили. Оказалось, что она, несмотря на свое ограниченное, или, правильнее, крайне бедное образование, обладала врожденным чутьем ко всему практическому, приличному и прекрасному, так что все хозяйство шло как по струнке и у старой Катти положительно не было предлога ворчать на увеличившееся число обитателей.

Коле стоял перед мольбертом. Несмотря на то, что Коле провел ночь почти без сна, фантазия его продолжала неутомимо работать, и он только что собирался воспроизвести эскиз своей второй картины, в формате первого выполненного уже картона.

— Вы были, есть и будете упрямым идеалистом, — говорил Россель вполголоса, не отрывая глаз от спящего Феликса. — Вместо того чтобы, пользуясь случаем, заняться срисовыванием с натуры, вы коптите спокойно за своими баснями, повернувшись к натуре спиною.

— Я хочу только набросить контур, — отвечал рисующий. — Утром мне вдруг взбрело на ум, выйдет ли все в большом размере так же хорошо, как в маленьком эскизе. Мне кажется, что главную группу следует перенести немного влево, чтоб получить в целом большее равновесие.

— Если бы кто услышал вас, говорящего таким образом, он мог бы подумать, что вы, милый Коле, просто бездушная рисовальная машина, способная даже среди сцен убийства и кровопролития думать о своей госпоже Венере. Но я знаю, что вы делаете это для поддержания в себе бодрости, подобно тому, как Шнец, чтоб подкрепить силы после первых волнений и хлопот, вызванных любовью к ближнему, выпил стакан грога и закурил трубку. Каждый прибегает к тем средствам, которые ему более помогают, а ваше принадлежит к числу тех, которые можно иметь всегда при себе. Ну а теперь подойдите-ка сюда и посмотрите на лежащий перед вами модель. Эти аристократические семьи все же производят по временам экземпляры, к которым как раз может быть применено выражение noblesse oblige.[59] Экая шея у этого юнкера! Посмотрите, Коле, как отчетливо рисуется, сквозь туго натянутый рукав рубашки, его бицепс… Настоящий юный Ахилл, согро di bacco![60] У меня, право, есть желание срисовать его именно теперь, при мягком вечернем освещении… если б только у меня под рукой были краски и полотно…

— Этим я могу служить вам, — прервал его Коле так же вполголоса. — Я только вчера еще приобрел раму с натянутым на нее холстом. Старушка Катти желала иметь свой портрет для своих правнуков — я думаю, формат этот будет пригоден для вас.

— Оставьте, добрейший. В конце концов, благоразумнее, пожалуй, изучать природу глазами. Да притом он слишком раскидывается и мечется. Но посмотрите теперь опять — лоб выдается, просто прелесть. Неудивительно, что это замечательное построение лобной пазухи пользуется успехом у женщин; даже сама колдунья Ценз, обыкновенно такая зубастая, так и бежит за этим молодцом. Я бы желал только…

В эту минуту отворилась дверь и та, о которой только что говорили, ступая на цыпочках, осторожно, как бы крадучись, вошла в комнату с букетом в руке. Но как ни осторожны были ее шаги, они, по-видимому, все же разбудили больного. Он пошевельнул правой рукой, простонал и медленно раскрыл глаза.

— Прекрасные цветы! — сказал он. — Добрый день! Как дела? Что поделывает искусство?

Затем, не дожидаясь ответа и как бы припоминая что-то виденное во сне, продолжал:

— Я желал бы только знать — действительно ли это была она? Справлялся кто-нибудь обо мне?

Ценз осторожно подошла к больному, протянула ему букет так близко, что на бледном лице его отразился пунцовый колер роз, и проговорила шепотом:

— Мне поручено передать вам поклон от миленькой барышни, она была внизу в саду, спрашивала о вас и приказала вам поскорее выздоравливать. Я думаю, вы догадываетесь, о ком я говорю? Это та самая барышня, которая не хотела принимать участия в танцах.

Глаза его неподвижно остановились на букете; то, что он услышал, наполнило его таким блаженством, такою радостью, что ему казалось, что он все еще видит сон; напрягая все свои силы, приподнял он голову, чтобы прикоснуться к цветам губами.

— Ценз, — спросил он, — действительно ли ты говоришь правду?

— Это так же верно, как и то, что я жива; барышня под конец даже заплакала, так что мне самой стало жалко, хотя…

Лицо больного озарилось улыбкой. Он хотел что-то сказать, но волнение было слишком сильно. У него закружилась голова, и, испустив тихий, но не болезненный вздох, он закрыл глаза и тотчас снова впал в прежнюю свою полудремоту.

КНИГА ПЯТАЯ

ГЛАВА I

Анжелика собиралась идти к своей подруге, чтобы отправиться вместе с нею и Янсеном на виллу Росселя, когда к ней вошел Розенбуш и передал ей незапечатанное послание на имя Росселя и его друзей. Послание это было в юмористических стихах, в которых Розенбуш выражал свое соболезнование о положении Феликса и в то же время радовался, что благородные части барона остались неповрежденными. Затем он высказывал сожаление о том, что друзья Феликса принуждены исполнять обязанность сиделок вместо того, чтобы, пользуясь хорошею погодой, устраивать прогулки и наслаждаться природой. Сам он не мог быть сиделкой, потому что прикован к дому, так как обязан представить в редакцию «Летучего листка» несколько иллюстраций, за которые надеется получить деньги для уплаты хозяину квартиры и проч, и проч.

На третьей странице этого письма, украшенного самыми затейливыми расчеркиваниями и заглавными буквами, автор изобразил самого себя на тощей крылатой кляче; в руках у него, вместо меча и щита, были рейсфедер и палитра, на которой вместо герба был нарисован розовый куст с опавшими листьями. Два человека тянули упрямое животное, один под уздцы, другой тянул за хвост к дверям, на которых помещалась надпись: «Редакция “Летучего листка”». Толстый гражданин Мюнхена, без сомнения, вышеупомянутый «домохозяин», стоял в дверях, держась за бока и надрываясь от смеха.

Рисунок этот не представлял собою легкого наброска, а, напротив, был выполнен с чрезвычайной тщательностью. Чтоб написать письмо и украсить его иллюстрацией, художник, наверное, употребил целое утро. Но друзья его уже знали, что он никогда не пускался так охотно на такие бесцельные шутки, как именно тогда, когда у него было много спешного дела.

Анжелика вообще имела обыкновение читать Розенбушу нотации, а потому и на этот раз не могла воздержаться, чтобы не прочесть ему приличное наставление по поводу бессмысленного препровождения времени.

— Впрочем, вы неисправимы, — заключила она свою горячую проповедь.

— Должно быть, действительно неисправим, — возразил он, целуя ее руку, — так как даже трехлетнее соседство и пример такого образцового друга, как вы, не повлияли на меня. О Анжелика, «если б мы были соединены» — я подразумеваю, ваши добродетели и мои недобродетели, — «то на земле стало бы уже слишком хорошо»!

Она слегка ударила его муштабелем и, смеясь, обещала лично передать письмо Феликсу с прибавлением словесных поклонов и пожеланий Розенбуша.

Это, однако, ей не удалось. Во время поездки на дачу Росселя все были в грустном и молчаливом настроении, — Янсен был глубоко потрясен несчастным происшествием с Феликсом, а Юлия была огорчена из сочувствия к нему. Россель впустил их и с озабоченным и серьезным выражением лица объявил, что доктор строго-настрого запретил всякое посещение, которое могло бы встревожить больного.

Он повел дам в небольшую гостиную внизу и, не стесняясь удивлявшейся Юлии, приказал Ценз принести чего-нибудь прохладительного. Но никто не прикасался к поданным яствам, все с нетерпением ожидали возвращения Янсена, которого не могли уговорить отказаться от намерения навестить больного.

Феликс все еще лежал в полузабытьи, так что Шнец, бывший при нем на дежурстве, не нашел опасным впустить Янсена. Они поздоровались, кивнув друг другу головой. Янсен подошел к постели своего больного Икара и простоял минут десять у изголовья, повернувшись спиною к Шнецу. Поручик, поместившись на скамье против столика и вырезывая чей-то силуэт, заметил, что мужественную фигуру Янсена передергивало точно от сдерживаемых рыданий: это крайне его удивило, так как ему совершенно не были известны их близкие отношения.

— Нет никакой опасности, — сказал он вполголоса, — неделя или две и он снова будет на ногах. Что же касается до того, будет ли он опять в состоянии лепить из глины, то это еще несколько сомнительно, удар в правую руку был слишком силен. Но я думаю, вас это всего менее огорчит. (Шнец был с Янсеном на «вы».)

Ваятель молчал.

Раненый, по-видимому, расслышал что-то из этого шепота. Он раскрыл свои отяжелевшие от лихорадочной дремоты веки и с мечтательной улыбкой, придавшей его бледному лицу особенно милое выражение, прошептал:

— Огорчают? Кому нужно огорчаться? Мир так прекрасен — даже самая боль отрадна, — нет, нет, мы будем смеяться — смеяться и пить за здоровье…

Феликс сделал движение, как бы желая подняться; жгучая боль, которую он при этом почувствовал, привела его окончательно в сознание. Тогда он узнал молчаливую фигуру, стоявшую у его ложа.

— Ганс, мой старый Дедал! — сказал он, протянув Янсену левую руку. — Это ты? С твоей стороны это мило, я рад тебя видеть — невыразимо рад! Ты покинул для меня свой рай. О, если б ты знал… видишь ли, я не должен много болтать… да я бы и не мог, если б и хотел, не то — боже, чего бы только не рассказал я тебе! И ты мне также, не правда ли, старина? Сказать по правде, мы держали себя не совсем так, как бы следовало — мы ничего не знали друг о друге, — у каждого голова была полна своими собственными делами. Теперь же, если б только я мог опять говорить, я рассказал бы тебе все, — ведь ты для меня всегда был и есть тем, чем никто другой никогда не был, исключая одной… исключая одной, да и та…

Шнец шумно встал, подошел к постели и сказал:

— Холодный лед здесь нужнее самой горячей старой дружбы. И теперь довольно!

Он сделал Янсену знак, чтобы тот оставил комнату, не прощаясь с больным, и принялся ухаживать за Феликсом, слова которого становились более и более бессвязными.

Прошло много времени, прежде чем Янсен снова спустился к дамам, которые между тем вели довольно немногосложный разговор с домохозяином. Юлия по лицу своего возлюбленного видела, как сильно его расстроило свидание с больным. Она предложила остаться с Анжеликой в доме Росселя или где-нибудь поблизости, чтобы по возможности облегчить мужчинам уход за больными.

— Оставьте нас здесь, милый господин Россель, — просила она, — где-нибудь поблизости, наверное, найдется для нас комнатка. Анжелика будет срисовывать лесные цветы, я займусь приготовлением перевязок и корпии. Такая бездарная женщина, как я, в подобных случаях неоценима.

Толстяк отклонил все эти предложения и не хотел ничего слышать даже об услугах Янсена. Все, что могут сделать мужчины, на то хватало и прежде их троих. Женские обязанности тоже в хороших руках. Затем Россель начал с жаром описывать неутомимую услужливость и расторопность рыжей Ценз, которая более не показывалась в гостиную, и уверял, что не считает себя вправе обидеть добрую девушку, призвав на помощь кого-нибудь, кроме нее и старой Катти. Таким образом друзья должны были остаться при своих добрых желаниях. Уезжая, они взяли с Росселя обещание, что к ним обратятся немедленно, лишь только представится в этом надобность. Кроме того, Коле обещал извещать их ежедневно о состоянии больного.

Еще об одном зашла речь во время этого посещения! Шнец, сгоряча, под первым впечатлением происшествия, настаивал на том, чтобы заявить о случившемся и предать лодочника-убийцу в руки правосудия. Лодочник шлялся по Штарнбергу точно ничего не случилось, он даже хвастал в каком-то кабаке своим делом и говорил, что недели на две, по всем вероятиям, успокоил молодого барина. Это хладнокровное торжествующее издевательство возмущало поручика, и он охотно проучил бы наглеца, если б не воспротивился Россель — главным образом желая пощадить Ценз, которую в таком случае неминуемо привлекли бы к суду присяжных. Янсен также был против уголовного иска по убеждению в том, что раненый ни в каком случае не был бы согласен на предание суду человека, с которым у него было что-то вроде поединка. Хотя Феликс и не мог признать в лодочнике равного себе по происхождению противника, но тем не менее он счел бы низостью подвергнуть своего врага ради себя наказанию. Коле был одного мнения с Янсеном, а потому было решено не предпринимать ничего в этом деле и предоставить его на произвол судьбы.

Друзья расстались; положение Феликса произвело на всех такое глубокое впечатление, что Анжелика даже забыла передать порученное ей послание. На возвратном пути, усаживаясь в вагон, она нашла в своем кармане письмо баталиста. Ей ничего более не оставалось, как, прибыв в Мюнхенский вокзал, послать письмо это по почте по назначению.

ГЛАВА II

Один из спутников между тем отстал. Само собой разумеется, что Гомо был вместе со своим хозяином у больного. Он совершил переезд не так, как другие ему подобные, которых запирают в низких и узких собачьих отделениях. Так как все служащие при железной дороге знали и уважали Гомо за прекрасный характер, то ему было разрешено поместиться в вагоне вместе с его господином и дамами. На последней станции ему показалось слишком душно. Он выскочил из вагона и в продолжение остального пути держался рядом с поездом, делая громадные прыжки. Но такие усилия были ему уже не по летам; день был жаркий и бедный Гомо плелся за своими хозяевами от Штарнберга до виллы Росселя с опущенной головой и высунутым языком. Войдя в комнату больного, он, при виде раненого Феликса, издал глухой, не то сердитый, не то печальный вой и лег на пол у ног больного.

Когда Янсен собрался уйти, Гомо ничем нельзя было заставить пойти за ним вслед. Он притворился спящим, и так как все давно привыкли смотреть на него как на самостоятельное и рассудительное существо — то его и не тревожили.

Оправившись и отдохнув, Гомо вел себя скромно и с большим тактом, ни от кого не требовал особенного ухода и внимания, как бы сознавая, что для него у хозяев осталось немного времени, и был доволен всем, что выпадало на его долю. Внизу, в кухне, его, без сомнения, баловали бы больше, но он, видимо, считал неприличным покинуть свое место у ложа больного ради более роскошного обеда. Гомо проводил большую часть времени возле пациента, и зачастую Феликс гладил его по спине своей обессилевшей рукой, обращаясь к нему в то же время с ласковыми речами.

По временам Феликс озирал своими блестевшими лихорадочным огнем глазами мастерскую, посматривал на медленно подвигающийся рисунок Коле, благодарно кивал головою кому-нибудь из трех друзей, все еще по очереди исполнявших обязанности сиделки, и впадал затем снова в благотворный сон, произнося по временам имя, которое никто из присутствующих не мог, впрочем, расслышать.

Обладательница этого имени не появлялась уже более в саду. Вместо нее ежедневно приезжал верхом дядя, останавливался у решетки, если кто-нибудь был в саду, в противном же случае слезал и, привязав лошадь, направлялся в дом, чтобы справиться о состоянии больного. Это никому не бросалось в глаза, так как он был старый приятель поручика, и притом же племянница его принимала также участие в прогулке, окончившейся так несчастно для Феликса. Только Ценз, вообще не любившая слишком призадумываться, вывела и на этот раз из этой изысканной внимательности дяди и племянницы заключение, вполне подтверждавшее ее прежние догадки.

Сведения, получавшиеся из комнаты больного, были далеко не самые утешительные. Рана на плече заживала, правда, обычным порядком; но вследствие беспокойного характера и горячности больного выздоровление шло очень медленно. Когда в следующее воскресенье Янсен, в сопровождении Розенбуша и актера, снова навестил Феликса, то лихорадки уже не было, но посещение могло продолжаться не долее десяти минут, так как доктор запретил больному говорить, пока рубец в легких не заживет окончательно.

Так как Розенбуш покончил свою работу, то он предложил сменить Шнеца, в чем ему, однако, к великому его огорчению, отказали. Его только несколько утешила просьба Феликса сыграть что-нибудь на флейте внизу, в саду. Что касается до предложения Эльфингера прочесть что-нибудь вслух, то Феликс пообещал воспользоваться этим в другой раз. Вообще же Феликса очень радовала заботливость друзей, и во все время пребывания Янсена он пожимал ему руку с нежностью, которую едва ли выказал бы при других обстоятельствах.

Гомо и на этот раз положительно отказывался покинуть больного.

На следующий день, после вторичного коллективного посещения, в столовой стоял Коле; это было время, которое он должен был употребить на отдых для того, чтобы подкрепиться к ночи. Но художник не мог успокоиться, он горел нетерпением наконец приняться за работу. Хотя стены еще не были приготовлены для фресок, а по-прежнему были еще покрыты сероватой штукатуркой, он принялся набрасывать углем орнамент для рамок, в которых должны были поместиться задуманные им картины. Рамки эти состояли из арок, начерченных по дугам круга, и упирались на прочные колонны в романском стиле, помещавшиеся на пьедестале, который заканчивался ступенчатым цоколем. Число арок соответствовало числу сцен в сказке о Венере. В медальонах между арками, как раз над колоннами, должны были помещаться портреты друзей, бывших под кровлей этого дома. Началом портретной галереи служила прелестная головка невесты Янсена, которая могла по красоте вполне соперничать с Венерой, по крайней мере с такою Венерой, какая представлялась в воображении Коле. В конце ряда портретов было изображено добродушное лицо Анжелики с весело развевающимися локонами. Ценз и старухе Катти предстояло быть увековеченными в образе монахинь.

Твердою рукою Коле набросал в беглых чертах декорации и позволил себе даже увлечься и нарисовать в первой рамке всю сцену, так как ему непременно хотелось убедить вечно сомневающегося и критикующего толстяка в прекрасном впечатлении целого. Но здесь вдруг прервал его неожиданный посетитель.

Читатель, может быть, забыл ту скромную личность, которая, на первом вечере в раю, так выделялась своим спокойствием среди вакхически-возбужденных юношеских голов. Впрочем, если б даже кто и помнил молчаливого старика с седыми волосами, которому в райской комедии была предназначена одна из первых ролей, тому все-таки же показался бы совершенно незнакомым человек, только что нетвердыми шагами вошедший в залу, с искаженными чертами лица, в старой соломенной шляпе, съехавшей на затылок, как у пьяного.

— Ради бога! Господин Шёпф, что случилось с вами? — воскликнул художник, оставив рейсфедер. — У вас ужасный вид! Скажите только…

Старик бросился на ближайший диван. Он задыхался.

— Это вы, господин Коле? — выговорил он наконец с трудом. — Извините меня, что я вошел без доклада.

— Пожалуйста, не стесняйтесь.

— Вы за работой! Прошу еще раз извинить меня, но бывают случаи, где все благоприличия… нет, нет, я ничего не пью! — прервал он себя, видя, что Коле взялся за бутылку хереса, стоявшую на столе еще от завтрака.

— Вино вас подкрепило бы немножко.

— Я не пью ни капли, господин Коле. О, боже мой, кто бы только мог подумать!

Шёпф, после тщетной попытки приподняться, снова бессильно опустился на сиденье и, по свойственной старым людям привычке, забормотал какие-то несвязные слова.

Художник был в высшей степени поражен. Коле так привык смотреть на этого старика как на образец постоянно ровного, веселого нрава, сохранявшего всегда умственную ясность, что часто даже в своих житейских и художнических предприятиях обращался к нему за советом, которым Шёпф наделял его всегда умно и с большою готовностью. Теперь же Коле видел старика таким беспомощным и потерянным, точно заблудившаяся днем ночная птица, которая зажмуривает глаза и как бы силится спрятаться в саму себя.

Наконец старик, казалось, решился сделать над собой усилие. Он широко раскрыл глаза и старался придать увядшему, потухшему лицу, обрамленному клочьями седой бороды, прежнее ласковое выражение, но вместо того у него вышла не то плачущая, не то смеющаяся гримаса.

— Дорогой господин Коле, — сказал он, — я должен вам казаться помешанным, но если б вы знали все, что со мной случилось, вы бы поняли, что мои старые мозги должны были от этого немного расшататься. Впоследствии вы обо всем узнаете, но теперь не сердитесь: вы настолько моложе меня, что мне было бы тяжело рассказать вам все. Будьте так добры, позовите господина поручика, он более опытен… или нет, вы здесь заняты: скажите мне, где я найду господина Шнеца. Я не хотел бы вас…

В эту минуту вошел в залу тот, которого он хотел видеть. Шнец был тоже немало поражен состоянием духа старого своего друга. Коле оставил их одних; несмотря на все свое рвение к работе, он не мог решиться потревожить измученного старика и заставить его перейти в другую комнату.

Шёпф, казалось, даже не приметил его ухода. Он все еще не выпускал поданной ему Шнецом руки, точно будто нуждался в поддержке. Несмотря на все свое доброе расположение к молодежи, он обыкновенно не был особенно доверчив и щедр на излияние чувств.

— Многоуважаемый друг, — сказал он, — пожалейте меня и выслушайте не прерывая. Чтобы помочь мне, вы должны знать всю мою грустную историю, а я могу ее рассказать только тогда, когда почти позабуду, что меня кто-нибудь слушает. Садитесь же и выслушайте то, о чем я более двадцати лет никому не говорил. Когда-то я был совершенно другим человеком, я был моложе и самонадеяннее и не знал еще в жизни настоящего горя и жил тогда под другим именем, которое, может быть, было небезызвестно и вам. Несмотря на то, что оно не особенно громкое, вы, как уроженец Мюнхена, вероятно, не раз слышали, наряду с именами тех, которые, во времена старика Лудвига, помогали ему во всех его работах, и мое имя, хотя и в качестве очень юного, скромного художника. Впрочем, дело не в имени, притом же я не был тогда одержим бесом честолюбия, и на моих картинах и фресках вы не встретите даже моей монограммы. Я всегда питал слишком глубокое уважение перед истинным гением, чтобы думать слишком много о себе. Мне казалось, что, в сравнении с моим учителем Корнелиусом, я походил на того воробья, который, притаившись под крылом орла, вознесся до самого солнца и воображает себя там царем, забывая, что он все же не более как простой ничтожный воробей. Но если я обладал очень умеренным талантом в деле искусства живописи, то в искусстве жить я мог тягаться с величайшими мастерами. У меня была добрая, красивая и благоразумная жена и двое детей, доставлявших мне много радостей. Денег было у меня столько, сколько мне было нужно, и, по правде сказать, более, чем я того заслуживал. Так как тогда в Мюнхене мы, художники, были членами одной семьи, все равно как бы солдаты отборной роты, то слава, приобретенная нашими предводителями, выпадала и на нашу долю. Это была жизнь, представлявшая все условия полного счастья, и я уже думал, что я заслужил сам все блага, которыми наградило меня небо. Я вообразил себе, что если я и не особенно замечателен как художник, то, по крайней мере, я все же нечто редкое, именно вполне нормальный, мировой гражданин, а потому как истинный пример честности и превосходства, на радость и в назидание другим более мелким смертным, наделен столь благоприятно судьбою. Мою добрую жену, которая вначале не разделяла моего мнения, я постепенно довел до этого самопрославления, так что она наконец не стала находить никаких недостатков ни в своем муже, ни в детях, ни в хозяйстве, ни в друзьях, ни даже в своих домашних животных.

Я не стану передавать вам смешные частности нашей гордости, счастья и самодовольства. Довольно будет сказать, что смелое здание нашей суетности и гордости получило однажды толчок, который безвозвратно разбил его вдребезги. Однажды, когда я до позднего вечера работал за какой-то картиной в музее, ко мне вошла, шатаясь, жена; она была бледна как смерть и была в полнейшем отчаянии. Она даже не подумала о том, что, может быть, другие будут свидетелями нашего разговора; испуг, сделанный ужасным открытием, совершенно затмил ее светлый рассудок, и, не будучи в состоянии выждать моего возвращения домой, она прибежала ко мне в музей… Наша дочь — единственный наш ребенок, кроме сына, оказавшегося действительно порядочным человеком, — девушка, на которую я возлагал всю свою отцовскую гордость — это столь любимое и оберегаемое нами сокровище… Но я должен вести свой рассказ по порядку. В последнее время жена получила довольно значительное наследство и мы начали, против обычаев Мюнхена, жить на открытую ногу; как образцовые люди, какими мы себя считали, мы полагали своею обязанностью проливать свет и на окружающих. Нам было до сих пор довольно весело, и теперь я не могу осуждать себя за то, что мы восстали против местного негостеприимного обычая и давали многим добрым людям случай принять участие в нашей уютной домашней жизни. Мы гордились нашей дочерью, и нам приятно было смотреть на то, как она держала себя в обществе. Девочка не была особенно красива или даже, что называется, мила, она наследовала мои грубые черты, маленькие глазки и большой рот. Но в этих глазах было что-то такое, что обращало на себя внимание каждого, и когда этот рот смеялся от души, показывая ряд блестящих белых зубов, тогда как-то невольно самому делалось весело. Она имела способность воодушевлять молодых людей и доводить их иногда до самых необузданных проделок, которые, однако, при ней никогда не переходили известных границ, так что я, ослепленный обожанием к ребенку, говорил жене, качавшей иногда недовольно головой: «Оставь ее, ее природа лучше выпутает ее из беды, чем вся наша опытность».

Я знал, что многие думали иначе; иногда даже тот или другой из приятелей предостерегали меня, говоря, что такая необузданная натура когда-нибудь прорвется. В ответ на подобные намеки я обыкновенно высокомерно смеялся и рассказывал об этом жене единственно только затем, чтобы посмеяться над филистерством своих товарищей.

Дочь такого нормального человека можно было спокойно предоставить самой себе, даже там, где другим, более мелким натурам, могла угрожать опасность.

И вдруг нас посетил ужасный позор, повлекший за собой внезапное падение с той высоты, на которой мы себя воображали!

Другой замкнулся бы в самого себя, обвинил бы себя во всем и счел бы поразившее его несчастье и печаль справедливым наказанием за вздорное чванство. Но этот образцовый человек был выше подобных слабостей. О, мой дорогой друг, несправедливо говорят философы, что нрав человека не может измениться и что только те или другие привычки приобретают постепенно силу над действительным характером индивидуума. Я пережил коренную перемену. От дурака, который, оттолкнув от себя свое бедное, опозоренное и заслуживающее сострадания дитя, выгнал дитя это из своего дома и запретил когда-либо показываться на глаза — от того бессмысленного, безжалостного отца не сохранилось более следа. Я могу рыться в самом себе, сколько хочу, но для меня теперь становится совершенно непонятно, совершенно необъяснимо, как я при всей моей прежней неразвитости мог тогда оторвать от себя свою собственную плоть и кровь и пустить ее в неизвестный мир.

Она держала себя гораздо приличнее и достойнее своих родителей; она положительно объявила, что так как она теперь, к сожалению, видит, что своим проступком навсегда утратила любовь своего отца и матери, то и не желает более злоупотреблять их великодушием. Мы сочли это за фразу, но вскоре должны были убедиться, как серьезно были высказаны ею эти слова. Бедная девочка вдруг исчезла из нашего дома и даже из города; по всем вероятиям, даже из Баварии, так как все старания отыскать ее остались безуспешными.

Она отказалась наотрез назвать своего соблазнителя; этим мы были поставлены в крайне печальную необходимость подозревать каждого из обычных наших посетителей. Хотя на некоторое время нам удалось сохранить тайну и скрыть, под каким-то приличным предлогом, исчезновение дочери, но все же наша общественная и семейная жизнь была глубоко потрясена и вскоре совсем расстроилась.

Недоставало именно той, присутствие которой одушевляло все окружающее.

Но этим еще не кончились наши несчастия: нам суждено было потерять также и сына. Он изучал медицину и, несмотря на кажущееся свое хладнокровие, был одержим чрезвычайно раздражительным честолюбием. Так как сестра его не возвращалась, то в обществе стали ходить про нее разные слухи. Малейший намек, часто даже самое невинное замечание, не заключавшее в себе никакого намека на тщательно скрываемое нами несчастье, приводили его в самую безумную ярость. Нечто подобное послужило поводом к дуэли на пистолетах между ним и его лучшим другом. К нам домой принесли его, наше последнее утешение, плавающим в крови.

С этого времени мы утратили последнюю нравственную поддержку, тем более что мало-помалу в городе стало известно, что именно повергло в несчастье дочь и убило сына. Друзья не могли воздержаться от выражений соболезнования, которые оскорбляли жену и принудили меня покинуть город. Я отправился на север Германии, где на следующий год похоронил жену; я бросил заниматься живописью, гравирование на меди стало мне тоже в тягость. Покинув Баварию, я переменил свое имя, которое принесло мне столько бесчестия и горя, и напечатал во всех газетах воззвание к отвергнутой мною дочери, прося ее возвратиться к своему одинокому отцу, простить его и помочь ему влачить его тяжелое существование.

Но несмотря на то, что я печатал эти воззвания в течение нескольких лет, я никогда не получал никакого известия о дочери.

Наконец я вполне убедился, что она умерла, и когда это убеждение во мне укрепилось, для чего, конечно, понадобилось более десяти лет, во мне произошла замечательная перемена. После всех пережитых мною несчастных событий я вновь успокоился; бывали минуты, когда мне было самому трудно поверить, что все это со мною случилось, и узнавать самого себя в человеке, ошибки и глупости которого привели к таким печальным последствиям. Я зашел так далеко в процессе переживания самого себя, в перерождении моего внутреннего «я», что положительно испытывал нечто вроде любопытства. Мне захотелось снова увидеть город, в котором случились с моим предшественником все эти позорные и печальные происшествия.

Таким образом, я прибыл однажды действительно в Мюнхен, который я, конечно, с трудом узнал, так как постройки, в проектировании которых я принимал участие, теперь были уже окончены и на той же почве образовался совсем новый город. Я сам тоже не был узнан. Я был уже сед, глух, одинок, носил другое имя и жил как отшельник, днем не выходя почти из дому, разве только изредка посещал мастерские молодых художников, переселившихся сюда во время моего отсутствия. Мне случилось встретиться в пивной с одним из своих хороших знакомых из времен блестящей эпохи моей жизни, но он и не подозревал, кто был человек, который сидел, ел и пил с ним за одним столом.

Так прожил я здесь лет шесть или семь, причисляя себя к отжившим. Случайно видя себя в зеркале, я пугался собственного своего лица. Просто невероятно, дорогой друг, как живуча иногда человеческая натура. Кроме любви к искусству и к некоторым добрым молодым людям, выказывавшим мне всегда глубокое уважение, не было ничего, что приковывало бы меня к жизни. С тех пор, что фотография приняла такое сильное развитие, гравировальное искусство казалось мне совершенно излишним и пригодным разве только на то, чтобы готовить этикеты к бутылкам и виньетки к объявлениям.

Я делался все бездеятельнее, осмотрительнее и, если хотите, мудрее. Только я сам мало уважал эту мудрость, таившуюся в обносках человека, по временам даже она вызывала во мне омерзение и наводила какой-то ужас.

Старик проговорил последние слова так уныло и так низко склонил при этом свою седую грудь, что Шнец не мог не почувствовать к нему самого искреннего сострадания.

В то же время он с удивлением спрашивал себя, как это могло случиться, что, находясь в течение нескольких лет в частых сношениях с этим состарившимся в горе человеком, никому ни разу не приходило в голову ознакомиться с его судьбой.

Он высказал свою мысль вслух, сердито браня презренные условия, при которых приходилось жить.

— Нечего сказать, рай! — ворчал он не то про себя, не то громко.

— Там думают, что бог знает в каких близких отношениях находятся друг к другу, а между тем и те немногие люди, которых считаешь заслуживающими внимания, стоят к тебе ничуть не ближе, чем дикие звери стояли к нашим прародителям. Впрочем, в этом случае большая часть вины лежит не на нас. Зачем вы сами не выразили желания проломить лед? Для вас давно было бы гораздо лучше, если бы вы доверились кому-нибудь из нас.

Старик снова поднял голову, но все еще не открывая глаз, поймал и крепко пожал руку Шнеца.

— Быть может, еще не поздно, — проговорил он прерывающимся голосом. — Вы можете, я надеюсь, еще и теперь помочь мне, еще раз сделать сносною мою жизнь. Послушайте только, что случилось со мною за это последнее время.

Недели две тому назад, как-то утром мне вручил посыльный маленький, тщательно запечатанный пакетик. Он был без адреса, но когда я взглянул на печать, я немало испугался… Эту самую печать я подарил когда-то моей бедной дочери. Это был сердолик, в котором был вырезан египетский священный жук.

— Кто дал тебе это? — спросил я посыльного.

— Девушка, — отвечал он, — которая точно описала ваше жилище и вас самих.

Она знала даже теперешнее мое имя, которое, как я предполагал, оставалось всегда неизвестным моей дочери.

От испуга, радости и тысячи других ощущений я не мог тотчас же распечатать пакет. Всего важнее было для меня в данный момент отыскать ту, которая отправила ко мне посыльного.

— Не знаешь ли ты, где я могу найти эту девушку? — спросил я.

Оказалось, что девушка, встретив посыльного на улице, отдала ему пакет и затем исчезла за ближайшим углом. Согласно его описанию, девушка была точь-в-точь моя дочь, но тем не менее она не могла быть моей дочерью. Посыльному показалось, что она была приблизительно в тех же летах, в каких была моя дочь в то время, когда я ее оттолкнул от себя: следовательно, это была дочь моей потерянной дочери, пропавшая у меня из виду, как и ее мать!

Я сломал наконец печать и вынул из пакета письмо и два дагеротипных портрета на серебряных пластинках, как их в старину обыкновенно снимали.

Один был портрет моей покойной жены, единственная вещь, которую дочь захватила из дому, другой был портрет молодого человека, которого я с трудом мог себе припомнить.

Письмо было, видимо, написано несколько лет тому назад. Оно должно было попасть в мои руки только после смерти дочери. Это было написано в начале письма. Она была всегда гордой девочкой, и время не изменило ее в этом отношении. Тем не менее в письме было что-то мягкое и вместе с тем торжественное, способное смягчить самую зачерствелую душу. Ее простая исповедь, упреки, которыми она осыпала себя за то, что так разбила мою жизнь, разрывали мне сердце. Она никогда не могла решиться вернуться ко мне, писала она, сперва из страха, что я снова оттолкну ее, потом чтоб не быть мне в тягость. Она знает, что я переменил имя и живу очень уединенно. Если б она при таких условиях внезапно явилась ко мне с ребенком, то это, может быть, расстроило бы меня. Но когда ее более не станет — что, конечно, должно случиться скоро, так как здоровье ее ежедневно становится все слабее, — тогда она просила меня постараться о том, чтоб дочери не пришлось отвечать за проступок матери. Это доброе дитя, писала она, но еще неразумное и крайне ветреное. Она нуждается в отце, который сумел бы руководить ею в опасные годы жизни. Нередко обращалась она к отцу ребенка, несмотря на то, что тот покинул ее одну, но, не получая ответа, поклялась, что он для нее более не существует. Сдержать свою клятву было ей нетрудно, так как она столько же ненавидит его теперь, сколько прежде любила. Тем не менее, ради ребенка, она решается теперь, по прошествии восемнадцати лет, впервые произнести его имя, чтобы я, в случае если он еще жив, мог потребовать от него отчета и обязать позаботиться о дочери.

Затем следовало короткое прощание, подпись дочери и в скобках имя ее соблазнителя, имя которого было написано его рукою на обратной стороне дагеротипа над посвящением, обращенным к моей дочери.

— Дайте мне стакан воды, дорогой друг! Язык мой сохнет у меня во рту, точно я наглотался пыли. Так, благодарю вас. Теперь я сейчас кончу.

Я не стану описывать вам, как я проводил следующие, за получением этого послания, дни. Я подчас сам считал себя за сумасшедшего, так как без отдыха и днем и ночью бегал по улицам, заглядывал под шляпки всех молодых девушек и вламывался в дома, в окнах которых, мне казалось, я видел красные волосы.

— Боже мой! — прервал старика Шнец, внезапно вскакивая и начав шагать по комнате, с ожесточением крутя свои усы. — Красные волосы, и это вы говорите только теперь? Пожалуй, это наша Ценз.

Старик, вздыхая, кивнул головою.

— Только вчера я узнал это, или, вернее, угадал, встретив Розенбуша, который рассказал мне все, что здесь случилось. Меня вдруг озарила мысль, что эта красноволосая кельнерша и девушка, выразившая слабое желание познакомиться со своим дедом, оттолкнувшим от себя ее мать, одна и та же личность. Я с трудом дождался утра, чтобы поспешить сюда к вам и чтобы прижать к своему сердцу единственное, что еще осталось у меня дорогого на свете. Я едва держался на ногах, когда, войдя сюда в сад, сквозь ветви еще издали увидел красные волосы и круглое лицо, с темномалиновыми губами и вздернутым носиком, — она стояла на лугу и сгребала сорную траву; я направился прямо к внучке и воскликнул:

— Кресценс, ты не узнаешь меня?

Тогда, вместо того чтобы кинуться в мои распростертые объятия, она отбросила грабли и, точно ее преследовал какой-нибудь дикий зверь, отчаянно вскрикнув, побежала, что было духу, через сад; я бросился за ней, упрашивая и умоляя ее остановиться. Наконец, заметив, что она бегает скорее меня, девушка открыла калитку и выбежала на улицу.

Несмотря на мои шестьдесят лет, я еще не совсем инвалид, и несмотря на глубокое горе, приходил в бешенство от бесплодной и смешной погони за капризным ребенком, который ни за что не хотел понять моих добрых намерений. Я старался сколько было сил догнать девушку, но она, не внимая моим увещаниям, бежала от меня, как сумасшедшая. Казалось, что скорее, чем позволить себя поймать, она бросилась бы под колеса локомотива.

Замечая, что, по-видимому, внушаю молодой девушке отвращение, я внезапно остановился и закричал, что она может быть спокойна, так как я прекращаю погоню. Увидев, что она бросилась в лес, я повернул назад и побрел опять на виллу.

Только тогда почувствовал я вполне всю усталость. Я весь точно будто изломан. И по всем вероятиям, изображаю теперь из себя весьма жалкую фигуру. Вы, господин Шнец, достаточно уже пожили на свете и не станете удивляться по поводу моей печальной и глупой истории. Сам не знаю, каким образом был я в состоянии рассказать вам все это — теперь же я чувствую себя в окончательно безвыходном положении. После всего случившегося я не имею почти никакой надежды вступить когда-нибудь во владение наследием моей бедной дочери. Должно быть, что я сделался совершенным вороньим пугалом: теплое гнездышко, которое я мог предложить внучке, кажется ей менее уютным, чем первый встречный куст или забор.

ГЛАВА III

Шнец, который между тем ходил большими шагами взад и вперед по комнате, подошел к старику.

— Оставайтесь здесь, господин Шёпф; отдохните-ка хорошенько на холодку, а я покамест отыщу девушку и порасспрошу ее. Я пользуюсь ее доверием потому, может быть, что никогда не был относительно ее особенно любезен.

С этими словами он простился со стариком, обыскал прежде дом и сад, но, не найдя Ценз, принужден был погнаться за улетевшею пташкою в лес. После продолжительных и тщательных поисков он заметил наконец на небольшой, несколько покатой лесной прогалине, с которой можно было видеть решетку сада, белое лицо и рыжеватые волосы, выделявшиеся из темного фона тенистой зелени.

— Что вы выкидываете за штуки, Ценз? — закричал он. — Зачем убегаете вы в лес до обеда, когда в доме так много работы? Старуха Катти тщетно искала вас повсюду, как иголку.

Девушка быстро соскочила с мшистого сиденья, на котором она было приютилась, и, по-видимому, готова была снова спорхнуть. Полные щечки ее внезапно покрылись багровым румянцем.

— Что он, еще там? — спросила она.

— Кто он? Что за глупости, Ценз, бегать от добродушного старика, как от нечистого духа?

— Я знаю, что он хочет со мною сделать. Он хочет запереть меня в свое уединенное, отвратительное жилище, в которое не проникает ни воздух, ни свет; но ведь я еще не совершила никакого преступления; я к нему не пойду, я этого не хочу. Пусть он лучше убьет меня.

— Ты что-то не в своем уме, моя милая! Разве ты с ним знакома? Разве ты что-нибудь о нем знаешь?

Девушка не сразу ответила. Молодая грудь ее быстро подымалась, глаза были устремлены в землю. Она кусала зубами маленькую веточку, которую держала в руках.

— Он — отец моей матери! — вырвалось у нее, наконец, из груди. — Из-за меня выгнал он из дому мою бедную мать в то время еще, когда меня не было на свете. Он такой суровый! Мать, в течение всей своей жизни, не решалась к нему вернуться. Перед смертью написала она к нему письмо, в котором просила позаботиться обо мне. Письмо это она зашила в кусок материи и надела мне перед смертью на грудь, приказав отнести, после ее смерти, к дедушке. Я обещалась исполнить, хотя, как вы можете себе это представить, и не могла чувствовать к нему любви. Когда, придя в Мюнхен, я была в первое время там точно всеми заброшена, когда я не знала там ни души, я подумала, что мне следовало бы хоть взглянуть на деда и, по крайней мере, познакомиться с его наружностью. С пакетом в кармане стояла я около его дома до самого вечера, пока он не вышел. Поверьте, господин поручик, я в моем одиночестве чувствовала себя настолько несчастною, что если бы лицо его было хоть сколько-нибудь приветливо, я бросилась бы к нему и сказала: «Я бедная Ценз, о которой говорят, что она как две капли воды похожа на свою мать, а мать ее ваша дочь. Она умерла и посылает вам вот это письмо!»

Но он прошел мимо меня угрюмо и молчаливо, не озираясь по сторонам, глядя в землю, как будто ему было чуждо все окружающее. Меня обдало ледяным холодом. Ну, подумала я про себя, к этому человеку тебя не заманишь ни силою, ни ласкою. Подумав, однако же, что письмо можно бы было у него оставить, я навела о нем справки у ключницы. Там я узнала, что он живет в своем жилище, как филин в дупле. Никто к нему не наведывается, сам он ни у кого не бывает и ни с кем не переписывается. У ключницы висело небольшое зеркальце; в нем увидела я случайно мое лицо, и мне показалось, как будто оно почернело, как зола, а волосы мои словно полиняли. Может быть, это была вина зеркала, но мне показалось, как будто оно меня остерегает и говорит: вот на что ты будешь походить, если запрешься у дедушки в его мрачной берлоге, в которую до тебя не достигнет ни одного солнечного луча.

И я удалилась, не решаясь отдать ему письма. Оно могло бы меня выдать. В тот же вечер познакомилась я с черною Пени, у которой и поселилась, и только уезжая в деревню, послала письмо моей матери по назначению.

Как он узнал о том, где я живу, и чего он от меня хочет? Ведь он может, кажется, видеть, что я от него ровно ничего не хочу?

— Ценз, — прервал ее поручик, — будьте благоразумны и познакомьтесь, по крайней мере, с единственным вашим родственником, прежде чем станете действовать наперекор последней воле вашей матери. Уверяю вас, что вам от этого не будет хуже. Если бы старому деду вздумалось держать вас как пленницу и вообще как-нибудь обижать вас, то ведь под рукою ваши старинные друзья. Неужели вы думаете, что Россель, барон или наконец я сам допустили бы до того, чтобы кто-нибудь дурно обходился с нашею маленькою Ценз? Если бы вы когда-нибудь слышали, как этот старик сожалеет в настоящее время о том, что он сделал и чего не сделал в отношении своей дочери и как ему хотелось бы иметь возможность исправить хотя сколько-нибудь свои ошибки, сделав что-нибудь для внучки! Нет, Ценз, вы слишком умная девушка для того, чтобы как ребенок пугаться призраков, созданных собственным вашим воображением. Наконец, что же будет с вами, когда в конце лета мы все вернемся в город?

Он ожидал некоторое время ответа, но замечая, что девушка рассеянно озирается вокруг, приблизился к ней, взял ее за руку и сказал:

— Я знаю, о чем ты думаешь, дитя мое! Ты влюблена в барона и мечтаешь, что останешься при нем, пока будет можно: авось он полюбит вновь, думаешь ты, и до всего остального тебе нет никакого дела. Но ты должна подумать о том, к чему все это поведет. Он на тебе ведь никогда не женится, а какие последствия имеет в таком случае любовь — об этом ты знаешь из примера матери.

Она отдернула свою руку и взглянула на него спокойно, почти с прежним обычным ей легкомыслием.

— У вас относительно меня самые лучшие намерения, господин Шнец, — сказала она, — но я вовсе не так безрассудна, как могу казаться. Я никогда не воображала, что он на мне женится, он не полюбил бы меня, даже если б я спасла ему жизнь и не отходила от него в течение целого года. Он любит другую, я это наверное знаю и вовсе не пеняю на него за это; а люблю я его или нет — это мое дело. Никто меня в этом отношении не переменит. Пока он не выздоровеет, не встанет и не будет в состоянии ходить, я останусь здесь, а вы знаете очень хорошо, что я свой хлеб ем здесь не даром и что вы без меня обойтись не можете. Скажите это ему, этому старому господину; а что потом будет — знать нельзя. Но поймать себя я не дозволю; а если он захочет захватить меня силой, то я скорее брошусь в озеро, чем отдамся кому бы то ни было в кабалу.

Она быстро отвернулась и совершенно спокойно пошла вверх по скату. Она не то чтобы уходила от Шнеца, а, по-видимому, хотела ему только показать, что сказала свое последнее слово.

Шнец всегда втайне сочувствовал Ценз, хотя и не был особенно высокого мнения о ее уме и добродетелях. Но теперь она предстала перед ним в таком свете, что он не мог отказать ей в уважении. «По крайней мере, она знает, чего хочет, — пробормотал он про себя, — и не позволяет себя уговорить даже собственному своему сердцу. Эта рыженькая лисичка должна быть хорошей породы».

Вернувшись к Шёпфу, Шнец употребил все свои усилия, чтобы вразумить старика и доказать ему бесполезность всяких усилий удержать у себя Ценз, по крайней мере, в данную минуту. Он обещал, однако ж, примирить мало-помалу девушку с мыслью, что на будущее время ей незачем будет жить в одиночестве и что ей придется подчиниться нежной заботливости своего деда. Поручик был тронут, видя, как старик ободрился духом и развеселился при мысли, что внучка к нему все-таки еще попривыкнет, и как он стал развивать планы относительно будущего житья. Он хотел тотчас же уйти, чтобы распорядиться относительно перемен, сопряженных с новым образом жизни, как будто дело это не терпело отлагательств. Его нельзя было убедить остаться, по крайней мере, до тех пор, пока не спадет жара. Необходимо было сейчас же нанять более просторную и уютную квартиру и купить мебель, чтобы все было готово к тому времени, когда внучка пожелает к нему переехать. К тому же он полагал, что внучка не вернется на дачу, пока он будет оставаться там, и потому поспешил уйти.

Шнец проводил его через парк. Подойдя к воротам, он спросил:

— Вы не намерены ничего предпринять для разыскания отца этой девочки? Или, может быть, вы думаете, что и он умер?

Старик остановился, и глаза его приняли то гневное выражение, которое, без сомнения, испугало Ценз, когда она в первый раз увидала деда своего на улице.

— Негодяй! — воскликнул он, сильно ударяя о землю зонтиком, который он всегда носил с собою летом. — Негодяй, презренный человек! И вы можете серьезно предположить во мне менее гордости, чем в покойной моей дочери, которая ничего не хотела знать о виновнике своих несчастий, потому что он, по-видимому, совершенно ее покинул? Можете ли вы допустить, чтобы я разделил каким-то чудом отысканное наследие моей дочери с похитителем ее чести? Лучше бы я…

— Любезный господин Шёпф, — прервал его спокойно Шнец, — вы, несмотря на ваши седые волосы, менее сдержанны, чем этого требуют интересы вашей внучки. Мы ведь все под Богом ходим! Ну что, если бы бедной девочке довелось вторично осиротеть? На такой случай следовало бы ей знать обо всем, не говоря уже о том, что ребенку никогда не мешает знать того благодетеля, которому он обязан появлением своим в этот курьезный мир.

Старик на минуту призадумался, и выражение лица его стало мягче и добродушнее.

— Вы правы, — сказал он наконец, — выбраните меня хорошенько: это все еще старая, не остывшая кровь, которая не хочет принимать никаких резонов. Однако же, если б вы знали, как ласково был у нас принят этот бездельник! Он был какой-то барон, а у нас друзьями дома, кроме двух офицеров, были исключительно артисты, он же был притом чужеземец — северогерманец; он нам всем очень понравился, потому что был благородный и развитой молодой человек, с рыцарскими правилами, большой охотник, говоривший всегда о том, что он не успокоится до тех пор, пока не поохотится в Африке на львов…

— Господи боже мой! На львов? Его имя… прошу вас… да неужели же?..

Барон Ф. Я чуть не забыл его имени и вспомнил только, встретив его в духовном завещании моей бедной Лены. Одному Богу известно, что с ним приключилось. Может быть, он искупил свою безумную страсть к охоте на львов и свой грех относительно моей дочери печальною кончиною в когтях дикого зверя. Его имя вас как будто озадачивает? Может быть, вы встречались с этим бездельником или знаете, как его разыскать?

Шнец между тем успел снова совладать с собою. Он рассудил, что во всяком случае нет надобности сообщать старику, что тот, кого он считает погибшим, так близко. И для девушки не видел он никакой пользы в том, что она, прежде чем полюбить деда, отыщет отца, который еще менее мог рассчитывать на ее детскую привязанность. Поручик опасался поспешного разоблачения отчасти, впрочем, и в интересах своего, ничего не ведающего сотоварища по лагерной жизни в африканских пустынях.

Шнец сказал только, что имя это ему отчасти знакомо и что, сколько ему известно, отец Ценз должен быть еще жив; но очень может быть, что преждевременным разоблачением девушке будет оказана дурная услуга. Главная задача пока должна состоять в том, чтобы примирить ее с дедушкой.

Старик, разделявший то же убеждение, видимо, успокоился и, полный надежд, простился со Шнецом, но все-таки мешкал, в надежде, по крайней мере хотя издали, еще раз увидеть беглянку. Но она остерегалась показываться на глаза своему деду, и ему пришлось с тяжелым вздохом отправиться восвояси.

Шнец остановился у решетки и провожал его глазами. «Какую безумную комедию представляет собою весь этот мир, — бормотал он сквозь зубы, — недостает только, чтобы старый охотник проскакал теперь верхом, с сигарою в зубах, мимо своего тестя, весело глядя на седовласого старика и запылив его с ног до головы, или чтобы справившись здесь, у ворот парка, у Ценз о здоровье нашего пациента, ущипнул ее за щеку, как простую горничную, и приказал бы ей подержать несколько минут лошадь, дав ей за это на водку. А племянница его, их величество! Вот бы вытаращила глаза она, если б ей рассказать, что маленькая рыжеволосая кельнерша приходится ей родною, хотя и незаконною, кузиной!»

ГЛАВА IV

Неделя проходила за неделей. Уже веяло осенью. Поблекли последние цветы на розовых кустах маленького луга, по вечерам стали появляться над озером беловатые полосы тумана. Минула еще неделя, и густой мелкий дождь, как бы плотно сотканною завесою, совершенно замаскировал противоположный берег и цепь гор на горизонте. Когда завеса рассеялась, опять открылся прежний ландшафт, но краски значительно уже изменились. Высокие буковые леса пожелтели, прозрачные зеленые волны сделались мутными и получили бледно-серый отлив, а горные вершины покрылись меланхолическою белизною первого снега.

Сам Россель, всегда относившийся к окружающей природе с полным равнодушием и утверждавший, что признаваемое всеми влияние ее на наше расположение духа не что иное, как сентиментальный предрассудок, выражал Коле большое неудовольствие на холодный и сырой воздух, туман, который, по словам его, умышленно показался в нынешнем году так рано, вследствие того, что им предстоит пробыть здесь еще некоторое время до выздоровления Феликса. Печи, не топившиеся в течение многих уже лет, отказывались служить, и поневоле пришлось не топить в столовой, но Коле, которого согревал внутренний огонь, продолжал работать над своею легендою о Венере, хотя толстяк потерял уже к ней всякий интерес и постоянно трунил над тем, что нагой красоте хотят во что бы то ни стало дать право гражданства под таким пасмурным, холодным небом.

Когда осеннее солнце, как будто вспомнив былые времена, иногда, около полудня, озаряло природу и своими все еще теплыми лучами воскрешало на несколько часов волшебную картину запоздалого лета, Россель все-таки оставался в прежнем дурном расположении духа, которое он старался скрывать только от Феликса.

Шнец скоро нашел истинную причину меланхолического настроения Росселя в небрежной холодности, с которою относилась к нему Ценз. Странная, причудливая привязанность Росселя к этой девушке разгоралась все более и более. Узнав тайну ее происхождения, Россель сделался задумчив, потерял аппетит, удалялся от всех, за исключением часов, проводимых у постели Феликса, и даже не появлялся к обеденному столу. Шнец предполагал, что он сделал Ценз предложение и получил от нее формальный отказ.

Причудливая девушка вела себя во все это время совершенно хладнокровно и свободно. Она, конечно, не так много хохотала, как летом, но никогда не являлась с заплаканными глазами и вообще какими бы то ни было признаками тайного горя. Даже и в присутствии Феликса лицо ее выражало спокойствие и веселие.

В тот день, как больной, опираясь на руку Шнеца, в первый раз спустился вниз, в сад, Ценз неожиданно последовала за ними, с соломенною шляпою на голове, держа в руках маленький саквояж, в котором помещались все ее пожитки, незадолго перед тем доставленные по ее распоряжению из гостиницы, и спокойно объявила, что возвращается в город, за минованием в ней надобности. «Барон почти выздоровел, — говорила она, — а старая Катти настолько отвыкла от полынной настойки, что может одна управиться с домашним хозяйством». Когда Шнец спросил у нее, намерена ли она поселиться у деда, Ценз отвечала, слегка покраснев, что сама еще хорошенько не знает, но что до сих пор они обходились друг без друга. Впрочем, будущее известно одному Богу. Во всяком случае, она должна прежде покороче познакомиться с дедом; но свободы своей ни за что терять не намерена. Феликс, не посвященный еще в историю Шёпфа, слушал этот разговор с удивлением. Он от всего сердца благодарил добрую девушку и дружески пожал ей руку. Она не отвечала на его пожатие, как бы желая сказать: все это отлично, но помочь мне не может. Дав Шнецу обещание сообщить свой адрес, когда отыщет себе квартиру, она, со словами: «Прощайте, желаю вам скорее выздороветь», быстрыми и твердыми шагами пошла по направлению к садовой решетке, так что никому не могло прийти и в голову, что тут дело шло о разлуке, при которой у бедной девушки сердце обливалось кровью.

Россель, с которым она вовсе не простилась, погрузился, после ее отъезда, в еще большую меланхолию, и Коле, знавший обыкновенно менее всего о том, что вокруг него происходило, подливал масло в огонь, рассыпаясь в похвалах причудливой девушке, отсутствие которой ощущалось всюду. Он должен был довольствоваться тем, что увековечил ее тоненький носик и золотистые волосы в монастырской сцене, которая, по мнению толстяка, не вполне ему удалась.

Таким образом, невзирая на ясные осенние дни, на вилле Росселя было как-то пасмурно. Выздоравливающий Феликс тоже не особенно радовался возвращению к жизни. Ласковый привет, который послала ему его прежняя любовь, привет, во все время болезни наполнявший душу Феликса чувством неизъяснимого блаженства, с возвращением сознания совершенно изгладился у него из памяти. Он знал только, что дядя наводил ежедневные справки о состоянии его здоровья и что они не оставят Штарнберг до окончательного его выздоровления. Но это было участие такого рода, на которое мог рассчитывать и каждый добрый знакомый. Впрочем, то, что с ним случилось, нисколько не изменяло положение дел. Борьба на жизнь и смерть с лодочником за кельнершу, — был в самом деле многознаменательный факт, несомненно свидетельствовавший о твердости его принципов относительно свободы нравов и неразборчивости в выборе знакомства, и представлял собою новое доказательство, как правильно поступила она, прервав с ним всякую связь. И под каким предлогом мог он довести до ее сведения обстоятельства, которые могли бы пролить истинный свет на случившееся? Какой интерес мог возбуждать в ней образ действий человека, от которого она раз навсегда отказалась? Разве для нее не все равно, будут ли его необузданные поступки одною степенью лучше или хуже?

Но хотя гордость Феликса отвергала всякую мысль о сближении, душа у него все-таки же болела. Когда рана его зажила настолько, что он уже имел возможность взяться за перо, Феликс не раз собирался писать к дяде. При этом можно было бы включить также словечко и о последнем трагическом событии. Но когда он садился к письменному столу, ему всегда казалось, что всякое извинение и разъяснение ни к чему повести не может и должно только ухудшить положение дел. К тому же была ли какая-нибудь возможность отрицать то, что в глазах ее было, разумеется, самым тяжелым грехом — факт того, что он танцевал с Ценз?

Феликс разрывал в клочья начатые письма и со скрежетом зубов покорялся своей судьбе безвинно страдать и слыть хуже, чем он был в действительности.

Однажды, сидя одиноко на садовой скамье, увидал он дядю, который, еще не доходя до ограды сада, весело кивал ему головою. Феликс встал и, слегка покраснев, частью от слабости, частью вследствие замешательства, сделал несколько шагов по направлению к гостю.

Но дядя сам весело и стремительно бросился к нему навстречу и сжал его так крепко в своих объятиях, что Феликс, улыбаясь, попросил его обходиться осторожнее с не закрывшейся его раною. Дядя перепугался, стал извиняться и, осторожно поддерживая больного, подвел его опять к скамейке, расспрашивая с наивным любопытством про все подробности бывшего с ним приключения. По-видимому, он был очень доволен повествованием Феликса.

— Нечего сказать, благословенная сторонка эта Бавария! — говорил он, потирая руки. — Поистине, нет никакой надобности отправляться за Геркулесовы столбы к краснокожим; можно видеть поразительные случаи убийства ближе, в собственном своем германском отечестве. Ну, а теперь скажи-ка всю правду-матку насчет девушки, от которой и приключилась вся беда! Как только дошел до меня слух о твоей ране, я сейчас же спросил: ou est la femme?[61] Когда же мне сказали, что она отправилась на лодке с тобою и во время болезни за тобою ходила, я сейчас же сообразил, в чем дело! От меня тебе нечего таиться! Эта маленькая туземная ведьма — у нее ведь рыжие волосы… ха, ха! — они, кстати, всегда были для тебя опасны. Помнишь ли ты таинственное приключение с рыжеволосою англичанкою на морских водах… ха, ха! Вот и теперь опять… ха, ха! Но что с тобою, душа моя? Ты то бледнеешь, то краснеешь?.. Ты, может быть, слишком долго…

Феликс с видимым напряжением поднялся. Выражение лица сделалось мрачным, глаза засверкали.

— Дядя, — сказал он, — твои сведения неверны; но это все равно. Девушка, до которой мне так же мало дела, как и до сумасброда, который меня ранил, снова оставила дом, и, вероятно, все этим и закончится. Но зачем упоминаешь ты о старой истории, воспоминание о которой мне так тяжко?..

— Тысячу раз прошу извинения, душа моя! У меня так с языка сорвалось; ты знаешь, невзирая на мои шестьдесят один год, я все-таки еще старый, неисправимый, etourdi,[62] но клянусь всеми богами и богинями, — никогда ни малейшего намека. Однако этот пламенный юноша совсем побледнел! Послушай, дорогой мой, ты бы должен был больше беречь себя и тщательно избегать всякого душевного волнения. Я намеревался перевезти тебя к нам — в конце концов, мы имеем ближайшее право ходить за тобою, но так как ты действительно слабее, чем я предполагал, и притом душевное волнение может вредно на тебя подействовать, то…

Феликс пристально на него посмотрел и разразился принужденным смехом.

— Ты или смеешься, дядя, или же у тебя есть задняя мысль, которой ты не хочешь обнаружить. Ты предлагаешь мне переехать к вам? Ты очень добр… но, в самом деле, так как я знаю, что все кончено, то и не поручусь, чтобы известные душевные движения….

Он замолчал и провел рукою по лицу.

— Ты прав, друг мой, — отвечал серьезно дядя. — Возвращаться тебе, может быть, еще слишком рано. Впрочем, вся эта сумасбродная, до поры до времени отсроченная история должна же быть когда-нибудь опять поднята и, по мне, чем скорее, тем лучше. Подумай-ка хорошенько. В деревне все это обделывается гораздо легче и удобнее! Если ты предпочитаешь иметь предварительное объяснение с глазу на глаз — тебе стоит только намекнуть мне об этом.

— Высказываешь ли ты личное свое мнение или, может быть…

— Это поручение дано мне свыше? К несчастью, пока еще нет. Но ты знаешь мои дипломатические таланты… Если бы ты меня уполномочил…

— Очень сожалею, дядюшка, но я слишком еще слаб для того, чтобы продолжать в шуточном тоне разговор, который сам по себе довольно серьезен. На сегодня ты меня извинишь. Мне нужно вернуться домой; кроме того, прошу тебя не особенно заботиться о моих интересах. Ты видишь, я чувствую себя хорошо, так хорошо, как я желаю это всякому, и если бы даже…

Он, по-видимому, хотел было отпустить какую-нибудь шутку, но в ту же минуту опустился на скамью и мог только сделать знак рукою, чтобы дядя оставил его в покое, так как внезапная боль замыкает ему уста. Изумленный дядя сказал еще несколько слов и отправился к своей лошади, которая была привязана снаружи ограды у калитки. В задумчивости сел он на лошадь и, покачивая головою, повернул к себе домой. «В молодых людях нашего времени, — думал он, — таится что-то непонятное»…

ГЛАВА V

Недели две спустя после этого свиданья Феликс написал Янсену следующее письмо:

Вилла Россель. Конец октября.

«У меня есть потребность побеседовать с тобою, мой старый Дедал, но доктор так настойчиво обязал меня беречь легкие, что я не могу ни к тебе приехать, ни вызвать тебя к себе. Поэтому тебе поневоле придется прочитать это литературное произведение, в котором, как по почерку, так и по стилю ты едва ли узнаешь своего ученика. Говоря между нами, я все еще довольно слаб. Друзья тебе об этом, может быть, ничего не сообщили; перед ними я разыгрывал роль весельчака, чтобы они не опасались уехать и оставить меня здесь в одиночестве. Совесть не допускала меня удерживать вдали от города, как в ссылке, моего любезного хозяина, хотя он и виду не подавал, что это ему неприятно. Да и Коле, как ни тяжело ему было расставаться с голою стеною, не мог продолжать свою работу. Чего недостает мне здесь в деревне, кроме одного, навсегда мною утраченного? Не опасайся, чтобы я, по примеру старой Катти, предался мизантропии и полынной настойке. Я бы устыдился Гомо, который смотрит на меня своими ясными, трезвыми и добрыми глазами, в то время как я пишу эти строки. Может быть, он поручает мне послать тебе поклон. Но оставаться некоторое время в совершенной тишине одинаково полезно и моей медленно выздоравливающей груди, и моей разбитой душе. Не верь тому, что друзья вбили себе в голову и в чем стараются убедить меня самого — будто меня гнетет забота о том, скоро ли я буду в состоянии по-прежнему владеть рукою и употреблять ее на служение искусству. У меня пострадали не мускулы и не сочленения; повреждение гораздо сильнее и глубже: парализована уверенность в собственные силы и та бодрость духа, с которыми я летом прибыл к тебе. Будь у меня десять здоровых рук, я бы столько же раз призадумался, прежде чем отдать их тебе в учение; так как теперь я почти убежден, что они совладали бы разве лишь с техническою стороною искусства и никогда не приобрели бы тех качеств, которых требует истинное искусство.

Ты предсказывал мне это, любезный друг, в первый же момент нашего свидания. Тогда я думал быть умнее наставника. Отгадаешь ли, когда я заметил, что ты прав?

Хоть мне немного и совестно, но признаюсь, что в течение всего прелестного времени, проведенного в твоей мастерской, я ни разу не чувствовал себя столь удовлетворенным, никогда не сознавал себя в такой мере на высоте своего произведения (как выразился бы Россель), как в те минуты, когда я, среди непогоды, направил благополучно к берегу утлую ладью без весел и потом защищался от напавшего на меня врага в упорной кулачной свалке. Положим, что, будучи порядочным забиякою, я мог бы в то же время быть и великим скульптором. Это дело возможное, что доказывается примером твоего великого предшественника, флорентинца Бенвенуто Челлини. В те времена, конечно, кулачное дворянство еще не исчезло с лица земли и от одного человека требовались такие качества, которые, при теперешнем разделении труда, распределяются между многими. Художественное творчество и практическая деятельность в наше время несовместимы, и ты совершенно прав, утверждая, что глина, из которой я призван лепить, есть общественная жизнь!

Но где найти такой материал, который бы в моих руках не рассыпался и не разбивался бы вдребезги? Для моего призвания наше узкое, современное общество так же неподходяще, как для твоей художественной деятельности безлюдная песчаная пустыня. Наш бюрократический, тщательно размеренный, как бы по шаблону выведенный, культурный мир не допускает самостоятельных вторжений в область своей жалкой будничной жизни, не дозволяет никому положить на нее печать своей индивидуальности, а я уж так создан, что этим только и могло бы быть удовлетворено мое внутреннее чувство, которое сродно с художественным в том отношении, что оно стремится созидать так, как не в силах создать другой, трудясь по тому же плану и слепо подражая тому же образу.

Очень может быть, что личный опыт в собственной моей, крошечной отчизне дал мне неверное понятие о том, на что может надеяться человек, отдавшийся самостоятельной деятельности в этом Старом Свете. Может быть, если бы я нашел место в Северо-Германском союзе!.. Но и этим не была бы мне оказана особенная помощь; по крайней мере, я имел случай познакомиться с прусскими ландратами и не желал бы поменяться с ними ролями! Иметь в перспективе, как крайний предел честолюбия, величавый образ обер-президента с седою головою и с очерствелым, в пыли деловых бумаг, сердцем!

Нет, дорогой мой! Шнец вымолвил поистине правдивое слово: я явился на свет не тогда, когда следовало; я годился бы в Средние века, когда среди возникавшей цивилизации прорывались проблески старинной дикости и независимости и когда можно было, будучи вооруженным с головы до ног, быть в то же время хорошим гражданином. Но так как этот анахронизм исправить более нельзя, я сделаю, по крайней мере, все возможное, чтобы отыскать такое местечко на земном шаре, где самобытность не ставилась бы в вину и где человек с оригинальным взглядом и самостоятельными стремлениями не затирался бы в массе пошлых и обыденных людей.

Я видел Новый Свет настолько, чтобы быть уверенным, что там я буду более на своем месте, чем здесь. Я не ценю эту обетованную землю выше, чем она заслуживает; позитивные, гуманные и душевные дары и наслаждения, которые она дает, конечно, скудны. Но там благодатное изобилие таких данных, из которых можно созидать, таких условий, в которых возможна самобытная деятельность.

Поэтому я раскинул умом и снова переправляюсь по ту сторону большой воды, чтобы там основаться. Как ни благодетельна и ни целебна эта решимость — но разлука все-таки дело нелегкое. Поэтому я буду готовиться к ней в глубоком уединении, упражняя себя в то же время в лишениях и укрепляя свое тело настолько, насколько это необходимо в тех странах.

Я рассчитываю в течение нескольких месяцев справиться со всеми этими задачами. Потом, прежде чем стряхнуть со своих ног пыль Старого Света, я еще раз приду к тебе, старый дружище. Не все обстояло между нами так, как бы следовало, хотя, разумеется, никто не виноват в том, что жизнь не оставила нас такими, какими были и мы назад тому десять лет, и наделила каждого из нас посторонними привязанностями. Многим из того, что каждый для себя вынес из жизни, не было возможности поделиться даже с ближайшим другом, не испытавшим того же самого. Даже последнее время принесло с собою для нас много нового; каждый должен хранить это новое для себя: тебе на долю выпало чудное счастье, мне — разные невзгоды и горькие испытания. Пути наши шли врознь. Теперь, когда я расстаюсь со Старым Светом, дозволь мне в большей мере, чем прежде, принять участие в твоем блаженстве и насладиться вполне нашею старинною дружбою. Озари меня ею напоследок, как лучом животворного солнца. Мне предстоит так много дней быть во мраке.

Поклонись от меня твоей подруге. Я обменялся с нею только немногими словами; но, поручая тебя ей, остаюсь совершенно спокоен: ты можешь поэтому себе представить, какого я о ней высокого мнения.

Я уже третий день царапаю это письмо. На половине каждой страницы рана начинает меня тревожить. Держать шпагу и взводить ружейный курок не такой тяжелый труд, как водить пером по бумаге. Старику Берлихингену навряд ли приходилось труднее.

Кланяйся друзьям; я очень буду рад их вновь увидать и в последний раз отпраздновать с вами по-немецки рождественский праздник.

Итак, до свиданья, старина.

Hic et ubique.[63]

Твой Феликс».

ГЛАВА VI

Когда это письмо пришло по назначению, Янсен работал в мастерской над бюстом своего ребенка. Юлия была там же и пристально на него смотрела. Франциска сидела на корточках на высоком стуле и делала много забавных и умных вопросов. Невзирая на серое небо, в просторном помещении было как-то уютнее, чем прежде, когда в настежь раскрытые окна вторгался летний воздух. В единственную растворенную форточку влетал и вылетал по временам страусник, на окне красовался большой куст осенних цветов; в камине пылал огонек. В прелестном лице и умных глазах Юлии сияла та душевная теплота, которой здесь прежде недоставало. Но Янсен был пасмурен по-прежнему и молча продолжал работать, предоставляя своей подруге отвечать на вопросы ребенка.

В течение нескольких недель Юлия уже замечала в Янсене пасмурное настроение духа и, с целью развлечь своего друга, просила его приняться за бюст ребенка. До сих пор Юлия никогда не входила в мастерскую Янсена без Анжелики. Теперь она ежедневно приводила туда страстно привязавшуюся к ней Франциску, оставалась в мастерской все утро и потом брала девочку обедать к себе. Это составляло для Юлии истинный праздник. Образ действий Юлии доставлял Янсену большое удовольствие, но расположение его духа не изменялось к лучшему. Наконец, она решилась напрямки спросить, что его тяготит, и настойчиво требовала категорического ответа, говоря, что это ее неотъемлемое право, так как она может думать, что причину такого настроения духа составляет она сама. Янсен старался успокоить ее страстными уверениями в любви, так что ей пришлось сдерживать его порывы. Но причина дурного настроения духа Янсена осталась все-таки неразъясненною.

— Со мною надо иметь терпение, — говорил он Юлии. — Со временем я непременно исправлюсь, а теперь я слишком люблю тебя для того, чтобы портить твою жизнь рассказами о всех житейских неприятностях и тревогах, которые мне самому приходится испытывать. Если бы ты была в состоянии мне помочь, я бы тебя не пожалел и не стыдился бы просить твоей помощи.

Получив письмо Феликса, Янсен молча передал его своей возлюбленной и, пока она читала, отошел к окошку. Несколько мгновений в обширной комнате царствовала полнейшая тишина, Франциска сошла с высокого стула и занялась одеванием и раздеванием куклы, подаренной ей Юлиею. Слышен был только треск огня в камине и щебетанье птички на полке, где стояли гипсовые изображения.

Прочитав письмо, Юлия не тотчас прервала молчание. Только через несколько мгновений отослала она ребенка наверх, к тетушке Анжелике. Потом, подойдя к Янсену, стоявшему у окошка, она положила руку на его плечо и сказала:

— Ну, а если я отгадаю ваше тайное горе — сознаетесь мне тогда вы, дорогой друг?

Так как обручение их не было гласно, то они условились говорить друг другу «вы», чтобы слово «ты» не могло сорваться у них нечаянно при чужих и выдать таким образом секрет.

Он обернулся к ней и крепко сжал ее в своих объятиях.

— Юлия, — сказал он, — к чему это послужит: тут ты ничего не поделаешь. Когда я прижимаю тебя к моему сердцу, когда сливаются уста с устами и лежит рука в руке…

— Тише, — сказала она, улыбаясь и вырываясь из его объятий. — Я не затем отослала Франциску, чтобы помочь вам забыть торжественное ваше обещание. Будем благоразумны, милый мой друг; это наша обязанность. Сидите смирно, вместо того чтобы смотреть на меня, и попробуйте меня выслушать. Знаете ли, что вы поступаете крайне невежливо, не слушая даже самых дельных слов единственно потому, что глаза ваши, несмотря на наше давнее знакомство, все еще стараются меня изучать.

— О Юлия! — воскликнул Янсен с грустной улыбкой. — Если б слова твои могли нам помочь, если бы разум, чувство и энергия благороднейшей из женщин не были бессильны перед бессмысленным упрямством богов и людей!.. Но говори, я зажмурюсь и буду слушать, — прибавил он и, закрыв глаза руками, уселся на софу.

— Знаете ли что? Вы и ваш юный друг страдаете одним и тем же недугом, — сказала она, прислоняясь к подоконнику.

— Не понимаю, какое сходство нашла ты между моим положением и положением Феликса.

— Оба вы явились на свет слишком поздно; оба вы ходячие анахронизмы, как отзывается сам о себе ваш друг в последнем своем письме. Жажда деятельности, обуревающая Феликса, и ваш художественный пыл, мой милый друг, не находят себе должного применения. Вдумываясь в окружающее, я часто говорю самой себе: где народ, государь, век, которые оценили бы эту силу духа, приискали бы этому творческому уму соответствующие задачи, могли бы его достойно вознаградить и воздать ему заслуженную дань удивления? Где поэт, который прибил бы сонет к дверям его мастерской? Где тот восторженный почитатель, который расставил бы шпалерами толпу, когда он идет мимо, как это случалось во времена древности? О, дорогой мой, я готова проливать кровавые слезы, когда подумаю, что, признанный лишь небольшим кружком приятелей и восторженных учеников, ты здесь только прозябаешь. Жизнь твоя проходит совершенно бесцветно. Тупая злоба и близорукое невежество избрали тебя целью ожесточенных своих нападок… Всякий раз, когда предстоит создать что-либо для украшения публичной площади или какого-нибудь здания, жалкие художники, недостойные развязать ремень от сапога твоего, бегают задними ходами и темными закоулками, чтобы отнять у тебя славу и первенство и отодвинуть тебя на задний план. Не качай попусту головой: я знаю твои убеждения в этом отношении, — знаю, как мало ценишь ты славу, приобретаемую угодливостью толпе; знаю, что ты охотно отдаешь ее в удел тем, для которых чужд божественный голос искусства. Но скажи сам: если б, например, сооружение памятника NN. (Янсен домогался получить эту работу, но ему, по обыкновению, было отказано) предоставлено было тебе, — да и потом продолжали бы давать тебе заказ за заказом, — то как общественное положение, так и настроение духа были бы у тебя совершенно иные. Не говоря уже о том, что тогда ты мог бы закрыть эту фабрику, как ты ее называешь, и не делать своим резцом ни одного штриха иначе, как по наитию твоего творческого духа.

Юлия говорила с возрастающим увлечением; Янсен с восторгом смотрел на ее сверкающие глаза и пылающие щеки; но, сделав над собою усилие, спокойно отвечал:

— Ты рассуждаешь умно и справедливо, но все-таки не отыскала самого больного места. Все, что ты говоришь, прочувствовано мной уже в ту пору, когда я стал осмысленно относиться ко всему окружающему. У меня был всегда свой собственный, независимый взгляд на художественные произведения. Я никогда не ценил слишком высоко похвалы и восторги толпы и все-таки стал тем, чем неминуемо должен был сделаться, даже если бы не желал этого. Воспрепятствовать этому было точно так же не в моей власти, как и помешать появлению моему на свет. Вообще говоря, условия, в которых я нахожусь, несравненно выгоднее тех, в которых находится Феликс. Понятно, что всякая внешняя деятельность одинаково закрыта для нас обоих. Наше время неспособно относиться сочувственно ни к великим произведениям искусства, ни к великим гражданским подвигам, к которым направлены все силы и стремления моего друга. Но я могу, по крайней мере, сам видеть и показать небольшому кружку приятелей наглядные результаты деятельности моего духа, тогда как дух Феликса проявляется только тем, что ставит его в разлад со всеми существующими порядками и условиями. Озираясь вокруг, я вижу, что немые существа, созданные моим резцом, остаются моими спутниками на всю жизнь. Я воображаю себя отцом, у которого много дочерей, составляющих его гордость и близких его сердцу: как ни тяжела была бы для него разлука с каждою из них, но с году на год ему становится все безотраднее и безотраднее на душе, видя, что ни одна из этих дочерей не выходит замуж, что все они бесприютны, хотя и находятся под его кровом. Разумеется, утешаешься тем, что судьбы не переспоришь. То, что выпадает нам на долю, поневоле принимаешь и переносишь как удел, ниспосланный свыше; но то, что исходит от самого человека…

При этих словах Янсен внезапно вскочил с места, схватил себя за волосы и подступил так близко к своей возлюбленной, что Юлия невольно отступила на один шаг.

— Феликс прав, — сказал он, — другого исхода нет. Надо выбрать одно из двух… Мы сделаемся свободными только по ту сторону океана. Юлия, если ты только в состоянии решиться, если тебе наше счастье так же священно, как и мне….

— Мой друг, — прервала его Юлия, — я знаю, что вы хотите сказать. Но чем серьезнее отношусь я к вашему… к нашему счастью — тем упорнее настаиваю я на том, чтобы мы распорядились с собою как можно практичнее, прозаичнее, попросту сказать — по-мещански. Ваш друг рожден путешественником, искателем приключений, может быть, даже завоевателем, а наш мир с вами заключается в этой мастерской. Разве мы можем взять ее с собою на корабль? Не думаете ли вы встретить у янки и краснокожих более тонкое эстетическое чувство, нежели здесь, у наших дорогих соотечественников? Нет, милый Янсен, я думаю, что, вооружась мужеством и благоразумием, мы можем завоевать свободу и независимое положение и по сю сторону океана. Вам, мужчинам, свойственно отчаиваться, мы же, женщины, не так легко расстаемся с надеждой. Притом же пробный наш год еще не окончился.

— Ты хочешь, чтоб я еще надеялся? — воскликнул Янсен. — Если б я находился в когтях тигрицы, ты бы с большим правом могла советовать мне не терять надежды и положиться на судьбу. Но от этой женщины я не могу ждать снисхождения. На свете нет ничего беспощаднее лживости — холодной, разукрашенной, обдуманной, бессердечной, всегда притворяющейся лживости! Ненависть и злоба могут охладиться, наконец, с ними есть средства бороться, их можно одолеть и обезоружить. Но какую можно иметь надежду на успех там, где все лишь фальшивая игра и притворство; где враг рассчитывает на внешний эффект и воодушевляется, разыгрывая взятую им на себя роль. В этой жалкой натуре погасло с юных лет всякое чувство искренности, жизнь ее только роль, ее любовь и ненависть только лишь подходящая к обстоятельствам костюмировка. Нравиться людям и получать хорошее жалованье — вот самые задушевные ее стремления, самые высокие и священные ее понятия. Ей лестно казаться перед собою и другими угнетенною невинностью, обобранною женою, матерью, у которой насильно отняли ребенка, потому что она видит в этом залог сочувствия и успеха в обществе. Она отвергает все мои мольбы и предложения с достоинством беспорочной добродетели, с высокомерным гневом, вызванным моею безнравственностью, потому что знает, что я скорее соглашусь навсегда отказаться от счастья здесь, на земле, чем отдать ей ребенка. Если б ты прочла письма, которые я писал к ней в течение последних недель… Казалось, они смягчили бы даже тигрицу. А эта женщина… прочти, что она мне отвечает. Я вел втайне от тебя эту переписку, в надежде, что мне удастся принять все неприятности на себя и повергнуть к твоим ногам конечный, счастливый результат моих усилий. Я хотел, чтобы тебя миновало все горькое и недостойное; я унизился до мольбы: каких слов ни употреблял я, чтобы смягчить ее! Читай же, какой отголосок нашел я в этом каменном сердце, и скажи тогда, нужно ли в моем положении иметь особенную наклонность к отчаянию, для того чтобы утратить всякую надежду?

Он быстро подошел к большому шкафу, отомкнул ящик и вынул несколько изящных, надушенных писем, потом лег на диван и стал неподвижно глядеть в потолок.

В это время Юлия перечитывала письма. Они были написаны мелким, ровным и разборчивым почерком и таким слогом, который можно было признать за образец дипломатического искусства. В них на первый взгляд не замечалось никакой вычурности в выражениях, никаких эффектных жалоб и сетований. Совершенно безыскусственно и просто в них выражалась решимость писавшей покориться своей несчастной судьбе, так как она чувствовала себя слишком слабою и имела сердце недостаточно закаленное для того, чтобы вступить в борьбу, где противником ее был муж, которому она отдала все в жизни. На это она могла, впрочем, решиться, пока дело шло только о личном ее счастье, жертвовать которым она считала себя вправе. Но жертвовать ребенком — было сверх ее сил. Может наступить день, когда в этом ребенке пробудится потребность в материнской любви. Она не хочет, чтоб кто-нибудь был вправе сказать: у матери твоей не было сердца; она отдала тебя в чужие руки. Эти места, повторявшиеся в каждом письме, отличались особенно тщательною отделкою. В них было что-то театральное, что-то вроде заключительной эффектной выходки, которая вставляется обыкновенно в конец пьесы. Последнее, написанное лишь недавно, письмо оканчивалось следующими словами: «Я знаю все, что тебе хотелось бы так тщательно от меня скрыть. Тебя побуждает добиваться полного развода вовсе не желание прервать раз навсегда всякую связь с прошедшим и возвратить также и мне свободу, — вовсе не в этом причина твоей торопливости. Если бы допустить, что у меня такой именно характер, какой ты мне приписываешь, то я могла бы, нисколько не насилуя себя, жить так, как будто я не имею по отношению к тебе никаких обязанностей, тем более что на сцене я не ношу твоей фамилии. Нет, я знаю, почему всякое промедление в этом деле для тебя так невыносимо. Ты попался в опасные сети. Если бы моя прежняя любовь к тебе не говорила во мне сильнее оскорбленного самолюбия, то я бы ничего так пламенно не желала и ничему бы всеми силами так не содействовала, как твоей женитьбе. Она оправдала бы меня в твоих глазах, благодаря ей, в тебе пробудилось бы наконец сознание, что ты прогулял свое счастье, что ты оттолкнул единственную, верную подругу, чтобы вскормить на груди своей змею. Но мною руководят не личные интересы, а бескорыстные побуждения. Сознаюсь откровенно, я действую, впрочем, отчасти и в собственных моих интересах. Надежда дожить до той минуты, когда ты снова ко мне вернешься, слишком заманчива, чтобы не сделать для этого всего, что в моих силах. Отдать наше дитя этой чужой для него особе, которая, говорят, так же умна, как и хороша — так же хороша, как и бесчувственна!.. Этого тысячу раз благословенного ангела, являющегося мне во всех сновидениях, — отдать этой змее».

Юлия как-то невольно прочла вслух эти последние строки. Овладевшие ею чувства негодования и отвращения были так сильны, что она не могла докончить письма: оно выпало у нее из рук.

— Милый мой, — сказала она, — ты совершенно прав… Соглашаюсь с тобою; тут ничего не поделаешь! С такой фальшивой натурой добром ничего не добьешься, а силою мы ничего делать не можем. Что же? Неужто нам следует сдаться, сложить оружие и оставить вечную надежду? Нет! Я чувствую только, что мне не остается никакого выбора: я должна или победить, или умереть в борьбе с этою женщиною.

Янсен вскочил и схватил ее за руку.

— Юлия, — воскликнул он, — ты возвращаешь мне жизнь. Не правда ли? Мы не дадим ей торжествовать… Нет, лучше бежать отсюда на край света, туда, где рука ее нас не достанет, лучше, прижав тебя к своему сердцу и с ребенком на руках, убежать к янки и краснокожим…

Юлия отрицательно покачала головою.

— Нет, нет, нет, — воскликнула она. — К чему добровольное изгнание? Хорошо, что мне уже стукнул тридцать первый год. Иначе этот юный мечтатель увлек бы меня, в конце концов, за собою и мы совершили бы величайшую глупость, которая не преминула бы сделать обоих нас несчастными. Нет, милый мой ваятель, место твое не по ту сторону океана. Ты не поддался пошлому современному движению Старого Света, но еще неизвестно, в какое положение стал бы ты в отношении течения, господствующего в Новом Свете? А если бы пришлось покинуть искусство и жить только для жены и ребенка? О, как скоро стала бы для тебя тяжким бременем жена, для которой пришлось бы принести такую жертву! Если бы наконец ты сам и удовлетворился такою жизнью, неужели думаешь, что она удовлетворила бы меня? Правда, я созналась тебе, что люблю этого человека, этого вспыльчивого, злого, доброго, несравненного Ганса Янсена; но я хочу увидеть его великим, всеми уважаемым, гордым и счастливым, по крайней мере, насколько возможно быть счастливым в этом жалком свете. Я хочу любить его не только как хорошего отца семейства и нежного мужа, но так же как великого художника, который заслуживает любовь и восторженное почтение не только своей жены, но и всего остального мира. Теперь же, милый Янсен, будь так добр, брось эти письма в печку и обещай мне никогда более не заниматься подобной корреспонденцией. Я же, со своей стороны, обещаю тебе посвятить дни и ночи размышлению о том, каким образом нам сделаться свободными. Если год пройдет прежде, чем мы добьемся до чего-нибудь путного, тогда я все равно буду твоя. Я не стану смотреть на то, что скажут люди, — Бог будет на моей стороне. Я уже довольно пожила на свете и знаю, что может себе позволить честная женщина и какой ответственности подлежит она за свои поступки.

ГЛАВА VII

Так же и у других героев нашего рассказа улетело, в течение осени, то райское настроение духа, в котором мы их застали в начале нашего знакомства.

Розенбуш по-прежнему ежедневно ходил в свою мастерскую; но проку из этого было немного: он кормил своих мышей, вынимал из футляра флейту, но не играл на ней, а только лишь чистил и смазывал ее и стоял по целым часам перед недавно оконченною картиною Люценского сражения, испуская тяжелые вздохи, вовсе не походившие на победное ликование. Он давно уже приготовил полотно, на котором предполагал изобразить въезд Густава Адольфа в Мюнхен, думая заинтересовать этим сюжетом даже кружок артистов. Но на полотне этом не было проведено еще ни одного штриха. Правда, температура его мастерской была такова, что музам было бы трудно в ней ужиться, по-видимому, в ней должны были замерзнуть и сладостные звуки флейты. Даже мыши, которые по природе своей были более привычны к подобным невзгодам, невесело сидели в проволочном своем домике и, как видно, чувствовали себя не особенно хорошо; между тем как друг и покровитель их, закутанный в средневековой плащ, шагал взад и вперед по комнате, и всякий раз, когда подходил к холодной печке, бросал на нее сердитый взгляд, как на предателя-друга, верного лишь до тех пор, пока его держишь в тепле. Деньги, вырученные за рисунки в «Иллюстрацию», были давно уже израсходованы. Правда, антикварий, вероятно, дал бы ему порядочную сумму за коробку в серебряной оправе, когда-то принадлежавшую генералу Илло; но променять такую драгоценную древность на вязанку дров Розанчик ни за что не решался. Обратиться в таких обстоятельствах к Эльфингеру, у которого самого ничего не было, и открыть ему свое безвыходное положение не позволяла художнику гордость, да притом же это было бы совершенно бесполезно. Когда его заставали расхаживающим взад и вперед по холодной комнате и выражали по этому поводу свое удивление, он всегда отвечал, что слишком полнокровен и не переносит жары. «К тому же, — прибавлял он, — я нахожусь теперь в поэтическом настроении и работаю над эпическою поэмою: «Удивительные любовные похождения шведского капитана с Густавою фон Блазевиц». Занятия поэзиею всегда бросают в жар, если только тень лаврового листа не охлаждает чела, на котором от трудной работы, подбора рифмованных стихов выступают крупные капли пота…»

К обеду он снимал обыкновенно свой плащ и отправлялся к Анжелике, у которой было и тепло, и уютно. Добрая девушка вела по-прежнему трудолюбивый и спокойный образ жизни, продавала один цветок за другим по дешевой цене, но в верные руки, рисовала портреты детей нежных родителей, которые не могли делать больших затрат на художественные произведения, но все же хотели украсить гостиную курчавыми головками своих ребят. Хотя она менее всего имела поводов тосковать о том, что «лето красное прошло», но все-таки она заметно упала духом. Быть может, она сердилась на шалости, бездельничанье и любовные похождения рыжеволосого соседа, который со времени штарнбергской поездки украдкой лишь обменивался со своей возлюбленной взглядами и письмами (отец узнал о штарнбергских приключениях и сделал за это тетушке Бабетте порядочную сцену); или была опечалена горестными обстоятельствами, в которых находилась Юлия. Может быть даже, что заразительный пример ее прелестной подруги пробудил и в Анжелике весьма извинительное стремление к исполнению подобным же образом земного назначения женщины. Как бы то ни было, истинная причина ее грусти оставалась неизвестною. Сама она никогда не жаловалась, а, встречаясь с Янсеном, постоянно даже казалась веселою. Но от Розенбуша не ускользнула перемена в расположении духа Анжелики. Ему приходилось теперь чаще прежнего, и притом в гораздо более резком тоне, выслушивать выговоры за праздное препровождение времени и недостойные мужчины безалаберные его любовные похождения. По этому поводу она высказывала ему такие неприятные вещи, что всякий другой на его месте выбежал бы из комнаты. Он же, вместо того, с печальным видом кающегося грешника поливал цветы, мыл ее кисти и в заключение утверждал, что он чувствует себя как нельзя лучше именно в те минуты, когда она его распекает. «Никогда не буду я так глуп, чтобы исправиться, — говорил он ей, — потому что в ваших глазах я интересен только моими недостатками. Хороших моих качеств вы не признаете, так как терпеть не можете лирических произведений адажио и мышей». Анжелика невольно смеялась, и затем, пожимая плечами, со вздохом прекращала разговор.

Толстяку Эдуарду жилось также не лучше, хотя он чувствовал себя окруженным комфортом и удобствами городской жизни и не был поставлен в необходимость наслаждаться природою. У этого баловня счастья в первый раз в жизни не исполнилось желание.

Это было для Росселя тем чувствительнее, что желание его не принадлежало к разряду недосягаемых, и даже объект желания, по-видимому, давался в руки сам.

До сих пор Россель не имел повода сетовать на жестокосердие женщин. Замечательный контраст ленивой, вялой и флегматической его наружности с энергиею духа и силою ума, выражавшимися в его глазах и речах, и несколько небрежное обращение с женщинами — для самых гордых и избалованных из них казались вызовом, который они обыкновенно охотно принимали с намерением хорошенько проучить толстяка. До сих пор в конце концов победа оставалась постоянно за Росселем. Теперь же впервые встретилось ему в жизни существо, не особенно красивое, без всякого образования, не отличавшееся строгими добродетелями, незнатного происхождения, стоявшее во всех отношениях ниже его, — и что же? Эта странная девушка упорно обнаруживает непреодолимую холодность к нему, Росселю, остается нечувствительной к его сердечным излияниям, к самым настойчивым его ухаживаниям и, в заключение, совершенно ускользает из его рук. По крайней мере ни ему, ни Шёпфу не удалось разыскать ее убежище.

С тех пор как Шнец выдал Росселю секрет ее происхождения, толстяк Россель теснее сблизился с дедушкою Ценз и предложил ему даже нанять квартиру в его доме.

Старик, переехавший между тем в другую, более обширную, квартиру, чтобы быть в готовности поместить у себя девушку, как только она к нему явится, отклонил это предложение, но охотно проводил досужие часы с молодым, умным своим приятелем. Не имея оба никаких занятий, они могли проводить целые часы в разговорах о том, что составляет главную задачу в искусстве, что может и что не может служить сюжетом для живописи, и только когда не в обыденное время раздавался звонок колокольчика, оба вздрагивали и напряженно прислушивались, не возвращается ли пропавшая без вести беглянка под кров своих старинных друзей.

Только Коле и Шнец сохраняли прежнее расположение духа. Невозмутимый поручик оставался таким, каким был прежде, и не поддавался влиянию как дурных, так и хороших впечатлений. Коле витал, подобно «блаженным духам» своего Гельдерлина, «в небесных сферах», отдаваясь своим друзьям полностью на несколько часов.

Шнец, когда он не состоял на службе у своей маленькой повелительницы, проводил эти враждебные человечеству ноябрьские дни у себя на чердаке, вырезывая из черной бумаги самые злостные сатиры, курил, читал, по указанию Росселя, Рабле и, случалось, по целым дням не говорил ни слова ни с кем, кроме своей бледной, маленькой жены.

Коле жил в плохенькой, нетопленной комнате, которую он нанимал за несколько гульденов у какой-то старухи прачки. Здесь он трудился над новыми эскизами, которые набрасывал окоченелыми, дрожащими от холода пальцами, но с пламенем вдохновения в душе — на обороте экрана, так как бумаги купить ему было не на что.

При таких обстоятельствах неудивительно, что оба вечера, состоявшиеся еще в раю в течение этого года, были далеко не так оживлены, как прежде. Старик Шёпф не являлся туда вовсе, Россель сидел, не говоря ни слова, Янсен приходил только после полуночи и бросал по сторонам неприветливые взгляды, осушая стакан за стаканом, что, впрочем, не придавало его беседе душевной теплоты. Расположение духа Эльфингера, любовь которого становилась со дня на день безнадежнее, было не лучше, а то, что преподносил обществу Розенбуш по части остроумия, походило, по словам Росселя, на что-то вроде испорченного варенья.

Более молодые, не выдававшиеся из среды, члены общества ощущали нравственное давление, тяготевшее над всем кружком, но были или слишком скромны, или недостаточно талантливы для того, чтобы оживить рай. Вечера проходили без прежнего вакхического веселья и шумных удовольствий, в таких же обыденных беседах, какие ведутся во всех кофейнях и погребках, где собираются артисты.

Тяжелое, неестественное настроение, царившее в раю, наводило на мысль, что он, как и вообще всякое человеческое общество, достигнув апогея своего развития, начинает клониться к упадку. Невольно представлялась мысль, что в таком случае было бы гораздо лучше его закрыть тотчас же, чем предоставить медленному, неминуемому разложению и разрушению.

Не появлялся в собраниях только один Ангелос Стефанопулос, хотя он был в городе и находился, по-видимому, в наилучшем настроении духа. Его встречали вместе с русскою графинею в карете и пешком. Графиня, после нескольких месяцев отсутствия, опять заняла квартиру в том же отеле, где, в ожидании успокоительных известий из Италии, жила и Ирена с дядею. Ирена старалась держаться как можно дальше от происходивших у графини ночных музыкальных оргий и хотя, из приличия, сделала ей визит, но на этом и прекратилось их знакомство. Дядя Ирены тем охотнее подчинился в этом отношении требованиям своей молодой гувернантки, что он чувствовал отвращение ко всякой музыке, кроме бальной и военной.

Строгая племянница взяла с дяди слово ни с кем не говорить о прежних ее отношениях к Феликсу. Это было вовсе не по сердцу почтенному дядюшке, и при первой же встрече со Шнецом он посвятил своего старого друга и сотоварища во все подробности этой печальной истории, прося его употребить все усилия, чтобы заставить Феликса нарушить обет молчания, которое он наложил на свои уста. Одного визита, под предлогом изъявления благодарности за участие во время болезни, при интересной бледности выздоравливающего, было бы достаточно, чтобы помирить молодую чету и рассеять все недоразумения между ними. «Скорее мир повернется вверх дном, чем не сбудется то, что я говорю», — утверждал дядя.

Шнец, хладнокровно выслушав соображения барона, стал теребить свои усы, что он обыкновенно делал, когда был чем-нибудь недоволен, и сказал, что поручение это не по вкусу. Он слишком высоко ценит и любит Феликса, для того чтобы помочь ему сойтись с девушкой, которая не умеет любить его таковым, как он есть. Он даже не знает, будет ли это Феликсу приятно. Ему теперь очень хорошо в уединенной вилле; он ежедневно отправляется с Гомо в лес с ружьем в руке. Положим, что он приносит мало дичи, но все же такое препровождение времени свойственно мужчине не в пример более, чем ухаживанье за какой бы то ни было неприступной принцессой. К тому же Феликс имеет намерение устроить вскоре после Рождества свои дела и собирается весною сесть на корабль, так как думает, что американский воздух будет для него гораздо полезнее отечественного.

Это известие привело дядю в окончательное смущение. Он представил своему другу, в самых черных красках, будущность, ожидающую его в случае осуществления намерения Феликса, нарисовал мрачную перспективу пожизненной опеки над несговорчивою старою девою, которая, становясь с каждым днем все более ворчливою и неподатливою, выместит на нем все невзгоды, порожденные неблагоразумною ее гордостью. Он просил и молил так настойчиво, что Шнец наконец смиловался и обещал воспользоваться первым удобным случаем, чтобы выведать истинные намерения Феликса.

Так как между бывшими товарищами дело пошло уже, что называется, на откровенность, то Шнец чуть было не поддался искушению высказать веселому холостяку кое-что об обязанностях, которые пришлось бы ему принять на себя, после того как он, отделавшись от опеки над племянницей, получит горячо желаемые им свободу и независимость. Но какой-то таинственный голос посоветовал ему подождать до более благоприятной минуты. К тому же, так как Ценз бесследно исчезла с лица земли, то не было и цели вызывать в старом холостяке чувство отеческой любви, предмет которой, может быть, уже более не существовал.

ГЛАВА VIII

Декабрь близился к концу. В прошлом году рождественская елка была устроена в раю. Теперь же общее мнение высказалось в пользу семейного праздника в тесном домашнем кругу. В течение года члены общества сблизились друг с другом.

Анжелика была не единственная представительница своего пола в этом обществе и потому не подверглась остракизму, как это было в прошлом году. Было решено отпраздновать канун Рождества в мастерских, зажечь елку у Розенбуша, а стол накрыть у Анжелики, — по предложению, поданному сообща обоими соседями. Каждый принес свою лепту в общественную кассу, отданную Анжелике.

Розенбуш не отстал в этом отношении от других, хотя Анжелика, под разными благовидными предлогами, старалась не допустить его до взноса. Откуда добыл он деньги, не продав ни одной из своих картин, — оставалось для нее загадкою до тех пор, пока она не стала помогать ему убирать мастерскую, чтобы очистить место для праздничных декораций. При этом она заметила отсутствие коробки в серебряной оправе, драгоценнейшей его собственности. На упреки ее по этому случаю Розенбуш отвечал так:

— Что же делать, моя дорогая? Беда в том, что я холостяк. Будь я отцом семейства, который был бы не в состоянии внести «ценза», — со мною не случилось бы ничего подобного. Вы ведь знаете, что общество покровительства художников, покупая картины, обращает более внимания на бремя забот по содержанию семейства, чем на таланты живописцев. Помогите мне жениться, и я обещаюсь вам не продавать более ни одной вещицы из моего музея редкостей.

Несколько дней он был в самом веселом настроении духа и, приколачивая декорации, хозяйничал, как будто убирал мастерскую для собственной своей свадьбы. В минуты отдыха стала опять появляться на свет божий из футляра его флейта.

Наступил канун Рождества. После обеда прибыл в город пустынник с берегов озера, в сообществе неразлучного Гомо. Первый визит его был к Янсену. Они оставались несколько часов наедине друг с другом и перенеслись мысленно в те юные годы, когда впервые завязалась между ними горячая дружба. Оба открыли друг перед другом свою душу. Они ясно сознавали значение, которое имели и будут всегда иметь один для другого. Но как Феликс, так и Янсен избегали в своем разговоре того, что более всего давило их в настоящую минуту, как будто бы каждый и без того знал историю своего друга. Янсен сказал только, что он с нетерпением ожидает возможности расторгнуть свой брак, а Феликс — что он навсегда отказался от надежды вернуть утраченное счастье. Потом они отправились вдвоем к Юлии, которая приняла друга своего возлюбленного с сердечною искренностью и любезностью. Ему было там так хорошо, так уютно, и он высказал это с такою теплотою чувства, что Юлия (которой он очень понравился) нарочно направила разговор на его желание эмигрировать. Она по возможности старалась отклонить его от этого намерения, но Феликс остался непреклонен и, невзирая на дружбу к Янсену, по-видимому, нетерпеливо ожидал той минуты, когда нога его ступит на тот берег океана. О причинах, побуждавших его эмигрировать, не было сказано ни слова. Затем они расстались на несколько часов. Янсен и Юлия хотели зажечь елку Франциске и ее приемным братьям и сестрам.

Было уже восемь часов, когда они прибыли в мастерскую. Впрочем, они не опоздали, а напротив, им еще пришлось довольно долго ждать в мастерской Янсена, пока Розенбуш, трудившийся над украшением праздничного чертога, не известил, что торжество началось, звуком колокольчика, по преданию, принадлежавшего когда-то также герцогу Валленштейну.

Кроме самых близких друзей, Феликса, Росселя, Эльфингера, Шнеца и Коле, в числе гостей был и Шёпф. Стоило немалых трудов уговорить его прийти, так как в этот день он сильнее, чем когда-либо, должен был чувствовать отсутствие своей внучки. Тронутый вниманием к себе, он был в самом чувствительном настроении духа, но старался не мешать общему веселью.

В комнате, где стояла елка, имелось много такого, что могло возбудить в зрителях любопытство, удивление и смех. Розенбуш превзошел самого себя; он устроил такие отличные декорации, сочинил столько стихов и загадок, что потребовалось более часа времени, прежде чем окончилась раздача подарков. Когда свечи на елке стали мало-помалу с треском угасать, Шнец выдвинул внезапно ящик, в котором до сих пор скрывался главный сюрприз. Это был целый ряд самых забавных рисунков, которые он, с помощью волшебного фонаря, показывал на большом экране. Рисунки изображали события минувшего года, и в них фигурировали все присутствующие. Само собою разумеется, что насмешник не щадил при этом нисколько и самого себя.

Пока все общество шумно требовало, чтобы рисунки были показаны вторично, Анжелика в качестве заботливой хозяйки отправилась распорядиться ужином. Скоро она вернулась и пригласила всех к столу, причем Розенбуш позволил себе сделать замечание, что давно бы следовало проломать в стене двери, чтобы можно было, как следует добрым соседям, посещать друг друга, не переходя через холодный коридор. Шум в комнате позволил артистке, — которая вообще держала легкомысленного, рыжебородого юношу в должных границах, — показать вид, как будто она не слыхала его замечания.

Все перешли в другую комнату, где посредине стоял красиво накрытый стол, уставленный блюдами, тарелками и стаканами и украшенный цветами, среди которых возвышалась небольшая елка, обвешанная фруктами и конфетами, предназначавшимися для десерта. Мы не будем останавливаться на описании блюд, бывших за ужином. Достаточно сказать, что это был один из тех счастливых вечеров, на которых все удается; где серьезное настроение проявляется не в слишком тяжелой, а веселье не в слишком легкой форме, чувствительность не бывает чересчур нежна, а хмель не слишком шумен. Никто не мог противостоять волшебному, обаятельному действию всеобщего веселья; всякий забыл минувшее горе и предстоявшие невзгоды. Даже Феликсу и старику Шёпфу не было надобности пересиливать себя, чтобы казаться веселыми. Оба они приняли живейшее участие в забавных выходках Шнеца и Розенбуша. К тому же дамы обнаружили вполне блистательные свои таланты по части хозяйства. Анжелика заслужила похвалы даже со стороны Росселя, а Юлия владела, как оказалось, секретом изготовлять несравненный пунш по рецепту, доставшемуся ей в наследство от ее отца-генерала. Розенбуш выразил общее удовольствие в стихах, к сожалению, не сохранившихся потомству; причем он воздавал дамам хвалу за то, что они так хорошо и умно исполнили искони веков принадлежащую женщинам обязанность радеть о земных потребностях бедного человечества, и предложил за здоровье их тост.

За этим тостом, заслужившим всеобщее, восторженное одобрение, последовало множество самых остроумных и веселых тостов. Даже обе дамы должны были, уступая общему требованию, сказать несколько любезных слов, которые они произнесли, конечно, с краскою в лице и не без запинок. Только Коле не говорил еще ничего. Когда, после скромной, несколько плаксивой благодарственной речи Шёпфа, обращенной к юношеству, за то что оно еще терпит его в своей среде, наступила пауза, Коле встал и, дрожащею рукою вынув из кармана стихи, попросил позволения прочесть их.

— Сегодня все позволено, любимец Венеры! — воскликнул Россель, несколько тяжело ворочая языком (так как пунш стал уже оказывать на него действие). — Мы давно уже знаем, что вы втайне поэт. Шнец, налей-ка мне еще стаканчик, а то горячий наш Коле[64] воспламенит и меня.

ГЛАВА IX

Неуверенный и нетвердый голос, которым Коле прочел свои стихи, совершенно не соответствовал их возвышенному и торжественному тону. Тем не менее стихи произвели сильное впечатление на веселый кружок собеседников, среди которых водворилось глубокое молчание.

Во время этой паузы на башенных часах пробило полночь; с последним ударом колокола очарование прекратилось, все как будто пришли снова в себя. Россель встал, подошел к Коле и, обняв его, в первый раз назвал «ты». Он уверял, что и сам отец Гельдерлин взирает теперь с небес на своего возлюбленного сына и должен быть им очень доволен. Другие собеседники также наперерыв старались выразить свою признательность смущенному поэту, за здоровье которого единственный его соперник в области поэзии — Розенбуш — предложил, при общем единодушном одобрении, распить по последнему стакану пунша, оставшегося на дне чаши.

Шнец поинтересовался узнать: почему именно стакан этот должен быть последним? Но Анжелика заявила, что пора разойтись, присовокупляя, впрочем, что неволить она никого не хочет; так как почти все сознавали, что она права, то никто не решился оспаривать ее постановление.

Янсен вел под руку свою возлюбленную, Розенбуш подал руку Анжелике; за ними следом шли Коле и Эльфингер, предлагавший поэту, взамен копии со стихов, несколько указаний по части декламации.

Старика Шёпфа, тащившегося нетвердыми шагами по обледеневшей земле, поддерживали под руки Россель и Шнец.

Феликс замыкал шествие. В последнее время барон упорно молчал, а потому никто и не заметил, как он, ни с кем не простившись, своротил в боковую улицу.

Он шел, нахлобучив шляпу, с такою быстротою, как будто его где-нибудь ожидали с нетерпением. Едва зажившие раны плеча и руки болели, пунш, который Феликс разрешил себе впервые после строгой диеты, разгорячил его кровь. Нерадостные, тревожные мысли теснились в его голове. Он не заметил, как очутился на площади, перед отелем, в котором жила Ирена. Шнец, как будто неумышленно, заметил при нем вскользь, что Ирена, спасаясь от музыкальных вечеров, перебралась в другой номер. Которые же именно были ее окна? В отеле не зажигали елок; к тому же полночь миновала и только в немногих комнатах горели еще свечи.

Взоры его как-то невольно остановились на освещенном окне второго этажа. Темная тень женской фигуры показалась там на одну минуту. Но он не мог различить, была ли это Ирена? Затем фигура отошла от окна, Феликс же остался тем не менее на своем наблюдательном посту.

Он стоял прислонившись к фонарному столбу, не ощущая ни холода, ни боли. Ему казалось, что он находится уже по ту сторону «большой воды» и что между ним и окошком, на которое смотрел, расстилается океан. Никогда не ощущал он яснее, что без этой девушки счастье для него невозможно, а между тем никогда не был он так далек от надежды, как теперь. «Нет, — думал он про себя, — пока я здесь в городе, мне ни под каким видом не следует приходить сюда, на это место: мужество мое подвергается здесь слишком большому испытанию и, пожалуй, даже моя решимость может как-нибудь поколебаться».

Он хотел раз навсегда забыть о существовании этого окна: давал себе обещание забыть и в то же время чувствовал, что это неисполнимо…

Свет в окне погас. Феликс вздрогнул и почувствовал, что для него там как будто навсегда все кончено. Затем он приободрился и тихонько побрел к себе домой.

Несмотря на позднюю ночь, городские улицы были еще оживлены. По случаю Рождественского сочельника от двенадцати до часу ночи в церквах служили всенощную, и потому много богомольного и любопытного люда было еще на ногах. Феликс, успевший отойти весьма недалеко, нагнал две парочки, по-видимому, торопившиеся домой еще менее, чем он сам. Впереди шла рослая, здоровая женщина под руку с мужчиною, который, должно быть, рассказывал ей что-то очень забавное, так как она постоянно смеялась и каждую минуту поворачивала голову, оглядываясь назад. Она как будто удивлялась, что другие не хохочут заодно с нею. Спутники ее шли особняком, а не под ручку, как первая пара. Кавалер держался, однако же, очень близко к девушке и что-то усердно нашептывал ей вполголоса. Она же шла совершенно равнодушно, понурив голову, и, по-видимому, не обращала ни малейшего внимания на его слова.

Свет фонаря на мгновение озарил эту группу и ярко осветил шляпку с белым пером, кокетливо сидевшую на рыжем шиньоне.

— Ценз! — воскликнул с удивлением Феликс.

Девушка внезапно остановилась и стала осматриваться вокруг.

— Вы ли это? — сказал Феликс, быстро подходя к Ценз. — Где вы так долго пропадали? Но вы не одни, я не хочу вас задерживать.

Девушка стояла, не отвечая ему ни слова.

Провожавший ее молодой человек, с довольно дерзкой и в то же время испитой физиономией, по-видимому, какой-то конторщик, взял на себя ответить Феликсу вместо Ценз и заявил, что не допустит, чтобы кто-либо, в его присутствии, не представившись ему, осмелился завязать на улице разговор с его дамою. Затем он предложил Ценз свою руку и хотел увести ее к шедшей впереди паре, которая теперь только, обратив внимание на происходившее, остановилась и стала оглядываться.

— Вам тут нечего допускать или не допускать, любезный друг, — возразил совершенно хладнокровно Феликс. — Если фрейлейн Ценз будет угодно со мною поговорить, то вы подождете, пока мы кончим. Впрочем, вы, может быть, предпочитаете идти своею дорогою? Что же, Ценз? Можете вы располагать пятью минутами свободного времени для старого друга?

Девушка широко раскрыла глаза и проговорила несвойственным ей робким голосом:

— Так вы и в самом деле меня еще не забыли?

Потом, не дожидаясь ответа, она сказала своему кавалеру:

— Прошу вас более не беспокоиться, далее я уже найду дорогу сама. Спокойной ночи.

— Как бы не так! — воскликнул молодой человек, — оставить тебя посреди улицы потому только, что с тобой повстречался этот молодчик. Нет, черт побери, этого не будет!

Повернувшись с угрожающим видом к барону, он закричал своим спутникам, чтобы они были свидетелями, как он отделает непрошеного гостя; но высокая черноволосая дама узнала Феликса и быстро шепнула на ухо раздраженного его противника несколько слов, не оставшихся, по-видимому, без впечатления. Он разразился еще несколькими гневными восклицаниями, потом глухо расхохотался и, саркастически раскланявшись с Ценз, которой на прощанье послал презрительное крепкое словцо, повернулся на каблуках и пошел вслед за своими спутниками, которые, как будто ни в чем не бывало, продолжали идти своею дорогою.

— Я тебя застал, нечего сказать, в прелестной компании, — сказал Феликс, приближаясь к девушке, дрожавшей всем телом от страха. — Я думаю, тебе было с ними не совсем-то по нутру. Теперь расскажи мне, кто они такие и как жилось тебе до сих пор. Высокая женщина, если я не ошибаюсь, — Черная Пени. Бедная девушка, верно, тебе жутко пришлось, если ты опять прибегла к ее покровительству?

Ценз схватила Феликса за руку и пошла с ним, отдавшись вполне на его волю.

Феликс почувствовал глубокое сострадание к девушке, увидев, как она исхудала и побледнела и как дурно была она одета. Сначала Ценз не могла вымолвить ни слова, жалуясь на стеснение в груди. По временам она останавливалась, чтобы перевести дух; но от ласковых его слов лед начал мало-помалу таять. Ценз рассказала, что вела все время самую горемычную жизнь, тщетно искала работы и, в конце концов, не нашла другого исхода, как обратиться к своей старой знакомой, у которой теперь и приютилась. Но так как она утратила прежнюю веселость, то не могла более угодить Черной Пени и охотно ушла бы от нее, если бы только знала, где приютиться. Пени, Тереза тоже, знакомила ее с разными господами и называла дурой, когда она не поддавалась на удочку. Сегодня вечером пришел к Черной Пени любовник проводить ее ко всенощной. В церкви встретился с ними его добрый приятель. На возвратном пути они хотели зайти в гостиницу, чтобы «выпить чарочку». Когда девушка услышала голос Феликса, ей показалось, будто перед нею разверзлись небеса. Теперь на душе у нее стало легко.

Затем Ценз начала расспрашивать Феликса, как это случилось, что он подоспел как раз вовремя? Каково ему живется-можется? Окончательно ли он выздоровел?

При этом она опять начала смеяться своим непринужденным веселым смехом. Все пережитые ею превратности судьбы, казалось, миновали для нее совершенно бесследно.

— Ценз, — сказал ей Феликс, — тебе ни в каком случае не следует возвращаться к этой черной ведьме. В конце концов ей удастся-таки тебя погубить. В этом нечего и сомневаться. Но что же думаешь ты делать? Да и вообще, случается ли тебе когда-нибудь серьезно подумать о будущем?

Смеющееся личико девушки внезапно омрачилось.

— Конечно, случается, — сказала она и кивнула утвердительно головою. — Я решилась подождать до лета; если тогда в моей судьбе не последует перемены к лучшему, тогда… я не боюсь воды… отправлюсь еще разок прогуляться по штарнбергскому озеру и когда буду на самой середке, зажмурю глаза и брошусь в воду. Говорят, что при этом не приходится страдать очень сильно…

— Видите ли, — продолжала она, видя, что Феликс молчал, — я все равно никогда не буду счастлива в этом мире; впрочем, счастье обыкновенно дается в удел лишь немногим. Как кому на роду написано. Только зачем же добровольно подвергать себя мучениям? Кому какое дело, что меня не станет? Вопрос о том, жить или не жить, касается только меня лично и никого интересовать не может.

Феликс схватил ее за руку.

— Хочешь сделать для меня большое удовольствие, Ценз? — ласково спросил он ее. — Обещай исполнить то, о чем я тебя буду просить, и пойти туда, куда я тебя поведу. Ты знаешь, что я желаю тебе добра?

Девушка вопросительно взглянула на Феликса и затем подала ему также и другую руку; краска бросилась ей в лицо. Казалось, что в ней внезапно пробудилась радостная надежда. Ею овладело какое-то смущение.

— Делайте, что хотите, — едва слышно проговорила она. — Кроме вас, у меня нет никого на свете. В сущности, ведь все равно, убьете ли вы меня или осчастливите.

— В таком случае нечего мешкать, пойдем, — сказал Феликс, снова взяв Ценз под руку. Он знал, какое именно чувство заговорило в девушке, и понимал, что должен будет обмануть ее надежды, но не разочаровал ее, так как хотел, чтобы она пошла туда, куда он желал ее отвести.

С четверть часа шли они молча по темным, пустынным улицам и наконец остановились у дома, в верхнем этаже которого окна были освещены.

— Мы пришли, — сказал Феликс своей спутнице.

Она слегка вздрогнула.

— Разве вы переехали? — спросила она, глядя со смущением на незнакомый ей дом.

— Нет Ценз, здесь живу не я, а человек, к которому я хотел тебя отвести, человек, который много лучше меня будет о тебе заботиться. Тебе будет у него гораздо лучше, чем было бы у меня даже в том случае, если б я взял тебя с собою в Новый Свет. Ты знаешь, о ком я говорю, дитя мое; ты не подумала о нем, когда сказала, что здесь на земле ни для кого не нужна.

— Нет, — продолжал он, заметив, что Ценз собиралась от него ускользнуть, — я тебя не выпущу, ты сама ведь обещала меня слушаться. Если бы ты знала, как сильно желает старик загладить то, чем он провинился перед твоею бедной матерью! Если б ты знала его, как мы все!.. Теперь он одиноко сидит там, наверху, в своей комнате. Поручик рассказывал мне, что бедный старик накупил всяких безделушек, чтобы одарить на Рождество свою внучку в случае, если ей придет в голову благая мысль навестить в сочельник своего деда. Ты бы хорошо сделала, Ценз, если б пересилила себя и доставила твоему деду удовольствие. Хоть теперь немного и поздно, но лучше поздно, чем никогда. Вероятно, тебе будет на душе легче, чем если б ты сидела в гостинице рядом с какими-нибудь гуляками, пила там скверное пиво и слушала еще худшие речи? Во всяком случае, если ты не в силах будешь жить у деда, то и тогда еще будет время для предполагаемой прогулки по озеру.

Это соображение подействовало, по-видимому, на Ценз. Она внезапно рассмеялась.

— Вот, значит, куда я забрела! — сказала она. — Признаться, я не думала, что вы приведете меня сюда, когда обещалась сделать все, что вы от меня потребуете. Я поступила очень глупо: мне следовало бы знать… Впрочем, что же, попробовать я могу, голову с меня не снимут, коли дело не пойдет на лад; не станут же меня держать здесь под замком! Но вы должны сказать старику, что он мне не особенно по сердцу. Притворяться я не могу.

Феликс дернул за колокольчик. Заспанная, старая служанка Шёпфа отворила двери.

— Спокойной ночи, Ценз, — сказал Феликс и от всего сердца пожал девушке руку. — Если ты хочешь высказать что-нибудь дедушке — говори это сама. Благодарю, что сдержала слово. Раскаиваться не будешь! Спокойной ночи, кланяйся старику и скажи ему, что я счастлив, что доставил ему на праздник такую радость. Завтра я загляну сюда и посмотрю, как вы уживаетесь друг с другом.

ГЛАВА Х

Янсен и Юлия вернулись домой немногим разве лишь ранее Феликса, хотя они вскоре после него отделились от остальной компании. Они, впрочем, и не старались идти кратчайшим путем. Янсен был счастлив, чувствуя себя наедине со своею прелестною подругою и ведя ее под руку. Он был бы рад гулять с нею таким образом целую ночь. Ночная прохлада оживила его. Под двойным отблеском фонаря и снега лицо его возлюбленной казалось ему неизъяснимо прелестным. Но и наедине с Юлией Янсен был так же молчалив, как и в течение всего вечера. Юлия достаточно хорошо понимала своего возлюбленного для того, чтобы знать, что он не говорит с нею потому лишь, что много о ней думает. Иногда он прижимал ее к себе и где-нибудь в тени высоких домов прикасался устами к ее прохладной, мягкой, пышной щечке.

Дойдя до решетки дома, в котором жила Юлия, они остановились. Юлия вынула из кармана ключ от калитки.

— Вот мы уже и пришли! — сказала она. — Жаль, можно было бы еще погулять. Когда я с тобою, время проходит как-то особенно скоро. Но я должна пожалеть старого Эриха, который не ляжет спать, пока я не вернусь домой. Спокойной ночи, мой дорогой, мой милый.

— Ты хочешь проститься со мною здесь? — сказал видимо огорченный Янсен. — Здесь? На холодной улице? Там у тебя было бы гораздо теплее.

— Именно поэтому-то, — сказала Юлия, — нам лучше будет проститься здесь, а то, пожалуй, и конца не будет…

— Юлия! — воскликнул Янсен, горячо прижав к сердцу свою возлюбленную. — Неужели мы так и простимся? Неужели можешь ты прогнать меня после того, как в течение всего вечера нам не удалось поговорить друг с другом по душе? Если бы ты только могла знать, что во мне происходит!

Она потихоньку высвободилась из его объятий.

— Ненаглядный мой! — сказала она, — я ведь чувствую то же самое. Или ты думаешь, что мне менее твоего приходится бороться с собою, что мне легко себя сдерживать? Другое дело, если б мы были одни на этом свете…

— А разве кто властен разлучить нас, кроме нас самих? — спросил дрожащим от волнения голосом Янсен.

Юлия бросила на него умоляющий взор.

Прохожие начинали прислушиваться к разговору.

— Тише, дорогой мой, — прошептала она. — Ради бога, потерпи еще немного и пощади меня. Или ты забыл, что я хочу быть матерью твоей Франциски? Я бы хотела иметь право смотреть ей в глаза даже в день нашей свадьбы. Счастье принадлежать тебе так велико… что из-за него можно себя немного помучить.

С этими словами Юлия крепко обняла Янсена и долго, горячо его целовала. Потом она быстро от него оторвалась и, отворив калитку, исчезла в темной аллее сада. Янсен ждал, чтобы она зажгла свечу. Он не мог примириться с мыслью, что приходится расстаться таким образом с Юлией, но в то же время знал, что ему будет еще труднее уйти, когда в окнах покажется свет. Юлия, войдя в свою комнату, не велела подавать лампу, которую старик лакей для нее было приготовил. Она разделась при слабом мерцании уличных фонарей, свет которых проникал через жалюзи, и ощупью добралась до постели, на которой, с сильно бьющимся сердцем и пылающими щеками, провела много часов без сна, мечтая о будущем блаженстве.

Розенбуш также не особенно торопился отвести домой свою даму. Оба были в веселом расположении духа; в особенности же Розанчик был, что называется, в ударе, так что Анжелика смеялась почти без умолку. Они очутились перед домом Анжелики как-то нечаянно и вовсе того не желая.

— Прогулка в морозную зимнюю ночь, после веселой попойки, — дело очень хорошее, — сказала Анжелика.

Мимо их проезжал шагом извозчик. Розенбуш предложил ей прокатиться еще в Нимфенбург. Но она и слышать об этом не хотела и посоветовала Розанчику, вместо того чтобы искать товарища для ночного кутежа, отправиться прямо домой, так как у него в голове и без того шумит.

Впрочем, оказалось, что и сама Анжелика была не в состоянии отомкнуть дверь. Вследствие этого ей поневоле пришлось терпеливо выслушать замечание Розенбуша, что дело и с ней обстоит не совсем благополучно. Напевая арию из «Волшебной флейты» «Мужчина должен направлять ее шаги», Розанчик завладел ключом Анжелики и сильным толчком растворил перед ней дверь.

— Конечно, я не такая мастерица владеть ключом, как известные искатели ночных приключений. А впрочем, я вам очень благодарна, спокойной ночи!

С этими словами она хотела уйти, но Розенбуш, будучи в веселом и отчасти даже разнузданном расположении духа и видя перед собою девушку, которая с раскрасневшимися щечками и в капоре была довольно авантажна, не мог удержаться, чтобы не обнять ее и не чмокнуть в губы.

Это было уж слишком много.

— Господин Розенбуш, — сказала она совершенно холодным тоном. — Вы выпили больше, чем в состоянии вынести, и не знаете, что делаете, поэтому я не могу отнестись к вашему поступку так строго, как сделала бы это в другое время. Замечу вам только, что меня зовут не Нанни. Имею честь кланяться.

Она сделала ему форменный книксен и хотела быстро пройти мимо, но он удержал ее за бурнус и произнес комически плачевным голосом:

— Вы несправедливы ко мне, Анжелика. Ей-богу, я питаю к вам такое чертовское уважение, я так беспредельно почитаю в вас образец всех женских добродетелей, что скорее откушу свою голову, чем позволю себе перед вами забыться. Но подумайте хорошенько, ведь у нас теперь санный путь, и хотя мы оба пришли сюда пешком, я все-таки думал, что в качестве верного вашего рыцаря могу воспользоваться теми правами, как если б катался с вами в санях. Если я немного и ошибся, то все же с вашей стороны было бы слишком жестоко подвергать меня за это на вечные времена вашему гневу.

Анжелика не могла не рассмеяться, видя, какую комично-грустную, кающуюся физиономию скорчил ее кавалер.

— Ну уж бог с вами. Мы, христиане, признаем, что в Рождество снизошло на землю помилование всем грешникам. Да будете же прощены и вы!

— Благодарю, — сказал Розенбуш совершенно спокойным голосом. — Теперь, дорогая сестра во Христе, запечатлейте ваше торжественное прощение добровольным, братским поцелуем, дарованным мне под звездным покровом ночи. Вы не вправе отказать мне в этом, если не хотите, чтобы я провел бессонную ночь. Надеюсь, что вы не филистер, дорогая Анжелика?

— А ведь на этот раз жаль, что я не филистер, — со вздохом сказала она и дружески, без сопротивления, подставила ему свои розовые губки. Затем, пожелав еще раз Розенбушу спокойной ночи, она удалилась и особенно тщательно заперла за собою дверь на ключ.

КНИГА ШЕСТАЯ

ГЛАВА I

Наступивший новый год не принес с собою ничего нового.

В половине января густой снег валил большими хлопьями. У подъезда отеля, в котором жила Ирена с дядею, уже с час стояла карета старой графини; кучер в богатой медвежьей шубе дремал на козлах. Лошади, понуря головы, терпеливо стояли, несмотря на падающий снег. Казалось, однако же, что снеговые тучи истощатся скорее, чем шумный поток немецких и французских фраз, которыми осыпала болтливая, старая дама рассеянно слушавшую ее Ирену.

Дядя сидел в сторонке, в оконной нише, перелистывая какую-то иллюстрированную охотничью книгу. Только изредка вмешивался он в разговор, спрашивая о том или другом знакомом, что всегда служило графине материалом целой главы из городской летописи.

Когда доложили о приходе поручика, радостное «ах!» вылетело из уст Ирены. На этот раз даже мокрые от снега ботфорты и поношенная шинель Шнеца не оскорбили ее чувства изящного, напротив того, Ирена приветствовала поручика как избавителя и протянула ему руку с благодарною улыбкою, на которую он, не снимая своей грубой замшевой перчатки, отвечал крепким пожатием.

Оказалось, впрочем, что Ирена обманулась в своих ожиданиях. Шнец молча опустился в кресло, протянул свои длинные ноги, и пока гостья с оживлением продолжала прерванный было его приходом рассказ о городских новостях, он мерно отбивал такт, ударяя хлыстиком по ботфортам.

Графиня была ходячим календарем великосветских праздников, балов, вечеров, раутов и французских любительских спектаклей у того или другого посланника, на них вращался весь ее разговор. Она обсуждала с чрезвычайным жаром вопрос о том, будут ли в этом сезоне даваться балы при дворе, когда и сколько именно, вспоминая при этом былые времена, проводя параллель между нынешними празднествами и балами — увы! — уже минувших дней, на которых она была первой красавицей. Вдруг графиня как будто спохватилась, что говорит все время одна и что другие не принимают участия в разговоре.

— Mais savez-vous mon cher Schnetz, — обратилась она к поручику, — que vous avez une mine a faire peur? Je ne parle pas de votre toilette[65] — в этом отношении вы нас никогда не баловали; но пока я посвящаю Ирену в программу предстоящих зимних мюнхенских развлечений (она ни под каким видом не поедет в самый центр холеры, в разбойничью страну, где приступают с ножом к горлу к истинной религии и к представителю ее, главе Церкви, святому отцу), вы сидите как Гарпократ, се Dieu du silence et on voit bien que vous vous moquez interieurement de tous ces plaisirs innocents.[66] К танцам в наше время мужчины действительно совсем охладели, но я не могу себе представить, чтобы даже маскарады не интересовали их более.

— Вы в заблуждении, дорогая графиня, — прервал ее Шнец с серьезным видом. — Я сам весьма не прочь от танцев и даже дня через четыре думаю протанцевать всю ночь напролет, разумеется, если разыщу даму, у которой хватит решимости пуститься в пляс с таким медведем, как я.

— Где же вы будете танцевать через четыре дня? Vous plaisantez mon ami.[67] Сколько мне известно, через четыре дня не предвидится никакого бала.

— Бал, о котором я говорю, дается не в высших сферах, но тем не менее это будет совершенно порядочный, приличный и притом маскированный бал, что, по моему мнению, придает ему особенную заманчивость. Мы, — продолжал он, обращаясь к Ирене, — открываем в воскресенье карнавал в нашем раю. Об этом рае я вам, кажется, уже рассказывал. Вы, вероятно, помните моего приятеля, молодого человека, который во время достопамятной прогулки по озеру взял нашу лодку на буксир и потом получил удар ножом от лодочника. Этот молодой человек отправляется в Америку — никто не знает, что именно заставляет его туда ехать. Все мы его очень любим и хотим устроить ему торжественный, прощальный вечер. Подобного маскарада, как наш, ему, конечно, не придется видеть во всех пяти частях света.

За этими словами последовала маленькая пауза. Ирена побледнела как смерть, у нее захватило дыханье; дядя оставил охотничий альбом и, подойдя к поручику, как будто нечаянно наступил ему на ногу. Шнец, по-видимому, не замечая того, что происходило вокруг, хладнокровно играл своею цепочкой, на которой висели в качестве брелоков кабаний зуб, пара оленьих рогов и большой перстень с печаткою.

— Comment,[68] — сказала старая дама, — ваш приятель хочет отправиться в Америку? C’est drole[69] — и в такое ужасное время года — аu Соеur l'hiver[70] — а я хотела было просить вас, любезный Шнец, привезти этого молодого человека ко мне. Судя по наружности, он должен быть отличным танцором; к тому же его рождение и образование дают ему право бывать на балах в высшем обществе, и он, наверное, предпочтет эти балы танцевальным вечеринкам ваших приятелей-артистов.

— Это еще вопрос, графиня, — сухо отвечал Шнец, теребя свое ухо. — Насколько я знаю моего приятеля, он вообще не любит стеснений и кажется мне человеком настолько свободным от предрассудков, что не будет справляться в Уложениях о столбовом дворянстве, можно ли ему веселиться или нет, и удовлетворяет ли хорошенькая дама, с которою он танцует, всем условиям, необходимым для того, чтобы быть принятою при дворе. Он видел на своем веку достаточно образчиков так называемого высшего общества, чтобы иметь право без особенного сожаления поворачиваться к нему спиною. Теперь Феликс приискивает такое общество, которое было бы ему по душе, там, где может его найти. Если предположить даже, что он попал в так называемое дурное общество, то для маскарадного бала общество это будет все-таки достаточно хорошо, уже потому, что оно — не так называемое хорошее общество.

— Toujours le meme frondeur! — сказала, смеясь, старая дама. — Mais ont doit pourtant observer les convenances,[71] — я думаю, что если ваш приятель снизойдет до этой Boheme,[72] как, например, это делаете вы…

Шнец сильно нахмурился.

— Снизойти! Да об этом здесь и речи нет, уверяю вас: если бы самые пригодные для придворной сферы члены вашего высшего общества изъявили желание сделаться членами нашего рая — их забаллотировали бы, за немногими разве исключениями. Это я говорю в отношении мужчин. Что же касается до обычных посетительниц рая, то хотя они не могут во всех случаях рассчитывать на сочувствие дам «высшего общества», но тем не менее ведут себя очень мило и отлично умеют соблюдать правила приличия. Не будь этого, неужели вы думаете, что я решился бы пригласить m-lle Ирену на маскарадный бал в нашем раю, а между тем это-то и послужило побудительною причиною к сегодняшнему моему визиту.

— Ирена! Qu’en dites-vous ma chere infant? Mais c’est idée laplus extravagante que mr. Schnetz…[73]

— Видите ли, — сказал Шнец, обращаясь к Ирене и не обращая внимания на речи графини, — каждый член имеет право пригласить с собою на вечер даму. При этом не спрашивается, знакома ли она с кем-либо другим из членов или нет. За нее отвечает кавалер. До сих пор члены общества в своем выборе обнаруживали столько такта, что ни разу еще не было какого-нибудь скандального случая. Вообще, впрочем, женское общество в раю отличается большим разнообразием в отношении происхождения и образования. Большею частью оно состоит из дочерей почтенных горожан, есть в нем несколько актрис из театров в предместьях, попадаются также белошвейки и модистки (за неприступность добродетели которых я не поручусь). Но под масками все эти различия сглаживаются, видны только одни блестящие, веселые глазки; побывать на таком празднике, во всяком случае, интересно. Он оставит в вас несравненно более приятное воспоминание, чем раздушенные рауты нашей аристократии, которые как-то все на один лад, не блистают остроумием и не имеют непринужденного, задушевного характера, располагающего к веселью.

— Впрочем, — продолжал он, не видя, по выражению лица Ирены, чтобы она была уже согласна принять его предложение, — вы не обязаны особенно стесняться. Если вы будете чувствовать себя не в своей тарелке между нашими Bohemiens, то вы можете взглянуть на все это как на представление, окончания которого никто вас не обязывает ожидать. Я могу вам только сказать, что невеста Янсена и милая наша Анжелика обещали также быть в раю, а потому у вас не будет недостатка в почетной страже. Графиня, помогите мне убедить мадемуазель Ирену. Строгий дядюшка, конечно, противиться не будет.

— Как? Вы предлагаете мне помочь вам, безбожному искусителю? — воскликнула старая дама, отчасти со смехом, отчасти с ужасом. — Mais decidement vous tournez a la folie mon cher Schnetz![74] Разве вы забыли, что я, pour ainsi dire,[75] в нравственном отношении заступаю у Ирены место ее матери, что я отвечаю за все впечатления и случайности, которым может подвергнуться Ирена в Мюнхене? И вы хотите, чтобы я убедила ее посетить общество, где бывают женщины de la plus basse extraction[76] — конторщицы, гризетки, натурщицы, одним словом, общество, которое, как бы оно ни было интересно и оживлено и как бы ни было предпочитаемо нашему кружку негодными мужчинами, будет все-таки оставаться, в сущности, mauvais genre.[77]

Во все время этой с жаром высказанной речи на лице Шнеца выражалась какая-то смесь гнева, сожаления и досады. Когда дама замолчала и, лаская Ирену, хотела заключить ее в свои объятия, как бы желая спасти этого цыпленка от когтей коршуна, поручик медленно приподнялся и, скрестив на груди руки, сухо произнес, точно отчеканивая каждое слово:

— Трудно было бы, разумеется, переделать понятия и убеждения особы ваших лет, насквозь пропитанной придворной атмосферой, но тем не менее я должен буду просить вас не употреблять выражения mauvais genre относительно общества, в которое я имею честь приглашать мадемуазель Ирену. Ввести молодую, глубоко уважаемую мною особу в такое общество, где бы она могла быть шокирована и оскорблена чем-нибудь грубым, недостойным, — не в моих правилах. В этом отношении я смотрю на вещи едва ли не строже вас, несмотря на то, что на вас лежат, как вы говорите, материнские обязанности. В оное время, когда я принадлежал к кружку здешней аристократии, которая здесь, конечно, не лучше и не хуже, чем в других столицах, мне приходилось слышать такие бальные разговоры, которых в нашем, далеко не щепетильном, раю не могла бы извинить даже и маскарадная свобода. Конечно, на аристократических балах болтали по-французски без малейшей запинки, но зато двусмысленности скользили у нас среди светской болтовни также без всякой запинки. Это считалось даже bon-genre.[78] Что же касается до поступков нашей haute extraction[79] в нравственном отношении, то лучше об них и не говорить… Вам самим достаточно хорошо известна придворная хроника. Вы знаете, как легко самые утонченные великосветские манеры уживаются с крайнею разнузданностью нравов. Самые чистокровные аристократы, по отношению к прекрасному полу, точно так же стараются пользоваться его слабостью, как это делают и плебеи… Даже в большинстве случаев совесть оказывается у них покладистее, чем у плебеев, а между тем подобным господам вы без боязни поручили бы мадемуазель Ирену на целый котильон. Кстати, если угодно, я вам напомню о том, что пришлось вынести вам самим от ваших кавалеров во время танцев. Например: барон X, который…

Тут Шнец наклонился и стал что-то нашептывать на ухо старой графине, несмотря на все старания ее освободиться от насильственной его сообщительности.

— Mais vous etes affreux![80] — воскликнула она наконец и стала отмахиваться от него носовым платком, как если б ее преследовал целый рой назойливых комаров.

— Тысячу раз прошу извинения, — сказал Шнец, обращаясь снова к Ирене. — C’est contre la bienseance, de chuchoter en societe.[81] Вы видите, что я еще не совсем забыл катехизис светской благопристойности, хотя, признаться, нередко грешу против него. Я имел намерение убедить графиню в том, что хотя здешняя Boheme, из среды которой я выбрал себе кружок приятелей, состоит тоже из человеков, а не из ангелов, но что тем не менее в ней нельзя рассчитывать встретить людей, которые могли бы послужить объектом для практического изучения распущенности нравов и анормальности культурных явлений общественной жизни нашего столичного города. А между тем некоторые из членов высшего здешнего общества отлично пригодились бы для этой цели.

Старая графиня быстро встала со своего места. Она вся покраснела и, с трудом сдерживая свое негодование, поспешно простилась с обществом.

Обращаясь к Ирене, помогавшей ей закутаться в бархатную шубу, графиня сказала ей с улыбкою, которая должна была выражать материнскую заботливость:

— Ce cher Schnetz, il a toujours le petit mot pour rire. Впрочем, ma mignonne faites ce que vous voulez. Je m’en lave les mains.[82] Прощайте, барон! A tantot![83] Прощайте, Шнец, ренегат, противный человек! Напрасно я до сих пор постоянно спорила против общего о вас мнения. Теперь я убедилась сама, что у вас самый злой язык в целом городе.

Уходя, она ударила его по руке, по-видимому, в шутку. Но Шнец не мог не заметить, как охотно рука ее дала бы ему более чувствительное внушение, если бы это дозволено было приличием.

ГЛАВА II

Едва графиня оставила, в сопровождении Ирены, комнату, как барон накинулся на Шнеца.

— Ну, нечего сказать, — воскликнул он. — С вами надо держать ухо востро. Ради самого неба, скажите мне, кой черт дернул вас завязать подобный разговор с этой старой придворной мумией?

Шнец, как ни в чем не бывало, невозмутимо смотрел на дядю Ирены, теребя себя, по обыкновению, за ухо.

— Неужели вы думаете, что она меня поняла! — сказал он.

— Странный вопрос! Мне кажется, что вашим речам менее всего можно поставить в вину недостаток ясности. Впрочем, дорогой мой, между нами говоря: я хоть и нахожу вашу идею свести поссорившихся молодых людей в маскараде очень хорошею, но не могу одобрить ваши приемы. Правда, что мою племянницу сильно покоробило известие об отъезде в Америку. Чтобы удержать близ себя собирающуюся улететь птичку, она готова ухватиться за всякое средство, как утопающий хватается за соломинку; но подумайте, как затруднили вы ей дело тем, что подняли вопрос о бале в присутствии старухи. Меня следовало также оставить в стороне. Теперь, когда она меня спросит по совести, как дядю и как опекуна…

— По совести? Смею спросить, о какой совести идет теперь речь: о дворянской или же общечеловеческой?

— Гм! Я думаю, что по этому вопросу мы, как старые лагерные товарищи, могли бы сойтись во взглядах. Многое, что я, как старый холостяк, считаю позволительным, я не могу тем не менее допустить как опекун, так сказать, в силу моего официального положения. К тому же, в отношении нравственности, существуют две совершенно различные точки зрения: одна для мужчин, а другая для женщин. Правила, которыми должен руководствоваться один пол — неприменимы для другого.

— То-то и беда, — горячо возразил Шнец, бросая свой хлыст на ковер. — Оттого-то мы и не приходим ни к какому соглашению по важнейшим социальным вопросам. Мы вечно пробавляемся ложью, крайне узкими полумерами и недостойною уклончивостью. У нас всегда есть про запас двойная мера и двойной вес. Оба пола сознательно морочат друг друга. Никогда не выскажутся они напрямки, начистоту. Ни у кого не хватает мужества открыто стоять за свое мнение, никто не смеет высказать правдивое решительное слово. Оба пола носят личины и стараются провести друг друга разными увертками. А между тем все знают друг о друге всю подноготную и потому, глядя друг другу в глаза, должны были бы разразиться громким смехом над этой бесплодною, хитросплетенною ложью. Вся эта пошлая глупая комедия, этот «хороший тон хорошего общества» производит зевоту как в мужчинах, так и в женщинах, а потому оба пола, каждый по-своему, стараются вознаградить себя за испытанную скуку, в клубах или в других более нескромных местах, или же с глазу на глаз, где сбрасываются и маски, и корсеты… Черт побери всех этих трусов! Общество до тех пор не излечится окончательно, пока мужчинам и женщинам не надоест эта ребяческая комедия, пока они не сделают без задних мыслей, каждый со своей стороны, шага для откровенного взаимного сближения, с твердым намерением постараться жить друг с другом просто, честно, откинув в сторону излишние щепетильность и чопорность, положив в основу своих житейских отношений строгую истину, на которую, если нагота покажется чересчур неблагопристойною, всегда, разумеется, можно успеть набросить покрывало.

Поручик продолжал еще довольно долго витийствовать на ту же тему. Барон дал ему полную свободу высказаться. Только когда Шнец, наговорившись вдоволь, взялся уже за фуражку, чтобы уйти, дядя Ирены сказал:

— Все это хорошо, мой милый, в теории, на практике же приходится поступать совершенно иначе. Пока свет не усвоит себе правильных взглядов, нельзя пренебрегать предрассудками тупоумного большинства. Теперь, когда эта старая сплетница знает обо всем, нельзя сказать, решится или нет наша барышня посетить «райский вечер», на котором ей придется увидеть двусмысленных дочерей Евы и, может быть, даже повстречаться с девушкой, преследовавшей как тень нашего Феликса. Эта рыжая кельнерша явится, пожалуй, на вечер черт знает в каком костюме и опять натворит чудес, которые разрешатся чем-нибудь вроде смертоубийства.

Шнец остановился, отнял руку от дверного замка, который уже собирался было нажать, чтобы выйти, и, пристально взглянув на барона, снова зашагал по комнате.

— Вы говорили про кельнершу, — сказал он, ухватив барона за плечо. — Черт возьми! Да знаете ли вы, кто такая эта кельнерша, добросовестно ухаживавшая за Феликсом, в то время как другие сожалели о нем только издали? Эта кельнерша, это дитя народа, общество которой настолько неприлично для молодой баронессы, — ваша дочь и кузина собственной вашей высокорожденной племянницы.

Барон отступил на два шага назад.

— Treve de plaisanteries, mon cher![84] — пролепетал он, стараясь улыбнуться. — Что за безумный роман подносите вы мне теперь? Я сам… вдруг — ха-ха-ха! Прелестный фарс!

— Поздравляю и вас, и девушку с веселым настроением духа, возбужденным неожиданным этим открытием, — сказал Шнец. — Действительно, все дело разыгрывается далеко не так трагично, как это неминуемо бы случилось, если бы мать кельнерши была до сих пор еще в живых. К счастью для вас, бедная покинутая… (при этом подойдя к совершенно оцепеневшему барону, он назвал мать Кресценс по имени) — эта жертва двойственной нашей морали, уже более года тому назад как умерла; сама девушка и не подозревает, что ее дражайший родитель ведет в одном городе с нею веселую, холостую жизнь.

Барон опустился на софу, руки его повисли как у мертвеца, и только блуждавшие без цели маленькие его глазки свидетельствовали о том, что он еще жив. Шнец между тем шагал взад и вперед по комнате, стараясь производить как можно менее шума, как будто опасаясь потревожить сильно расстроенного своего приятеля, который в течение целых десяти минут не в состоянии был произнести ни слова.

— Позвольте закурить папиросу, — пробормотал сквозь зубы Шнец, чтобы прервать молчание. — Кажется, хозяйка не намерена более показываться…

В эту минуту дверь боковой комнаты растворилась и на пороге появилась Ирена, бледнее чем прежде, с таким печальным, глубоко взволнованным выражением лица, что Шнец посмотрел на нее с удивлением.

При первом скрипе двери дядя Ирены вскочил, как будто под влиянием электрического сотрясения, схватил Шнеца за руку и, шепнув, что намерен кое о чем переговорить с ним наедине, не глядя на Ирену, поспешно выбежал из комнаты.

Ирена, казалось, не удивилась этой торопливости. Она быстро подошла к окошку, у которого стоял Шнец, и сказала:

— Вы не шутя приглашали меня на маскарадный бал?

Он отвечал, что ему доставит большое удовольствие проводить Ирену, в особенности теперь, когда после всего, что было говорено на этот счет, в согласии принять его предложение он видит явное доказательство искренней дружбы и уважения к его особе.

— Можно будет явиться туда в домино и в маске? — спросила с растерянным и озабоченным видом Ирена.

Шнец отвечал, что на бал можно явиться только в каком-либо характерном костюме. Ирена нашла четырехдневный срок при таких условиях недостаточным. Шнец предложил, ввиду того, что она уже связывается c Boheme, явиться на бал цыганкою, и обещал доставить, через посредство своих друзей-артистов, необходимые для костюма материи. Коралловые и жемчужные ожерелья и монеты для головного убора, по его мнению, найти было нетрудно; он взялся даже указать магазины. Наряд цыганки, сказал в заключение поручик, имеет в данном случае за собою то преимущество, что придется нацепить на себя лишь несколько лоскутьев, между тем как кожу, брови и волосы можно выкрасить, а тогда Ирену так же точно нельзя будет узнать, как если б на ней была надета недозволенная на этом балу маска.

— Сам я, — прибавил Шнец, — явлюсь, как и всегда, в испанском костюме, Рыцарем печального образа или же герцогом Альбой. Для меня будет как нельзя более кстати вести под руку гитану. На этот раз я рассчитываю произвести колоссальный эффект, так как меня вообще не привыкли видеть в обществе такой прелестной дамы.

С этими словами он поцеловал ручку будущей цыганки, чуть ли не с важностью испанского гранда, и хотел было удалиться, но Ирена удержала его вопросом:

— Та девушка… придет также на бал?

— Про какую девушку вы говорите?

Она молча осмотрелась вокруг себя.

— Я все слышала, — сказала она нерешительным, дрожащим от волнения голосом. — Стены здесь в гостинице так тонки, что поневоле приходится иногда услышать чужие разговоры. Прошу вас, скажите мне откровенно, правда ли это?

— Совершенная правда. Если бы вы несколько более знали действительную жизнь и окружающую вас среду, этот случай не мог бы так вас удивить. Впрочем, на этот раз обстоятельства сложились еще довольно благоприятно. Дед сторожит теперь найденную внучку, и притом так ревностно, что, конечно, не отдаст ее родному отцу, если бы даже тот и пожелал этого. Девушка сча…

— Я знаю ее! — прервала его Ирена, краснея. — Тем не менее меня до крайности встревожила бы встреча с нею на маскараде. Причину расскажу я вам в другой раз, если только это будет вас интересовать.

Она замолчала… Видно было, что слезы готовы брызнуть у нее из глаз.

— Будьте совершенно спокойны, мадемуазель Ирена, — сказал Шнец, хватаясь за шляпу и палку, — этой девушки не будет на маскараде. Притом же Ценз стала теперь какая-то странная. С тех пор, как она живет с дедом, девушка так тщательно избегает встречи с прежними своими знакомыми, что ее никакими силами не удалось бы затащить к нам в рай. Но однако — adiós![85] — как говорят испанцы. Не унывайте. Все устроится как нельзя лучше, много лучше, чем вы предполагаете.

Ирена стояла как окаменелая. Шнец пожал ей на прощанье руку и оставил девушку одну. Едва он вышел, как она разразилась потоком горьких слез.

ГЛАВА III

Пока в квартире старого барона происходил только что описанный разговор, в другом номере отеля шла также беседа о маскараде в раю.

Розенбуш давно уже собирался посетить русскую grande-dame, покровительницу искусств, и справиться о ее здоровье. Ему хотелось выказать себя молодым человеком, который, будучи свободным художником, в то же время знаком до тонкости с законами светского приличия.

Он нашел графиню в спальне, где пахло дубленой кожей и папиросами; самовар и пустая шампанская бутылка стояли на столике у кровати, разные ноты, портфели, французские книжки и фотографии были разбросаны по стульям. Нелида, в длинном шелковом пеньюаре, с кружевным вуалем, пришпиленным к темным волосам, как у монашенок, лежала в постели. Она казалась бледнее, чем летом. Когда она с милостивою улыбкою протянула художнику белую свою руку, он должен был внутренне сознаться, что графиня умела отлично воспользоваться болезненным своим состоянием. В своем вынужденном бездействии Нелида казалась ему гораздо привлекательнее, чем в обычном ей постоянном тревожном движении!

Графиня была не одна в комнате: близ ее кровати, на стуле, который она теперь предложила Розенбушу, перед тем только сидела уже знакомая ему певица, игравшая, по-видимому, у Нелиды роль компаньонки; с приходом Розенбуша она удалилась в глубину комнаты и стала мешать уголья в камине. Против кровати, в низеньком кресле, сидела другая, более молодая особа; Розенбуш видел ее впервые, и она сразу приковала к себе его взоры. Он не знал, была ли она дама или девица. Графиня не назвала ее фамилии. Округленность форм заставляла художника предположить в ней, скорее, женщину, чем девушку; но, с другой стороны, прелестные, нежные черты лица и блестящие темно-голубые задумчивые глаза имели в себе, казалось, что-то девственное. Отрываясь по временам от работы, она так наивно и с таким простодушным удивлением смотрела гостю прямо в лицо и так мило улыбалась, выказывая при этом ряд прелестнейших белых, как жемчуг, зубов, а потом так очаровательно в смущении опускала свою головку, причем густые каштановые волосы упадали ей на лицо, что легко воспламеняющийся Розенбуш весьма охотно подсел бы к ней поближе. В настоящем случае это было немыслимо, так как графиня совершенно овладела художником, засыпала его вопросами о том, как он поживает и что поделывает, обнаруживая притом особый интерес к наконец-таки благополучно оконченному сражению при Люцене. Обладая замечательным искусством убеждать каждого из своих собеседников в том, что его цели и стремления для нее особенно дороги, графиня так заинтересовала Розенбуша, что он в сердечном восхищении вовсе не заметил, что на нее несколько раз нападала зевота. Он болтал обо всем, что только приходило ему на ум: о своих картинах, о взглядах на искусство, о друзьях и наконец о предстоящем маскарадном бале в раю. Он рассказал, между прочим, что Янсен и его невеста будут в настоящих венецианских костюмах и что невеста Янсена будет одета совершенно во вкусе портрета Париса Бордоне, в красное бархатное, шитое золотом, платье, которое должно очень идти к прозрачной белизне ее кожи и к матовому, золотистому цвету великолепных ее волос.

При этом описании прелестная незнакомка опустила на колени свою работу и обратила на Розенбуша взор, в котором выражалось наивное любопытство ребенка, слушающего сказку.

— Вам этот костюм был бы так же как нельзя более к лицу, — сказал артист, обращаясь в первый раз к незнакомке. Она рассеянно засмеялась и вздохнула, но ничего не возразила.

Нелида быстро переглянулась с нею и спросила художника, в каком костюме думает он сам быть на балу.

— Мои ограниченные средства, — чистосердечно и прямо отвечал Розенбуш, — не позволяют делать больших расходов. Я оденусь капуцином, тем более что моя борода как будто создана для этой роли, и так как я при подобных случаях обязан угостить общество стихами, то на этот раз я отделаюсь тем, что произнесу торжественную проповедь.

— Проповедь ваша будет, разумеется, весьма остроумна и игрива, — сказала графиня. — Но в этом костюме a la longue[86] должно быть жарко и неудобно. К тому же нелегко приискать соответствующий и удобный для танцев костюм вашей даме.

— К несчастью, я в настоящее время нахожусь в таком положении, что мне гораздо легче соблюсти обет целомудрия, чем почтенным отцам и собратьям моим по ордену. Единственная дама, на которую я, признаться, рассчитывал… Но я не смею во зло употреблять ваше внимание, рассказывая о личных моих делах.

— Напрасно так думаете, господин Розенбуш. Исповедуйтесь перед нами совершенно смело. Вы встретите у нас полнейшее сочувствие.

— В таком случае я сознаюсь, что давно уже ангажировал молодую девушку, о которой могу сказать, что она заняла бы на нашем балу первое место после невесты Янсена. К сожалению, ее родители, мещански мыслящие, ограниченные люди, не позволяют девушке принять участие в невинном райском маскараде. Вы, конечно, поймете, милостивые государыни, что для меня легче соблюсти во всей чистоте монашеские обеты, чем довольствоваться первой встречной…

Он покраснел и стал отирать правой рукой, одетою в перчатку, пот, выступивший у него на лице.

Нелида опять обменялась взглядом с незнакомкой. Певица, успокоенная тем, что Розенбуш ее не узнает, также подошла к кровати и, по-видимому, с большим интересом вслушивалась в разговор.

— Может быть, — сказала графиня, — я буду в состоянии помочь вашему горю и вознаградить потерю дамы… Перед вашим приходом мы говорили о том, как жестоко распорядилась со мною судьба, приковавшая меня к постели как раз на время карнавала. Я сама, конечно, теперь в таких летах, когда танцы уже не к лицу, поэтому, в конце концов, страдалицею является, собственно говоря, молодая моя приятельница Сент-Обен, чистокровная немка, хотя этого и нельзя заключить по ее физиономии. Вообразите, я приглашала ее к себе нарочно затем, чтобы показать мюнхенский карнавал, а вместо того теперь ей приходится подвизаться у моего изголовья в христианских добродетелях. Ах, если бы нашелся кавалер, которому я могла бы поручить ее со спокойной совестью…

— Многоуважаемая графиня, — вскричал восхищенный Розенбуш, вскакивая с места. — Предлагаете вы мне это серьезно? И вы, сударыня, не откажетесь?..

— Вы очень добры, милостивый государь, — сказала незнакомка мягким, звучным голосом, проникнувшим в самую глубину сердца почтенного Розанчика. — Действительно, мне доставило бы большое удовольствие заглянуть втихомолку в здешний артистический кружок, о празднествах которого я так много слышала. К несчастью, я так застенчива, что не посмею решиться, даже под покровительством такого надежного рыцаря, как вы, явиться в совершенно незнакомом для меня обществе, и притом даже без маски.

— Вполне понимаю вас, сударыня, — воскликнул с жаром Розенбуш. — Про нас, артистов, рассказывают такие небылицы, нам приписывают такие похождения, которые, разумеется, пугают дам вашего круга. Но вы увидите, что на самом деле мы много лучше нашей репутации. Если угодно, я добуду для вас монашеское одеяние, совершенно схожее с моим костюмом. Тогда стоит только накинуть на голову капюшон, и вас ни за что не узнают. Приделайте себе седую бороду, набелите брови, и дело в шляпе. Вам можно будет наблюдать всех и все, словно из-за занавеса или из глубины ложи, а между тем никому и в голову не придет, сколько прелести и грации кроется за грубым монашеским капюшоном. Еще, пожалуй, могут подумать, что я веду под руку молодую девушку, послушную дочь неумолимых родителей, тайно вылетевшую из своей клетки.

Незнакомка встала, подошла к постели и, наклонившись к графине, перемолвилась с ней несколькими словами. При этом она казалась еще привлекательнее, чем когда сидела на месте.

Вполне увлекшийся Розенбуш не мог отвести глаз от роскошного, грациозного ее стана и с сильно бьющимся сердцем ожидал результатов тайного совещания.

Наконец совещание кончилось, незнакомка повернулась опять к Розенбушу и, пристально глядя ему в лицо, как бы с целью еще раз исследовать, можно ли ему ввериться или нет, сказала:

— Я согласна, милостивый государь, но единственно лишь со следующим условием. Вы не откроете никому из ваших товарищей, что я не та особа, за которую все будут принимать вашу маску. Кроме того, вы обязаны будете, по первому моему требованию, вывести меня из залы и проводить до кареты. Не опасайтесь, — продолжала она, многозначительно улыбаясь, — что я буду долго вам надоедать. Мне хочется только посмотреть такое многолюдное собрание артистов, полюбоваться их костюмами и прелестными их спутницами. Лучше всего, если вы явитесь на бал без меня, и когда маскарад будет в полном разгаре, так, около 11 часов вечера, я подъеду в карете к воротам сада, где вы и будете так добры меня встретить. Принимаете ли вы мои условия и обещаете ли выполнить их во всей строгости?

У Розенбуша бродили в голове совершенно иные проекты. Он был внутренне убежден, что, в разгар маскарада, ему нетрудно будет уговорить свою даму снять маску, и рассчитывал произвести незнакомкой большой эффект в раю. Поэтому он не сделал никаких возражений против предложенных условий и согласился на них без всяких оговорок. Он обещал доставить в гостиницу, накануне праздника, костюм капуцина со всеми необходимыми принадлежностями, так как графиня настаивала на том, чтобы самой снарядить свою подругу в маскарад, и простился с дамами крайне взволнованный неожиданным своим счастием. Спускаясь по лестнице, правда, он вспомнил было про Стефанопулоса и его отношения к русской барыне. Отчего, если графиня так искренно желала доставить своей приятельнице случай побывать в райском маскараде, не выбрала она ей в спутники Стефанопулоса?

«Может быть, — подумал Розанчик, самодовольно поглаживая бороду, — она ревнует этого молодого грешника и Дон Жуана и не хочет доверить его прелестной своей подруге, может быть так же, что и сама дама не расположена к этому греку. По всем вероятиям, я кажусь симпатичнее! А она ведь действительно милашка. Желал бы я только знать, где именно ее муж? Ведь она, может быть, даже вдова. То-то было бы славно!»

Художник не успел додуматься до конца этой фразы. Нить его соображений была внезапно прервана быстрыми шагами, раздавшимися позади его на лестнице. Обернувшись, Розенбуш узнал дядю Ирены, которого он раз уже видел на вилле Росселя. Барон, устремив глаза прямо перед собой в землю, как-то меланхолически, бессознательно ответил на поклон и прошел мимо остановившегося живописца, казалось, совершенно его не узнавая.

Розенбуш, качая головой, пошел за ним следом. «Эти аристократы имеют чертовски короткую память, — ворчал он. — Если госпожа Сент-Обен не лучше, то с Нанночкой было бы, разумеется, веселее. Впрочем, теперь уж поздно. Раз уж я залетел в эту высшую сферу, поневоле приходится идти с ними заодно».

И, живописно накинув плед на исторический свой бархатный сюртук, Розанчик вышел с веселым видом на улицу. Он сожалел лишь о том, что не мог тотчас же сообщить Анжелике о новой блистательной своей победе.

ГЛАВА IV

Праздника в раю ждали с нетерпением все, кроме Феликса, помышлявшего о нем с далеко не радостным чувством. Ему было не до маскарада, и если бы не боязнь огорчить приятелей, которые давали в честь его этот прощальный бал, — то Феликс, конечно, давно бы ускользнул из Мюнхена. Он сообщил своим друзьям, что уезжает на другой же день после бала. На замечания о том, что время года было крайне неблагоприятное для морских путешествий, Феликс возражал, что ему надо будет прежде всего еще привести в порядок дела на родине, продать имения, добыть некоторые необходимые документы и т. п.

Один только Янсен знал настоящую причину этой торопливости. Ежедневное сообщество старого друга, с которым у него восстановилось опять сердечное согласие, отчасти облегчало Феликсу тягость предстоявшей разлуки. У Янсена не хватило, впрочем, духу разъяснить барону все подробности несчастного своего супружества. Он сообщил лишь, что женат на недостойной женщине и, не имея явных доказательств ее виновности, тщетно употребляет все усилия для того, чтобы расторгнуть невыносимые более для него узы брака.

Друзья переговорили обо всем этом как-то раз ночью, за бутылкою вина, и в заключение утешили себя надеждою, что Янсену, может быть, также придется искать убежища за океаном. Феликс в шутку говорил, что Янсену, вероятно, суждено проповедовать евангелие истинного искусства краснокожим, что, пожалуй еще, заручившись покровительством какого-нибудь американского Креза, скульптору представится случай заявить себя каким-нибудь колоссальным произведением, которое сразу обратит на него внимание всего Нового Света. Затем они разрабатывали сообща мысль о том, чтобы основать в первобытных лесах общество художников, разумеется, не в таких скромных размерах, как, например, в Германии, причем при открытии общества каждому члену предполагалось принести в дар гипсовый слепок с группы Адама и Евы. Таким образом, они строили себе волшебные замки в облаках, омрачивших горизонт их будущего. Юлия, у которой старые друзья нередко проводили вечера, старалась поддерживать веселое их настроение, хотя ей самой было нелегко.

С приближением прощального вечера на душе у Феликса становилось все мрачнее и мрачнее. Из своих приятелей он виделся только со Шнецом и старался убедить поручика последовать его примеру и также стряхнуть с ног своих прах Старого Света. Стоит разве лежать здесь на боку и киснуть в бездействии, добровольно обрекая себя в лучшие годы на роль инвалида? В Америке найдется довольно работы для такого человека, как он: там опять расцветет для новой жизни его добрая жена; а что касается до материала для комических силуэтов, то в этом отношении на янки понадеяться можно. Шнец, по обыкновению, молча теребил себя за ухо, не отклоняя, впрочем, окончательно предложений Феликса. Поручик вообще сильно хлопотал о том, чтобы Феликс был по возможности в хорошем расположении духа, и в особенности трунил над нежеланием его явиться на маскарад, называя это нежелание напускною сентиментальностью, совершенно недостойною будущего американца.

— Если тебе не хочется позаботиться самому о маскарадном костюме, я, пожалуй, приму эти хлопоты на себя, — говорил Шнец.

Феликс отклонил это предложение. В числе достопримечательностей, собранных им во время странствований по свету, был полный костюм испанского «мало», вывезенный из Мексики. Бархатный кафтан, окаймленный серебряным галуном, панталоны по колено, пестрые шелковые чулки, красная сетка для волос и весь остальной наряд испанского щеголя были Феликсу как нельзя более к лицу, и если, при теперешнем своем настроении духа, он и не мечтал о завоеваниях, то все же ему было приятно показаться в кругу друзей-художников в настоящем характерном костюме.

Вечером, перед самым маскарадом, Феликс долго не решался надеть на себя костюм. Он уже окончательно уложился, расплатился с хозяйкою и, вообще, совсем приготовился к отъезду. Наконец, ему пришлось-таки преобразиться в испанца. Подойдя в блестящем своем наряде к зеркалу, чтобы надеть на курчавые волосы сетку, барон, несмотря на свое грустное настроение, не мог не разразиться громким смехом при мысли, что ему, прежде чем пуститься в неизвестную даль, придется еще раз протанцевать «фанданго». Хохот его разбудил верного, неразлучного с ним старого Гомо. Собака серьезно и как бы с неодобрением посмотрела на своего наружно и внутренне изменившегося хозяина, медленно встала с ковра, подошла к нему и положила свою голову ему на руку.

— Не правда ли, товарищ, — воскликнул юноша, лаская верного своего спутника, — мое веселье кажется и тебе странным. Пойдем! Ты увидишь еще не то. Я беру тебя с собою: ты будешь, наверное, единственный пес, пред которым откроются двери рая.

Он взял маленькую гитару из черного дерева, составлявшую, собственно говоря, принадлежность его костюма, и прикрепил ее красными ленточками к мохнатой спине собаки, потом позвал хозяйку, просил ее разбудить себя завтра вовремя, потому что ему придется уехать с первым поездом; велел привести себе карету и покатил по мягкому, разрыхленному оттепелью, снегу по направлению к английскому саду.

Феликсу приходилось проезжать мимо окон Ирены. Они были не освещены, и ему показалось как-то странно, что брошенный на эти окна прощальный взгляд не вызвал из глаз его слезы. Впрочем, тут не было, в сущности, ничего удивительного. На душе у него было, как у покойника. Страдает только тот, кто живет.

Собака смирно лежала у ног Феликса. Когда карета наезжала на камень, струны гитары звучали, а старый пес вторил им каким-то странным ворчанием.

Было ровно десять часов, когда карета остановилась перед заднею калиткою сада. Танцы начались уже с семи часов, так что Феликс немного опоздал. На пороге рая он решился сбросить с себя гнетущую тоску и быть веселым в продолжение целого вечера. Это благое намерение было вызвано не только музыкой, гремевшей в зале, но также и торжественным видом дворецкого Фридолина, который исполнял обязанность привратника и не впускал никого без предварительной строгой поверки права на вход. Он изображал собою ангела, с огненным мечом в руке, стоящего на страже у врат рая, и был в широкой белой рубашке со складками, подвязанной золотым поясом. С двумя крыльями за спиною, с розой за каждым ухом и с деревянным, оклеенным золотою бумагою мечом в руке он представлял собою до невозможности смешную фигуру. Почтенный Фридолин сидел за столом с кружкою пива и, приветствуя позднего посетителя наклонением артистически причесанной своей головы, ухмылялся, выставляя напоказ блестящий ряд белых своих зубов. Его самодовольное лицо говорило, казалось, каждому: не правда ли, как хорош мой костюм?

Феликс, смеясь, остановился перед стражем полюбоваться его нарядом.

— Этот костюм изготовил для меня господин Розенбуш, — сказал Фридолин, видимо польщенный вниманием барона. — Впрочем, — прибавил он, — вы костюмировались также недурно и хорошо сделали, что берете с собою Гомо. Отчего же такому животному и не посмотреть также на наш маскарад. Там, в зале, сегодня необыкновенно весело, — продолжал он, — каждому члену разрешено пригласить приятеля с дамою. Гостей набралось уже до шестидесяти человек. Однако в прихожей все-таки лучше. Питье остается здесь более свежим и холодным, а притом можно немножко вздремнуть, тем более что, по всем вероятиям, никто уже не приедет, кроме одной лишь дамы, которую ожидает еще Розенбуш.

Феликс привел стража в совершенно райское настроение духа, дав ему на прощание щедрую «на водку». Потом, чтобы избавиться от изъявлений благодарности, он быстрыми шагами направился в большой средний зал, где танцевали. Собственно рай был обращен в столовую.

Нужно было некоторое время, чтобы осмотреться, среди этого шума и хаоса прыгающих и танцующих, и выделить из толпы отдельные фигуры знакомых. На возвышенной эстраде красовался оркестр, состоявший из полудюжины чудовищных фигур, колоссальных зеленых лягушек, ящериц и летучей мыши, наигрывавших на двух-трех скрипках, трубе и контрабасе. В зале было жарко, а потому некоторые из чудищ сняли с себя маски, привесив их себе за спины. Раскрасневшиеся от жары, бородатые прозаические их лица представляли резкий контраст с фантастическими костюмами. Эти костюмы, немало украшавшие празднество, были также произведением баталиста, который, не имея надобности заботиться о собственном наряде, тем ревностнее подвизался на пользу общего дела. Искусно извиваясь между танцующими парами, он бросился навстречу Феликсу, вынул из капюшона табакерку и клетчатый носовой платок, проговорил несколько латинских приветствий и благословений и затем с подобающею важностью подал руку улыбающемуся своему приятелю, упрекнув его за поздний приход.

Феликс не успел пробормотать извинения, как долговязый англичанин, отплясывавший с белокурой немочкой, остановился, вывел даму свою из круга танцующих и подошел к Феликсу. Оказалось, что это был Эльфингер с Анжеликою. Новые приветствия, смех, взаимные разглядывания и восклицания. Возле карикатурной фигуры англичанина, которого Эльфингер представлял с неподражаемым комизмом, артистка казалась более обыкновенного авантажной, тем более что после танцев глаза ее разгорелись, а щеки покрылись румянцем. Розенбуш рассказывал, что Анжелика хотела сперва во что бы то ни стало одеться поселянкой из Дахау, то есть настоящим пугалом. «У нее есть, к несчастью, слабость стараться не быть кокеткой, между тем как, по мудрому соизволению Божьему, все женщины должны быть таковыми. Это кажущееся отречение от прирожденного греха, — говорил Розенбуш, — представляет собою самый страшный вид кокетства, за которое такие святые мужи, как я, должны угрожать грешницам адскими муками». В ответ на это Анжелика показала вид, будто она сильно раздражена высокомерными притязаниями духовенства, и объявила, что намерена выслушивать наставления только от духовных лиц ее исповедания. Затем, с многозначительною улыбкою поздоровавшись с Феликсом, художница взяла его под руку, чтобы проводить к Янсену и Юлии, которые, наивно сказала она, составляют до сих пор самую прелестную парочку на балу.

Феликсу и Анжелике пришлось прокладывать себе путь через весь зал. Вращавшиеся в вихре танцев пары постоянно заставляли их останавливаться. Это дало время барону осмотреться в обществе. Впрочем, он в состоянии был узнать лишь немногих. К нему подошел толстый смуглолицый араб, в белом бурнусе, поклонился, скрестив на груди руки, и после этого безмолвного приветствия удалился на другой конец залы. Феликс узнал в нем Росселя, по комфортабельной манере, с какою араб усаживался в кресла, и хотел было подойти к толстяку, но в это время внимание его обратил на себя молодой паликарь в полном вооружении. Он танцевал с прелестною дамою и носился с нею, как сумасшедший, по всем направлениям, ловко скользя между группами танцующих.

— Это Стефанопулос! — воскликнул Феликс. — Кто такая его дама?

Анжелика пожала только плечами, видимо не желая отвечать. Впрочем, и без этой дамы не было недостатка в красавицах, которые, хотя и принадлежали к самым различным слоям общества, держали себя все без исключения прилично и скромно. К Феликсу подошел молодой архитектор и пожелал ему доброго вечера. На нем был красивый фламандский наряд. Спутницу его нельзя было назвать красавицей, но у нее была чрезвычайно умная и выразительная физиономия. Она была в костюме средневековой мещанки в большом чепце и с высоким воротничком на шее. Пара эта весьма грациозно танцевала старинный национальный гросфатер.

Коле также танцевал, но только «соло», в чрезвычайно забавном костюме. Он был одет святым Дионисием, который держит под мышкой собственную свою голову. Коле добыл себе большой кочан капусты,[87] раскрасил его и нарядил в парик из конского волоса. Вокруг собственной его головы было искусно прилажено сияние, с которого ниспадал золотой флер, закрывавший лицо. Издали казалось, что блестящий золотой диск укреплен непосредственно на туловище. Эта неграциозная, но смешная фигура прыгала в такт музыке между танцующими парами, отпуская по временам импровизированные остроты, и приставала в особенности к капуцину, который со своей стороны обнаруживал к святому мужу глубокое уважение, постоянно подвивал его табачком и изъявлял желание поцеловать отрубленную голову.

— Где же Шнец? — спросил Феликс.

Анжелика, по-видимому, не расслышала вопроса. Она в это время подходила к окну, около которого сидело несколько гостей и в том числе Янсен со своею невестою.

— Не правда ли, что на нее можно было бы молиться? — сказала шепотом художница, подводя Феликса к Янсену и Юлии, которые приветствовали его радостными возгласами.

Действительно, нельзя было представить себе ничего восхитительнее этой молодой еще девушки. Юлия, казалось, сияла в спокойном величии своей красоты. На ней было темно-малиновое бархатное платье с широкими рукавами. Единственным украшением прелестной обнаженной ее шеи, на которую ниспадали роскошные белокурые локоны, была тонкая цепочка венецианской работы. Феликсу показалось, что только сегодня в первый раз увидел он Юлию в полном блеске ее красоты. Янсен также в венецианском костюме стоял возле своей невесты. Фигура его, взятая сама по себе, была весьма характерна и выразительна, но близ Юлии он казался придворным кавалером, стоящим рядом с владетельною принцессою. Оба они не танцевали. Он — потому что не любил танцев; она — потому что не хотела танцевать ни с кем другим. Так как Эльфингер пустился опять отплясывать со своею дамою, то Юлия предложила Феликсу освободившийся возле нее стул и завязала с ним оживленный разговор, причем, к великому удивлению барона, по временам как-то многозначительно улыбалась, по-видимому, без всякой причины и делала коварные, загадочные намеки. Он как-то вскользь напомнил ей было о близкой разлуке, но она сделала вид, будто его не расслышала.

— Вы еще не встречались с поручиком? — внезапно спросила она. — Вам бы следовало с ним повидаться. Он искал вас по всему залу и теперь, вероятно, сидит в боковой комнате, за стаканом вина, чтобы утешиться.

Она улыбнулась и положила прелестную свою ручку в руку своего жениха, тогда как другая рука играла маленьким изящным веером.

Феликс встал. Им овладело беспокойное любопытство.

— Не хотите ли и вы отправиться в это святилище? — сказал он. — Можно бы было усесться за стол и поужинать.

— Может быть, вы найдете там для вас более интересное общество, — сказала, не глядя на него, Юлия. — Мы, старые жених и невеста, не пара такому щеголю-испанцу, который притом не обзавелся даже подходящей дамой. Ступайте туда одни. Мы еще успеем подоспеть вовремя.

Она приветливо кивнула головой; но во взгляде ее было так много лукавства, что барон в недоумении пожал плечами и, пробираясь через толпу танцующих, направился прямо в рай.

ГЛАВА V

Едва Феликс перешагнул через порог рая, как из угла знакомый ему голос произнес:

— Buenos tardes Señor don Felix[88] Вы являетесь немного поздно, но все же, надеюсь, еще успеете натанцеваться до упаду. Имею честь познакомить вас с вашею соотечественницею, настоящею гитаною: Señorita…[89]

Но Феликс был уже не в состоянии ничего более расслышать. Перед ним стояла Ирена.

Она была невыразимо прелестна в живописном своем цыганском наряде. Волосы ее были перевиты коралловыми бусами и монетами, в ушах вместо серег были вдеты большие кольца; слегка насурьмленные брови соединялись тонкою чертою над переносьем.

Внезапно увидев перед собою того, кого она, однако же, ожидала и для кого облеклась в этот наряд, Ирена покраснела как маков цвет и опустила глаза в землю. Она тяжело дышала и силилась улыбнуться, а между тем с трудом сдерживала слезы, которые так и хотели брызнуть из-за густых ее ресниц!

Несколько мгновений Шнец наслаждался созерцанием взаимного смущения влюбленных. Потом, сжалившись над беспомощным их состоянием, поручик сказал самым сухим своим тоном:

— Вы, кажется, несколько знакомы. Госпожа гитана обязана этому благородному андалузцу своим спасением из разъяренных волн чуть не поглотившего ее Штарнбергского озера. Полагаю, что благородный андалузец не менее удачно проведет ее теперь через вихрь вальса, во всяком случае он это сделает много лучше, чем мое герцогское сиятельство. Вследствие подагры моя походка уж слишком отзывается испанскою важностью. Соберитесь-ка с духом и пуститесь в танцы с вашею гитаною. Потом она, пожалуй, вам погадает.

Феликс как будто ожил.

— Хотите танцевать? — почти шепотом спросил он, подойдя к Ирене.

Она кивнула головой в знак согласия. Краска бросилась ей в лицо. Она, казалось, не смела не только заговорить с ним, но даже и взглянуть на него. По его мнению, она очень изменилась. Даже когда он почувствовал ее руку на своем плече и понесся с ней по зале, он не узнавал в ней прежней Ирены. Никогда не видал он ее такой нерешительной, боязливо дрожащей и молчаливой. Когда он в вихре танца обхватил ее стан и прижал к себе, ему казалось, что он как бы во сне, в состоянии неизъяснимого блаженства, при котором непонятно изменяются самые знакомые черты и доставляется обладание недосягаемым. У Феликса было так отрадно на душе, что он всеми силами старался только все ближе и ближе прижимать к себе это восхитительное создание и по возможности продлить это наслаждение. Он не мог видеть ее лица, но глаза его отдыхали на ее каштановых волосах, а рука, обхватившая талию, ощущала трепет тела. Эти два счастливца не произнесли ни слова и не выразили своего счастья даже пожатием руки. Им не о чем было говорить друг с другом. Оба они слились в одно существо и не замечали даже любопытства, возбуждаемого ими во всем остальном обществе, из которого чужие смотрели на них с удовольствием или с завистью, а посвященные — с участием и радостью. Весь мир не существовал для них в эту минуту: не было ни друзей, ни чужих. Кроме биения собственного сердца, они слышали только звуки музыки. Невозможность беседы в первую минуту свидания была для них истинным благодеянием. Крепко прижавшись друг к другу, вихрем неслись они по зале под веселые звуки музыки, совершенно не чувствуя усталости. Когда музыка прекратилась, им казалось, что они только что начали танцевать. Как ошеломленные, почти в отчаянии, стояли они несколько мгновений среди зала. Медленно освободил Феликс Ирену из своих объятий, но левую ее руку оставил не скоро. Никто, однако же, не обратил на это особенного внимания, так как и другие танцующие расставались довольно нежно и были заняты исключительно собою.

Так как из близких друзей никого не было, Феликс мог спокойно увести свою цыганку в боковую комнату, из которой Шнец в это время вышел. Они шли рука об руку мимо маленьких столов и незаметно очутились перед буфетом, за которым стояли кельнерши и продавали разные закуски, пирожное, мороженое и напитки.

— Не хочешь ли что-нибудь выпить? — спросил Феликс.

Это было первое его слово, обращенное к Ирене. Его невольно поразило, что после такого долгого молчания он не нашел ничего более интересного ей сказать. Ирена, не обратив на это внимания, покачала отрицательно головой, сняла с руки перчатку и взяла апельсин.

— После танцев это лучше всего, — тихо сказала она. — Пойдем, съедим его вместе.

Она села к ближайшему столу, сняла другую перчатку и, не глядя на него, стала чистить и делить апельсин.

— Ирена! — шептал он, — возможно ли? Ты здесь… я… мы так неожиданно здесь встретились…

— Не неожиданно! — отвечала она еще более тихим голосом. — Я знала, что ты придешь сюда. Неужели ты думаешь, что меня интересовали маски и танцы? С этим сердцем…

Голос ее прервался; глаза наполнились слезами. Феликс придвинулся к ней еще ближе и прижал губы к маленькой ручке, продолжавшей чистить апельсин.

Она слегка вздрогнула.

— Прошу, прошу… — проговорила она, — нет… не здесь… нас видят. Феликс, разве… это правда? Ты собираешься уехать… уехать навсегда.

Последовало непродолжительное молчание. Он был так невыразимо счастлив тем, что сидел против нее, что слышал ее голос, что ощущал ее дыхание. Это был избыток счастья, какое-то упоение, какое-то опьяняющее мужество. Он чувствовал в себе непреодолимые нравственные силы для борьбы со всеми житейскими невзгодами, которые могли встретиться на его жизненном пути.

— Зачем говорить о таком грустном предмете, — сказал он, когда она устремила на него боязливые, испытующие взоры, — для этого у меня будет еще много времени впереди после окончания празднества, когда пройдет упоение и повеет на нас холодом суровой действительности. Это мой первый счастливый вечер после многих месяцев. Благодарю тебя за него, я всегда знал, что ты меня любишь, и если бы я мог быть иным…

— О, Феликс, — сказала она, глядя на него, — мне тебя жаль… Нехорошо с твоей стороны желание пристыдить меня после того, как я сама столько выстрадала. Когда же во мне пробудилось сознание, когда сама я увидала себя такою, какою я, вероятно, давно уже была в твоих глазах… О, Феликс, удивляюсь, как мог ты тогда, невзирая на все это, любить меня. Как мог ты выносить меня… Но тише, я должна сообщить тебе многое — еще сегодня должна я это сделать… сейчас… но нет, не в этой толпе… а наедине… вот идут твои друзья — скажи же, где и когда я могу с тобой переговорить?

Феликс не успел ответить, потому что к ним подошли Янсен и Юлия. Лица обоих обнаруживали горячее участие к тайному блаженству друзей. Но они старались не выказывать этого, боясь сконфузить счастливцев, и, с чувством пожав им руки, пригласили их быть vis-a-vis на первую кадриль. Потом все вместе съели апельсин, который Ирена, разделив тонкими ломтиками, подала на блюдечке.

Они были очень рады, что могли протанцевать кадриль в своем кружке. Кроме Шнеца и Анжелики с одной стороны, и капуцина с безголовым святым — с другой, к ним никто из посторонних танцующих не присоединился. Все эти восемь фигур были до крайности интересны. Резкий контраст двух карикатурных и двух изящных пар придавал кадрили совершенно своеобразный оригинальный характер. Не танцующие посетители бала с любопытством столпились в дверях, чтобы поглазеть на эту кадриль. Интересно было глядеть, как белокурая молодая венецианка, сияющая красотой и здоровьем, и молодая красивая цыганка, встречаясь в танцах, брались за руки и улыбались друг другу. С другой стороны, нельзя было не смеяться, видя, как худощавый герцог Альба, не сгибая ног, петушиною поступью шагал навстречу святому; а капуцин между тем, прикинувшись ханжою, увивался около веселой немочки. Из всего общества она, кажется, более других была рада удаче дела, о котором Шнец еще прежде намекнул ей. Она постоянно путала фигуры кадрили, разглядывая то венецианку, то цыганку и делая замечания насчет красоты то одной, то другой. Более других вслушивался в ее речи Россель, усевшийся поблизости в качестве зрителя, держа на коленях голову Гомо и по временам перебирая пальцами струны гитары, которая все еще оставалась привязанною на спине собаки.

Когда танцы окончились, Юлия, у которой сердце было преисполнено чувством любви и радости, не могла не прижать Ирену к своей груди. Горячим поцелуем запечатлела она на губах девушки пожелание счастья, которое не решалась высказать словами. Ирена ее поняла. Она покраснела и от глубины души, с непритворным чувством, отвечала на ее объятия. Ласковым поклоном она приветствовала так же и Анжелику, как старую подругу. Потом, взяв за руку Феликса, Ирена просила проводить себя в столовую.

— Сядем опять за прежний столик, — сказала она.

Он отрицательно покачал головою.

— Мне нужно быть глаз на глаз с тобою. Пойдем, здесь становится душно.

— Куда хочешь ты идти? На свежий воздух?

— На дворе оттепель, нет ни малейшего ветерка; притом ты, кажется, не очень разгорячилась. Я прикрою тебя плащом, и, уверяю тебя, мы не простудимся.

— Куда ты меня ведешь? В темный сад? — Она невольно замедлила шаги. — Что о нас подумают?

— Что мы любим друг друга и хотим это высказать один другому с глазу на глаз. Здесь, между этими добродушными людьми, вряд ли кто обратит внимание на наше отсутствие и никто не станет сплетничать на наш счет. К тому же ты уже решилась быть в дурном обществе. А кто знает, что случится завтра и будет ли время…

— Ты прав, — быстро прервала она его, — извини! Это был только проблеск старой, дурной привычки. Пойдем. Я сама думаю, что не переживу этой ночи, если не выскажу тебе всего, что у меня на душе.

Выходя из зала, он горячо прижал ее в себе. Ангел с огненным мечом заснул над кружкою пива, но так как Феликс пришел после всех, то легко, без помощи Фридолина, мог отыскать свою шляпу и плащ. Большою попавшеюся ему на глаза шерстяною шалью Анжелики он бережно окутал голову и плечи своей возлюбленной и, кроме того, накинул на нее свой плащ, так что она, казалось, могла бы перенести в таком костюме более сильный холод, чем тот, который был в действительности этой ночью.

— Мне необходимо отыскать твой ротик, — сказал он и горячо поцеловал ее.

Все это произошло почти мгновенно. В ответ на поцелуй Феликса Ирена обняла его с пылом, на который Феликс не считал ее способной, и, глядя ему прямо в лицо, в упоении восторга принимала и вызывала нежные ласки. Когда послышался шорох, Ирена стала просить, чтоб Феликс ее выпустил, но он, обхватив девушку за талию, увлек на свежий воздух. Ни одна звездочка не светилась на небе, но им казалось, что весь мир объят пламенем, через который они проходили невредимо потому только, что в их сердцах пылал еще более сильный огонь.

ГЛАВА VI

Между тем праздник шел своим чередом и без Феликса и Ирены, отсутствия которых никто даже и не заметил. Только рыжебородый капуцин устремлял нетерпеливые взоры на дверь в ожидании того, что вот появится ангел, привратник рая, и доложит о приходе давно ожидаемой маски. «Что могло бы удержать дома особу, которая, по-видимому, имела такое сильное желание побывать в маскараде», — думал он про себя. Когда пробило одиннадцать часов и никто не являлся, в нем начало пробуждаться сомнение насчет прихода гостьи. Невзирая на условия, которые предписала незнакомка, Розенбуш все-таки надеялся, что она в конце концов уступит его просьбам, сбросит свою маску и явится во всей своей красе, что, конечно, было бы для него большим торжеством. Увидев себя одураченным, он был очень раздосадован и ходил по залу как мокрая курица. Между тем стали поговаривать о том, что пора уже протанцевать заключительный котильон, и все устремилось в боковой зал, чтобы закусить. Это был как раз момент для произнесения проповеди, которую Розенбуш тщательно выучил наизусть в надежде поразить великосветскую даму силою своего красноречия. Он знал, что позже, когда вино окажет свое действие на гостей, стихи его должного впечатления не произведут. Поэтому ему приходилось решиться на одно из двух: или вовсе не выступать перед публикою со своим произведением, или выступить теперь же, рискуя лишиться возможности выказать себя перед той, похвалы которой были для него всего дороже. Он все еще ждал, пошел сам справляться и даже заглянул на улицу. Не видя ничего и не слыша стука колес, он наконец решился оставить свои надежды. Затем, возвратившись в зал, где за небольшими столиками сидели уже гости, он поставил в дверях стул, встал на него и обратился к обществу со следующей речью, произнесенною в духе и тоне странствующего капуцина:

— Трам, трам, тра-ла-ла. Здесь идет пир на весь мир. Я тоже пирую с вами. Здесь пляшут, кутят, безобразничают. Все здесь служат нечистой силе и мамоне, а у меня, бедняка капуцина, иногда не бывает во рту и маковой росинки. Глаголю вам: многое не чисто у вас в граде художеств и искусств, в достославном Мюнхене. К чему служит белить снаружи темные пятна? О, вы! Владеющие резцом, правилом и кистью! — подумайте о вздохах и стенаниях, в аду кромешном. Пойте «Мизерере», хлопочите об обращении на путь истинный других собратий ваших и не закрывайте себе пути к вечному блаженству. Святой Овербек, моли Бога о нас.

Затем он приостановил поток своей речи, вынул из капюшона пестрый платок и большую массивную табакерку, из которой взял щепотку табаку и поднес к носу. Спрятав затем пестрый платок в широкий рукав, он с глубоким вздохом продолжал:

— Я вижу здесь некоего Янсена, его же возлюбили мужчины и женщины; он ваятель и изображает грешных людей без обуви и платья, так что девушки высшего круга принуждены отворачиваться от его скульптурных изображений, а между тем законы приличия ему хорошо известны, потому что в его мастерской церковных изваяний ангелы и мадонны изображены в длинных платьях. Смешивать божеское с дьявольским, святое с греховным — тягчайший из всех тяжких грехов. Это все равно что есть в посту вместе и рыбу и мясо. Страшитесь гнева Божьего ты, Янсен, и вы, янсенисты. Да заглохнут под покровом христианской любви грешные стремления, возбуждаемые не скрытою в одеждах красотою. Лучшая цель для искусства — подобие Божие во фраке. Страшись и ты, некий Коле! Страшись, чтобы дьявол не вверг тебя в геенну огненную! Ты предаешься с наслаждением крылатому божку, Марсу и Венере. Ты заражен язычеством. Если бы ты был богат, то соорудил бы для наших женщин храм Венеры, с единственною целью раскрасить голую стену. Кайся, Коле! Исчадие ада! Сверни со своего грешного пути на позабытый тобою путь истинный; позаботься о насущном хлебе, потому что пламя Венеры не таково, чтобы на нем можно было что-нибудь испечь. Но более всего противен мне тот, кто не творит ни добра, ни зла. Взгляните на этого толстого араба; он одарен талантом, но заражен матерью всех пороков — ленью. Он хорошо ест и его желудок отлично переваривает, а потому он любит лежать, растянувшись на ковре. Он хорошо знает живопись и малюет словно Тициан, но только не на полотне, а в уме. Кистью чистит он свою бороду, масло для красок употребляет к салату, палитра служит ему к завтраку вместо подноса. Имей я сто языков, я все-таки не мог бы вполне высказать все тяжкие грехи этого нечестивца. Но чтобы не надоесть, я хочу коснуться другой личности, которую, к сожалению, не видят здесь мои глаза. Вы все знаете его, этого самого близкого мне человека, этого Валленштейна по мужеству и пылкости духа. До меня дошли, однако же, нехорошие слухи о том, что он будто бы пустил искусство в трубу… Это меня очень сокрушает… Cor meum est triste! Miserere domine Iesu Christe! O filii mei,[90] чада мои дорогие, вы все неисправимые грешники. Respecite finem![91] Подумайте о последнем дне. Будьте прилежнее! Обратитесь к торговле картинами, обратитесь к делам, угодным Господу. Если не хотите потонуть в долгах, рисуйте не то, что вам желательно, а то, что находит сбыт. Торопитесь образовать общество потребителей художественных произведений. Истинно говорю вам: скоро настанет потоп. Нужно создать себе прочный ковчег вместо легкого дивана, на котором вы дремлете. Я вижу, как небо заволакивается тучами дешевых фотографий. Плохие иллюстрации предсказывают уже непогоду; критики искусств, вместо того чтобы очищать воздух от миазмов, делают их только еще противнее. Они становятся все глупее и продажнее. Град нелепостей густо и тяжело падает на землю. Нет спасителя, нет искупителя! Молиться и проклинать одинаково бесполезно. Водяное искусство подымается все выше и выше. Domine nobis miserere.[92] Небеса, помогите!

В этом месте Розенбуш заметил, что кто-то сзади его дернул. Он остановился и обратил назад поднятые к небу взоры с испуганным, недоумевающим лицом, как проповедник в пустыне, внезапно ужаленный змеею. Но гнев его мгновенно погас, когда он увидел за собою Фридолина, таинственно кивавшего ему головою.

— Вас ждут на улице, господин Розенбуш. Извините, что я вам помешал. Но вы мне так приказали.

Проповедь замерла на устах капуцина. Мгновенно соскочил он на пол и, чуть не свалив с ног вестника, провожаемый громким смехом своей набожной паствы, выскочил на улицу.

Перед ним стояла столь долго ожидаемая маска.

Она поздоровалась с ним таким официальным тоном, что он с некоторым замешательством пробормотал ей заранее приготовленные упреки за поздний приход. Она особенно опасалась быть как-нибудь узнанною. Розенбуш совершенно ее успокоил на этот счет и принялся слегка трепать бороду и брови незнакомки, чтобы совершенно закрыть ее лицо. «Отчего не слыхать музыки?» — спросила она его. Объяснив причину паузы, капуцин хотел проводить своего двойника в зал, но маска во что бы то ни стало хотела дождаться возобновления танцев, прося его не стесняться и присоединиться к своей компании. Это не согласовалось с рыцарскими понятиями Розенбуша, и он остался около своей дамы, несмотря на то, что лишился возможности докончить свою проповедь и поужинать. Общество маски, сидевшей на единственном стуле, оставленном Фридолином, мало вознаграждало эти жертвы, потому что маска была совершенно погружена в себя и едва отвечала на его любезные фразы.

Наконец удар смычка в зале подал сигнал. Когда сотрясение пола обнаружило, что танцы начались, маска схватила Розенбуша за руку и увлекла его в середину танцующих.

Розенбуш заметил, что она дрожит. Он не мог понять причины этого, но был так напуган ее неестественною сдержанностью, что не решался подтрунить над ее страхом.

Общество не сразу обратило внимание на то обстоятельство, что к капуцину присоединился другой товарищ. Когда же некоторые это заметили, то в спутнике Розенбуша тотчас узнали женщину. Так как любовь Розенбуша к дочери перчаточника была слишком хорошо известна, для того чтобы кто-нибудь мог усомниться насчет личности тщательно закутанного маленького капуцина, то всякий думал, что за густою бородою и седыми бровями скрываются миловидные черты Нанни. Поздний приход двойника капуцина подтверждал еще более эти предположения. Все думали, что Нанни, чтобы незаметно пробраться на бал, должна была ждать, пока не заснут родители. Никто, однако ж, не осуждал ее за это. Всякий втайне разделял с ней удовольствие, которое она тайком себе доставила. Удивлялись, однако же, почему она, при ее любви к танцам, не принимала в них участия, а только медленным шагом прохаживалась со своим капуцином, всматриваясь по сторонам, словно кого-то разыскивая.

Розенбушу очень хотелось размять свои ноги, но когда на скромное его предложение не последовало ответа, он со вздохом решился продолжать свою незавидную роль, все еще надеясь, что ледяная холодность маски растает под влиянием всеобщей веселости.

Так прошли они через весь зал. Вдруг загадочная незнакомка остановилась и выдернула свою руку из руки кавалера. Движение это было так судорожно, что Розенбуш с удивлением посмотрел на нее и заметил, что глаза незнакомки неподвижно смотрят в ту сторону, где у окна сидели Янсен и Юлия с некоторыми другими нетанцующими гостями. Танцы прекратились и нетанцующие встали, чтобы пройтись. Но голубые глаза под седыми бровями продолжали следить за Янсеном и Юлиею и, казалось, кроме них никого не замечали. По крайней мере, все старания долговязого англичанина вызвать нового монаха на то, чтобы он вошел в роль духовной особы, остались совершенно тщетными.

— Что с вами, милостивая государыня, — шептал ей Розенбуш. — Дойдемте до стульев; сядьте, вам нужно немного отдохнуть. Взгляните на этого благородного венецианца. Это мой друг Янсен, даровитый скульптор, а красавица, которую он ведет под руку…

Она не слушала. По-прежнему не подавая ему руки, она пробралась к стульям и расположилась на одном из них.

Смущенный Розенбуш стоял перед нею. Он не знал, что делать с этим странным существом.

Он хотел дать всему шуточный оборот, напомнив своей даме, что они в раю, а не в монастыре, но в то же мгновение она, точно от действия какой-то магнетической силы, внезапно вскочила со стула. Ее испугало глухое ворчанье. Дрожа всем телом, она оглянулась, откинулась назад и увидела старую собаку, которая спала, по обыкновению, за стульями. Собака медленно привстала и, махая хвостом, устремила на гостью сверкающие гневом глаза.

— Уведите меня отсюда, уведите! — шептала гостья Розенбушу, ухватившись за его руку. — Здесь… страшное животное, посмотрите, как оно на меня смотрит! Боже, как я испугалась!

— Успокойтесь, милостивая государыня, ведь это старый Гомо. Притом же в раю овечки пасутся вместе со львами.

Она судорожно взяла его за рукав рясы и увлекла прочь от окошка. Нельзя было не удивиться, что собака, не обращавшая никакого внимания на других масок, не спускала глаз с маленького капуцина. Видимо, взволнованная, она сердито преследовала его, потряхивая по временам ушами, и глухим ворчаньем выражала свой гнев.

— Ради бога, освободите меня от этого чудовища, — просила испуганная женщина дрожащим голосом. — Я ненавижу собак. А эта, — если вы ее не прогоните, принудит меня выйти из зала…

— Куш! Гомо, куш! — кричал баталист, ища глазами Янсена, так как сам он не решался выгнать из рая такого почтенного гостя. Но животное, по-видимому, не узнавало голоса своего старого знакомого. Когда Розенбуш протянул руку, чтобы схватить собаку за ошейник и вышвырнуть ее вон, она зарычала так грозно, что все окружающие с испугом отступили назад.

Знакомый голос достиг ушей Янсена.

— Что это сделалось с моим стариком! — сказал он, прислушиваясь. — Нужно посмотреть. — И с этими словами он покинул Юлию с Анжеликой, отправившихся между тем на поиски молодой четы, долгое отсутствие которой обратило наконец их внимание.

Снова раздалось грозное рычанье. Музыканты перестали играть. Янсен между тем приблизился к толпе, собравшейся вокруг собаки, и позвал Гомо. Послушное животное тотчас повернуло голову к своему господину, но когда двойник капуцина, пользуясь удобным моментом, хотел скрыться в толпе, животное быстрым прыжком настигло беглянку, заворчало и ухватило зубами за край капуцинской рясы.

— Назад, Гомо, назад, назад! — повелительно кликнул Янсен.

Но собака не думала повиноваться и продолжала держать в зубах край одежды капуцина; незнакомка слегка вскрикнула; рука, которою она старалась прикрыть лицо, страшно дрожала, тогда как другая силилась вырвать из пасти зверя рясу.

В это время через толпу любопытных протиснулся Стефанопулос. Он быстро схватил животное за горло и хотел оттащить его прочь. Зубы высвободили рясу, но пока животное смотрело враждебными сверкающими глазами на нападающего, тяжелые передние лапы ухватились с такою силою за веревку, служившую капуцину вместо кушака, что монах споткнулся и упал на пол. Тогда собака, придерживая упавшего лапой, испустила громкий, победный вой и, грозно махая хвостом, остановилась перед своею добычею. Янсен отшатнулся назад.

Причиной этому была не внезапная, неожиданная злость старого Гомо. Глаза Янсена с ужасом устремились на упавшего капуцина. От падения у незнакомки свалился капюшон, седая борода соскользнула вниз и на мгновение показалось бледное женское лицо. Этого мгновения достаточно было для Янсена и для молодого грека, чтобы узнать незнакомку.

— В уме ли вы? — спросил грек, которого ошеломило это внезапное открытие. — Отчего стоите вы как вкопанный? Прогоните бешеную собаку, не то может приключиться несчастье, или черт возьми!..

Янсен не двигался. Лицо его позеленело. Из-за полуоткрытых губ виднелся ряд стиснутых зубов. Вокруг царствовало глубокое молчание, среди которого раздавалось только глухое рычание Гомо.

— Ну так поможем себе сами, как умеем! — вскрикнул Стефанопулос. — К черту собаку! — И, в одно мгновение выхватив длинный кинжал, висевший за поясом, грек вонзил его в раскрытую пасть старого животного.

Кровь хлынула из пасти животного, которое с глухим стоном повалилось близ самой незнакомки.

ГЛАВА VII

Между тем Феликс и Ирена не только не слыхали ничего, что происходило в зале, но даже и не обращали внимания на то, что серые тучи разразились дождем и поднявшийся ветер стряхивал с ветвей рыхлый снег прямо им в лицо. Они не имели ни малейшего желания вернуться домой. Ирене казалось, что она никогда не устанет, странствуя с Феликсом рука об руку. Но, боясь за ее здоровье, Феликс настаивал на том, чтобы приютить свою цыганку в безопасном от дождя местечке.

— Теперь, — говорил он, — нам более всего следует избегать простуды. Наедине между нами могут случиться такие обстоятельства, при которых насморк может оказаться большою помехою. Пойдем же, моя бесценная! Я бы хотел протанцевать с тобою всю ночь напролет. Боже мой! Как трудно наверстать потерянное время!

В эту минуту послышался стон издыхавшей собаки.

— Что это? — спросил Феликс. — Это не веселые звуки. Тут что-то неладно… Под тропиками я часто слышал подобные звуки и спал, не обращая на них внимания. Но под этим серым небом другое дело.

Феликс ускорил шаги по направлению к дому и, подойдя к нему, увидел, как из быстро растворившихся дверей выбежали две фигуры, которые устремились по направлению к карете, стоявшей шагах в тридцати от дома, совершенно так же, как и в ту ночь, когда исчезла выброшенная за окно картина.

Он мог только разглядеть монашескую рясу.

— Розенбуш! — закричал он.

Но крик его только заставил беглецов поспешить еще более. Они добежали до кареты. Что-то белое мелькнуло в темноте. Феликсу показалось, что это фустанелла[93] молодого грека. Дверцы быстро захлопнулись и карета покатилась по мостовой.

В изумлении смотрели ей вслед Феликс и Ирена.

— Что бы это значило? — спросила Ирена.

Он покачал головой и торопливо пошел с нею в залу. Здесь представилась ему неожиданная картина.

Янсен стоял нагнувшись над собакою, глядя на распростертого на полу старого друга, слабые подергивания которого показывали, что он находится при последнем издыхании. Возле стояла на коленях Юлия, не обращая внимания на то, как мокло в луже крови ее платье. Друзья в недоумении стояли вокруг. Даже музыканты сошли с возвышения и смешались в странных своих костюмах с толпою гостей.

Шнец отделился от этой молчаливой толпы, со смущенным видом подошел к Феликсу и Ирене, отвел их в сторону и вполголоса рассказал о случившемся.

Он, конечно, не мог дать никаких объяснений, так как незнакомка, оправившись от испуга, исчезла в сопровождении грека из зала. Розенбуш, Анжелика и Эльфингер также подошли к Феликсу.

Баталист был совершенно поражен трагическим исходом своего похождения. Несмотря на свою невинность, он все-таки не мог простить себе этой истории, так как ввел в зал незнакомку. Он обстоятельно рассказал, как и где познакомился с нею, и несколько раз повторял, что она нисколько не дразнила собаку. Как бы то ни было, говорил он, а дело сделано, праздник испорчен и Янсен потерял своего старого друга.

Феликс выслушал это с мрачным лицом и подошел к Янсену. Собака только что испустила последнее дыхание. Почувствовав руку друга на своем плече, Янсен выпрямился и помог встать стоявшей на коленях Юлии. Он не вымолвил ни слова, но медленно осматривался, как будто стараясь припомнить, где он.

— Что, они ушли? — спросил он после продолжительного молчания.

Никто не отвечал. Юлия взяла его за руку и шепнула ему что-то на ухо: Янсен ответил улыбкой и наклонением головы. Потом он вздрогнул и вышел из толпы стоявших еще около трупа Гомо. Подойдя к приятелям, он попросил Шнеца послать за каретой, в которой хотел увезти домой убитое животное. Потом в кратких словах, но тоном, не допускавшим возражений, он потребовал, чтобы ради него не беспокоились и не прерывали бы праздника. С Юлии он взял то же обещание. Затем, поговорив о чем-то вполголоса с Розенбушем и пожав ему руку, Янсен оставил зал.

Юлия и Феликс проводили его до кареты, в которую было уже уложено тело собаки. С явным усилием уселся туда Янсен и подал обоим на прощание холодные как лед руки. Он делал все как бы во сне, и даже горячее участие ближайших друзей не могло вывести его из этого положения.

Фридолин сел на козлы рядом с кучером. Ровно в полночь карета остановилась перед мастерскою Янсена. С помощью кучера вынесли из кареты труп собаки и положили его в саду за домом. Затем вырыли достаточно глубокую яму, в которую опустили останки благородного животного. Янсен стоял на краю открытой ямы и неподвижно смотрел на темную массу, которая должна была в ней истлеть. Фридолин бросил в могилу две искусственные розы, бывшие у него за ухом.

— Теперь у нас зима. Ночь стоит темная и холодная. Ложитесь вы спать, господин профессор, а я закопаю могилу. Это только животное, а все может статься, что на том свете мы увидим и его между восставшими. Может быть, оно скорее будет на небесах, чем иной пастор. Оно понимало, что такое дружба и любовь к ближнему, а между людьми чувство это знакомо много, много одному из десяти. Оно, наверное, ни с одним бедняком не обращалось как с собакою, чего также нельзя сказать про всякого человека. Ведь не прогневал я Господа Бога тем, что бросил в могилу пару розанов в честь собачьей души.

Янсен молча кивнул ему головою и пошел в свою темную мастерскую. В обширной комнате было страшно холодно, ветер выл в трубе, но он все-таки не мог решиться вернуться к себе на квартиру, а бросился на низкую софу и покрылся своим плащом.

Молча прислушивался он к шуму дождя и стуку Фридолинова заступа. Глаза его были закрыты, но перед ними мелькало хорошо знакомое бледное лицо, с которого только что упала маска, и лицо это, несмотря на испуганное, умоляющее его выражение, казалось ему страшнее головы Медузы.

ГЛАВА VIII

Когда Янсен проснулся на другое утро после кратковременной дремоты и увидел в окно унылую картину зимнего ненастья, то же лицо представилось его воображению. Тревожный взгляд этих голубых глаз, которые, несмотря на его надежду никогда с ними более не встречаться, теперь возобновили прежнее посягательство на его душевное спокойствие, содрогал его гораздо более сурового дыхания зимнего утра. Ему как-то не верилось, что вчерашнее событие действительно случилось. Только упадок сил свидетельствовал о том, какую бурю выдержал он накануне. Он сам в душе удивлялся тому упорному ледяному спокойствию, с которым относился теперь к случившемуся. Как будто ночной призрак, при виде которого встали у него вчера волосы дыбом, не имел более влияния над ним. Потеря старинного товарища казалась ему делом давно прошедшим. Мысль, что он предал земле своего старого друга в маскарадном костюме с пестрыми лентами, шнурками и с гитарой на спине, была ему очень неприятна. Уж не разрыть ли могилу и не выбросить ли все эти шутовские доспехи? Но он отложил до вечера исполнение этого намерения. Предстояло позаботиться о более важном деле. Он твердо решился так или иначе положить конец всему, вырвать во что бы то ни стало из раны эту занозу, которая постоянно тревожит его и не дает зажить больному месту. Как этого достичь — он еще не знал. Повторение подобных сцен Янсен обязан был предупредить не только для себя, но также из-за Юлии, которую следовало раз навсегда избавить от таких сюрпризов.

С такими мыслями он оставил свою мастерскую и пошел в город, направившись прежде всего к русской графине. К крайнему своему удивлению, узнал он в гостинице, что о госпоже Сент-Обен — так называл вчера свою даму Розенбуш — там не имеют никакого понятия. Швейцар помнил, что дама такой наружности, как описывал Янсен, провела целый день у графини, но в гостинице она не живет и фамилия ее ему неизвестна.

Янсен хотел лично расспросить обо всем графиню.

— Можно ли видеть ее сиятельство? — спросил скульптор.

— Теперь девять часов, до одиннадцати они никого не принимают, — сказал швейцар, посмотрев на часы.

И так ему пришлось дожидаться, несмотря на все свое нетерпение. Как провести эти два свободных часа? Сердце влекло его к Юлии, но, увидав издали дом, в котором она жила, он вернулся назад. Не следовало являться к ней прежде, чем можно было сказать ей: «Теперь все кончено, тебе нечего более опасаться моего прошлого: призрак исчез».

Он вошел в пинакотеку, где в это время года нетопленые залы бывают пусты. В Рубенсовой зале действительно никого не было. Он растянулся на стоявшей среди залы софе и бессознательно глядел на стены. Живительная сила прелестных произведений живописи незаметно проникла в его кровь. Расположение духа становилось все покойнее и мягче, и он, склонив голову на спинку софы и нахлобучив шляпу, крепко заснул. Сторожа и редкие посетители принимали его за живописца, погруженного в изучение картин, и потому защищающегося шляпою от падающего сверху света.

Приходилось досыпать недосыпанные ночью часы.

Так прошло три или четыре часа, а он все еще не просыпался. Один из сторожей, которому наконец это показалось очень странным, подошел к спящему и узнал его, но он питал к Янсену слишком большое уважение, чтобы решиться разбудить его прежде закрытия галереи. Наконец скульптор встрепенулся, спросил, который час, и испугался, узнав, сколько времени он проспал. Немедленно оставил он галерею и поспешил в гостиницу.

— Графине нездоровится, и потому они сегодня гостей не принимают, — отозвался швейцар.

Янсен пожал плечами, проворчал сквозь зубы несколько невнятных слов и, несмотря на отказ, поднялся по лестнице.

Наверху Янсен получил тот же ответ от горничной графини, встретившейся ему в коридоре.

— Отнесите графине мою визитную карточку. Очень жаль, что я должен потревожить ее, но мне необходимо с нею переговорить.

Горничная взяла карточку и, делая вид, как будто прочитанное на ней имя ей совершенно незнакомо, возразила:

— В настоящую минуту графиня никого принять не может. У нее доктор, возобновляющий ей перевязку. Это всегда так утомляет графиню, что она бывает принуждена потом отдыхать часа два-три; иначе у нее расстраиваются нервы. Может быть, вечером…

Янсен посмотрел на нее таким взглядом, которого не выдержала даже ее холопская наглость.

— Я уверен, голубушка, что вы преисправно лжете; доктора у вашей графини нет и в спокойствии она не нуждается. У меня сильное желание оттолкнуть вас в сторону и без дальнейших рассуждений, самому явиться к графине. Но для того, чтобы ваша госпожа убедилась, что имеет дело с вежливым и благовоспитанным человеком, я притворюсь, что верю вам, и возвращусь часа через два. Но тогда (он на всякий случай возвысил несколько голос, чтобы его могли услышать за дверью), я надеюсь, что нервы графини не расстроятся от десятиминутного разговора, который мне придется иметь с нею. Теперь два часа, в четыре я позволю себе постучаться в дверь.

«Так, может быть, будет лучше, — сказал он, спускаясь с лестницы. — Дипломатия на тощий желудок вышла бы, пожалуй, не совсем удачной, а я непременно хочу вести дело с должным хладнокровием».

Янсен завернул в кафе-ресторан, наскоро закусил и вышел на улицу. Свежий, зимний воздух придал ему бодрости. Скульптор шел с открытою головою как бы весною, и длинные его волосы развевались по ветру, так что прохожие смотрели на него с изумлением. До назначенного для визита часа оставалось еще довольно много времени, и Янсен, бродя по всему городу, очутился снова перед мастерской. Фридолин сообщил ему, что Юлия два раза уже заходила, и при вторичном посещении оставила ему записочку. Поручик Шнец и некоторые другие господа также хотели побывать еще раз, а господин барон был в саду на могиле и велел рассказать, как это все случилось. Не был только господин Розенбуш; барышня Анжелика приходила только на минуту, полила свои цветы и ушла, несмотря на то, что сегодня ученики не работают. Не прикажете ли что-нибудь, господин профессор?

Янсен покачал головою и пошел в мастерскую, где и нашел записку. Юлия писала ему на итальянском языке (который уже несколько месяцев изучала вместе с ним) убедительную просьбу избавить ее от мучительного беспокойства насчет себя и своих намерений. Теперь она идет с визитом к Ирене, а потом будет ожидать его у себя дома. В конце письма Юлия еще раз просила его непременно быть у нее вечером. Эти строки благотворно подействовали на Янсена, но он остался непреклонен в своем решении посетить свою возлюбленную не ранее, чем приведет все дело в ясность.

Он сел на софу и придвинул к себе столик, чтобы набросать несколько слов для успокоения своей возлюбленной. В это время кто-то сильно постучал в двери.

Отворив двери, он с изумлением увидел перед собою приемную мать Франциски. Эта маленькая дама, дом которой был набит детьми, а голова заботами, навещала его редко и всегда в сопровождении своей питомицы.

Черные, всегда смеющиеся глаза испуганно блуждали по мастерской, ища чего-то.

— Ребенок здесь? — проговорила она, едва переводя дыхание.

— У меня? Нет! С чего вы это взяли?

Он быстро подошел к ней.

— Что с вами, милая моя? Разве вы присылали сюда Франциску?

— Ее здесь нет! Боже мой! Может быть, она наверху у Анжелики, без вашего ведома… я сейчас…

— Анжелики нет наверху, я здесь совершенно один. Ради бога, скажите….

Он замолчал… Его томило тяжелое предчувствие…

Испуганная женщина села на пьедестал группы прародителей и, казалось, избегала взглядов скульптора.

— Где же ребенок? — вымолвил он наконец с трудом.

Она устремила на него умоляющий взор.

— Не убивайте меня. Я не знаю, где он… Его кто-то похитил. Я в страхе прибежала сюда… я больше не в силах.

Она как будто ждала, что после этого признания Янсен ее непременно убьет.

Видя, что скульптор ничего ей не делает, она, собравшись с силами, в отрывистых фразах рассказала ему о случившемся. Она отправилась после обеда в город и в доме для надзора за детьми оставила старушку мать. Тотчас после ухода хозяйки, как будто только этого и ждали, — вошла в дом незнакомая дама.

— Молодая? С голубыми глазами? — спросил, скрежеща зубами, скульптор.

— Нет. Женщина уже пожилая, лет пятидесяти, вся в черном, с густым вуалем. Она спросила про Франциску, которую, как говорила, хочет отвести на часок к Юлии, и прибавила, что дело идет о сюрпризе, который готовится отцу, что Анжелика рисует портрет девочки, на улице ждут ее дрожки, одеваться девочке незачем, достаточно будет накинуть бурнусик. Старушке сначала показалось это несколько странным, но когда незнакомка сказала, что легкая простуда помешала Анжелике прийти самой, то сомнения ее рассеялись. К тому же малютку обещались доставить через два часа обратно. Дама, казалось, была посвящена во все отношения кружка, в котором вращались Янсен и Юлия, так что старушка не могла ей отказать. Однако же, несмотря на все это, с отъездом незнакомки старушкой овладел невольный страх и она едва могла дождаться возвращения дочери. Дела задержали хозяйку в городе долее, чем она предполагала. Возвратившись домой и не найдя там ребенка, она немедленно бросилась на поиски. Но они оказались тщетными, так как малютки не было ни у Юлии, которая сама была в отсутствии и даже, против обыкновения, не обедала дома, ни у Анжелики, где ей сказали, что художница вышла из дому не ранее полудня, так как встала поздно и к тому же нашла, что день слишком пасмурен для работы. Оставалась еще надежда отыскать ребенка у отца, но его и тут не оказалось.

Во время этого рассказа глаза женщины наполнились слезами, она соскользнула с пьедестала и, рыдая, сидела на голом полу почти у ног оцепеневшего Янсена, точно вымаливая у него прощение.

— Успокойтесь! — сказал ей Янсен после некоторого молчания. — Ведь вы ни в чем не виноваты. Поверьте мне, ребенок не пропал. Нет — он похищен. Кому же лучше сберечь его, как не родной матери.

Плачущая женщина встала и с удивлением посмотрела на скульптора.

— Да, да, — повторил он с горькою усмешкой. — Вы еще не все знаете, моя дорогая; с моей стороны было непростительно не сообщить вам сегодня же, заранее, что жена моя опять всплыла; вчера она уже показала образчик своего искусства в раю, где она разыграла, правда, короткую, но чрезвычайно эффектную сцену. Теперь начался второй акт. Что третий акт, в котором действующим лицом выступлю я, — будет последним, в этом я могу вас уверить.

— Она здесь? Ребенок у ней? И вы знаете, где она?

— Нет еще. Но я знаю того, кому это хорошо известно и который сдастся на мои убеждения и откроет мне все… Теперь четыре часа — как раз время идти к ней. Пойдемте.

— Если я вам не нужна, то ступайте одни и дайте мне лучше отдохнуть здесь несколько времени.

— Я сейчас пошлю за извозчиком. Вам незачем идти так далеко пешком, тем более что нам почти одна дорога.

Янсен призвал швейцара и послал его за каретой. В ожидании он молча ходил взад и вперед по мастерской, собеседница же его бросилась на стул и старалась прийти в себя.

Вдруг послышался за дверьми голос баталиста.

Розенбуш вошел вместе с Феликсом. Бледное лицо его имело несколько тревожное выражение. Видно было, что сцена минувшей ночи не изгладилась еще из его памяти.

Живописец как-то неловко поклонился Янсену и сказал:

— Я, конечно, не показался бы вам на глаза в таком скверном расположении духа, если б не имел в виду сообщить об одной случайной, может быть, небезынтересной для вас встрече. С час тому назад отправился я прогуляться, с головою, отяжелевшей от вина, которого я влил в себя достаточное количество, чтобы потопить горе о несчастной кончине Гомо. Не желая встречаться с знакомыми, я направился за город и, будучи в мрачном настроении, между прочим посетил кладбище, отыскивая для себя местечко для вечного успокоения. Возвращаясь к Зедлингерским воротам, я увидел карету с уложенными чемоданами, ехавшую ко мне навстречу. Такое явление в это время года и притом в век железных дорог показалось мне странным, и потому я стал пристально разглядывать карету. В карете сидели друг против друга мужчина и дама. В даме, высунувшейся из окошка, я узнал вчерашнюю незнакомку, загадочную госпожу Сент-Обен, а в спутнике ее греческого донжуана Стефанопулоса. Они разговаривали между собою с таким жаром, что не обратили на меня внимания. Дама была чрезвычайно прелестна; на голове, вместо вчерашнего капюшона, был шитый золотом башлык, голубые глаза… Но что с тобой, Янсен? — спросил он, видя, что скульптор совершенно побледнел. — Я думал сообщить тебе что-нибудь приятное, рассказав, что эта особа и убийца твоего Гомо укатили.

— Не было ли с ними ребенка? — воскликнул совершенно вне себя скульптор и бросился к рассказчику.

— Ребенка?.. Может быть, он и был в карете. По крайней мере, на пустых местах лежали шаль и разные тряпки. Но, ради бога, мой друг….

— Хорошо. Спасибо тебе. Я знаю теперь достаточно. Час тому назад, говоришь ты? По Ведлингерской дороге? Хорошо. Извините меня, сударыня, я… я должен уехать… Я хочу только на всякий случай…

Он бросился к старому шкапу, стоявшему в углу, дрожащею рукою растворил двери и вынул запыленный, ржавый пистолет.

В эту минуту он почувствовал на своем плече руку Феликса.

— Это что такое? — спросил Янсен, не поворачивая головы.

— Я, конечно, еду с тобой, — отвечал его друг сдержанным голосом. — Я, кажется, догадался, в чем тут дело. Чего я еще не знаю, ты расскажешь мне дорогой, а одного тебя я не оставлю… В настоящем случае я не так разгорячен, как ты, а потому положись лучше на меня и предоставь мне роль главного распорядителя…

Они предпочли отправиться не по железной дороге, а по шоссе.

— Она с ребенком не могла еще далеко уехать, поэтому мы наверное нагоним их верхами. Пойдем! Извозчик, которого только что привел Фридолин, довезет нас в десять минут, и мы достанем верховых лошадей. К тому же мы проедем мимо моей квартиры, где я захвачу свой револьвер. Твой пистолет внушит мало уважения господину Стефанопулосу. Доволен ли ты?

— Позвольте и мне ехать за вами в карете, — просила маленькая дама, — а то я умру со страху, ведь и я могу пригодиться. Эта бедная милочка, между незнакомыми людьми… Ведь она может заболеть с испугу и от сырости….

Феликс успокоил ее, как мог, а также убедил Розенбуша быть как можно сдержаннее и до их возвращения не пугать Юлию и Анжелику рассказами о случившемся.

Феликс вытащил на улицу своего приятеля, который, как будто утратив собственную волю, отдался совершенно в его распоряжение. Набросав коротенькую записку Ирене, чтобы она не ждала его к вечеру, барон сел в дрожки и приказал кучеру ехать как можно скорее.

Через полчаса оба приятеля мчались на лучших лошадях, каких только они могли достать, по большой дороге, ведущей от Зедлингерских ворот в горы.

ГЛАВА IX

Глубокая ночь темною пеленою разостлалась над окрестностями, ветер гнал густые облака. В глубоких колеях стояла мерзлая грязь. С ветвей деревьев, окаймлявших с обеих сторон дорогу, падали крупные дождевые капли. Ни один ворон не решался приютиться на дереве.

В этой бесприютной пустыне путникам не попадалось ни одной человеческой души, ни одна собака не провожала скачущих коней своим лаем. У всадников тоже как будто замерли слова на устах. Янсен передал Феликсу только самую суть дела, сообщил свою решимость положить раз навсегда конец такому положению дел и, кроме того, выразил предположение, что похищение ребенка сделано в надежде вырвать у него какие-нибудь обещания или же просто из мести, чтобы дать ему почувствовать свою силу. Может быть, также жена хотела выставить себя перед светом несчастною жертвою жестоких действий мужа, решившейся наконец с отчаянием на этот поступок.

Феликс молча все это выслушал.

«Хорошо, — думал он, — что дело будет наконец так или иначе покончено. Бог знает на сколько времени оно бы затянулось, если б переговоры велись издалека».

— Если ты сохранишь свое хладнокровие и отнесешься к делу серьезно, — сказал Феликс Янсену — то, по всем вероятиям, достигнешь желаемого результата, потому что после вчерашней комедии совесть у нее должна быть нечиста.

После этих слов он пришпорил лошадь и погрузился, несмотря на то, что приключения друга тяжело лежали у него на душе, в размышления о собственной своей судьбе. Он утром провел часа два у Ирены.

Воспоминание о недавних счастливых минутах и уверенность, что скоро наступит вожделенный конец собственной его томительной истории, делали Феликса нечувствительным к непогоде и вообще ко всем невзгодам этого ночного путешествия. К этому присоединилось еще радостное чувство, вызванное предстоявшею возможностью оказать услугу приятелю и надежда быть очевидцем счастья, которое должно было новою, светлою зарею осветить унылую жизнь Янсена. Под влиянием таких мыслей он весело насвистывал какой-то мотив, отбивая хлыстом такт. Заметив, что Янсен сильно пришпорил коня и ускакал вперед, барон перестал свистать, также пустил своего коня шибче и, нагнав Янсена, поехал рядом с ним крупною рысью.

Достигнув деревни, в которой все уже спало, несмотря на то, что еще было очень рано, они справились на постоялом дворе, проезжала ли здесь дорожная карета. Никто, однако, ее не видал. Два крестьянина, игравшие с хозяином в карты, подошли к дверям и выразили мнение, что в это время года через их деревню могли проехать разве только экипажи доктора или пастора. Они с недоумением посмотрели вслед быстро удалявшимся всадникам.

— На железнодорожном мосту близ Грос-Эзелое мы их нагоним, — сказал Феликс. — Там нельзя проехать в экипаже, и им поневоле придется ждать до утра курьерского поезда, с которым они должны будут отправиться дальше. Если только Розенбуш видел их наяву, то миновать этой деревни они не могли. Крестьяне на постоялом дворе, вероятно, так нагрузились пивом, что даже не расслышали стука колес проехавшей кареты.

Пробило шесть часов на башенных часах Грос-Эзелойской церкви, когда оба всадника подъезжали к этой деревне. На постоялом дворе собралось довольно разнообразное общество. Кельнерша, выглянувшая при приближении путников за дверь, ничего не знала о проехавшей карете. Только из бессвязных указаний какого-то пьяного парня, вышедшего из конюшни, можно было заключить, что карета поехала по дороге, ведущей через лес.

— Вперед! — воскликнул Феликс. — Другого выбора нам нет. Лесная дорога хорошо знакома как мне, так и Стефанопулосу. Здесь классическая почва артистических майских празднеств. В ближайшей деревне мы, без сомнения, отыщем беглецов.

Они снова погнали коней, но темнота ночи принудила их несколько умерить быстроту езды. Они углубились в густую чащу леса, который окаймляет берега Изара и летом составляет цель пламенных стремлений стольких людей, изнывающих в городской духоте. Но в это время лес смотрел неприветливо и угрюмо, так что обоих их обдало каким-то ужасом. Река с шумом мчалась в узком скалистом ложе, холодный ветер яростно раскачивал обнаженные вершины деревьев. Лошадь Янсена бесилась под своим угрюмым седоком, который сидел на седле как прикованный. Более часа не вымолвил он ни одного слова.

Вдруг Феликс дернул за поводья.

— Ты видишь? — сказал он сдержанным голосом. — Я готов биться об заклад, что это они! Давно пора. Мой конь хромает уже на правую ногу.

За лесной прогалиной виднелась деревенька, служившая сборным пунктом для артистов во время праздников, о которых упоминал Феликс. Черный абрис одного дома, повыше остальных, выделялся на сером фоне неба. В верхнем этаже все окна были освещены.

— Здесь или празднуется свадьба, или же сюда заехали гости, — сказал Феликс. — Поедем напрямик через лес. Теперь они от нас ни в каком случае не могут ускользнуть.

Лошади, почуяв близость конюшни, заржали, рванулись вперед и вскоре очутились перед оградою дома.

— Мои предположения оправдались, — сказал Феликс, привстав на стременах и оглядываясь кругом. — Карета стоит на дворе — двое лакеев отвязывают чемоданы, человек с фонарем — вероятно, кучер. Итак, с Богом.

Он спрыгнул с коня и подошел к приятелю, чтобы помочь ему слезть.

— Пойдем, — сказал он, гладя по шее лошадь. — Обделывай поскорее твои дела. По всем вероятиям, ты найдешь наверху всю путешествующую компанию. Пока ты будешь отыскивать того, кого тебе надо, — я похлопочу здесь о наших конях и через пять минут присоединюсь к тебе. Или, может быть, хочешь, чтобы я шел с тобою?

Глубокий вздох, первый признак жизни, обнаруженный молчаливым спутником Феликса, был единственным ответом на обращенные к нему слова. Казалось, ноги Янсена примерзли к стременам. По крайней мере, он высвободился из них не ранее как через несколько минут. Но и ступив на землю, он как будто не вдруг пришел в сознание, а стоял молча, погруженный в самого себя. Наконец, как будто с трудом преодолевая свое отвращение, он вошел в дом. Феликс проводил его до дверей.

— Только, пожалуйста, держи себя хладнокровнее, — закричал он ему вслед.

Янсен кивнул головой и пожал своему приятелю руку, как бы в знак обещания последовать данному совету. Потом он остановился еще на минуту, снял шляпу, отер себе лоб и быстро переступил порог.

Феликс смотрел на него с болезненным чувством. Ему очень хотелось избавить приятеля от этого тяжелого визита, но он слишком хорошо знал Янсена, чтобы предложить ему в этом случае свои услуги.

Взяв за поводья обеих лошадей, он повел их во двор. Люди, хлопотавшие около кареты, с изумлением взглянули на неожиданного гостя.

— Добрый вечер, — сказал он. — У вас в конюшне, вероятно, найдется местечко для моих лошадей и пара теплых попон? Лошади сильно умаялись и вспотели.

Ответа не последовало. Кучер направил свет фонаря на Феликса и только пожал плечами.

— Вам не будет убытка, если посмотрите за моими лошадьми, приютите и накормите их как следует. Впрочем, я ведь и сам найду вход в конюшню.

И без дальних околичностей он выхватил из рук оторопевшего кучера фонарь и собрался сам отвести лошадей.

Из дверей в это время послышался чей-то голос, приказывавший людям, которые хлопотали около кареты, поторопиться. Молодой грек вышел на заднее крыльцо и, видя, что люди стоят праздными, с бранью устремился к карете, но внезапно, увидя перед собою Феликса, с изумлением отшатнулся назад.

Стефанопулос, без шляпы, закутанный в плед, изображал из себя в эту минуту прежалкую фигуру, но, встретив насмешливый взгляд молодого барона, несколько приободрился.

— Вы здесь! — воскликнул он. — Вот неожиданная встреча! Если б я не видел своими глазами…

— Bonsoir mon cher.[94] Можно здесь будет остановиться? — прервал его Феликс. — Это я сам собственной своей особой. Если вам кажется странным встретить меня в такую погоду, которая менее всего благоприятствует подобным parties de plaisirs,[95] то мне еще более извинительно будет удивиться. Мы, северяне, привыкли к зимним походам, а для человека, рожденного у подножия Парфенона…

— Вы одни! Или с вами есть кто-нибудь? — пробормотал Стефанопулос в замешательстве.

— Со мною только один приятель, приехавший по делам, который не менее меня будет рад вас видеть. Нет, без комплиментов; мы не ожидали встретить вас так близко от города. Куда вы спешите, милостивый государь? — спросил Феликс, внезапно возвысив голос. — Вы хотите возвратиться в дом? Извините, если я настоятельно попрошу вас не отказать мне на некоторое время в вашем обществе, здесь, на дворе… Моему приятелю, который уже вошел в дом, надо поговорить без посторонних свидетелей! Вам это должно было бы подсказать ваше собственное чувство… и хотя вы, по-видимому, находитесь в близких отношениях…

— Оставьте меня! — воскликнул юноша, черные глаза которого засверкали. — Как вы смеете преграждать мне дорогу? Какое вам дело до меня и моих отношений?

— Дорогой мой, — возразил Феликс, бросив поводья и приблизясь к Стефанопулосу, — прежде всего, не кричите! В собственных ваших интересах советую я вам понизить голос. Тот, до которого это ближе всего касается, конечно, возразил бы вам с меньшею вежливостью и сдержанностью, чем делаю это я. Если вам желательно выпутаться из дела самым благовидным способом…

— Берегитесь! — воскликнул Стефанопулос. — Вы меня оскорбляете! Я потребую удовлетворения! Как? Вы хотите, чтобы я покинул эту несчастную женщину, отдавшуюся под мою защиту, и отдал бы ее во власть мужа, который с нею всегда дурно обращался, который поклялся убить жену, если она покажется ему на глаза. Оставьте меня, говорю я вам. Я хочу — я должен вернуться к ней…

— Мало ли что вы хотите, — возразил ему хладнокровно Феликс, схватив его за руку. — Но вы не должны, и мы этому помешаем. Я бы предложил вам прогулку в соседний лес, чтобы вы немножко простыли, пока муж сводит счеты со своею женою. Если бы вам вздумалось помешать ему, то я очень опасаюсь, чтобы он не поступил с вами так же, как поступили вы вчера с его собакою. Я жалею вас, почтеннейший, и чтобы спасти вас от такой случайности…

В продолжение разговора Феликс незаметно припер Стефанопулоса ко входу в конюшню. Дверь, которая, по-видимому, вела на сеновал, была раскрыта.

— Сюда! — воскликнул он повелительно, и Стефанопулос, едва не споткнувшись о порог, очутился за дверьми. Греческое проклятие вырвалось было у него из груди, но бешенство сковало его уста.

— Помогите, помогите! — кричал он, вне себя от гнева. Но Феликс захлопнул двери, щелкнул ключом и вернулся к лошадям. Заключенный не переставал бесноваться; через несколько мгновений лицо его показалось у небольшого окна с железной решеткой; стекла разлетелись вдребезги от сильного удара кулака.

— Если вы сию же минуту не отворите… Негодяй… бездельник…

— Я повторяю мой добрый совет, — сказал Феликс, подойдя совершенно близко к окну. — Держите себя прилично и уступите силе, если не хотите ухудшить своего положения. То, что я сделал, будет полезно для вас самих. К тому же ваше заключение не продлится более получаса. Я, конечно, не откажусь дать вам какое угодно удовлетворение, но только впоследствии, когда у меня будет свободное время.

Он надвинул шляпу, сунул в карман ключ и снова взял лошадей за поводья.

Решительный его образ действий так убедительно повлиял на кучера и остальную прислугу, что они не только не отважились прийти на помощь заключенному, но, напротив того, подобострастно предложили свои услуги и отвели в конюшню лошадей. Феликс отдал им нужные приказания и бросил по талеру. Потом он снова взял фонарь и, запретив следовать за собою, вошел в дом посмотреть, что сделалось с Янсеном.

ГЛАВА Х

Пока на дворе происходила эта комическая сцена насилия, Янсен, тяжело ступая и с трудом дыша, подымался по темной лестнице. В доме царствовала полнейшая тишина, изредка лишь нарушавшаяся треском топившейся в кухне плиты. На лестнице он вдруг остановился; ему послышался голос его ребенка. Но это был просто прилив крови к голове…

«Она уже, вероятно, спит, — подумал он. — Тем лучше! Ей не придется слышать того, что я буду говорить ее матери».

Он весь дрожал, хотя нисколько не боялся этого свидания, которое должно было быть последним. Он страшился самого себя, страшился того мрачного духа насилия, который невольно обуял его и заставлял сжимать кулаки и скрежетать зубами.

«Тише! — унимал он самого себя, — надо быть хладнокровным! Она не стоит того, чтобы я выходил из себя».

Он почти взбежал по последним ступеням и очутился в длинном, темном коридоре, на противоположном конце которого увидел светлый луч, проникавший сквозь замочную скважину, а под ним на полу более широкую полосу света, прорывавшуюся сквозь щель плохо прикрытой двери.

— Она должна быть здесь! — проговорил Янсен.

Он снял шляпу и провел рукою по мокрым волосам.

— Придем ли мы наконец к какому-нибудь решению! — сказал он, бессознательно повторяя слово «решение».

Он остановился перед дверью и стал прислушиваться. Кто-то говорил, но голос показался ему незнакомым. Взглянув в замочную скважину, он увидел пожилую женщину, говорившую о чем-то очень горячо, хотя лицо ее оставалось совершенно спокойно. Он узнал в ней мать своей жены, старую певицу, которую он не мог терпеть даже в период любовного ослепления. По временам она прерывала свою речь, прихлебывая из небольшого серебряного кубка, возле которого на столе стояла дорожная бутылка, и закусывая бисквитами, которые крошила пальцами. При этом она выказывала свои вставные зубы. Возле нее, откинувшись назад, сидела в кресле ее дочь; она была вся в черном, что удивительно шло к бледно-матовой белизне ее лица. В руках она держала небольшие ножницы, которыми играла. При этом у нее был такой вялый, равнодушный вид, как будто она только что вернулась из театра, где разыгрывала какую-нибудь скучную роль.

Вдруг она вскочила и громко вскрикнула. Дверь тихо отворилась, и перед нею, вместо ее молодого спутника, стоял тот, от которого она предполагала скрыться.

Слова замерли у нее на устах; старая актриса, обыкновенно не легко терявшая присутствие духа, теперь тоже словно окаменела и только лишь в пальцах ее, судорожно крошивших бисквиты, заметна была еще жизнь.

— Уйдите из комнаты, мне надо поговорить с женой! — спокойно и хладнокровно обратился к ней Янсен. — Вы слышали, что я сказал? Выходите немедленно вон, — но только в ту самую дверь, через которую я вошел.

Он хотел помешать ей взять с собою ребенка, который, как он предполагал, спал уже в соседней комнате.

Женщины обменялись взглядами. Этих немногих минут было достаточно, чтобы возвратить жене Янсена хладнокровие и присутствие духа.

— Не оставляй меня, — сказала она, обращаясь к матери, — я чувствую себя совершенно правою. То, что мне придется услышать, может быть поэтому сказано и при посторонних свидетелях, а тем более при матери.

После этих слов она снова опустилась в кресло и закрыла глаза рукою, как бы стараясь избавиться от мучительных воспоминаний. Старуха не трогалась с места. Слышно было только, как она шептала: «Боже мой! Боже мой! Какая сцена! Какая катастрофа!»

— Повторяю свое приглашение! — сказал скульптор с особенным ударением. — Иначе я принужден буду вас вывести.

— В таком случае я ухожу. Я не хочу доводить дело до крайностей! — воскликнула мать Люси, встав с патетическим жестом со своего места. Затем она наклонилась к дочери и шепнула ей несколько слов на ухо.

— Нет, нет, — воскликнула Люси, — ни слова ему, этим ты только ухудшишь дело. Иди, если этого требуют, — я не боюсь.

Последние слова произнесла она громко, обратившись к Янсену и глядя ему в лицо с таким спокойным и невозмутимым сознанием правоты, что всякий посторонний был бы непременно обманут.

Старая певица захлопнула за собою дверь; слышно было, как она удалялась по коридору; но от тонкого слуха Янсена не ускользнуло, что она потихоньку вернулась и остановилась у двери с целью подслушать разговор.

— Все равно! — сказал Янсен как бы про себя, — лишь бы я не видел ее лица. — Затем, обращаясь к жене, он как-то лихорадочно произнес: — Нам нужно чем-нибудь покончить — покончить непременно.

Он встал перед печкой, в которой тлелось еще несколько угольков, и, скрестив на груди руки, смотрел на эту женщину, которая была несчастьем его жизни. Несмотря на тревожное свое состояние, он не мог не заметить, что семь лет разлуки не произвели в ней никакой перемены. Она, напротив, казалась еще моложе, девственнее, чем была прежде. В этой невинной, добродушной улыбке, на этом светлом челе нельзя было прочесть ничего, кроме любопытства, удивления и ожидания того, что должно произойти. Своей мягкой и нежной рукою она опять взяла ножницы и продолжала ими играть.

Мучительная мысль мелькнула в голове Янсена и чуть не заставила его сгореть от стыда. Он вдруг припомнил себе, что когда-то был одурачен, обманут этой лживой женщиной; ему стало обидно, что это добродетельное личико могло возбудить в нем безумную страсть и сумело приобрести его слепое, непоколебимое доверие.

И теперь, когда он должен был напрягать все усилия, чтобы мужественно перенести это свиданье, холодная, невозмутимая улыбка не сходила с лица женщины, причинившей ему столько горя.

— Я пришел, — сказал наконец Янсен, — чтобы привести дело в ясность. Надеюсь, ты не станешь напрасно затруднять меня. Я не хочу спрашивать о причинах, заставивших тебя действовать в противность условию и снова стать на моей дороге. У тебя страсть к маскарадам. Я не могу и не хочу ей препятствовать, тем более что со своей стороны давно дал тебе полную свободу. Только, предупреждаю тебя, если тебе когда-либо вздумается приблизиться ко мне под какой бы то ни было маской, берегись, чтобы ее не потерять. Я не хочу более видеть твоего лица и за себя не ручаюсь.

Она подняла глаза и взглянула на него с самым простодушным выражением, как бы желая спросить, серьезно ли он говорит, что не может более видеть мягкие, нежные ее черты.

— Будь покоен, — тихо и почти боязливо отвечала она, — я более не приду. Я видела то, что хотела видеть. Мне, право, простительно желание видеть и знать, какое надобно иметь лицо, чтобы встретить сочувствие в твоих глазах, — и если я…

— Довольно! — прервал он ее повелительным голосом. — Выслушай меня до конца. Если, как я и надеюсь, ты в собственных твоих интересах поступишь благоразумно, нынешнее и во всяком случае последнее наше свидание окончится мирно, — я останусь тебе за это благодарен. Я возьму мое дитя с собою и даю слово — вспоминать о тебе без злобы.

— Какое дитя?

— Дитя, которое ты похитила, которое ты неизвестно для чего хотела удержать у себя в залог.

— Ты сильно заблуждаешься, — возразила Люси, и лицо ее покрылось легким румянцем. — Ребенка здесь нет.

— Не думай провести меня! — воскликнул с жаром Янсен. — Я знаю, ты увела ребенка и он спит в соседней комнате; ты бежала сюда, чтобы скрыть похищение. Завтра, на рассвете, ты отправилась бы далее.

— Ты снова безумствуешь! — сказала она спокойно и положила ножницы на стол. — Посмотри сам, где может быть здесь ребенок. Вот свечка, пойди, обыщи весь дом, если ты мне не веришь.

Он машинально схватил подсвечник и отворил дверь в соседнюю комнату. Стоявшие там кровати были пусты. С угрожающим взглядом повернулся он к Люси.

— Неужто мне придется в самом деле обыскать весь дом? — спросил он дрожащим от бешенства голосом.

— Это было бы совершенно бесполезно. Божусь тебе, я не брала с собой ребенка.

— Обманщица! — воскликнул он, ударив подсвечником о стол с такою силою, что свеча чуть не погасла. — Хоть этот единственный раз скажи правду: где дитя? Что ты с ним сделала? В чьих оно руках?

— В самых лучших, — прервала его Люси, — клянусь тебе! Я оставила его под самым верным надзором. Да, это правда! У меня было непреодолимое желание увидеть мое бедное дитя, лишенное матери и которое ты хочешь отдать на попечение другой женщине, совершенно чуждой ребенку. Если считать преступлением, что мать не хочет уступить своего ребенка другой, то я, конечно, виновата. Я хотела похитить его, я хотела сделаться воровкой, украсть мою неотъемлемую собственность, приобретенную и утерянную ценою несказанных страданий. Но случилось иначе. Мне не суждено было иметь дочь: вероятно, в наказание за то, что я плохо отстаивала свои права. Этот жестокий, безжалостный человек похитил у меня все, даже последнее, полное отчаяния утешение…

Казалось, у Люси оборвался голос. Она закрыла лицо своими белыми руками и затихла. Но уже прошло время, когда она могла его обманывать.

— Где ребенок? — спросил он после короткого молчания, подступая к Люси.

Она не отнимала рук от лица.

— Я отослала тебе его обратно. Я увидела, что невинное создание было воспитано в ненависти ко мне и что я не могла более надеяться снова привлечь его молодое сердце. Каково мне было при этом на душе! Но довольно! Что тебе до моих страданий? Я в последний раз прижала дитя к своей груди и затем простилась с ним, отпустила его навсегда. Когда ты вернешься домой, ты найдешь его там. Все это чистая правда. И если б я должна была умереть в эту минуту, я не могла бы сказать ничего другого.

С этими словами она поднялась; глаза ее были влажны, лица выражало сильное возбуждение; движения были резки и порывисты.

— Что же! — воскликнула она, — ты все еще недоволен? Нет ли у меня еще чего-нибудь, что бы могла отнять твоя ненависть? Возьми все, что у меня есть, возьми и мою жалкую жизнь, которой ты меня до сих пор не лишал. Ведь ты, кажется, намекал на это, говоря, что хочешь все между нами покончить. Тогда действительно придет конец моим мученьям, моим обманутым надеждам. Ты окажешь только услугу несчастному существу, которое, подобно оторванному от ветки листу, носится по свету, нигде не находя покоя, до тех пор, пока не упадет под бременем несчастья.

Она бросилась на диван и залилась слезами.

Эти слезы были ему знакомы. Он знал, что она обладала искусством взволновать себя и действовать через это на других. Тем не менее он чувствовал глубокое сострадание к жалкой натуре, у которой были наготове искусственные слезы даже в минуту глубочайшей горести.

— Люси, — сказал он (он в первый раз снова назвал ее по имени), — ты права, ты несчастна! Я отчасти виноват в этом. Мне следовало быть умнее и никогда даже и не думать о том, чтобы сделать тебя своею женою. Мы окончательно не годимся один для другого. Я… но зачем об этом толковать? Все это мы теперь знаем; следовало знать это раньше: тогда мы были бы избавлены от многого очень горького. А теперь, Люси, ты видишь, я справедлив; я делю вину поровну, точно так же, как я совершенно честно нес свою долю несчастья. Но долее так тянуться не может. Нам незачем портить себе остаток жизни. Я обо всем этом тебе писал. Отчего ты не читала внимательнее моих писем? Нам не пришлось бы тогда видеться, и было бы можно (время не ушло еще и теперь) войти в миролюбивую сделку.

— Ты говоришь о письмах! — сказала она, вдруг вскакивая и вытирая слезы. — Я прочла их с должным вниманием и знаю, что в строках и между строками стояло только одно: я хочу отделаться! Отделаться от жены во что бы то ни стало! Я знала, кто вложил в твое перо эти слова, и теперь, когда лично познакомилась с этой несравненной… нет, говорю без всяких насмешек, — они были бы только ребячеством в моем положении. Я понимаю, что ты готов пожертвовать всем, чтобы быть свободным и получить право наложить на себя опять такие же оковы. Но неужели ты думаешь, что я, вытерпев столько, отступлю и буду спокойно смотреть на то, что ты наслаждаешься полным счастьем с другой? При всем своем эгоизме ты напрасно забываешь, что и я имею право заботиться о себе.

При этой умно рассчитанной, страстной речи в Янсене снова пробудилось отвращение к жене. Но он принудил себя оставаться спокойным.

— Я не скрыл от тебя, — сказал он, — что теперь более, чем когда-либо, настаиваю на нашем разводе, так как желаю вступить в новый брак. Если бы у тебя был какой-нибудь интерес помешать моему счастью, то сопротивление с твоей стороны было бы понятно, хотя оно обнаружило бы в тебе отсутствие всякой гордости. Но тебе следовало знать меня лучше. Ты должна была знать, что я совершенно серьезно настаиваю на полном разрыве. Я не хочу, чтобы злостное упрямство женщины помешало мне и любимому мною существу пользоваться счастьем. Я готов на все, чтобы только освободиться — слышишь ли? — на все! Поэтому я говорю тебе: скажи свою цену. Я понимаю, как дорого тебе желание видеть меня прикованным к цепи. Но вещи, даже еще более дорогие, имеют определенную ценность. Назначь цену твоей ненависти и злобы — я заплачу, хотя бы для этого мне пришлось, как поденщику, работать с утра до ночи.

— Это было бы лишнее. Твоя подруга, как я слышала, имеет порядочное состояние. Но ты заблуждаешься. Я не жадна. Отдай мне ребенка, и я так же мало буду вспоминать об отце, как будто никогда его и не знала.

— Женщина! — воскликнул Янсен, возмущенный до глубины души, так как он понимал, что Люси разыгрывала комедию.

Он опомнился и, усевшись в кресло около дивана, сказал ей таким тоном, как будто сообщал нечто для него совершенно безразличное:

— Хорошо, ты остаешься нечувствительною к моим словам и просьбам. Но позволь сказать тебе: я так же твердо решился освободиться, как твердо намерена ты держать меня в гнусном рабстве.

Если ты согласишься на законный развод, тебе не придется на меня жаловаться. Я удвою содержание, которое ты до сих пор получала, и готов дать удостоверение, что ты не лишишься его даже в случае вступления во второй брак. Ты улыбаешься и, кажется, мне не доверяешь? Будем откровенны. Ты молода и хороша; положим, мне не верится, что ты когда-нибудь найдешь себе мужа по вкусу… но это к делу нейдет. Если же ты будешь противиться….

Она посмотрела на него с такою детскою наивностью и с таким насмешливым любопытством, как будто дело шло о развязке какого-нибудь водевиля.

— Ну, что тогда? — спросила она.

— Тогда я употреблю все старания разбить твою жизнь, как ты разбила мою; буду преследовать тебя своею ненавистью, куда бы ты ни бежала, что бы ты ни делала. Я знаю, как ты живешь; знаю, что ты не упускала случаев утешиться в потере супруга. Но ты давно уже мне опостылела, и я не думал даже хоть сколько-нибудь беспокоиться или печалиться о том, кому ты себя отдавала. Теперь это будет иначе. Я приставлю к тебе сторожа, единственно для того, чтобы следить за каждым твоим шагом, за каждым твоим действием и доставлять мне то, чего мне до сих пор недоставало — доказательств, что ты точно так же попираешь ногами мою честь, как попираешь мое счастье. Тогда я открыто выступлю против тебя и сорву маску с твоего лживого лица. Тогда я…

— Не трудись продолжать, это будет лучше, — прервала она его холодно. — Ты был настолько добр, что предупредил меня, а потому пойми, что я сумею, — если вообще только мне придет охота поветреничать, — обезопасить себя от проницательности твоих шпионов. Ты только вовлек бы себя в напрасные расходы и ничего бы не добился. Такие слабые доказательства, как перчатка, оставленная в моей комнате, может быть, доктором, которую чрезвычайно умная собака… a propos[96] мне действительно жаль, что я была невольною причиной смерти твоего друга, хотя этот замечательный знаток людей чувствовал ко мне такое же непреодолимое отвращение, как и его хозяин. Ты, без сомнения, желал бы другой развязки. Между тем, как ни ничтожна моя проклятая жизнь и хотя ты можешь найти себе другую жену еще скорее, чем другую собаку…

— Женщина! — воскликнул Янсен, выведенный из себя дерзкой насмешкой в такую мучительную минуту, — ни слова более.

— Или!

Она посмотрела на него вызывающим взглядом, выпрямившись во весь рост и скрестив на груди руки.

— Или я положу этому конец иначе, чем ты думаешь. Довольно вам смеяться и издеваться надо мной. Карета, которая привезла тебя, чертовку, сюда с твоим возлюбленным, завтра…

Он поднял кулак, как бы желая ударить ее им, как молотком по голове. Она выдержала его взгляд, даже не моргнув.

— Убей меня, если у тебя хватит на это духа! — сказала она холодно, с презрительной улыбкой. — Комедия, в которой собака играла такую прекрасную, характеристическую роль, окончится очень кстати трагедией, которая будет, во всяком случае, лучше жалкого примирения. Я нисколько не виновата в твоей безумной ярости и никогда беспомощному существу не наносилось таких оскорблений: ты надругался над моим счастьем, честью, всей будущностью…

Дверь раскрылась настежь. Феликс оттолкнул мать Люси, подслушивавшую у дверей, и, предполагая, что наступило как раз время помешать какой-нибудь насильственной выходке, бросился в комнату и очутился перед говорившей. Но едва только она на него взглянула, как, испустив пронзительный крик, от которого содрогнулись все присутствующие, упала навзничь на диван с искаженными чертами лица и бессильно опустившимися руками, точно внезапно пораженная судорогами. Состояние Люси носило на себе такой явный отпечаток ужасной действительности, что нельзя было и думать о каком-нибудь новом притворстве. Янсен не успел еще опомниться, как мать Люси уже прибежала из коридора и бросилась к своей дочери.

— Вы убили ее! — воскликнула старуха, стараясь поддержать Люси, скатившуюся до половины на пол. — Помогите, спасите! Принесите воды, уксусу — что-нибудь! Люси, моя бедная Люси! Слышишь ли ты меня? Это я! Боже мой! Вот до чего ее довели! Теперь она непременно умрет! Может быть, даже она уже умерла!

— Это только обморок, ничего более! — сказал Янсен. — У нее и прежде бывали такие припадки, особенно после чрезмерного утомления на сцене. А сегодняшнее представление…

Голос его вдруг оборвался. Скульптор увидел, что Феликс, устремив неподвижный взор на лежавшую в обмороке, как окаменелый стоял посреди комнаты. Казалось, будто молния, поразившая Люси, задела также и его. Феликс был не в состоянии пошевелиться, ни один мускул не дрогнул на его лице: кровь, по-видимому, застыла в его жилах.

— Феликс! Ради бога, что с тобой? Что с тобою случилось? Слышишь ли ты меня? Феликс! — воскликнул Янсен, хватая его за руку.

Феликс делал тщетные усилия овладеть собою. Он все еще не мог оторвать глаз от лежавшей в обмороке Люси и только кивнул раза два головою, как бы для того, чтобы обнаружить признаки жизни. Затем, глубоко вздохнув, он сказал, отчеканивая каждое слово:

— Так вот твоя жена?

— Феликс! — воскликнул Янсен, в голосе которого звучало страшное предчувствие. — Феликс, скажи… нет, лучше не говори ничего… уйдем… мы здесь лишние…

— Так вот его жена! — повторял Феликс как бы про себя. Вдруг он вздрогнул, как бы ужаснувшись чего-то вырвался из рук приятеля и кинулся вон из комнаты с такою поспешностью, что Янсен не успел его остановить. Вслед за тем было слышно, как он сбежал с лестницы и захлопнул за собою дверь.

Янсен поспешил к окну и растворил его.

— Феликс! — кричал он ему вслед. — Что с тобой? Скажи хоть одно слово!

С улицы не последовало никакого ответа. Снег, смешанный с дождем, врываясь в открытое окно, мочил Янсену голову и грудь, — но он как бы не замечал этого. Он должен был опереться о подоконник, чтобы не упасть; и простоял так минут десять, не давая себе никакого отчета в том, что делалось вокруг. Старая певица, не переставая причитывать, старалась привести в чувство свою дочь, лежавшую в обмороке. Она вынула из дорожного мешка флакончик с какой-то эссенцией и смачивала ею побледневшие щеки и лоб молодой женщины.

Янсен смотрел на эту группу, но, казалось, не видел, что делалось с обеспамятевшей его женой. Только когда Люси сделала слабое движение рукой, он несколько опомнился и отошел от окна, не затворив его.

— Лучшее средство привести ее в себя будет — освежить немного воздух, — сказал он глухо, — обложите ей голову снегом, и через несколько минут она снова откроет глаза. Скажите ей тогда, что я покинул этот дом и оставляю ее в покое. Покойной ночи.

Мать Люси приподнялась с колен и хотела что-то ответить; но, взглянув ему в лицо, умолкла и только как-то боязливо и жалко кивала головою на все, что он говорил. Она посмотрела ему вслед, когда он выходил из комнаты, и снова ревностно принялась за трудную обязанность приводить в чувство свою все еще тяжело дышавшую дочь. Люси удалось, наконец, немного приподняться; но тут же опять бессильно упала на спинку дивана. Тогда мать ее побежала к окну и захватила горсть лежавшего там снегу. Наконец обеспамятевшая Люси открыла глаза.

Она окинула комнату полусознательным взором и, через несколько мгновений, совершенно уже пришла в себя и зашевелила губами.

— Где он? — прошептала она.

В это самое время на улице раздался стук копыт удалявшейся лошади.

— Слышишь? — говорила старуха. — Вот он уезжает. Он никогда более не вернется; он велел пожелать тебе покойной ночи и сказать, что более не будет тебя тревожить. О, мужья!.. Бедная, бедная Люси!

Бледная молодая женщина, казалось, все еще не понимала, что с нею случилось. Черты ее лица показывали все еще неуспокоившееся волнение. Она привлекла к себе мать и прошептала:

— А другой? Действительно ли это был он? Или это был призрак!

— Что с тобою, дитя? Ты бредишь? Не бойся, мы, вероятно, проведем ночь спокойно… О боже! Что за сцены, что за катастрофы!

Она схватила стакан вина и осушила его. Люси ее не слушала.

Ее опять бросило в озноб. Она снова закрыла глаза. Испытанное ею нервное сотрясение разразилось, наконец, рыданиями. Мать, привыкшая к подобного рода припадкам, даже и не старалась ее унять.

ГЛАВА XI

Мы должны будем вернуться немного назад и описать, что происходило в тот самый день с остальными действующими лицами нашего рассказа.

Юлия, как мы уже говорили, дважды заходила к Янсену в мастерскую, но не застала его там. Ей казалось невыносимым оставаться одной дома. Она пошла к Ирене, так как Анжелика еще спала. Ирена понравилась Юлии сразу, при первом же знакомстве, и, в свою очередь, тоже не могла устоять против обаяния, которым дышало все существо Юлии и отдалась ей всем сердцем. Обычная сдержанность молодой баронессы придавала этой короткости двойную цену. Благодаря маскарадной вольности, они вскоре стали уже говорить друг другу «ты». Потрясающая сцена, заставившая Янсена так рано удалиться из собрания, помогла молодым девушкам еще более сблизиться между собою. Юлия, которой Янсен разъяснил загадку появления неизвестной маски, не сочла нужным скрывать секрет от друзей, к числу которых с этого дня она причислила и Ирену.

Юлия глубоко сочувствовала Янсену. Она тотчас же поняла, что отношения их приблизились к развязке. Мысль, что он принужден будет доканчивать борьбу один, без нее, была для нее мучительна. Она хотела по крайней мере быть около него, знать ежечасно, что делается с ним, и, насколько возможно, удерживать его от насильственных поступков. Юлию очень огорчало, что Янсен, для нее же, избегал ее. Ей казалось, что она только теперь поняла всю силу любви своей к нему.

В таком состоянии духа вошла Юлия к Ирене, которая приняла ее самым радушным образом. Феликс, посетивший ее утром, только что вышел; и глаза и щеки его возлюбленной еще сияли счастьем от этого свиданья. У Юлии и Ирены было так много новостей, что они и не заметили, как пролетали часы, и были очень удивлены приходом дяди, возвращавшегося обыкновенно только к обеду. Ирена познакомила его с Юлией и упрашивала ее остаться к обеду. Барон с обычною рыцарскою вежливостью держал сторону своей племянницы; впрочем, он был в менее хорошем настроении духа, чем это бывало обыкновенно в присутствии хорошенькой женщины. За обедом он был молчалив, видимо озабочен и рассеян, много вздыхал и жаловался на старость, которая одолевает даже самых молодых дядюшек. По временам он пытался смеяться или сказать какое-нибудь bon-mot,[97] но снова впадал в странную меланхолию и облегчал себя отрывочными замечаниями о непрочности судеб человечества и неизменности рока.

Когда, после обеда, Ирену вызвали в гостиную принять каких-то официальных посетителей, от которых она надеялась, впрочем, вскоре отделаться, барон остался наедине с Юлией. На него напало точно вдохновение. Он вскочил, провел рукою по жидким волосам, потеребил себя за бороду, взял сигару, которую тотчас положил обратно, и пододвинул свой стул к креслу Юлии.

— Фрейлейн Юлия! — начал он, тяжело вздохнув. — Вы, без сомнения, удивитесь тому, что я буду просить вас уделить мне минут десять внимания по одному очень серьезному делу. Вы не откажетесь высказать свое мнение и затем, если это будет только возможно, поддержать меня?

Она действительно взглянула на него с удивлением, но любезно кивнула головой.

— Весьма досадная история, — продолжал он, — история, которая, впрочем, происходит уже не впервые в нашем несовершенном мире и не особенно терзает сердце такого старого охотника на львов, как я. Досаднее всего то, что я не могу обратиться за советом и поддержкой ни к кому другому, как к молодой женщине, с которой, только час тому назад, имел счастье познакомиться. Видите ли, милостивая государыня, если бы я знал какую-нибудь замужнюю или более пожилую даму, к которой можно было бы иметь доверие, — право, я избавил бы вас от затруднения знакомиться с давнишними грехами моей молодости. Но в этом кругу холостяков и незамужних женщин… — вы, понимаете, многоуважаемая барышня?

— Говорите смело, барон, мне уже тридцать второй год.

— Нет, нет, милостивая государыня, здесь дело идет не о метрическом свидетельстве; вам еще далеко до почтенного возраста, хотя я и чувствую к вам глубочайшее уважение. Я знаю от своего товарища по оружию Шнеца, как во всей этой Boheme — простите за выражение, я хотел сказать — во всем райском обществе, — вас глубоко уважают; достаточно будет одного вашего слова, чтобы разъяснить дело, гораздо запутаннее, чем то, о котором я буду говорить. Вы, может быть, еще не знаете, а может быть, знаете уже давно, — потому что ваши гениальные друзья не имеют обыкновения скрывать что-либо друг от друга, — словом: у меня есть дочь, и, как говорит Полоний — дочь, существования которой я до последнего времени даже и не подозревал. Узнав, что я отец, я тщетно старался возбудить в себе какое-нибудь родительское чувство. Pas le moins du monde.[98] Да и возможно ли это? Мои отношения к ее бедной матери, совпадающие с несколько бурными годами молодости, еще до поездки моей в Алжир, точно так же не оставили во мне никакого воспоминания. Вы должны знать, что я вел себя не хуже других, и все, что случилось, произошло наполовину помимо моей воли. Я не хочу бросать тени ни на девушку, ни на ее родителей — enfin[99] — со мной были очень любезны, и я, может быть, зашел слишком далеко в своей светской любезности. Года два спустя я почувствовал как бы легкий укол в левом боку, в том месте, где, говорят, находится совесть. А так как эти угрызения не унимались, то я написал сюда письмо, где в качестве друга дома справлялся о всех членах семейства. Но письмо получено было мною обратно, так как оно не дошло по назначению.

С точки зрения строгой морали я бы не должен был ограничиться этим. Но что делать: моя кожа от сношений с царем пустыни несколько огрубела и вышесказанные угрызения совести вскоре прекратились. Девушка не была особенно хороша собой, но, при ежедневной с ней встрече, своею свежестью, свободным обращением, веселым смехом, прекрасными зубами… вам известно, что существуют такие субъекты, в которых есть что-то особенно опасное для нашего слабого пола. Тем не менее, несмотря на все это, она у меня совершенно вышла из памяти, пока я не увидел ее опять, сегодня, в лице ее дочери — pardon, я хотел сказать — нашей дочери.

— Вы отыскали эту девушку? И как приняло вас бедное дитя?

— Как нельзя хуже; хуже, чем когда-либо вновь найденное дитя принимало своего отца. Вы понимаете, милостивейшая государыня, что это было мне нелегко. Становишься удивительно жалок, являясь отцом, просящим при первом же знакомстве со своею, уже взрослою, дочерью прощения за то, что сначала создал ее на свет, а потом совершенно забыл. Но есть жесткие орехи, которые тем не менее приходится грызть, чтобы предупредить угрызения совести. Я принял отцовский, почтительно скромный вид и вошел в комнату девушки. Когда я узнал в ней ее покойную мать, на которую она походила как две капли воды, тогда, могу вас уверить, во мне заговорил и голос природы. Но лишь только я с должною деликатностью представился как человек, имеющий священные, хотя — к сожалению — несколько устарелые права на ее любовь, как эта странная девушка, точно маленькая фурия, вскочила и скрылась в соседнюю комнату. Спрашиваю вас самих, милостивая государыня, разве отец, желающий загладить свою ошибку, такое чудовище, что от него следует бежать без оглядки? Такое обращение поразило меня точно громом; но, очнувшись, я сделал все возможное, чтобы войти через запертую на замок дверь в переговоры с госпожой — моей дочерью. Я называл ее самыми нежными именами, обещал золотые горы, если она только позволит мне спокойно и рассудительно переговорить с ней. Может быть, я до чего-нибудь и добился бы — голос природы должен был, наконец, проснуться и в ее молодой груди; но, как назло, неожиданно вошел в комнату старик — мой незаконный тесть, которого прежде не было дома. Вместо того чтобы помочь мне мудростью деда, этот седовласый муж — представьте себе — разгорячился и стал невежлив, как школьник; наговорил мне в лицо самых невероятных вещей и, так как я от удивления, смешанного с некоторой долей уважения, все еще не знал, что отвечать, он взял меня, sans facon,[100] за руку и — вывел за дверь, которую с невероятной силой за мною захлопнул.

Барон говорил все время вполголоса, но с такою горячностью, что почти задыхался. Он бросился к окну, жадно вдохнул в себя несколько раз свежий зимний воздух и, опустив руки в карманы своего коротенького пиджака, вернулся к Юлии.

— Вы должны допустить, что подобный грубый прием может как нельзя более способствовать тому, чтобы заглушить голос природы. Этот старик — но нет! Он прав; я бы на его месте церемонился еще менее. Если бы мой зять, после двадцати лет молчания, вздумал вспомнить свое pater peccavi,[101] я сбросил бы его с лестницы, а может быть, еще и того хуже. Но вы, конечно, найдете весьма естественным, что эта встреча скверно подействовала на мои старые кости.

Он бросился на стул, отчаянно вздохнул и немилосердно начал теребить свои волосы.

— Какой помощи, какого совета ждете вы от меня, барон? — спросила спустя некоторое время Юлия. — Мне кажется, что вам не остается ничего другого, как написать господину Шёпфу и вашей дочери и изложить им письменно все то, о чем они оба, под впечатлением сильного раздражения, не желали слышать.

— Pardon, милая барышня, этим делу не поможешь. Оба они поступят с самим письмом не лучше, чем с его автором. Тем не менее вы должны понять, что я не могу покончить таким образом дело. Я хочу загладить, насколько это возможно, старую вину. Воспылать теперь, в мои годы и при моих обстоятельствах, желанием — пользоваться радостями отца, принять девушку в свое холостое хозяйство и ввести в общество, как молодую баронессу — мне, у которого и без того немало хлопот с одною взрослою дочерью, — было бы чрезвычайно странно, не говоря уже о том, что едва ли даже и удастся когда-либо укротить эту молодую львицу. С другой стороны — папа Шёпф уже не тот, что был прежде, да притом он далеко не Крез. Если девушка останется у него, кто знает, не попадет ли и она в такие же дурные руки, как и ее бедная мать, а в случае, если она и останется добродетельною — вы знаете, милостивая государыня, в наш век добродетель в качестве единственного приданого не очень-то ценится. Поэтому, признает ли меня моя дочь или нет, я тем не менее хочу обеспечить ее будущность и сделать известным, что у девицы Шёпф есть некоторое состояние. Видите ли, убедить старика Шёпфа согласиться в интересах его внучки на эту сделку — может только такая добрая и умная женщина, как вы. Если б я отправил к нему Шнеца, то Шёпф, говоря с мужчиной, стал бы ссылаться на свою в данном случае сумасбродную честь мужчины и, в конце концов, указал бы ему на дверь. Вы же, если б только хотели — да отчего бы вам и не захотеть, — наверное, сумели бы тронуть эту резвую дикарку — мою плоть и кровь и заставили бы ее мягче относиться к своему отцу, который, право же, не чудовище. Но тише! Гости уходят… в присутствии Ирены ни слова об этом! Скажите только, могу я рассчитывать на вас?

Он протянул ей через стол обе руки с таким прямодушием и притом с таким комичным, сокрушенным видом, что она ни минуты не задумалась дать свое согласие.

Дурное настроение барона моментально исчезло. Он вскочил, перегнулся через стол, горячо поцеловал руку Юлии, стал напевать какую-то мелодию и, закурив сигару, начал болтать о вчерашнем маскараде; перемена эта не ускользнула от Ирены. Войдя, девушка улыбалась и спросила свою новую подругу: каким волшебством удалось ей в такое короткое время рассеять меланхолическое настроение ее дорогого дяди?

Юлия расхохоталась и отвечала, что она не вправе выдавать тайн магии, а барон показывал вид, будто не понимает намека. Затем подруги распрощались. Юлия спешила к Янсену, которого надеялась в это время наверняка застать в мастерской. На лестнице она шепнула провожавшему ее барону:

— Отчего вы скрываете свою тайну от Ирены? Если не ошибаюсь, худшая половина тайны ей известна; отчего же не рассказать и другую половину, которая делает вам только честь.

— Вы думаете, Ирена знает кое-что об этом? — спросил барон. — Впрочем, чего теперь не знают молодые девушки! Думаешь, что они воспитываются бог весть в каком неведении и невинности — а они умнее по этой части нас, стариков. Ну, в таком случае, с Богом! Еще одним горьким орехом более, хотя мне еще гадко от прежнего.

Он еще раз поцеловал у Юлии руку и, вздыхая, вернулся к своей племяннице.

ГЛАВА XII

Медленно, погруженная в раздумье, спускалась Юлия с лестницы. Лишь только она осталась одна, все виденное и слышанное ею сменилось мучительною мыслью о том, что сталось с Янсеном, как он провел день и что произошло между ним и его женою, в руках которой была его будущность. Она упрекала себя за то, что долго засиделась у Ирены. Правда, Янсен заходил обыкновенно только по вечерам, но он мог навестить ее раньше, чтобы сообщить какую-нибудь новость или посоветоваться с нею. При этой мысли дрожь пробежала у нее по всему телу.

Как бы с целью наверстать потерянное время, Юлия стала быстро спускаться с лестницы. Но, дойдя до площадки первого этажа, невольно остановилась. Из ближайших дверей донеслась до нее странная музыка. Здесь, по словам кельнера, проводившего ее утром к Ирене, была гостиная Нелиды. Казалось, что на фортепиано, стоявшем в этой гостиной и на котором обыкновенно играли только чрезвычайно искусные руки, теперь упражнялся какой-то безумец, задавшийся целью испытать прочность инструмента, произвести возможно больше шума, вовсе не заботясь о мелодичности звуков.

Но среди этого шумного хаоса — что это: ослышалась она или это действительно был нежный голос ребенка, глубоко проникавший ей в душу? Взволнованная, подошла она к дверям; она ясно слышала плач ребенка, замолкавший порою на минуту, чтобы возобновиться затем с новою силою. Возможно ли это? Действительно ли ей знаком этот голос? Она приложила ухо к дверям и убедилась, что плачущий ребенок должен был находиться в соседней комнате, из которой не было выхода в коридор. Еще секунды две, и всякое сомнение исчезло. Не задумываясь, Юлия открыла двери и вошла в узкую прихожую, отделявшую гостиную Нелиды от ее спальни.

Двери в обе комнаты были притворены, в гостиной сидел Стефанопулос за роялем и импровизировал с дерзостью, возможной только при полнейшей бездарности. Не замечая того, что Юлия вошла в прихожую, он продолжал неистово барабанить. Неизвестно было, чего собственно добивался Стефанопулос: уж не желал ли он заглушить плач ребенка и отвлечь от него внимание. Юлия ясно слышала теперь плачущую Франциску и еще какой-то женский голос, который старался ее успокоить и приласкать. Но прежде чем она успела взойти, на пороге показалась пожилая женщина в шляпе и плаще.

— Это вы, Нанетта? — воскликнула певица. — Карета готова? Сундуки уложены? Уже время? Дитя… Господи! Что это? Вы здесь?

Юлия не дала ей времени захлопнуть двери и задвинуть задвижку. Она быстро подалась вперед и, проскользнув мимо удивленной старухи, вошла в спальню.

Она была встречена криком ужаса. Перед небольшим столиком, уставленным разными подарками, цветами, пирожками и игрушками, стояла девочка, с большою куклою в одной и бонбоньеркою в другой руке, плакавшая так горько, точно ее наказывали этими подарками. Молодая еще женщина стояла около нее на коленях, прижав добродушное свое лицо к курчавой головке ребенка, и, казалось, готова была отдать все, чтобы успокоить девочку. Теперь же она вскочила и с ужасом глядела на Юлию, как на страшное привидение. Графиня лежала на диване, в углу комнаты, с газетою в руках. Газета упала у нее на колени при появлении неожиданной посетительницы.

В следующее затем мгновение девочка бросила на ковер то, что у нее было в руках, и с радостными криками кинулась к Юлии.

— Наконец-то ты пришла, мамаша! Отчего так поздно? Я так боялась, я была совершенно одна! Пойдем мы в самом деле теперь к тете Анжелике или ты отведешь меня к папаше?

Она крепко прижалась к своей заступнице, которая с трудом успокоила ее; все личико девочки было еще мокро от слез и сама она вся дрожала.

Графиня приподнялась на своем диване.

— Чему я обязана честью этого посещения, милостивая государыня? — спросила она дрожащим голосом.

Юлия освободилась от объятий ребенка и спокойно посмотрела в лицо спрашивавшей.

— Я должна была бы извиниться, графиня, — сказала она, — что вошла сюда без доклада; но оказанный мне прием освобождает меня от всяких извинений. Проходя мимо ваших дверей, я услышала голос плачущего ребенка и, к немалому удивлению и ужасу, узнала голос Франциски. Ее приемные мать и отец, которые, по-видимому, не знают, куда она девалась, будут, вероятно, беспокоиться. Вы извините меня, если я выйду так же, как и пришла, и прощусь с вами без условных формальностей. Пойдем отсюда, Франциска, где твоя шляпа и накидка?

Юлия была до такой степени возмущена, что с трудом лишь могла произнести первые слова. Звуки ее собственного голоса успокоили ее. Она вдруг почувствовала себя в своем праве и достаточно сильной для борьбы.

Игра на рояле прекратилась, в комнате наступила полнейшая тишина.

Молодая женщина подошла к Юлии. Ее лицо, слегка раскрасневшееся, казалось, было совершенно спокойно, глаза ее не выражали ни ненависти, ни боязни.

— Я принуждена вам представиться сама, милостивая государыня, — сказала она мягким голосом. — Я — Люция Янсен, мать этого милого ребенка. Теперь вы понимаете?

— Разве это правда, мама Юля? Разве это, — прервала девочка, — действительно папина жена, как она говорит? Ведь у папы нет жены — у него была когда-то жена, да давно умерла — у меня нет другой мамы, кроме моей дорогой приемной мамы и милой мамы Юли, — я не хочу даже подарков, — я хочу только уйти отсюда! Уведи меня… я… я…

Она снова начала плакать и, бросив одежду на пол, подбежала к Юлии, громко зарыдала и кинулась ей на плечо.

— Успокойся, Франциска, — шептала ей Юлия, — мы сейчас уйдем отсюда к твоему отцу; спроси его, он скажет то, чего я не решаюсь говорить тебе здесь. Пойдем, будь доброй девочкой, моей послушной, хорошей Франциской.

— Я не могу не сознаться, что это что-то до сих пор неслыханное, невиданное, — начала графиня громким, но спокойным голосом. — Такие речи и из таких уст. Une femme entretenue qui ne rougit pas de vouloir enlever un enfant a sa mere legetime.[102]

— Графиня, — прервала ее Юлия, тоже возвысив голос, — вы сказали это по-французски, это освобождает меня от неприятной обязанности отвечать вам достойным образом на гнусное оскорбление, которому вы не верите сами. Впрочем, мне до вас нет дела, хотя вы и сосредоточили у себя всю интригу. Я обязана отвечать только матери ребенка и сказать ей, что имею на него право, предоставленное мне его отцом. Мне, во всяком случае, жаль, что приходится пользоваться этим правом в отношении той, которая могла бы сослаться на более священное право, если бы она сама не лишила себя его. Вы хотели похитить ребенка у отца, и я, невеста вашего бывшего супруга, исполняю только свою материнскую обязанность, если противлюсь этому похищению. Одевайся, Франциска, нам здесь нечего более делать.

Молодая женщина побледнела, мягкие глаза ее засверкали, и она заскрежетала своими мелкими, ровными, белыми зубами.

— Вы позволяете себе касаться отношений, которые вам неизвестны или известны только с одной стороны и то в искаженном виде. Никогда я не отрекалась от своего естественного права называть это дитя своим; я была только принуждена уступить на время силе, втайне надеясь на то, что наконец время придет мне на помощь, что отец моего дорогого ребенка сознает, как он глубоко виноват передо мной, и что, живя врозь, он наконец смягчится. Кто знает, не случилось ли бы это действительно, если бы вы не стали между нами. Конечно, когда дело зашло так далеко, то нечего было уже рассчитывать на мирный конец. И так как я хотела вернуть себе свое священное достояние, то мне пришлось его похитить, точно чужую собственность; я с душевным прискорбием убедилась, как тяжело мне будет опять приобрести любовь этого бедного существа, лишенного матери, его естественной покровительницы. Тем не менее я буду отстаивать у отца свои права на этого ребенка. Зачем идете вы против глубоко оскорбленной женщины и оскорбленной матери? Не лицемерьте, не говорите, что вы хотите заступить у этого ребенка мое место, место, которое вы уже заняли у отца. Как ни искусно разыгрываете теперь вы роль нежной матери, в душе вы будете благодарить меня за то, что я избавила вас от тяжелой обузы, да и он, этот непостояннейший из мужей, верьте мне, обладая вами, он скоро утешится, если только найдет приличный предлог, и будет благодарен мне, что я была так великодушна и, не дожидаясь его прямого согласия, убрала с глаз долой воспоминание о давнишнем его проступке.

Она сделала движение, как бы желая взять на руки ребенка, который еще горячее прижался к Юлии.

— Унеси меня отсюда к папе, я не хочу опять к этой женщине, — шептала девочка.

Юлия погладила ее опять по головке и прижала к себе. Она прикрыла девочке уши мягкими густыми волосами, как бы для того, чтобы ребенок не мог более слышать этого непристойного разговора. Ни один звук не мог более долететь до уха и проникнуть в душу ребенка.

— Благодарю вас, — сказала она. — Этим объяснением вы успокоили мою совесть. Я думала, быть может, он действительно был не прав относительно вас! Быть может, он был слишком горяч, слишком поспешен, и если б даже она действительно была глубоко виновата перед ним, то разве это не достаточно сильное наказание, что она, мать, не может видеть свое дитя в течение стольких лет? И простит ли мне когда-нибудь этот ребенок то, что я навсегда разрушила надежду на примирение? Все это часто заставляло меня призадуматься; но теперь я должна откровенно сознаться, с сегодняшнего дня моя совесть будет совершенно спокойна. Что бы вы ни сказали в защиту ваших действий, единственного оправдания, действительной, непритворной любви к ребенку у вас нет. У вас ее даже и быть не может: как же иначе вам могла прийти в голову мысль, что я буду рада избавиться от него? Это могла подумать и сказать только та женщина, которая, в течение пяти лет, ни разу не выразила желания во что бы то ни стало увидеть свое дитя, подкараулить его на улице, чтобы хоть еще один раз прижать его к своему сердцу и поцеловать его милое лицо. Женщина, которая может спокойно смотреть на то, как чахнет ее единственное, лишенное истинной материнской любви дитя, разумеется, способна предположить, что родной отец этого ребенка охотно пожертвует им ради нового счастья. И вы упрекаете меня в том, что я поклялась быть верной этому человеку, который всегда был вам чужд, так как вы никогда не понимали его, никогда не были способны оценить по достоинству его самого, его благородство, его величие! Ну что же, попытайтесь разрушить его счастье и подкопаться под его покой; интрига на этот раз вам не удалась, а на будущее время мы сумеем лучше сберечь дитя. Вы нас предупредили!

По мере того как Юлия говорила, она приходила в большее и большее волнение; не ожидая ответа, прежде чем ее слушательницы успели опомниться и помешать ей, она схватила шляпку и накидку Франциски, набросила их на ребенка и вынесла его на руках.

Едва она вышла, как в комнату вошел Стефанопулос.

— Quelle femme![103] — сказал он с нервным хохотом, — elle nous a joliment mis dedans.[104]

— Анжела, — приказала графиня, — пойдите за нею; она в состоянии сесть в карету, которая у подъезда, и уехать в ней домой, но карета эта нам нужна самим. Время дорого.

— Графиня, я вас не понимаю — для чего теперь карета, — и вы…

Он подошел к Люси, которая в бессильном оцепенении опустилась в кресло.

— Не будьте ребенком, Анжела, — сказала графиня, — чего тут понимать? Игра проиграна. Конечно, если б она была лучше играна…

— Чего же вы еще хотите? — ответила молодая женщина несколько раздраженно. — Разве мы не сделали всего, что вы нам советовали? Если б не этот несчастный случай, все удалось бы как нельзя лучше: я похитила бы ребенка и доказала бы всему свету, что не признаю себя виновною, не позволяю делать с собою то, что угодно, и обладаю достаточным мужеством, чтобы протестовать против презренных оскорблений.

— Успокойтесь, милая, — сказала Нелида резко. — Зачем вам разыгрывать перед нами комедию, которая никого не проведет.

— Довольно, le coup amanque,[105] и надо позаботиться, чтобы ответный удар не попал в вас. Путешествие, которое вы хотели совершить с ребенком, должны вы совершить теперь одни. Как вы думаете, не сделает ли ваш муж всего, что может, чтоб наказать вас за эту попытку? Если он узнает…

— О, он взбесится, как зверь! — воскликнул Стефанопулос. — Я только раз был свидетелем его бешенства: это было, когда какой-то извозчик до такой степени мучил свою лошадь, что она пала. Янсен бросился на извозчика и разорвал бы его, кажется, на части, если б мы не подоспели вовремя. Графиня права, — вам следует бежать; само собой разумеется, что я сопровождаю вас — пока вы не будете вне опасности.

Старая певица, державшаяся в продолжение всей этой сцены в стороне, выступила вперед и тоже торопила дочь отъездом. Люси предоставила ей хлопотать обо всем, не пошевельнув даже и пальцем.

Через десять минут все было готово и карета уехала. Нелида подошла к окну и посмотрела ей вслед. Молодой грек еще раз выглянул из кареты и послал графине последнее прости.

— Bon voyage![106] — сказала оставшаяся одна графиня, небрежно отвечая на поклон. — Вот еще одна сыгранная сцена! Бедное создание — одинаково как и в добре, так и во зле. А все же мне ее жаль; быть когда-то женой такого человека и опуститься до того, чтобы быть довольною, когда какой-нибудь молодой франт… А я? Что ожидает меня впереди? С каждым днем я становлюсь все старее и некрасивее, когда-нибудь все кончится и сердце погаснет под пеплом собственных страстей. Я бы отдала весь остаток своих дней, чтобы быть только один еще год такою красавицей, как эта Юлия, — и быть так же любимою таким человеком, как ее муж!

ГЛАВА XIII

Юлия поспешно спускалась с лестницы, крепко прижав к себе ребенка, это маленькое нежное существо. Она была возмущена; отвращение, гордость и торжество словно отуманили ее; губы, касавшиеся кудрявой головки ребенка, дрожали, сердце билось так сильно, что она почти задыхалась; только внизу, в сенях, заметив обращенные на себя взгляды прислуги, она оправилась, опустила Франциску на пол, повязала ей шляпку и застегнула накидку. До сих пор ребенок молчал. Теперь же, увидев у подъезда запряженный дорожный экипаж, девочка снова боязливо прижалась к Юлии, едва слышным голосом прося ее уйти как можно скорее. Девочка, казалось, боялась, что ее задержат и увезут в этой карете. Юлия успокоила ее, послала за дрожками и поехала к себе домой.

Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и молчали. Ребенок раз обернулся к своей спасительнице и спросил: что, они без меня уедут?

— Не думай более о них! — отвечала Юлия, целуя девочку в лоб. — Ты теперь со мной. Довольна ли ты?

Франциска кивнула головой и взяла Юлию за руку. Затем она послушно замолчала, и по глазам можно было видеть, что она все еще не была совершенно спокойна.

Приехав домой, Юлия нашла записку, принесенную Фридолином; записка состояла из двух строчек, набросанных карандашом рукою Янсена: он выражал надежду увидаться с Юлией еще сегодня и просил не тревожиться. Эти строчки успокоили ее. Она решилась оставить ребенка до приезда Янсена у себя, тем более что погода была суровая и было бы не совсем благоразумно снова усадить в намокшие открытые дрожки разгоряченную от слез девочку. Юлия послала старика Эриха к приемной матери Франциски с запиской, где просила позволения оставить девочку на эту ночь у себя.

Юлия была очень рада остаться наедине с Франциской, которая, казалось, к ней очень привязалась.

Она сварила девочке шоколад, который та выпила с наслаждением. Гостинцев, предложенных ей Люси, девочка даже не коснулась. Во всем, только что пережитом, Юлия видела вмешательство благоприятного случая. Добрые духи, казалось, покровительствовали ее любви и надеждам. Она не сомневалась в том, что и последние затруднения должны будут окончиться счастливо.

Юлия была еще под впечатлением этой уверенности, когда ее навестила приемная мать Франциски. Добрая женщина все еще не могла прийти в себя от страха, причиненного ей похищением ребенка. Получив переданную ей Эрихом записку, она тотчас же собралась к Юлии, чтобы убедиться собственными глазами, что самое ужасное миновало и что Франциска находится в безопасности. Беспокойство последних часов, упреки, которыми она себя осыпала, мысль о возможных последствиях похищения ребенка до такой степени потрясли бедную женщину, что при виде весело приветствовавшей ее девочки она залилась слезами и долго не могла успокоиться. Она считала себя не вправе давать какие бы то ни было позволения, после того, что она не сумела уберечь ребенка, и говорила, что если Янсен вовсе лишит ее своего доверия, то и тогда она не вправе будет жаловаться.

— Оставьте ее у меня только на одну ночь, — просила Юлия. — У меня есть предчувствие, что Янсен вернется еще сегодня; он будет доволен, увидев нас вместе. С завтрашнего дня вы опять вступите в ваши материнские права — пока я не займу вашего места еще с большим правом.

Однако она обманулась в своем предчувствии. Ребенок давно уже был уложен в постель и, весело поболтав со своею мамою Юлией, положив голову на ее подушку, давно уже спал крепким сном, а Юлия все еще сидела и прислушивалась к завываниям ветра и, заслышав шум мужских шагов, всякий раз вскакивала с места. Время проходило, а Янсен все еще не приходил. В полночь Юлия потеряла наконец надежду видеть его. Она послала старика Эриха спать, осторожно разделась и легла возле спящего ребенка и долго еще не могла сомкнуть глаз.

Проснувшись на другое утро, Юлия разбудила свою маленькую гостью, которая была очень удивлена, проснувшись не на обычном месте. Вчерашний день, со всеми его приключениями, носился перед нею как во сне. Она совестилась расспрашивать Юлию о том, как это все случилось, и Юлия то шутя, то лаская одела ее и отвела домой. Юлия была очень убита, и уверенности в покровительство судьбы значительно у нее поубавилось. Оставив Франциску в доме приемной матери, она поспешила в мастерскую.

Погода прояснилась, мягкие, но несколько бледные лучи зимнего солнца освещали улицы, покрытые тонким слоем снега. Юлия шла все время пешком, и это ее несколько успокоило. Когда Юлия, наконец, дошла до места, щеки ее покрылись румянцем. Кровь перестала волноваться, и она снова вполне овладела собою. Но вдруг она еще более испугалась, застав на дворе четырех хороших своих знакомых: Анжелику, Розенбуша, Коле и Фридолина, приветствовавших ее с чрезвычайно озабоченными лицами. Перед приходом Юлии они, казалось, о чем-то горячо советовались.

— Что случилось? — спросила она их. — Что, он вернулся? Ради бога, скажите, что случилось?

Ей отвечал Розенбуш, который пришел в себя прежде других.

— Что именно случилось, нам так же неизвестно, как и вам, но он вернулся еще вчера к ночи, и даже не очень поздно; он сам отвел свою лошадь в конюшню. По крайней мере, я сегодня справлялся и узнал, что обе лошади там, о седоках же, в конюшне, разумеется, ничего мне сообщить не могли. Ну, думал я, все обстоит благополучнее, чем можно было ожидать. Но когда я стал расспрашивать Фридолина, то оказалось, что ему тоже ничего неизвестно, кроме того, что господин «профессор», вероятно, вернулся. Почтенный страж не мог отворить дверей в мастерскую, потому что ключ был вложен изнутри в замочную скважину, а на стук не последовало ответа… Между тем наступил день, и, полагая, что Янсен уже выспался, я, с своей стороны, также постучался, пожелав ему доброго утра. Ответа не последовало.

Каменотесы, которые хотели взойти в «фабрику святых», тоже нашли дверь запертою и, простояв несколько минут, ушли. Наконец, чтобы разрешить все сомнения, я влез со стороны сада на окно, чтобы окинуть взглядом мастерские, начиная с его собственной. В ней было все в полном порядке, но его самого там не было; я снова спустился и взлез на другое окно. Там представилась мне совершенно другая картина. Вообразите себе: все его бесценные святые (впрочем, только им самим сделанные модели) были разбиты вдребезги, и что всего замечательнее, среди всех этих осколков увидел я его самого, нашего бедного друга, лежащего на голом полу, точно на самом мягком диване; не пугайтесь, сударыня, он жив и в полном сознании, только, кажется, до такой степени устал, что не в состоянии подняться, чтобы перейти в другую мастерскую и лечь там на диване. Когда я, сидя у закрытого окна, забарабанил в стекло и стал звать Янсена по имени, он наполовину приподнялся, осмотрелся как человек, который был накануне мертвецки пьян, махнул мне рукою, чтобы я оставил его в покое, и затем, подложив под голову шинель, снова повалился на свою кучу осколков.

Розенбуш замолчал, увидев, что Юлия, не слушая его более, направилась к мастерской. Анжелика хотела последовать за ней, но Юлия дала знаком ей заметить, что желает идти одна.

У дверей «фабрики святых» Юлия остановилась и стала прислушиваться; но так как там все было тихо, то она постучалась дрожащей рукой и позвала Янсена. Дверь отворилась и он стоял перед нею.

Он был в шинели, волоса были растрепаны, в лице, казалось, не было ни кровинки. Взгляд выражал какую-то странную апатию, болезненно отозвавшуюся в сердце Юлии.

— Это ты? — сказал он. — Я тебя не ожидал! Вот в каком неловком положении ты меня застала! Хочешь ли войти? Правда, здесь теперь не очень красиво. Я не успел еще прибрать тут порядком.

Юлия должна была собрать все свои силы, чтобы придать взгляду, которым обвела эту картину разрушения, возможно равнодушный вид.

— Что причинили тебе эти невинные фигуры? — спросила она, запирая за собою дверь.

— Невинные? Ха! Ха! Они только притворяются такими; собственно говоря, в них, несмотря на всю их кажущуюся святость, сидит дьявол. Ни в одной из них нет ничего честного. Я это знаю очень хорошо, так как работал их сам. И видишь ли, благодаря отблеску от снега, ночью было настолько светло, что я ясно мог разглядеть ложь на их лицах. Это меня взбесило, и я разбил их вдребезги — все-таки же лжи на свете стало немного меньше. Ну, теперь мне опять легче, тем более, что снова вижу тебя.

Он пожал ее руку; голос у него был хриплый и усталый, глаза были лихорадочно воспалены. Проходя по полу, осыпанному осколками, Юлия с трудом удержалась от слез.

— Я рада, что наконец все кончилось, — сказала она. — Я вполне понимаю, как тебе тяжело притворяться и делать то, чему ты не можешь вполне сочувствовать. Но, однако, уйдем от этих развалин. Там, в твоей мастерской, мы разведем огонь и немного согреемся. Прелестный ребенок! Мне было тяжело и грустно отвозить ее обратно к приемной матери. Надеюсь, что я рассталась с ним на этот раз ненадолго.

Янсен вперил глаза в землю и, ничего не отвечая, позволил себя отвести в мастерскую. Пока Юлия возилась около печки, он сидел на диване, свесив между коленами руки и напевая какую-то мелодию, как бы под аккомпанемент пылавшего камина. Он, казалось, не заметил, что Юлия подошла к нему. Только когда она наклонилась, обвила его шею руками и, заливаясь слезами, стала его целовать, Янсен пришел в себя, но все еще, по-видимому, не вполне сознавал, что с ним делается.

— О чем ты плачешь? — спросил он с удивлением. — Разве я не весел, не доволен? Ведь ты не боишься меня? Не беспокойся, худшее уже прошло. Правда, что сегодня ночью — если б кто-нибудь сказал мне: пожелай только и весь свет погибнет и зароет в развалинах своих тебя и все прекрасное, — мне кажется, я б это сделал. Невинные статуи послужили жертвами искупления. Теперь кажется, даже дитя может вить из меня веревки.

— Расскажи, что с тобою было?

— Для чего это? Все это такая мерзость, что и говорить не стоит. Жаль, что даже двое знают об этом, кроме меня. Тут уж ничем не поможешь. Разве не знаешь, что не следует вынимать кинжал из раны, иначе человек истечет кровью. Который теперь час? Утро теперь или вечер? Мне кажется, я голоден. Животные чувства в человеке бессмертны и одерживают верх над всеми другими более благородными стремлениями. Прости, что я так говорю: слова, помимо моей воли, сами срываются с языка.

— Я побегу к Анжелике, у нее всегда есть что-нибудь в запасе, — или поедем лучше ко мне?

— Нет, оставь, мне все как-то противно. Голод и отвращение от пищи в одно и то же время — отличные условия для дальнейшего существования! Но это неудивительно. Если человек питается долгое время чем-нибудь вовсе для него не подозрительным и вдруг узнает, что эта пища была приготовлена из сора.

Юлия опустилась на диван около Янсена, облокотившись рукою ему на плечо, но он оставался совершенно равнодушным, тогда как обыкновенно малейшей ее ласки было достаточно, чтобы его отуманить.

— Ты должен рассказать мне все! — шептала она, лаская его, со слезами на глазах. — Я и ты, мы составляем одно целое, твоя жизнь — моя жизнь, тебе принадлежит все, что у меня есть, в том числе и я сама. Ты хочешь скрыть от меня что-то неприятное, чтобы не причинить мне боли; я хочу, я требую, чтобы ты честно поделился со мною страданиями, или я начну думать, что всегда была для тебя одною лишь живою, приятною для глаз картиною.

Он медленно покачал головой.

— И с этим надо покончить, — сказал он как бы про себя. — Но это будет еще больнее, и при этом разлетится в куски — не прекрасная статуя, а тот, кто ее создал — из земли — ха! ха! — как будто бы все созданное из земли не превратится опять в прах. Чудесная мысль! Чудесная будущность — ха! ха!

— Говори яснее, мой милый! Я из всего этого не понимаю ни слова.

— Яснее сказать: мне надо уйти отсюда — чем скорее, тем лучше, — понимаешь ли, что это значит? Я сам, откровенно говоря, понимаю еще не вполне, но это происходит от нервного расстройства. Мне надо еще раз выспаться.

— Куда ты уйдешь и зачем?

— Зачем? Странный вопрос, моя милая. Точно мы вообще знаем, зачем мы живем, отчего нам сегодня светит солнце и зачем оно будет светить завтра. И если разразится буря, не все ли равно, куда она нас занесет? Не думаешь ли ты, что в каком-нибудь определенном месте мне без тебя будет легче, чем в другом?

— Без меня? Ты бредишь! О, боже — это… но я схожу с ума, я пугаюсь невозможного!

— Да, именно, — сказал он с горькою улыбкою, — многое кажется нам невозможным, пока величайшие чародеи, случай и обязанность, не выкинут фокуса и не покажут, что невозможное не только возможно, но даже в сущности неизбежно. Откровенно говоря, я должен сознаться, что здравый смысл на минуту покидает меня, я тоже слышу какой-то внутренний голос, говорящий мне: это невозможно! А тем не менее это должно быть так — и мы ничего не можем поделать, не изранив себя жесточайшим образом о колючие шипы судьбы. Что с тобою вдруг сделалось? Ты сняла руку с моего плеча? Не сердишься ли ты на меня, бедная женщина, за то, что мне от судьбы так досталось? Скажи же сама, разве нам остается что другое, как отказаться от всякой надежды и предаться отчаянию? Я кажусь тебе, вероятно, чересчур спокойным, и ты думаешь, что я сделался к тебе равнодушным. Ты на этот раз ошибаешься: я лишился последних сил и не чувствую даже страданий от своих смертельных ран. Дай мне выспаться часочек, и ты останешься довольна, видя, как трудно будет мне переносить мою долю.

Янсен хотел встать, но снова опустился на диван. В это время кто-то постучался. Он услышал раздавшийся за дверью голос Анжелики:

— Только на одно слово, Юлия! Мне нужно кое-что тебе передать.

Юлия встала и открыла двери. Вслед за тем она вернулась к Янсену, который сидел совершенно безучастно, и подала ему письмо.

— Это тебе! — сказала она. — Это рука Феликса. Впрочем, не читай его теперь, я думаю, тебе было бы лучше предварительно отправиться ко мне домой, отдохнуть и попытаться поспать и поесть. Вы за ночь успели досыта наговориться, и поэтому в письме едва ли найдется что-нибудь новое и важное.

— Ты думаешь? — сказал он как-то странно. — Мы с Феликсом были друзьями, а потому, конечно, каждый из нас хорошо знает, что для другого нужно. Ну, бедное дитя, вскрой письмо: тогда ты увидишь, какие фокусы выкидывает иногда случай, чтобы сделать невозможное возможным. Прочти его мне, хотя, вероятно, оно ничего нового сообщить и не может.

Юлия нетерпеливо разорвала конверт и, облокотившись на окно, прочла следующие строки.

ГЛАВА XIV

Феликс — Янсену.

«Мы расстались вчера. Пораженный удивлением, я бежал как сумасшедший, ничего не видя, ничего не слыша. Так можно было только бежать от мучений ада! Когда мне ясно предстала вся бесцельность подобного бегства, я повернул назад; мне было бы очень приятно встретиться с тобою в ту же самую ночь. Но ты уже уехал, другие тоже предпочли еще до утра очистить дом, таким образом мне никто не мешал прийти окончательно в себя и приняться за это длинное послание, на которое не жду даже и ответа. Да и что мог бы ты сказать мне? Мы раз навсегда потеряны друг для друга. И все так ясно, что не требует никаких объяснений. К чему же лишнее писание или личные объяснения, когда не знаешь даже, следует ли смеяться или плакать?

Но я все же обязан покаяться перед тобою — нет, не перед тобою, а перед самим собою, и моя исповедь, до которой тебе, может, нет дела, послужит облегчением только мне, — облегчением, в котором ты мне, во имя нашей прежней дружбы, не откажешь.

Я постараюсь быть по возможности кратким.

Тебе известно, что я, еще при жизни отца, был послан на морские купанья и дважды проезжал город, в котором ты жил, в первый раз на пути в Голландию, где у меня были дела, и затем на обратном пути домой, куда меня безотлагательно призывали полученные известия. Тогда я хотел избавить нас обоих от такого короткого свидания, после столь долгой разлуки. Ты между тем женился и сделался отцом. Я хотел видеть твою жену и твое дитя и ради этого именно откладывал свидание до более удобного времени и пролетел мимо Гамбурга, не подозревая…

Несмотря на все беспокойство об отце, меня преследовало одно тяжелое воспоминание. Ты знаешь, что я довольно легко относился к aventures galantes[107] и никогда особенно не упрекал себя за легкомыслие. Я был всегда совестлив с совестливыми и легкомыслен с легкомысленными. Я никогда не старался обдуманно и с намерением нарушать чей бы то ни было душевный покой и давно уже созрел для более прочного счастья, чем то, которое можно встретить в попадающихся на дороге bonnes fortunes.[108]

Но чтобы не казаться лучше, чем был, я должен сознаться, что запретные плоды казались мне все еще привлекательными, потому только, что висели высоко и каждая, даже посредственная, Юлия могла заставить меня играть роль Ромео, лишь бы только веревочная лестница, ведущая на ее балкон, была достаточно опасна.

Перед самым моим отъездом на Гельголанд подобная случайная связь с одной необыкновенно умной женщиной неожиданно окончилась трагически. Один из ее отвергнутых поклонников застрелился из любви к ней, так что даже легкомысленная и непривычная к самопожертвованию женщина на этот раз отнеслась к делу серьезно, и я получил отставку.

Вследствие этого я был мрачно настроен; к тому же мои нервы еще более расстраивались весьма непрактичными квазиуспокоительными средствами — чрезмерными занятиями и бессонными ночами, и я заботился об остальных посетителях на водах столько же, сколько о ракушках и морских травах на берегу.

Вдруг обстоятельства переменились. Среди нас показалось странное существо — молодая женщина, сделавшаяся скоро загадкой и басней всего острова. В списке гостей и посетителей она была внесена под именем г-жи Джаксон из Шербурга. Она приехала одна, поселилась в одинокой рыбацкой хижине и, казалось, употребляла все свои старания на то, чтобы своими особенностями обратить на себя внимание всех гостей, мужского и женского пола.

Рано поутру она показывалась на взморье в наряде, возбуждавшем зависть всех женщин. Эту зависть возбуждала не ценность материи или отделка, но замечательное изящество простейших шалей и вуалей. Лицо ее, своими чрезвычайными контрастами, невольно должно было бросаться всякому в глаза. Распущенные по плечам ее волосы золотисто-красного цвета красиво блестели на солнце, черные брови резко обрисовывались на матовой белизне лица, взгляд мягких голубых глаз был так прост, так невинен, что, казалось, не подозревал того общественного внимания, которое возбуждал. На лицо был опущен короткий черный кружевной вуаль. В остальном мне нечего тебе ее описывать.

Женщины, конечно, уверяли, что волосы и брови подкрашены и что такое сочетание цветов в природе невозможно; тем не менее это не мешало мужчинам находить ее прелестной. Какой-то старый англичанин первый имел смелость заговорить с ней как с землячкой. Она ответила ему на чистом английском языке, но так коротко и отрывисто, что отбила и у других охоту к подобным попыткам.

Между тем, казалось, ей самой наскучило уединение, в котором она провела первые дни. Она заговорила с одной дамой из Линенбурга, приехавшей на воды со своею больною дочерью, и как бы из участия завязала с нею знакомство, которое, впрочем, через несколько дней ей так наскучило, что она перестала его поддерживать. Так как таинственная дама говорила по-немецки, хотя и с английским акцентом, то вскоре несколько по уши в нее влюбившихся молодых людей отважились завести с нею знакомство. Она обращалась со всеми со сдержанною холодностью, и вскоре около нее образовался целый штат, в который попали и некоторые знакомые мне молодые люди.

Они рассказывали мне о незнакомке, о странной смеси холодной, детской наивности, изысканного кокетства, сентиментальности и необузданной запальчивости. Английская холодность и голубиная нежность, с которыми она показывалась в обществе и с которыми, не то от скуки, не то иронически, соглашалась на ухаживание своих обожателей, были у нее только маскою. С глазу на глаз высказывалась в ней другая, более развязная натура, какая-то предательская меланхолия и благосклонная мягкость. Лишь только ободренный обожатель, бывало, разнежится и, не довольствуясь протянутым ему мизинцем, попытается схватить всю руку, она тотчас же напоминает одураченному безумцу о границах благоразумия самыми едкими насмешками и с этой минуты обращается с ним самым безжалостным образом, не выпуская его в то же время окончательно на свободу.

Многие из моих знакомых испытали это на себе; они рассказывали мне о своем постыдном поражении с такими подробностями, что я не мог не узнать в этой женщине холодной кокетки, каких я, надо сознаться к чести ее пола, встречал очень редко. Отвращение мое к прелестной русалке росло под впечатлением этих рассказов. Вместе с тем во мне созревала мысль, что было бы добрым делом и в то же время заслугой по отношению ко всему мужскому населению острова изловить эту искусную кокетку в собственных ее сетях.

Это предположение превратилось в какую-то idée fixe, точно моя честь зависела от его осуществления. Так как я был достаточно застрахован от чарующих прелестей незнакомки, то я смело и без всяких опасений принялся за дело. Она давно уже сердилась на меня за то, что я держался в стороне; поэтому мне было очень легко, при первом представившемся случае, познакомиться с нею и завоевать себе место между ее приближенными.

Я не стану описывать тебе подробности начавшейся затем жалкой комедии. Так как мне приходилось играть с искусным партнером, то затронутое самолюбие раздражало упрямую мою натуру. Она, со своей стороны, хотела во что бы то ни стало видеть меня, подобно другим ее обожателям, у своих ног. Через неделю мы остались почти одни, так как остальные поклонники ее постепенно отстранились.

Моя тактика заключалась главным образом в следующем: я представлялся разочарованным и неуязвимым и показывал вид, что разговоры с нею доставляют мне удовольствие только потому, что я нахожу в ней родственную мне натуру, давно уже отказавшуюся от смешной идеальной стороны жизни и не верующую в существование каких бы то ни было так называемых возвышенных чувств. Она приняла навязанную мною ей роль, но в то же время надеялась заставить меня переменить тактику. Проблески слабости, обнаруживавшие, что я клеветал лишь на мое сердце, давали ей надежду на успех, а свобода обращения, которою пользуются на водах, доставляла ей сотни случаев испытывать меня.

Случилось то, чего и следовало ожидать. Раз вечером мы катались на лодке. Нас застигла буря, во время которой мы подвергались большой опасности. Была уже поздняя ночь, и все уже спало, когда мы, утомленные, промокшие до костей и голодные, вернулись в рыбацкую хижину, в которой жила незнакомка. Мы опоздали оттого, что в лодке показалась течь и рыбаку пришлось чинить ладью на пути.

Незнакомка сама, казалось, на время забыла свою роль и думала только о том, как бы меня обогреть и накормить, прежде чем отпустить домой. Она отправилась в спальню, чтобы переменить мокрую одежду, а меня оставила в маленькой гостиной и предложила заменить мой вымокший сюртук турецкой курткой, которую взяла из своего гардероба. Вскоре горячий чай и огонь в камине, разведенный как нельзя более кстати, несмотря на летнюю ночь, вместе с воспоминанием о только что пережитой опасности повергли нас в такое веселое расположение духа, какого мне никогда еще не приходилось испытывать в ее обществе.

Но и теперь я был далек от любви к ней, даже от такой любви, какую я обыкновенно чувствовал при легких приключениях. Среди веселой болтовни с прекрасной молодой женщиной я все-таки питал к ней непреодолимую антипатию, нечто вроде страха, — точно будто у меня было предчувствие, которое меня предостерегало. Но демон подстрекал меня выдержать принятую на себя роль до конца, и я, безумный глупец, убедил себя, что от последовательности зависела в данном случае моя честь.

Я выиграл бесстыдную игру!

Никогда ни одна победа не доставалась так дорого, никогда человек, надеявшийся торжествовать, не чувствовал себя таким униженным и уничтоженным, как я в эти адские часы. Если б я обесчестил эту женщину в порыве слепой страсти, это не унизило бы меня в такой степени, как унизила эта дерзкая комедия.

Несчастная поняла, что, несмотря на все желание, я не в силах был разыгрывать роль осчастливленного. В ней пробудилось сознание, в каком свете предстал я перед собою и в каком она сама должна была мне казаться. Ужас, отвращение и ненависть ко мне, может быть, также стыд и раскаяние до такой степени охватили ее, что она разразилась неудержимым потоком слез. Когда я в смущении подошел к ней, она оттолкнула меня с жестом отвращения, и вслед за тем упала в обморок, походивший на совершенное оцепенение.

В эту ночь я провел самые мучительные часы моей жизни, тщетно пытаясь привести ее в чувство. Я не смел звать на помощь, чтобы не скомпрометировать ее. Когда наконец она снова открыла глаза, я видел, что всего благоразумнее было уйти, не прощаясь.

Я не смыкал глаз в эту ночь. Я проклял и тот час, когда впервые увидел эту женщину, и мое мальчишеское упрямство, и мою позорную настойчивость. Напрасно стараюсь я себя утешить тем, что не возбудил в ней более глубокого чувства, чем то, которое сам питал к ней. Раскаяние, отвращение и чувство стыда, которые я не переставал испытывать, вспоминая об этой сцене, заставляют меня теперь верить, что тут было таинственное предчувствие, какое-то неопределенное сознание совершенного мною в эту ночь проступка перед самым дорогим для меня человеком.

Весь следующий день я не выходил из дому и ни с кем не виделся, но не из опасения встретиться с нею, так как я был уверен, что она не переступала порога своего дома из боязни встретиться со мной. Но в данном случае я ошибся. В полдень она гуляла на взморье, прекрасная и спокойная как всегда; ее спрашивали обо мне, и она отвечала, что не видела меня с того времени, как мы вышли на берег. Быть может, схватил насморк!

Une femme est un diable![109]

Когда же на третий день, поразмыслив над этим глубокомысленным изречением, я вышел из дому, отчасти с намерением узнать, останется ли она так же хладнокровна при встрече со мной, мне сообщили, что она рано утром уехала с первым пароходом — неизвестно куда.

Это был последний день моего пребывания на острове. В полдень я получил письмо с печальным известием, призывавшим меня домой. На вечернем пароходе я покинул Гельголанд.

Печальные события дома, а вслед за тем единственная страсть моей жизни способствовали тому, что воспоминание об этом приключении несколько изгладилось, — но оно воскресло во мне сегодня, во всей своей ужасной действительности. Я считал прежнюю ссору с Иреной достаточным наказанием за мой поступок, но теперь я сам требую окончательного разрыва. Счастье всей моей жизни должно послужить искуплением вины, которая недавно еще казалась мне давно забытою.

Этого откровенного признания было бы достаточно, чтобы возвратить тебе свободу. Но я знаю тебя слишком хорошо и уверен, что ты никогда им не воспользуешься. Следовательно, ты остаешься связанным и несчастным. Я счел бы себя достойным презрения, если б был способен, преследуемый адским хохотом Немезиды, предстать перед своею потерянною и снова найденною невестой как человек, заслуживающий полного уважения, тогда как ты и твоя Юлия остаетесь навек разъединенными! Может быть, я подвергаюсь более тяжкому наказанию, чем того заслуживает моя вина, но обстоятельство это нисколько не изменяет существа дела. Таков уже закон судьбы: у нее имеются разные вес и мера для отправления правосудия. За что один платится мимолетным горем, за то другой платится не только счастьем всей собственной своей жизни, но и счастьем всех своих близких.

Я сказал все, что хотел. Ирене, которой я написал всего несколько строк, я пишу, чтобы она обратилась к тебе, если желает знать причину, почему я снова должен расстаться с нею и на этот раз навсегда, не смея даже с нею проститься. Тогда я, может быть, не совладал бы с собою и заслужил бы в ваших глазах еще большее презрение.

До утра остается недолго… тогда я оседлаю коня, вернусь в город, уложу свои вещи и позабочусь о том, чтобы эти письма попали в ваши руки в то время, когда ваше великодушие и сострадание не будут в силах удержать человека, который только в изгнании может найти себе успокоение.

Прощай! Я не смею называть тебя обычным, дружеским именем. Но так как, несмотря на все, что случилось, ты, насколько я тебя знаю, не перестанешь сочувственно относиться ко мне, то позволь сказать тебе в заключение: не думай, что я сочту себя вправе покончить со своею разбитою жизнью. Радостей у меня, конечно, не будет, но я попытаюсь еще по мере сил и возможности быть полезным, исполняя свои общественные обязанности. Быть может, еще я додумаюсь когда-нибудь до того, отчего именно судьба назначила нести двойное наказание за грехи.

Феликс».

ГЛАВА XV

Юлия давно уже прочла письмо, но все еще продолжала неподвижно стоять у окна. Янсен, как бы в полудремоте, лежал на диване. Письмо выскользнуло из рук Юлии и упало к его ногам; Янсен, как бы внезапно пробудившись, вскочил, но не поднял письма с полу.

— Что же пишет Феликс? — спросил он как-то беззвучно.

— То именно, что ты и предполагал, — отвечала Юлия. — Ты едва ли узнаешь из письма что-нибудь новое: в нем нет, по-видимому, ничего такого, что могло бы оказать на дело сколько-нибудь существенное влияние; советую тебе прочесть письмо, когда выспишься и станешь спокойнее. Само по себе оно раздражить тебя не может. Я, по крайней мере, прочитав грустную исповедь нашего приятеля, нисколько не переменила хорошего мнения, которое до сих пор о нем имела; я думаю, что все уладится, и надеюсь, что нам не придется утратить дружбу Феликса, хотя он и говорит, что намерен отправиться в добровольное изгнание. Он послал также прощальное письмо Ирене. Вся последняя история произвела на его благородную, увлекающуюся душу потрясающее впечатление. Он думает, что лишил нас счастья, и не считает себя вправе быть и сам счастливым.

Янсен, подняв голову, мрачно и вопросительно взглянул на Юлию.

— Я ничего не понимаю! — сказал он.

Юлия наклонилась к Янсену, обвила руками его шею и поцеловала его в лоб.

— Тебе и незачем теперь понимать, милый. Будь совершенно спокоен и положись на меня, твоего лучшего друга. Правда, обстоятельства нам неблагоприятны, но искренняя любовь и небольшая, имеющаяся у меня доза здравого смысла вполне достаточны для того, чтобы победить в конце концов все козни слепого случая. Я слабая женщина, но гордость моя возмущается мыслью покорно и безропотно подчиняться обстоятельствам и не рискнуть на сопротивление там, где дело идет о жизни и смерти. Друг перед другом мы ни в чем не виноваты. Если в наши отношения врывается извне, без всякого на то с нашей стороны повода, разная грязь, то это не должно помешать слить нашу жизнь воедино и всецело отдаться друг другу. Нет, милый, мы не вправе трусливо покоряться всем требованиям нынешнего, во многих отношениях далеко еще не развитого, общества. Мы обязаны употребить все усилия, чтобы устроить жизнь на более честных началах, по крайней мере, на том небольшом клочке земли, на котором будет стоять наша хижина.

В продолжение этого разговора у Юлии навернулись на глаза слезы, но при этом она так радушно и так искренно улыбалась, что Янсен, несмотря на испытанное им сильное потрясение, почувствовал, что у него снова повеселело на душе.

— Что ты хочешь этим сказать? — сказал он, смотря на нее с удивлением.

— Погоди еще немного: скоро все объяснится, — шептала Юлия, целуя его в глаза и расправляя волосы, нависшие ему на лоб. — Если ты действительно меня любишь так сильно, как говоришь, чему я, как и всякая другая женщина на моем месте, не могу не поверить, то ты исполнишь мою просьбу. Прежде всего отправляйся домой и позавтракай; Франциска составит тебе при этом компанию. Затем ты ляжешь спать и постараешься уснуть как можно крепче. К вечеру прикажи себя разбудить, так как я жду тебя к себе ровно в семь часов. В награду за послушание узнаешь, какие меры я придумала, чтобы покончить с этой путаницей, препятствующей четырем хорошим людям быть счастливыми. До поры до времени не беспокойся ни о чем и положись на меня. Согласен?

Юлия долго и горячо целовала Янсена, который пришел окончательно в смущение и не знал, что сказать ей в ответ. Они вышли вместе из мастерской. Янсен как-то нерешительно взглянул на двери «фабрики святых».

— Послушай, — сказал он, — мне ужасно совестно, что ты застала меня там! Неужели ты можешь еще любить такого безумца?

— Мне нечего бояться, — со смехом отвечала она, — я знаю, что ты хотя и дикарь, но тем не менее никогда, даже в минуты самой ужасной невзгоды, не разобьешь того, что действительно свято и дорого для нас обоих.

Усадив Янсена в дрожки и отправив его домой, Юлия глубоко вздохнула и вернулась в мастерскую.

Коле, Розанчик и Анжелика стояли все время на дворе и с беспокойством ожидали развязки. Юлия знаками просила их отойти в сторону, чтобы не потревожить Янсена. Розенбуш пригласил Коле посетить его мастерскую.

Анжелика ушла также к себе и неподвижно сидела перед мольбертом. Когда Юлия вошла к ней, художница бросилась к ней навстречу.

— Что с тобой? — вскричала она. — Ты плакала?

— Только не с горя, моя милая! Положим, что если б я была в расположении духа плакать с горя, то и для этого причины не занимать стать. Сколько горя лежит за нами! Впрочем, хотя все могло бы устроиться и удобнее, и приятнее, но лучшее все-таки еще от нас не ушло. Я должна тебе кое-что сообщить по секрету.

Юлия наклонилась и прошептала Анжелике что-то на ухо. Громкое, радостное восклицание вырвалось из груди художницы. Она вся раскраснелась от радостного испуга и в следующее затем мгновение повисла на шее Юлии, чуть не задушив ее своими поцелуями и ласками.

— Глупая девочка! — сказала Юлия, с трудом освобождаясь из ее объятий. — Ведь ты сама же предсказывала мне такой конец. Теперь, сделай одолжение, держи себя настолько благоразумно, насколько это вообще возможно для артистки. Ты должна мне пособить кое в чем, в противном случае мы не успеем приготовиться к вечеру. Я тебе расскажу, как и что я придумала.

Они провели еще с полчаса вместе в оживленной беседе и на прощанье целовали и обнимали друг друга с самыми пламенными уверениями в вечной дружбе. Коле и Розенбуш слышали через перегородку радостное восклицание и невнятный шепот. Нетерпение их возросло до последней степени. Услышав, что дверь мастерской отворилась, они вышли в сени, видимо обиженные.

— Анжелика скажет вам все, — крикнула им Юлия, быстро сбегая с лестницы. — Надеюсь, что вы оба не откажетесь прийти ко мне сегодня вечером. Об Янсене не беспокойтесь: он теперь дома и совершенно оправился.

— Фрейлейн Минна Энгелькен, — сказал Розенбуш, когда Юлия исчезла у них из виду, — сообщите же нам наконец, что означают эти таинственные переговоры.

— Я посвящу вас в тайну настолько лишь, сколько это для вас полезно и необходимо, господин Розанчик! — возразила ему художница.

Заметим кстати, что Анжелика была до того взволнована, что по рассеянности надела шляпу задом наперед и не потрудилась привести в должный порядок свой костюм для прогулки.

— Вы, господа, приглашены сегодня на вечер, на чашку чаю; вас просят передать это приглашение господам Шнецу и Эльфингеру, а также и папаше Шёпфу. Вы должны быть ровно в три четверти седьмого, в полной парадной форме, при всех орденах и знаках отличия, а теперь прошу извинить — у меня такое множество дел; вы же — господа повелители вселенной, не годны ни к чему, что выходит из круга науки и искусства, — поэтому до свидания, господа!

С почтительно насмешливым поклоном Анжелика без церемоний выгнала Коле и Розенбуша из своей мастерской и, напевая вполголоса какой-то веселый мотив, поспешно сбежала с лестницы.

ГЛАВА XVI

Выйдя на улицу, Юлия пошла тише и не раз даже останавливалась в нерешительности, как бы не зная, продолжать ли ей путь или нет. Юлия понимала всю необходимость сообщить Ирене содержание письма Феликса к Янсену для того, чтобы баронесса могла объяснить себе причину бегства своего жениха; но не лучше ли будет послать это письмо по почте, вместо того чтобы вручать его лично. Не избавит ли она в таком случае Ирену от неловкого tete-a-tete с подругою, которой известны прежние грехи ее возлюбленного? С другой стороны, для Ирены могло быть приятно, что люди, на которых грехи эти отозвались непосредственно, не лишили глубоко раскаивающегося Феликса своего расположения и охотно сделали бы все для того, чтобы его успокоить и удержать на родине.

Юлия чувствовала, что должна была немедленно переговорить с Иреной.

Войдя в отель, она так живо припомнила себе вчерашние сцены, что из опасения встретиться с Нелидой, не справляясь у швейцара, взбежала по лестнице прямо наверх. Ее опасения были напрасны; графиня лежала в постели, так как у нее, вследствие вчерашних треволнений, нога разболелась сильнее прежнего.

Наверху Юлию встретил барон с таким печальным лицом, что она невольно испугалась.

— Где Ирена? — воскликнула Юлия, — не больна ли она?

— Надеюсь, что нет, — возразил он со вздохом, хватая девушку за руку, точно она явилась к нему в качестве ангела-спасителя. — По крайней мере, часа два тому назад она чувствовала себя настолько здоровою, что, несмотря на дурную погоду, уехала отсюда в сопровождении одной лишь своей горничной.

— Она уже уехала? Значит, я опоздала?

— Вы, сударыня, явились как раз вовремя для того, чтобы утешить и успокоить старика. Вы видите перед собою человека, который, как отец, оказался неимоверно несчастливым. Родная моя дочь захлопнула мне дверь перед самым носом. Я ожидал, что по крайней мере приемная дочь будет уважать во мне своего воспитателя и покровителя, но и та меня покинула. Бедному Макару валится зараз уж слишком много шишек на голову. При таких обстоятельствах немудрено состариться раньше времени.

— Но зачем вы ее отпустили? Зачем позволили вы ей уехать?

— Зачем я ей позволил? Точно будто бы она стала спрашивать у меня позволения! Напротив того, она позволила мне остаться пока здесь для того, чтобы, выражаясь ее словами, «наедине» устроить свои дела прежде, чем я поеду за нею; но что, во всяком случае, я должен дождаться особого разрешения. Вот, милостивая государыня, до чего я дожил! Стоило после того оставаться холостяком и мужественно противостоять самым коварным искушениям особ вашего пола, для того только, чтобы на старости лет очутиться под опекою двух взрослых дочерей!

— Скажите, по крайней мере, что за причина побудила Ирену предпринять такое внезапное решение? — спросила Юлия после небольшого молчания.

— Вы очень добры, предполагая, что она считает нужным сообщать мне побудительные причины своих действий, — заметил барон. — Хорошо воспитанные дети делают, что им вздумается, не считая нужным отдавать какой-либо отчет своему выжившему из ума, престарелому отцу. По собственным соображениям я заключил, что тут непременно должен быть замешан плутишка Феликс. Вчера еще вечером она была совершенно весела и, удаляясь в свою комнату, почтительно поцеловала меня в щеку. Милость эта оказывается мне так редко, что я вполне способен ценить ее по достоинству. Сегодня утром, пока я ожидал племянницу к завтраку, пришла записка от господина ее жениха. Я, ничего не подозревая, послал эту записку ей. Проходит уже с полчаса, а племянницы еще нет. Вдруг наконец отворяется дверь и на пороге является она уже в дорожном костюме.

— Дядя, — сказала она, и при этом лицо ее было так бледно и неподвижно, как у восковой куклы, — я уезжаю с первым поездом в Инсбрук. Прошу тебя, не спрашивай меня о причинах отъезда — можешь быть уверен, что я все уже зрело обдумала (зрело, нечего сказать: согласитесь сами, сударыня, она думала ведь целых полчаса). Зная, что ты не можешь так быстро покончить здесь свои дела, я не принуждаю тебя следовать за мной. Для меня совершенно достаточно одной Бетти. Я остановлюсь в Рива, оттуда напишу, когда ты можешь приехать ко мне. Мне… — и при этом голос ее задрожал, — мне хотелось бы остаться немного одной. Из моих знакомых кланяйся тем, кому тебе будет угодно. Непременно передай мой сердечный поклон Юлии. Прощай!

— Вы легко можете себе представить, что я был несколько озадачен дневным приказом, составленным так коротко и ясно. Она собралась уходить, и тогда только я понял, что она вовсе не шутит. Я осмелился спросить ее: а что же Феликс? Разве он знает? Что скажу я ему, когда он приедет и не застанет здесь своей невесты?

— Он не приедет, — отвечала племянница. — Он теперь занят; ты все узнаешь впоследствии… Я должна спешить, чтобы поспеть к поезду. — С этим словами она ушла.

— Да, сударыня, я имею полное право воскликнуть, как старый столяр, в виденной мною здесь пьесе: «Не узнаю более света!» Скажите, ради Христа, есть ли во всей этой комедии хоть на грош здравого смысла? Оставим пока в стороне причуды молодой баронессы, рассмотрим только, каков жених, который вчера лишь клялся всеми святыми, что он счастливейший из смертных! Этот счастливый грешник, помилованный в то время, когда уже петля готова была стянуть ему шею, — изволите видеть, он одумался за ночь и «теперь ему некогда»!

— Вы, сударыня, вращаетесь в кружке этих господ художников. Скажите мне, этот что ли так называемый рай научает подобным дьявольским проделкам или же проделки эти происходят от избытка гениальности? В таком случае арабы и кабилы, которых мне пришлось видеть в Африке, просто какие-то филистеры, скромные мещане сравнительно с господами художниками.

Юлия, с участием выслушавши душевные излияния дяди Ирены, не могла под конец удержаться от улыбки.

— Не принимайте дело так близко к сердцу, барон, — сказала она. — Мне кажется, что эта путаница еще разъяснится и уладится к общему удовольствию. Я, конечно, сделаю от души все, что только будет от меня зависеть, так как собственное мое спокойствие и счастье тесно связаны со счастьем Феликса и вашей племянницы. С Иреной я надеюсь вскоре объясниться лично. Может быть, вы имеете ей что-нибудь передать? Я завтра тоже отправляюсь на юг и проездом буду в Рива.

— Как, и вы тоже едете? — прервал ее барон, подскочив точно ужаленный змеей. — Ну, теперь видно пришел конец свету! Этого только еще недоставало! Что заставляет вас так торопиться? Ведь не укусил же вас тарантул? Впрочем, вы, вероятно, шутите: вспомните только ваше обещание по поводу моей дочери, или, быть может, и та тоже уезжает? Пожалуй, весь рай будет нагружен на воз и вся здешняя Boheme убежит от нынешних глубоких снегов в жаркие южные страны.

— Вы заставляете меня смеяться, барон, хотя мне вовсе не до смеху. Повторяю еще раз: имейте немного терпения — сегодня я должна еще молчать. Что касается вашей дочери, то я надеюсь еще до отъезда устроить дело; завтра вы получите от меня по этому поводу записку, со вложением письма на имя жениха Ирены. Самой мне неизвестно, куда уехал Феликс; но я знаю, что он считал себя обязанным уехать по делу чести. В награду за все мои хлопоты для вас у Шёпфа, обещайте мне во что бы то ни стало доставить это письмо Феликсу. Весьма вероятно, что об адресе можно будет получить сведение в его имениях. В крайнем случае придется навести справки через газеты.

— А! Теперь понимаю! — воскликнул восторженно барон. — Дело чести — une rencontre.[110] И из-за этого-то племянница пришла в такое отчаяние, что даже не в состоянии была выносить моего присутствия. Ну если это так, то я спокоен. У юноши твердая рука, и так как он теперь счастливый жених, то не будет настолько глуп, чтобы позволить себя убить. Но скажите мне — contre qui?[111] И как это могло устроиться в одну ночь — когда он был только в кругу мирных художников, и притом добрых своих товарищей?

Юлия сочла за лучшее благоразумно промолчать и кивнула лишь головой в ответ на предположение барона. Это вполне успокоило старика. Он снова повеселел, поцеловал несколько раз руку Юлии и, прощаясь, просил помочь ему, по мере возможности, в исполнении родительских обязанностей.

— Передайте рыжеволосой упрямице, — прибавил он, провожая Юлию по лестнице, — что я совсем не хочу непременно навязываться ей собственною особой: мы можем переговариваться письменно и постепенно свыкнуться с мыслью о взаимной нашей родственной связи. Впрочем, я ее не намерен стеснять. Жизнь в Германии кажется мне уже слишком богата приключениями — я удалюсь в мирные пустыни Африки. Шкуру первого убитого мною льва преподнесу я вам, мой прелестный друг, в награду за старания свести отца с дочерью, которая, сказать между нами, ничего и знать не хочет о своем родителе.

ГЛАВА XVII

Вернувшись домой, Янсен чувствовал себя чрезвычайно утомленным; даже бурная радость, с которою встретила его Франциска, не могла его окончательно расшевелить. Он не расспрашивал ни дочь, ни приемную ее мать о происшедшем, был молчалив, отвечал на вопросы как-то невпопад. Закусив немного, он чуть было не заснул за столом, но, собравшись кое-как с силами, бросился на постель и тотчас же крепко заснул, успев, однако, отдать приказание разбудить себя к шести часам.

Вечером, Франциске еле-еле удалось его разбудить. Проснувшись, Янсен почувствовал себя гораздо лучше и, может быть по этому самому, не мог решиться встать сразу с постели. Он как бы наслаждался восстановлением физических своих сил и безотчетным ощущением нравственного спокойствия, которого ему давно уже не приходилось испытывать. Янсену живо помнились последние слова его возлюбленной; он понимал их значение. Его несколько страшила мысль, что он, может быть, ошибается; но тем не менее надежда и уверенность на близкое счастье одерживали верх над сомнениями.

Когда же Янсен наконец встал с постели, он имел вид человека, только что оправившегося от тяжелой болезни. Кровь текла быстрее по его жилам. Он радовался этой внезапной перемене, совершенно забывая, что еще утром желал быть глубоко зарытым под землею. Он то целовал свою дочь, то пожимал руку старушке (приемной матери Франциски не было дома) и наконец отправился к своей возлюбленной.

Подойдя к дому, где жила Юлия, Янсен заметил с удивлением, что все окна ее квартиры были ярко освещены. Он знал, что Юлии нравилось, когда в комнатах было светло; но на этот раз освещение было ярче обыкновенного. Он спросил о причине такой необычайной иллюминации старого слугу, снимавшего с него шинель, но никак не мог добиться сколько-нибудь удовлетворительного ответа и был неприятно поражен, когда, отворив двери, очутился в сильно освещенной и наполненной гостями комнате.

Правда, все гости были хорошие его знакомые. На диване, рядышком со старым Шёпфом, сидела Анжелика. Россель, как и следовало ожидать, расположился в удобном кресле. Розенбуш и Коле, по-видимому, были погружены в созерцание висевших на стенах гравюр. Сама хозяйка дома толковала о чем-то с Эльфингером и Шнецом; близ окна стоял накрытый стол, убранный цветами. Приемная мать Франциски как раз доканчивала эту художественно-орнаментальную работу. Все были в нарядных костюмах, и даже Розенбуш отрекся на этот раз от своего полинявшего за лето исторического бархатного сюртука и нарядился в прекрасный фрак, который, правда, был ему немного широк, так как был взят заимообразно из гардероба Росселя. Но, несмотря на всю простоту наряда, всех прекраснее была хозяйка дома. На ней было белое платье из тонкой шерстяной материи. На шее была надета в несколько рядов гладкая золотая цепочка с медальоном, в котором был миниатюрный портрет ее матери. В гладко причесанных волосах воткнуты были мирты и фиалки, а на груди был приколот темно-пунцовый цветок гранатового дерева.

Янсен чуть не отскочил от удивления, и на лице его выразилось самое безотрадное разочарование. Причина этого разочарования была совершенно понятна одной только Юлии, принявшей тотчас меры к ее устранению. Янсен не успел еще хорошенько осмотреться, как почувствовал себя в объятиях своей возлюбленной. Она прошептала ему на ухо что-то такое, что вполне его обезоружило.

— Вот, наконец, и он, — сказала Юлия, увлекая Янсена на средину комнаты. — Прежде всего я должна извиниться перед вами, милостивый государь, в том, что не приготовила вас к такому торжественному приему. Я пригласила на вечер исключительно лишь близких друзей, но я все-таки знаю, что господин Янсен сегодня не желал бы видеть здесь никого — кроме меня. Хотя я вообще охотно исполняю все твои желания — на этот раз я должна была поступить иначе. Друзьям нашим известно, что я давно уже решилась связать свою жизнь с твоей узами, которые разорвет только смерть. Для моей девической гордости было обидно вступить в нашу общую новую жизнь втихомолку, как бы совершая что-то нехорошее, а потому я решилась вступить в нее открыто, как это делают в подобных случаях другие счастливицы, сопровождаемые добрыми пожеланиями своих друзей. Надеюсь, ты на меня не рассердишься?

Она на мгновение умолкла, волнение мешало ей говорить. Янсен пришел в такое смущение, что не мог найти слов для выражения своих чувств, и, схватив руку своей невесты, покрывал ее поцелуями. Юлия снова оправилась и продолжала немного тише:

— Как странно иногда меняются роли. Вообще, обычай требует от невесты, при бракосочетании, одно только «да» перед алтарем. Здесь нет алтаря и невеста держит сама венчальную свою речь. Я должна сознаться, что, отдав этому дорогому мне человеку свое сердце и поклявшись ему в вечной верности, я рассчитывала устроиться несколько иначе. Я надеялась, что мне, как и другим невестам, можно будет открыто перед алтарем освятить свой союз. Этому не суждено было совершиться, и я считаю себя не вправе быть настолько трусливой и мелочной, чтобы исполнение какой бы то ни было формальности поставить выше счастья двух любящих друг друга людей! С тех пор как для меня выяснилось, что дело идет о счастье и благосостоянии всей его жизни, как частного человека и как художника, я перестала колебаться. Мы оба уже не первой молодости и настолько опытны, что не можем ошибиться в наших чувствах. Мы связаны неразрывно, поэтому наш союз должен рассматриваться не как легкомысленный проступок или шалость, а как нечто, предопределенное самим небом. В силу этого предопределения я становлюсь его женою, а он моим мужем.

Юлия на минуту остановилась, так как ей изменил голос. Наступила полнейшая тишина. Мужчины, исключая жениха, не сводившего глаз с своей возлюбленной, стояли потупив взоры, в торжественном молчании, совершенно как если б они были в церкви; приемная мать Франциски закрыла платком глаза. У Анжелики слезы текли по лицу, что называется в три ручья, но в то же время она старалась взглядами ободрять свою подругу. Когда Юлия обернулась, Анжелика поспешно подала ей небольшую серебряную чашу, которую держала наготове, причем втихомолку пожала ей руку. В этой чаше лежали два, уже не новых, золотых кольца, носивших на себе следы долгого употребления.

— Это обручальные кольца моих родителей, — сказала невеста. — Они, в течение многих лет, служили символом союза, прочности которого не могли поколебать ни счастье, ни несчастье. Я думаю, что ты не будешь иметь никаких возражений против того, чтобы мы освятили наш союз этими кольцами. Вот кольцо, врученное когда-то моему отцу моею матерью. Передавая его тебе, я, в присутствии наших друзей, обещаю быть верной женой тебе и доброй матерью твоему ребенку, если, впрочем, ты не раскаиваешься в том, что посвятил мне свою жизнь.

Она не могла договорить. Тронутый и потрясенный до глубины души, Янсен схватил кольцо, надел его на первый попавшийся палец, порывисто заключил зардевшуюся как маков цвет невесту в свои объятия и, по-видимому, не хотел ее из них выпустить. Грудь его колыхалась от сдерживаемых рыданий. Он прижал лицо к шее Юлии, стараясь скрыть слезы, падавшие дождем на ее волосы.

Никто из присутствующих как бы не замечал этой потрясающей сцены. Россель серьезно изучал рисунки обоев, старый Шёпф вынул свой платок и обтирал им очки. Эльфингер стоял у рояля спиною к жениху и невесте и перелистывал какие-то ноты, Анжелика бросилась в объятия приемной матери Франциски, а Коле, без всякой видимой к тому причины, пожимал руку Розенбуша.

Когда Юлия несколько оправилась и осторожно высвободилась из объятий своего супруга, к новобрачным подошел Шнец, безжалостно крутивший до тех пор свою бороду, и пожелал им всякого счастья; это послужило сигналом общих поздравлений, рукопожатий, объятий и восторженных выражений радости. Все заговорили зараз: каждый пожимал руки жениху и невесте. Минуту тому назад все были растроганы, но теперь все видимо старались как можно скорее освободиться от этого настроения, очевидно, находя его излишним и неуместным.

Анжелика, позвонив стаканом, призвала всех к порядку и пригласила садиться за стол. Молодые должны были через несколько часов уехать, а так как жених еще не начинал укладываться, то приходилось поневоле торопиться свадебным пиршеством.

Все уселись по местам; Шёпф занял почетное место по правую руку невесты, Розенбуш подсел к Анжелике, а Россель, избегавший вообще за столом женского соседства, сел рядом с приемной матерью Франциски. О самом торжестве можно только сказать, что Россель предоставил в распоряжение Анжелики свою кухарку и прислугу и принял на себя также выбор вин. Впрочем, кроме самого разве Росселя, никто не обращал особенного внимания на то, что именно приходилось есть и пить. Те, которые сидели против молодых, до того были погружены в созерцание красоты Юлии и блаженства Янсена, что почти окончательно забывали о своих тарелках. Анжелика то и дело протягивала через стол руку, чтобы пожать руку своей подруги.

Юлия намеревалась уехать со своим мужем в Италию и отыскать там местечко, в котором они могли бы основаться. Избрав себе окончательно новую родину — во Флоренции, Риме или Венеции, молодые предполагали возвратиться в Мюнхен, чтобы захватить с собою Франциску, которую было бы неблагоразумно брать теперь с собою в зимнюю свадебную поездку.

Между тем Юлия, выбрав удобную минуту, вступила со стариком Шёпфом в переговоры о будущности его внучки. Несмотря на все влияние, которым она пользовалась в кружке своих знакомых, ей было нелегко победить упрямство старика. Все уверения в искренности раскаяния пожилого барона остались тщетны, не помогли также и намеки на возможность блестящей будущности для девушки. Наконец Юлия обратилась к хитрости и просила Шёпфа исполнить ее желание, хотя в качестве свадебного подарка, в котором он, старый друг ее мужа, вероятно, ей не откажет. Старик Шёпф не мог противостоять такой просьбе. Он торжественно обещал исполнить все то, о чем будет просить его барон. Тем не менее нельзя было не заметить, что немедленное примирение деда Кресценс с ее отцом было, в сущности, невозможно.

Янсен, слышавший весь разговор, несмотря на то, что он веден был вполголоса, поблагодарил старого своего приятеля крепким пожатием руки. Сам он, от избытка счастья, был, казалось, не в силах вымолвить ни слова.

Веселый говор друзей долетал до него точно издалека. Он устремил неподвижный взор на стоявшие перед ним цветы, не смея поднять глаза на чудную женщину, которая теперь уже действительно ему принадлежала; ему только с трудом удавалось улыбнуться, когда все общество разражалось дружным хохотом над какой-нибудь шуткой Шнеца или удачным замечанием Анжелики.

Только двое из собеседников, обыкновенно не отличавшиеся молчаливостью, казались на этот раз как-то особенно рассеянными. Эти двое были Розенбуш и Коле — единственные члены общества, обладавшие даром стихосложения. Оба они чувствовали необходимость импровизировать соответствующий случаю торжественный тост, но так как им приходилось теперь действительно импровизировать, то каждый, по врожденной скромности, старался уступить слово другому. Они с жаром торговались между собою вполголоса по этому поводу.

Розенбуш уверял, что его муза носит охотнее соккусы, чем котурны и, следовательно более охотно подвизается на поприще комедии. Коле утверждал, что по этому самому для Розенбуша легче настроить свою лиру на подобающий случаю веселый тон, между тем как сам он, Коле, боится, что его произведение будет слишком патетическим или же элегическим. Прения эти не мешали, однако, каждому из них на всякий случай втихомолку слагать свой тост.

К тому времени как подали десерт и старый Эрих раскупорил шампанское, оба тоста уже были готовы. Заметив это, Шнец позвонил стаканом и пригласил поэтов разрешиться наконец произведениями лиры, которую они настраивали уже достаточно долго. Коле и Розенбуш вскочили зараз со своих мест и также поспешно уселись при громком взрыве общего хохота. Каждый из них горел желанием предоставить другому «слово», и вследствие такой скромности обществу угрожала опасность лишиться обоих тостов. При таких обстоятельствах Россель нашел полезным предложить кинуть жребий, который выпал на долю Коле. Он, краснея, поднялся с места, наполнил свой бокал и, с трудом скрывая волнение, изложил в стихах горячие свои поздравления и пожелания молодой чете и выразил надежду на скорое возвращение Юлии и Янсена из дальних стран, на радость и утешение оставшихся друзей.

Затем Коле, чокнувшись бокалом с молодыми, осушил его и бросил об пол так, что он со звоном разбился вдребезги. Это вызвало бурное восторженное «ура!», причем полетело на пол еще несколько стаканов. Посреди шумных возгласов и пожеланий, сопровождаемых шумным тушем, исполненным Эльфингером на рояле, вдруг раздались гармонические звуки свадебного марша из «Сна в летнюю ночь». Все немедленно замолкло и внимало волшебным звукам, которые заставляли слушателей забыть, что теперь была не летняя, а зимняя звездная ночь, не терпящая других духов, кроме тех, которые незаметно играли в пенящихся бокалах шампанского.

Музыка смолкла, а тишина еще не нарушалась. Невеста, в сопровождении Анжелики, удалилась в соседнюю комнату и вскоре вернулась в дорожном костюме. Шнец уговаривал Розенбуша прочесть прощальное стихотворение. Но, против своего обыкновения, услужливый Розанчик на этот раз отказался наотрез и ограничился обещанием написать свои стихи на бумаге и, разукрасив виньетками, послать их отъезжающим вслед.

— Становится уже поздно, — сказала Юлия, — а нам надо еще проститься с ребенком. Мы оставляем его в верных руках и надеемся скоро с ним опять увидеться.

Она обняла и горячо поцеловала приемную мать Франциски; затем, торопливо пожав руки остальным посетителям и обменявшись с ними на прощанье несколькими словами, она поспешно вышла на улицу.

Янсен был тоже глубоко взволнован прощанием с друзьями и просил их отказаться от проводов. Тем не менее Анжелика не могла согласиться выполнить его желание. Остальные гости подошли к окну. Они видели, как молодые уселись в карету. Старик Эрих, которого брали также с собою, влез на козлы; Анжелика, встав на подножку, обняла еще раз свою подругу и, казалось, не могла от нее оторваться. Наконец она отошла от кареты, дверцы захлопнулись, оставшиеся в комнате гости, держа в руках зажженные свечи и бокалы с вином, подошли к растворенным настежь окнам и прокричали отъезжающим последнее «прости».

КНИГА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА I

В раю вдруг как-то опустело. В залах, где прежде до полуночи раздавались шумный говор и смех, теперь только изредка собирались немногие, и то неразговорчивые, угрюмые посетители. Даже вино не могло разогнать скуку. Молча сидели гости за своими бокалами, ожидая, что вот-вот на кого-нибудь найдет прежнее веселое настроение духа и что счастливец своим примером увлечет также и остальных. Странно, что немцы, любя общительность и даже чувствуя в ней до некоторой степени потребность, сами вовсе не выказывают ни малейшего желания помочь хоть сколько-нибудь горю. Они вовсе не сознают за собою обязанности быть общительными и по мере сил и возможности поддерживать общий разговор; они посещают общество, как посещают театр, думают, что исполнили свой долг, критикуя в качестве зрителей действующих лиц, и считают себя вправе жаловаться на скуку, когда актеры находятся в дурном расположении духа. Рай, очевидно, клонился к распадению, окончательной судьбе всякого общества, пережившего апогей своего процветания. Впрочем, упадку рая много способствовали также некоторые внешние обстоятельства. Прежде всего ему недоставало Янсена, который представлял собою мощную личность, придававшую всему райскому обществу его характеристическую особенность. Вследствие того, что Янсен никогда не стремился к господству в кружке товарищей, ему беспрекословно предоставляли там первенство, принадлежавшее ему по праву, обусловленному прямодушием, зрелостью и гениальностью его суждений. После отъезда Янсена, может быть, и удалось бы еще сохранить до некоторой степени прежние традиции, но, к сожалению, самые веселые и влиятельные из членов рая вынуждены были, силою обстоятельств, искать уединения. Так, например, старика Шёпфа, с тех пор, как он нашел свою внучку, ничто не могло заставить проводить вечера вне дома. Он совершенно посвятил себя укрощению юной упрямицы и по необходимости действовал крайне осторожно, так как девушка совершенно серьезно грозила убежать от деда, если он мало-мальски вздумает стеснять ее свободу. О каком бы то ни было систематическом ученье она ни за что не хотела и слышать. Ценз была убеждена, что вполне исполняет свой долг, заведуя небольшим хозяйством деда, и обнаруживала в этом отношении значительные способности; свободные же свои часы посвящала она на прогулки с дедом.

О друзьях деда, Янсене и Шнеце, и даже о внезапно исчезнувшем Феликсе, она никогда не справлялась. Благодаря хорошей жизни и более удовлетворявшей ее в нравственном настроении обстановке, она похорошела и немного пополнела. Теперь Ценз могла вполне удовлетворить врожденной своей наклонности наряжаться, так как дедушка Шёпф был рад одевать ее, как куколку. Поэтому неудивительно, что страсть Росселя все более и более усиливалась, чему в значительной степени способствовали также ежедневные его посещения.

Он приходил обыкновенно по вечерам и приводил с собою Коле, наиболее пострадавшего вследствие отъезда Янсена. Они мало-помалу до того втянулись в семейную обстановку старика, что охотно отказывались для нее от вечеров в раю.

Поговорив немного о том о сем и насмотревшись вдоволь на гравюры и фотографии, толстяк обыкновенно вынимал из кармана какую-нибудь книжку, которая, по своему содержанию, могла бы в одинаковой степени интересовать старого и малого, и начинал читать вслух, по-видимому, не обращая никакого внимания на Ценз, которая то входила, то выходила из комнаты, как бы желая показать, что ей нет никакого дела ни до него, ни до его дрянных книжонок.

Когда же ему случалось попасть на что-нибудь такое, что ей нравилось, то она садилась у печки на стуле и, широко раскрыв глаза, внимательно следила за чтением. Но она никогда не вдавалась в рассуждения о прочитанном и держала себя чрезвычайно холодно относительно своего обожателя. Это обстоятельство до того озабочивало Росселя, что он даже несколько похудел.

Характер Ценз, представлявший редкое соединение настойчивости и легкомыслия, выказался также и в обращении с родным ее отцом. После выраженного Шёпфом согласия признать хоть наружно отцовские права барона между ними произошло объяснение, причем видимое глубокое раскаяние такого легкомысленного человека, каким был обыкновенно барон, произвело некоторое впечатление на раздраженного старика. Шёпф помнил, что он и сам был не без греха, а потому между отцом и дедом Кресценс завязались если не вполне дружественные, то по крайней мере и не враждебные отношения. Финансовый вопрос относительно обеспечения Ценз был улажен согласно желанию барона.

Как только дело это устроилось, барон почувствовал, что на сердце у него стало легче, и тотчас же отпустил себе все прежние грехи, ожидая, что дочь должна будет наконец оценить и полюбить такого примерного отца, как он. Между тем Ценз, по-видимому, так же мало заботилась о своем родителе, как и прежде. Согласившись, в угоду деду, повидаться с виновником своих дней, она просидела с полчаса, холодная и неподвижная, точно мраморная статуя. Напрасно отец ее старался расточать перед ней всю свою любезность; все усилия тронуть ее сердце оставались тщетными. Она постоянно твердила, что остается к нему совершенно равнодушной и не понимает, как могла ее покойная мать полюбить такого человека. Пусть барон и не воображает себе, что она когда-либо будет питать к нему другие чувства. Физиономии, такие как у него, были ей всегда противны; ей очень жаль высказать ему неприятные истины; но она привыкла говорить правду и не хочет обманывать его, потому только, что он обманул ее мать. Деньги он может оставить у себя; она не думает о замужестве, а если б кто-нибудь пожелал на ней жениться, из-за того лишь, что у нее богатый отец, то она заранее отказывается от подобного мужа.

То обстоятельство, что прелестная баронесса приходится ей кузиной, казалось Ценз очень странным; сначала она смеялась над этим, как над оригинальной выдумкой, но потом вдруг отчего-то вся вспыхнула, вскочила со стула, сухо поклонилась отцу и поспешно вышла из комнаты.

Барон, вздыхая, покинул жилище старика и направился к своему товарищу по оружию, Шнецу, чтобы сообщить ему результат неудавшейся попытки примирения.

Поручик, со времени свадебного торжества, находился в каком-то тяжелом настроении духа, заставлявшем его избегать общества, вследствие чего он по целым месяцам сидел дома и совершенно забыл о существовании рая, куда его и влекло прежде преимущественно лишь присутствие Янсена. Он сблизился с кружком художников единственно лишь потому, что общество их казалось ему наиболее сносным. Он не ожидал встретить в их кружке людей, одаренных творческим гением. С него было довольно и того, что они все-таки же выходили из ряда остального, ненавистного ему, общества.

То обстоятельство, что, встретив Янсена, Шнец счел невозможным трунить над ним и не решился задеть его своим черным искусством, пробудило в нем к Янсену какое-то особенное чувство: ему казалось, что мир не остался бы в потере, если б все человечество, за исключением Янсена, сразу вымерло и если б можно было, приняв скульптора за образец, создать по этому образцу новых людей. Его он действительно любил, хотя тщательно скрывал такую «сентиментальность» не только от посторонних, но даже от самого себя. Теперь он чувствовал себя опять наедине со своею желчью, вырезывал силуэты и сердился на всех остальных людей за то, что они все вместе не могли ему заменить одного Янсена.

Шнец принял барона очень сухо и, слушая рассказ о дочерней бесчувственности, все время сардонически улыбался. Он уверял, что в настоящее время, при характеристической гнилости общественного строя, нельзя не радоваться тому, если попадаются еще, даже между женщинами, отдельные личности, которые не позволяют дурачить себя пустяками и напрямик, без обиняков говорят то, что думают и что чувствуют. Поручик советовал барону ехать в Африку, застрелить там львицу и усыновить ее детеныша. Преподав этот совет, Шнец немедленно вырезал из черной бумаги барона, нянчающего молодую львицу, и отдал ему этот силуэт на память в виде напутствия на дорогу.

Барон решился отправиться к своей племяннице, хотя и не получил еще от нее полного разрешения. Он не смел более показаться на глаза старой графине, которая, узнав об отъезде Ирены, прочла назидательную проповедь по поводу невероятного поведения его племянницы и очень неблагосклонно приняла его чересчур смелый ответ. Справки, наведенные в Мюнхене о Феликсе, не привели к желаемому результату. Никто не знал, куда он скрылся после своей мнимой дуэли. Привычка быть под башмаком племянницы, бесцельность дальнейшего пребывания в Мюнхене и отсутствие знакомых — все вместе влекло его на юг. А резкий прием, неожиданно встреченный им у Шнеца, рассеял последние его недоразумения.

Он спрятал силуэт в бумажник, пожал руку старого приятеля и простился с ним, выразив надежду, что они встретятся еще когда-нибудь под более жарким небом.

ГЛАВА II

Еще два столпа рая стали колебаться, и стало очевидно, что никакие силы уже не в состоянии более остановить его распадение.

Розенбуш и Эльфингер явились еще на первое собрание после злополучного маскарада. Они, видимо, находились в грустном настроении духа. Оба были далеко не так остроумны, как прежде: казалось даже, что они утратили, до известной степени, способность сочувствовать остроумию других.

Возвращаясь домой, они пришли к заключению, что рай отжил уже свое время, тем более что даже и вино было гораздо кислее, чем в прежние счастливые времена.

В действительности вино осталось то же, только у обоих приятелей было на душе горько. У каждого из них были свои особые причины, вызывавшие горькое чувство; но в окончательном результате никакое вино не могло бы прийтись им по вкусу.

Эльфингеру удалось-таки заставить сердце своей непреклонной и набожной возлюбленной изменить небесному жениху. В одно из послеобеденных свиданий в известной церкви, Фанни, со слезами на глазах, проговорилась о том, что со своей стороны тоже любит Эльфингера, но вместе с тем разрушила все его надежды, прибавив, что это обстоятельство нисколько не освобождает ее от прежде данного обета и что она чувствует себя поэтому еще несчастнее. Духовник объяснил девушке, что она никогда не будет счастлива ни на земле, ни на небе, если не откажется от преступной любви к лютеранину, да еще, сверх того, бывшему актеру.

В ответ на убедительнейшие доводы Эльфингера бедное дитя только качало головой и заливалось слезами, а на длинные, почти ежедневно посылаемые ей письма возлюбленного отвечала коротенькими записочками, составленными весьма мило и притом с небольшим лишь числом орфографических ошибок. В этих записочках она самым трогательным образом умоляла Эльфингера не мучить ее, не растравлять ее, и без того больного, сердца и просила его переехать на другую квартиру и стараться не встречаться с нею более.

Эта переписка подливала масло в огонь по эту и по другую сторону улицы. Хотя врата адовы, казалось, были не в силах поглотить эту любовь, но тем не менее Эльфингер скорбел сердцем и мало-помалу утратил всякую охоту посещать рай и райских своих приятелей. Он просиживал вечера дома, обдумывая, как бы ниспровергнуть влияние духовенства. Он пробежал с этою целью все сочинения, направленные против Ватикана, и напечатал в одной из мелких газет несколько пылких статей, в которых настаивалось на необходимости уничтожения монастырей.

Но если Эльфингера опечалило религиозное настроение Фанни, то его сосед по комнате еще более огорчался крайне мирским легкомыслием другой дочери перчаточника. Розенбуш узнал через посредство преданной ему горничной, что за Нанни сватался единственный сын богатого пивовара из какого-то небольшого соседнего городка и что прелестная чародейка, не прибегая к мерам самозащиты, дозволительным в крайних случаях даже и для самых послушных дочерей, ничем не обнаружила своего отвращения к ненавистному искателю ее руки. Розенбуш, все еще обдумывавший в мечтах романический проект похищения Нанни, не хотел сначала верить такой гнусной измене с ее стороны, но, не получая ответа на письма, стал мучиться сомнениями. Наконец последнее его письмо к возлюбленной, пришедшее с городской почты нераспечатанным, раскрыло ему глаза. Баталист пришел в окончательное негодование и целые ночи напролет сочинял самые злые и едкие стихи на сыновей пивоваров и дочерей филистеров-перчаточников. Впадая все более и более в меланхолию, он воспылал ненавистью к человечеству вообще и утратил всякое желание работать.

Наружность Розенбуша страшно одичала: он постоянно ходил в слишком широком для него фраке Эдуарда Росселя, торжественно уступленном ему в вечное владение после свадебного вечера, и небрежно накидывал на себя грубый плед с голубыми и красными клетками. На голове он носил небольшую шляпу, скроенную им самим из останков прежнего величия. Широкие поля знаменитой его калабрийской шляпы в одну прекрасную ночь сильно пострадали от мышей, клетку которых он забыл затворить, и Розенбушу поневоле пришлось значительно их урезать.

Он все еще по-прежнему регулярно замыкался в своей мастерской, под предлогом того, что предпринял какую-то громадную таинственную работу. В сущности же, он даже и не прикасался к кистям, а проводил время, сидя у печки, в которой он поддерживал небольшой огонек дощечками от разломанных ящиков и обломками старых развалившихся садовых заборов. Так просиживал он целые дни, завернувшись в плед, с погасшей сигарой во рту, вперив на какой-нибудь предмет неопределенный взор. По временам он осматривал движимое свое имущество, выискивая между различными антиками вещь, с которой ему было бы всего легче расстаться, передавая ее в руки ветошника.

Значительная сумма, которую ему пришлось истратить, вконец истощила остатки его скромного имущества. Тронутый смертью верного пса, Розенбуш хотел сделать Янсену приятный сюрприз и поставил на холмике в саду, над могилою Гомо, памятник с глубокомысленной надписью:

HIC LACET HOMO

Nihil humani a se alienum putans.[112]

Это была простая, но очень красиво отесанная гранитная глыба. Даже буквы надписи не были вызолочены. Тем не менее стоимость монумента превышала вдвое наличный капитал Розенбуша, так что художник принужден был продать саблю и перевязь древнего кирасира, заржавленный трензель времен Тридцатилетней войны и свою последнюю алебарду, не считая того, что ему пришлось написать масляными красками портрет жены монументного мастера.

О своем положении он не сказал ни слова никому, даже не исключая и Эльфингера, и держал себя при открытии памятника Гомо с достоинством, убедившим всех, что он действительно встретил какого-нибудь мецената, который ссудил его деньгами в задаток на новую большую его картину. То обстоятельство, что он, несмотря на зимние морозы, явился в одном фраке, легко можно было объяснить торжественностью, которою он обставил все дело.

Вначале Розенбуш старался поддержать по наружности свое веселое расположение духа. Он описал свадебный пир в самых чувствительных стихах, присоединив к этому описанию подробный рисунок памятника и еще несколько иллюстраций, касавшихся до обстоятельств, сопровождавших его открытие, и послал все это во Флоренцию, где на первое время остановились Янсен и Юлия. Баталист истратил последний свой крейцер на уплату почтовых расходов по пересылке этого послания. В этот день он пообедал в девять часов вечера в кредит, но тем не менее пошел спать совершенно почти голодный.

Розанчику удалось обмануть почти всех своих знакомых улыбающимся видом, с которым он драпировался в свой плед, и огорчениями в любви, которыми он рисовался; не удалось лишь провести два неусыпно следивших за ним зорких глаза.

Эти проницательные глаза принадлежали его соседке Анжелике, которая тоже была далеко не так весела, как на Рождестве. Страстная потребность что-нибудь боготворить и выражать свой восторг словами и жестами, с отъездом счастливой четы, не находила более себе пищи; Анжелика думала, что теперь, когда она нашла в Янсене идеал художника, а в Юлии — идеал красоты и любезности, она могла бы удовлетворить потребность непосредственного обожания даже и чем-нибудь более скромным. Сначала художница старалась заставить себя восторженно любить Франциску, рассчитывая перенести восхищение, которое чувствовала к родителям, на ребенка. Но ходить часто к Франциске было для нее далеко и притом девочка не выказывала особой охоты к сближению, а потому Анжелика мало-помалу отказалась от своих замыслов и удовольствовалась лишь тем, что посещала девочку по воскресеньям и восторженно рассказывала приемной ее матери об изумительных способностях ребенка.

Благоразумная «маленькая женщина» принимала эти восторженные излияния довольно холодно, отчасти потому, что вообще не любила преувеличений, отчасти же от того, что собственные ее дети оставались при этом в тени.

При таких обстоятельствах приемная мать Франциски была очень рада, когда было получено весною письмо от Юлии с просьбою привезти, с наступлением благоприятной погоды, девочку во Флоренцию. Юлия писала, что она, к сожалению, не может, как прежде надеялась, приехать за Франциской сама, так как доктор, «имея на то серьезные причины», запретил ей пускаться в такое дальнее путешествие. Янсен и она сама сильно скучают по ребенку, а потому просят приемную мать Франциски оказать им еще одну услугу и вместе с тем взглянуть на то, как они устроились в Италии.

К письму были приложены дорогие подарки остальным детям и записка к Анжелике. Юлия убедительно просила свою подругу проводить Франциску в Италию и, если можно, провести у них все лето. Янсен, со своей стороны, подтверждал это приглашение самым дружественным образом. Путевые деньги были присланы по расчету на троих.

Легко представить себе, что чувствовала Анжелика, получив подобное послание. Ей представлялась надежда снова увидеть и обнять всех, кого она так любила и боготворила. С сильно бьющимся сердцем и разгоревшимися щеками сидела она неподвижно перед мольбертом. Никогда еще не чувствовала она себя зараз такою счастливой и такою несчастною, никогда не обуревали ее такие несовместимые одно с другим желания.

Тем не менее Анжелика решилась отказаться от предлагаемого ей счастья; но, приняв это решение, она, несмотря на свое геройство, показалась себе такою жалкою, что начала горько-горько плакать, не замечая, что слезы капали на акварельный рисунок, за которым она только что работала, и покрывали прелестные цветы чересчур уже естественной росой.

ГЛАВА III

Чтобы объяснить отказ Анжелики, необходимо будет приподнять завесу тайны, которую художница до сих пор тщательно скрывала не только от всех окружавших, но даже, насколько это было возможно, и от самой себя.

Единственный человек, с которым ее миролюбивая душа вела вечную войну и который, по-видимому, не обладал ни одним из качеств, необходимых для того, чтобы приобрести ее любовь и расположение, теперь сильно ее интересовал. За последнее время Анжелика принимала до того близкое участие в его судьбе, что собственные ее удачи и неудачи и даже только что предложенное ей счастье отступали совершенно на задний план.

Что ожесточенная ненависть переходит иногда в горячую любовь, известно уже давно и само по себе не представляет ничего необыкновенного. Гораздо труднее понять, каким образом вполне искреннее чувство пренебрежения к какой-либо личности переходит в совершенно противоположное чувство нежной любви, причем преобразование чувства вовсе не обусловливается соответственным превращением или же изменением особы, служащей ему объектом. Загадку эту разрешить трудно, тем более что презрительное отношение Анжелики к соседу основывалось не на пренебрежении к нему как к художнику или же человеку, достоинства которого она не могла оценить с первого раза. Пренебрежение это основывалось на коренных свойствах мужского и женского характеров. Будучи сама далеко не мужественна, Анжелика чувствовала себя сильнее, решительнее и тверже Розенбуша, а так как в ней всегда было стремление подчиняться чему-нибудь более высокому и сильному, чем она сама, то ей ничто не могло показаться смешнее, как мысль, что ее сотоварищ художник, музыкант и пиит, наряжавшийся в шелк и бархат, словно бородатая девушка, мог быть опасен для ее сердца.

Когда поэтому, вместе с воспоминанием о похищенном у нее в рождественскую ночь поцелуе, несмотря на всю невинность этого поцелуя, стал все чаще и чаще являться образ самого похитителя, возбуждавший в ней всегда какой-то девственно-стыдливый страх, Анжелика изо всех сил отделывалась от этой слабости и старалась увеличивать в собственных глазах недостатки легкомысленного своего обольстителя. При этом она необыкновенно много занималась его личностью и ловила себя на том, что изучала похвальные его качества несравненно ревностнее, чем недостатки; к счастью или несчастью, у нее оставалось много времени для подобных исследований. По справедливому замечанию Шнеца, после отъезда Янсена и Юлии наступили для нее каникулы, так как ей некого уже было боготворить. Еще более способствовала развитию в ней нежного настроения действительная забота о том, что с соседом творится что-то неладное и что если не поспешить на помощь, то дело с ним может, пожалуй, кончиться плохо.

Узнав, что он голодает и мерзнет, Анжелика вздохнула свободнее и тотчас начала обдумывать, как бы ему помочь. Она не хотела сообщать другим о своем открытии, так как решила, что Розанчик должен быть обязан своим спасением ей одной, и притом не подозревая этого. Сама она не могла похвалиться избытком приходов над расходами. Так как она не терпела шарлатанства в искусстве и всегда строго относилась к самой себе, то ей приходилось лишь кое-как сводить концы с концами. Нередко случалось ей оставлять у себя заказанную картину, несмотря на то, что заказчик был ею совершенно доволен, только потому, что ей самой картина не вполне нравилась.

Насильственно-веселая улыбка, с которою встречал ее Розенбуш на лестнице, тишина в его комнате, где давно уже не слышно было треска весело топящейся печки и звуков флейты, аккомпанирующей писку мышей, так болезненно отзывались в сердце Анжелики, что она не побоялась даже войти в долги, чтобы спасти старого приятеля от окончательного банкротства.

Дело происходило в апреле, в светлое солнечное утро; художница проводила Франциску и приемную ее мать до железной дороги и таким образом распростилась с последним существом, которым еще кое-как могла восторгаться.

Анжелика медленно возвращалась в мастерскую, с полною решимостью искать утешения исключительно в одном искусстве. Но, взойдя на лестницу, она ошиблась дверью, и вместо того, чтобы войти в свою мастерскую, где ждало ее свеженатянутое на раму полотно, она постучалась к батальному живописцу, которого не видала уже в течение нескольких дней.

Розенбуш узнал ее по стуку. Он всегда высказывал сожаление, что она не играет на фортепьяно, тогда как у нее такой великолепный туше. Тем не менее баталист как будто вовсе не хотел впускать к себе соседку; по крайней мере, она принуждена была три раза заявить, что ему, в данном случае, молчание не поможет, так как инкогнито нарушено уже тем, что его видели сквозь замочную скважину. Затем Анжелика объяснила, что непременно должна войти к соседу минут на десять, так как у нее есть для него заказ. Наконец Розанчик медленно поднялся, вздыхая, дотащился до дверей и отодвинул задвижку.

Войдя к своему соседу, Анжелика бросила украдкой взгляд на голые стены холодной, как погреб, комнатки и на несчастного обитателя этой комнатки, который, плотно завернувшись в свой плед и поводя отощавшим, острым носиком, тщетно пытался придать себе бодрый и довольный вид.

— Что у вас за физиономия, — сказала она своим обычным резким тоном, который пришелся теперь как нельзя более кстати, чтобы скрыть ее волнение. — Стыдно вам, господин Розанчик, сидеть при такой прекрасной погоде дома и предаваться меланхолии. У вас здесь так холодно, что масло должно замерзать на кисти. Впрочем, вы и не пишете. У вас, вероятно, опять припадок лени или вы, может быть, нездоровы?

— Вы заблуждаетесь, многоуважаемый друг, — возразил Розенбуш своим серебристым тенором, который, однако, казался немного надорванным. — Я совершенно здоров, только немного страдаю нервами. Со мною теперь то, что часто случается с нашим братом, художником, атрофия сухожилия, как выражаются люди науки. Впрочем, я не нахожусь в состоянии полного бездействия, как вы, может быть, полагаете. Я обдумываю мою большую картину и хочу приучить себя мысленно представить себе ее в малейших подробностях, что называется, до последней тонкости, до кончика носа последнего погонщика ослов. При таком способе рисования сберегается чрезвычайно много красок и дело идет гораздо скорее, чем при вечном соскабливании и поправках. Попробуйте когда-нибудь последовать моему примеру, Анжелика.

— Благодарю; у всякого свой вкус, у меня мысли созревают обыкновенно лишь на полотне. Послушайте, Розенбуш: неужели это сухое умственное писание отнимает у вас все время? Не можете ли вы уделить ежедневно часика два для посторонней работы? Молодая вдова одного офицера заказала мне нарисовать портрет ее супруга, павшего в бою под Киссингеном, и желает, чтобы я окружила портрет этот венком из лавров, кипариса и иммортелей. Между нами говоря, идея этой картины показалась мне довольно странной. Представьте себе покойного верхом на лошади, на заднем плане город, а кругом всего венок, напоминающий собою порей, уложенный вокруг блюда с сосисками и капустой. Я намекнула на то, что было бы, пожалуй, лучше совершенно отказаться от венка или, по крайней мере, ограничиться одним лишь портретом павшего героя. Но вдова уверяла, что мужа ее изобразить без лошади никак нельзя. Лошадь эта была тоже членом семейства. Это был прекрасный гнедой конь, с белой холкой на лбу, издохший от раны, полученной в том же сражении. Времена теперь плохие, и так как запрошенную мною цену барыня не нашла особенно высокою, то я и приняла заказ. Я тогда же сказала себе, что это с моей стороны была глупость, потому что лошади, которых я рисую, походят, скорее, на бегемотов. Я думала, что придется прибегнуть к помощи Розанчика, а между тем он пишет теперь свою большую картину и не захочет, пожалуй, от нее отказаться, но так как вы пишете картину в голове, то конечно… дело принимает для меня более благоприятный оборот.

Она отвернулась, чтобы скрыть от него лукавую улыбку; но Розенбуш, вследствие упадка физических сил, был, по-видимому, лишен всякой наблюдательной способности.

— Вы знаете, Анжелика, — сказал он, — что рисуй я даже самое знаменитое из сражений Александра Македонского, у меня и тогда нашлось бы время для вас. Притом же нарисовать лошадь вовсе не мудрено. Я изображу ее с раздутыми ноздрями, тянущеюся за венком, так что можно будет подумать, что лавры, выпавшие на долю ее господина, раздражают ее аппетит.

— Вы будете так добры, что откажетесь от всяких глупых шалостей. Дело серьезное, картина будет поставлена в спальне вдовы на что-то вроде домашнего алтаря. Перед нею будет гореть вечная лампада. Вы возьмете на себя труд нарисовать офицера и лошадь. Портрет офицера и фотография его лошади будут доставлены мне сегодня. Я нарисую венок, и мы честно разделим друг с другом славу и деньги.

Она умышленно показала двойную цифру условленного гонорара, так как хотела уступить все целиком своему соседу. При настоящем его положении это была довольно изрядная сумма; но, к ужасу Анжелики, Розенбуш не выразил ни малейшей радости по поводу этой неожиданной для него получки.

— Дорогой друг, — сказал он, — оба покойника будут нарисованы, и обещаю вам, что они будут иметь с павшим героем и его лошадью такое сходство, какого только может пожелать рассудительная вдова. Если хотите, я выставлю на чепраке лошади свою монограмму, чтобы мы могли, подобно Рубенсу и Блюменбрейгелю, красоваться вместе в истории искусства. Что же касается до денег, то они должны всецело достаться вам. Товарищеские услуги, особенно если их оказывают женщине, да притом приятельнице и соседке, не могут быть уплачены презренным металлом. Впрочем, мы можем начать сейчас же: я могу отложить пока умственную отделку моей картины, тем более что у меня теперь легкий насморк; кроме того, под конец можно совершенно сойти с ума, если станешь заниматься одними лишь умными мыслями. Поэтому, если вам угодно…

При этих словах он предложил Анжелике свою руку. Анжелика знала хорошо своего соседа и чувствовала, что никакие силы в мире не могли бы его заставить отказаться от принятого решения. Такие рыцарские стремления льстили чувству, которое она втайне питала к баталисту, а потому она не пыталась ему возражать. Она надеялась притом вознаградить его за труд, не оскорбляя его самолюбия. К тому много выиграно было уже тем, что он снова принялся за работу и попал в теплую комнату.

Здесь ему поневоле пришлось снять с себя плед и явиться в несчастном фраке, который, будучи сшит на «полные формы» Росселя, висел не весьма грациозными складками на его исхудавшем стане. Обстоятельство это нисколько не смутило Розенбуша, и он с самым серьезным видом стал излагать перед своей соседкой удобство широких платьев: летом в них прохладней, так как их легко продувает ветер, зимою же они удобны тем, что вмещают большее количество согретого воздуха и т. д. Он говорил обо всем этом за чашкой чаю, заваренного Анжеликой. Напиток этот, казалось, возвращал его внутренностям теплоту, в которой давно уже чувствовалась потребность. Розанчик никогда не бывал так деятелен, как если работал для других, а потому в течение двух-трех часов картинка была набросана и была так пригнана к венку, что, по выражению Анжелики, в целом все имело довольно сносный вид и можно было немедленно приступить к работе красками.

В этой общей работе, доставлявшей соседям большое удовольствие и бесконечный материал для шуток, незаметно прошло все время до обеда. Анжелика предложила отобедать у нее в мастерской. Против этого Розенбуш не умел ничего возразить. Художница дала привратнику несколько секретных инструкций, и в непродолжительном времени на столе появился такой прекрасный обед, что Розенбуш пришел в восторженное состояние и с пафосом продекламировал соответствующие случаю стихи.

ГЛАВА IV

Впервые, после многих недель, Розенбуш чувствовал себя в тепле и сытым. Поэтому, когда Анжелика предложила ему обедать вместе на все время их общей работы, то баталист не особенно сильно оспаривал это предложение и даже впоследствии делал вид, будто не замечал, что она, как истая Пенелопа, прибегала постоянно к одним и тем же уловкам, чтобы оттянуть, сколько возможно, окончание этой работы. Но тем не менее работа должна была наконец прийти к концу, и тщательно откормленный Розенбуш был бы вновь обречен на продолжительный пост, если бы добрая приятельница его втайне о нем не позаботилась.

Она сумела устроить дела так, что все подруги неутешной вдовы воспылали желанием иметь подобные же изображения своих умерших или живых супругов. Таким образом баталист был совершенно неожиданно завален заказами изображений конных фигур, что приводило его в немалое бешенство, так как современные мундиры были противны его стремлениям а-ля Вуверман. То обстоятельство, что ему приходилось рисовать лошадей, до некоторой степени примиряло его с заказами. Впрочем, он и тут жаловался на современные предрассудки коннозаводства, совершенно вытеснившие из моды знаменитых фландрских и бургундских коней. Он бодро принялся за труд ради кухни, как он выражался, и отрываясь от него только с наступлением сумерек. Затем, проклиная чертовскую работу, по милости которой ему нельзя было заняться своей большой картиной, Розенбуш заходил к соседке. Анжелика обыкновенно выслушивала жалобы баталиста без возражений: она объяснила раз навсегда, что не находит ничего предосудительного и недостойного в писании воинственных портретов за умеренные цены. Тем не менее художница старалась доставить Розенбушу более серьезную работу. По внушению Анжелики, неутешная вдова заказала Розенбушу осаду Киссенгена, при которой был убит ее муж. Но военная хитрость не привела к желаемому результату. Розенбуш положительно отказался писать такую прозаическую батальную картину, как бомбардирование современного города войсками, благоразумно расположившимися под защитою разных прикрытий, к тому же он говорил, что его самого при этом не было.

— Ну, а в сражении при Люцене вы участвовали собственной особой? — спросила, рассердившись, Анжелика.

— Нет, но это совсем иное дело. Всякий желал бы присутствовать при такой рукопашной схватке, поэтому нельзя не ощущать благодарности к художнику, изобразившему на полотне взбесившихся коней, трубачей, сзывающих после атаки храбрых кирасиров, которые рубят и колют бегущих врагов. Между тем современные сражения могут быть также наглядно изображены на картах Генерального штаба, где войска отмечаются пестрыми значками, а предварительно научно обдуманные их движения обозначаются геометрическими линиями.

Розенбуша ничем нельзя было заставить отказаться от этого убеждения. Все старания Анжелики разбивались о непреклонное его упорство. Впрочем, несмотря на то, что художница беспощадно бранила своего соседа за такое упрямство, она, в сущности, была очень довольна этим, хотя и безрассудным, по ее мнению, проявлением самостоятельности и твердости характера. Ей тщательно приходилось сдерживать себя, чтобы не выйти из роли и не броситься ему на шею. В значительно меньшей степени нравилась Анжелике настойчивость, с которою баталист предавался меланхолии. Наступила хорошая погода, в деньгах недостатка не было, просторный черный фрак был давно уже заменен щегольским летним пиджаком, а Розенбуш все не становился веселее. Она приписывала уныние и задумчивость обыкновенно столь легкомысленного собрата своего по живописи положению сердечных его дел. Баталист, наперекор своей привычке, никогда не заговаривал с Анжеликой о дочери перчаточника, но, сколько было известно, дела Розенбуша обстояли в этом отношении не совсем благополучно. Анжелика просиживала иногда целые дни за своим мольбертом, с грустью прислушиваясь к тому, что делается у соседа, совершенно, по-видимому, отказавшегося от «сладкозвучной» флейты. В опустевших мастерских нижнего этажа тоже не раздавались уже более удары резца и молота.

При таких обстоятельствах наступило лето. Россель приглашал старика Шёпфа и его внучку к себе на виллу близ озера. Но так как старик нашел неприличным поселиться с девушкой в доме холостяка, а сама Ценз не хотела об этом и слышать, то и толстяк остался в городе, что, в сущности, было для него гораздо приятнее. Один лишь Коле перебрался к старой Катти, чтобы рисовать на голых стенах свою сказку о Венере. Приемная мать Франциски вернулась из Флоренции и привезла с собою для Анжелики целый короб разных художественных произведений, нарядов и добрых пожеланий. Она не могла досыта наговориться о том, как прекрасно устроились Юлия и Янсен, сколько великолепных статуй начато Янсеном, как англичане и французы наперерыв стараются приобретать их и как хорошо чувствует себя Франциска у своей мамы. Она встречала иногда у Янсена Ирену и ее дядю; о Феликсе же по-прежнему ничего не было слышно.

Все это привело Анжелику в чрезвычайное волнение. «Маленькая женщина» давно уже ушла, а Анжелика все еще сидела за столом, на котором были разложены подарки Юлии: фотографии, брошка из мозаики и великолепные платки. Художница печально думала о том, что для нее было бы, пожалуй, лучше, если бы она отправилась за Альпы, вместо того чтобы, оставаясь здесь, терзать свое старое девичье сердце безнадежною любовью.

Вдруг она услышала шаги баталиста, подымавшегося по лестнице с необычайною в последнее время для него быстротой. Вслед за тем вошел к ней Розенбуш. На его лице было такое же беззаботное выражение, как и в былое, счастливое время, когда он носил еще бархатный свой сюртук фиолетового цвета.

— Что с вами, Розенбуш? — спросила немного резким тоном художница, которой веселое расположение духа ее соседа теперь так же не понравилось, как прежде не нравилось его уныние. — У вас такой вид, как будто вы чему-нибудь очень обрадовались. Уж не разыскали ли вы где-нибудь красное покрывало, которое снилось графине Терцкой в Эгере? Ну?

— Многоуважаемая приятельница, — возразил Розенбуш, — на этот раз вы так же несправедливы ко мне, как и всегда. Я теперь являюсь глашатаем двух важных новостей, одна из которых серьезная, а другая забавная. Которую из двух прикажете сообщить прежде?

— Разумеется, серьезную. Вы просто меня пугаете, Розенбуш: у вас такой торжественный вид!

— Это и действительно чертовски серьезное дело: у нас будет война, настоящая война, — хотя факт этот сам по себе кажется совершенно невероятным. Несмотря на то, что объявление войны с Францией напечатано во всех газетах, все еще как-то не верится. Так и хочется побиться об заклад, что никакой войны не будет и что это одна лишь газетная утка. Что вы на это скажете, Анжелика? Считаете вы эту новость достаточно серьезною?

— О боги! — воскликнула художница, — какая глупость!

— Ваше заявление очень умно, дорогая соседка, но что прикажете делать? Из-за таких глупостей погибло уже немало умнейших и даровитейших мужей. Целые нации жертвовали из-за них своим имуществом и кровью. Войны, разумеется необходимы, так как без них были бы немыслимы и батальные живописцы. Впрочем, вы знаете мои убеждения относительно нынешнего способа ведения войны, когда в дело пускают митральезы и усовершенствованные скорострельные ружья. Я сочту своим долгом отправиться на войну, хотя, конечно, и не ради искусства.

— Вы и на войну? В своем ли вы уме, Розенбуш! Вы думаете изобразить из себя воина, героя? Это, вероятно, вторая забавная ваша новость?

— Вы опять заблуждаетесь, и как всегда, разумеется, не в мою пользу, почтенная моя приятельница. Вторая новость не имеет ничего общего с первой и может рассматриваться как радостное частное событие. Дочь перчаточника Нанни и господин Франц Ксаверий Нидергубер объявлены женихом и невестой; через три недели назначена свадьба.

Его лицо не утратило равнодушного выражения, но тем не менее в голосе звучала какая-то особенная нотка.

— Милый друг, — сказала наконец Анжелика, — за последние месяцы я до такой степени не au courent[113] ваших сердечных дел, что, право, не знаю, следует ли вас поздравлять или же уверять в искреннем соболезновании. Я никогда не могла понять вашу пассию к этой кокетливой, даже не особенно красивой куколке, такую резкость критики следует объяснить ревностью, несмотря на то, что вероломная Нанни перестала уже быть опасною — словом, к этой ничтожнейшей из всех дам вашего сердца. Впрочем, кто знает: может быть, разоблачение этой маленькой притворщицы и горе о ее потере заставляют вас теперь искать себе смерти и погибели под ядрами и пулями.

— Ничуть не бывало! — прервал он ее со вздохом. — Я, с своей стороны, считаю эту месть рока совершенно заслуженною и даже забавною. Желаю, чтобы Нанни осчастливила своего мужа. Пусть себе она на здоровье предпочитает его пиво и пивных лошадей моим масляным краскам и боевым коням. От этой несчастной любви давно уже осталось одно воспоминание, что, между прочим, ясно можно видеть из стихов, написанных мною по этому поводу. Эльфингер давно, впрочем, говорил мне: ты ее вовсе не любишь; чем сильнее любовь, тем слабее выходят любовные стихи, а твои стихи на этот раз необычайно хороши. Тем не менее, Анжелика, вы отчасти правы, предполагая, что я иду на войну вследствие несчастной любви. Действительно, безнадежная страсть за последнее время лишила меня обычного веселого расположения духа. К счастью, теперь я нашел уже средство выбить у себя из головы эту глупость.

— Как, еще новая несчастная любовь? О, чудовище! Я почти готова принять теперь сторону прелестной Нанни; она, вероятно, разгадала, что перед ней порхала настоящая бабочка с голубыми бархатными крылышками.

— Хорошо или нехорошо она поступила, действуя таким образом, во всяком случае, она оказала этим услугу мне и себе. Потому именно, что я старался соблюдать как возможно долее свою верность, напала на меня меланхолия. Я с ужасом заметил, как трудно было мне хоть сколько-нибудь страдать из-за неверности этой юной филистерской дщери, этой Далилы, из-за которой я когда-то остриг себе власы и обрил бороду. Если когда-либо я позволял себе слишком сильно увлекаться чувством прекрасного и почитал одновременно или последовательно одну с другою самые разнообразные прелести, то я наказан теперь более, чем того заслуживаю. Впрочем, так как уже ничего не поделаешь, то остается лишь утешаться надеждою, что такое положение дел продлится недолго. Правда, что вольноопределяющимся лазаретным служителям, в число которых мы с Эльфингером хотим записаться, — и не приходится обыкновенно попадать сразу в самый сильный огонь; но, что же прикажете делать: определиться теперь простыми солдатами, обучаться ружейным приемам и затем становиться в действующую армию, когда все уже будет кончено, было бы смешно. Кто знает, может быть, что в сражении, среди общей сумятицы — когда люди будут валиться налево и направо целыми рядами, как оловянные солдатики, найдется и для нас случай…

— Не говорите таких безбожных вещей, Розенбуш; с вашей стороны очень мужественно идти теперь на войну, это делает вам честь, но так как это святое серьезное дело, то советую вам оставить все свои шалости дома, забудьте «тихий шепот, сладкие лобзания». Когда вы будете на поле битвы и действительно…

Она замолчала. Ей вдруг представилось, что он прощается с ней, что он уже находится в опасности и нуждается в ее помощи. Все это представилось ей внезапно так сильно, что она с трудом могла сдерживать слезы.

Он печально опустил глаза и не заметил ее движения.

— Вы снова впали в обычное ваше насмешливое настроение, — сказал он, уставившись на большой фотографический снимок Персея Челлини, — и я охотно разрешаю вам издеваться над всеми моими прежними интригами и похождениями, вызванными лишь только страстью к приключениям, но издеваться над этою последнею моей любовью вам не следует. Любовь эта совершенно в ином роде, и если бы я смел назвать вам имя особы, которую я люблю, вы должны были бы сознаться сами, что у нее нет ничего общего со всеми этими Нанни, Анни, Бабеттами и другими, которых я любил прежде. Но я не буду так глуп, чтобы довериться вам: вы выльете на меня опять весь арсенал ваших насмешек, а мне хотелось, чтобы нам можно было расстаться с вами добрыми друзьями.

— Вы говорите загадками, Розенбуш. Если вы действительно наконец потеряли свой рассудок благоразумным образом, то есть иначе сказать из-за особы, которая того стоит, — с какой стати в таком случае я стала бы над вами смеяться?

— Потому что… но нет, к чему? Оставим это. Скажите лучше ради самого неба: разве можно было ожидать от этого Оливье такого гарнизонно-казарменного фанфаронства? Человек, который еще недавно…

— Без уверток, господин Розанчик! Вы сказали мне уже слишком много для того, чтобы я позволила вам теперь наложить вдруг печать молчания на уста ваши. Как женщина и искренний ваш друг, я не только вправе быть любопытной, но даже считаю это священным моим долгом. Говорите же, кто такая эта новая любовь, и если я могу помочь вам советом и делом…

Голос снова изменил ей: она не решалась взглянуть в лицо Розенбушу, да и баталист, как бы избегая ее взгляда, тщательно осматривал мастерскую.

— Если вы во что бы то ни стало хотите, так я могу вам, пожалуй, сказать, кто именно эта особа, — пробормотал он, — в сущности, мне от этого не станет ни хуже, ни лучше. Особа эта единственная из женщин, относительно которой не могло мне даже и присниться, чтоб я мог когда-нибудь сделаться опасным для ее сердца. Она не в состоянии чувствовать ко мне ни любви, ни ненависти. Она доказала мне это совершенно ясно, частью тем, что беспрерывно меня бранила и надо мной издевалась, частью же тем, что выказывала ко мне самую внимательную братскую дружбу — одним словом, она постоянно относилась ко мне так, как может относиться к человеку только женщина, совершенно убежденная в том, что она никогда в него не может влюбиться. Это, кажется, должно было бы служить мне предостережением и заставить меня лучше присматривать за своим сердцем. На поверку же вышло, что я смело поддался совершенно новому для меня чувству и влюбился, что называется, по уши самым безнадежным и неразумным образом. Вот вам моя исповедь: вы, конечно, уволите меня от необходимости назвать особу эту по имени. Впрочем, я не стану более мешать вам, я вижу, что вы уже беретесь за палитру.

Он направился к двери, но не дошел еще до порога, как услышал, что его назвали по имени, причем необыкновенно нежное выражение, с которым оно было произнесено, проникло ему в самую душу.

Он остановился точно пригвожденной к полу и ждал, что скажет ему еще этот голос. Ему пришлось ждать довольно долго, причем он с особенным вниманием рассматривал перегородку, отделявшую комнату Анжелики от его мастерской, и убедился, что место, в сущности, позволяет устроить в ней дверь.

— Милый Розенбуш, — произнес наконец тот же голос, но видимо еще мягче, чем прежде, — то, что вы мне сейчас сказали, для меня совершенно ново и смущает меня своею неожиданностью; подойдите сюда. Мы станем рассуждать, как подобает благоразумным людям и добрым товарищам.

Он снова сделал движение, как бы собираясь уйти. Начало показалось ему далеко не утешительным. «Благоразумная рассудительность и доброе товарищество» — приходились ему совершенно не по вкусу.

— Нет, — продолжала Анжелика, — выслушайте меня прежде. Вы постоянно горячитесь, и притом совершенно некстати. Дайте мне обещание не обижаться. Мне бы хотелось объясниться с вами вполне откровенно. Обещаете вы мне это?

Он как-то нервно кивнул ей в ответ головою, бросил на нее беглый, почти боязливый взгляд и тотчас же затем снова уставился на пол. Несмотря на взволнованное свое состояние, она не могла не смеяться в душе над смущением кающегося грешника, разыгрывавшего прежде с таким эффектом роль самонадеянного обольстителя.

— Не могу отрицать, — сказала она, — что в начале нашего знакомства я действительно была о вас не особенно блестящего мнения; вы были для меня — извините, скорее смешны, чем опасны. Сознайтесь, что уже одна фамилия Розенбуш чего-нибудь да стоит. Она звучит так приятно, так сентиментально…

— К чему тут приплетать фамилию? — несмело заметил баталист, — Минна Энгелькен ведь тоже чертовски сладкое имя.

— По крайней мере, оно не в такой степени отзывает жидом. Я считаю вас евреем.

— Мы окрестились уже более ста лет тому назад. Моя бабушка была уже христианка и урожденная Флиндермюллер.

— Затем, я находила вас — как бы это сказать? — слишком красивым для мужчины, все называли вас миленьким. Красивые и притом миленькие мужчины были для меня всегда невыносимы; они, в большинстве случаев, сознают, что красивы, и имеют обыкновение смотреться в зеркало и расчесывать не только бороду, но даже и брови. При этом они любят только самих себя, и если делают вид, что интересуются женщиной, то держат себя с нею так вольно, что несчастная избранница их сердца, если только она действительно порядочный человек, охотнее перенесла бы пощечину, чем подобное ухаживание. Не сердитесь, Розенбуш; вы невиноваты в том, что у вас такой миленький носик и что при этом вы сами такой хорошенький. Поймите, что я говорю как старая некрасивая дева, никогда не блиставшая особенною любезностью.

— Как можно говорить такие вещи?

— Нет, не перебивайте меня; с моей стороны было бы глупо, если бы я не была настолько умна, чтобы знать, какова моя наружность и какое впечатление произвожу я на людей. В течение тридцати лет у меня, слава богу, было достаточно времени для того, чтобы изучить себя. Сколько вам лет, Розенбуш?

— Пятого августа стукнет тридцать один год.

— Стало быть, разница между нашими годами не превышает тридцати месяцев. Но будем продолжать: ваша игра на флейте, ваши белые мышки, ваши многочисленные сердечные увлечения заставили меня (прошу вас не претендовать за это) считать вас человеком совершенно неопасным. Человека, которому я могла бы отдать свое сердце, представляла я себе совершенно иначе, и если встречала что-нибудь подходящее, тотчас же принимала должные меры предосторожности. Я понимала, что это не поведет к добру и что если дело примет серьезный оборот, то оно может разыграться весьма печально. Мужчины, которые мне нравились, чувствовали, что им нужны совсем не такие жены, как я, и в этом отношении они были совершенно правы. Вследствие таких соображений, я облекла свою душу броней юмора: это было в одно и то же время и хорошо, и скверно. Хорошо потому, что помогло мне проглотить не одну горькую пилюлю, а худо потому, что в броне этой я казалась еще менее любезною, чем была на самом деле. Женщина с юмором, и притом не особенно тщательно взвешивающая каждое свое слово, представляется большинству каким-то чудовищем. Где найдется мужчина, который мог бы поверить, что в этой броне бьется доброе, любящее женское сердце? Мужчины, занятые собою, как например вы, совершенно отдаляются от такой женщины. Если мы не млеем и не расплываемся от ваших громких слов и больших бород, то вы немедленно и непогрешимо заключаете, что мы недостойны быть предметом любви для великой души. Поэтому-то меня так удивило то, что вы мне сейчас сообщили. Положим, что с тех пор, как мы познакомились ближе, то есть, лучше сказать, давно уже, я переменила свое о вас мнение и сознаюсь в этом так же откровенно, как откровенно высказала вам и все остальное: я научилась ценить вас, Розенбуш. Я, мне кажется, должна употребить более прямое выражение; я почувствовала к вам искреннее влечение и любовь — нет, молчите, я должна прежде всего высказаться до конца. Знаете ли, что в ту ночь, когда вы позволили себе, — вы помните еще, вероятно? — вы позволили себе то, что вам казалось простою, незначащей любезностью, но для девушки, которая сколько-нибудь себя ценит (заметьте, что у меня вообще вовсе нет филистерских предрассудков), — можно себе позволить это, только когда действительно любишь друг друга, — мне было больно именно оттого, что вы позволили себе поцеловать меня не любя. Кажется даже, что в течение остальной половины ночи я не могла сомкнуть глаз и плакала с досады — что, несмотря на все это, не могла сердиться на вас.

— Анжелика! — радостно воскликнул Розенбуш, подходя к девушке, чтобы взять ее за руку, которую она, однако, решительно отдернула, — зачем вы рассказали мне это, если все-таки не хотите меня осчастливить, не хотите даже позволить мне сейчас же поцеловать вашу ручку? Нет, я не стану больше молчать; что бы вы ни думали о моих недостатках, вы не можете отрицать теперь того, что вы ко мне расположены, что вы обо мне хорошего мнения, а это, в сущности, главное дело и, во всяком случае, в тысячу раз более того, на что я когда-либо мог надеяться. Милая, дорогая Анжелика! Поверьте, что даже и тридцатилетний батальный живописец может еще исправиться. Скажите слово, и я залью свою флейту свинцом, отравлю своих мышей стрихнином в кусочке швейцарского сыра и запрячу свой нос в футляр так, что буду изображать собой настоящее пугало. Что касается до моей влюбчивости и страсти к ухаживанью — то неужели вы считаете меня способным заглядываться на дюжинные рожицы, после того как я нашел в лице вас образец любви и доброты, ума и грации? О других еще более возвышенных чувствованиях я теперь с намерением умалчиваю…

В продолжение разговора Розенбуш завладел рукой Анжелики и нежно пожимал ее, глядя при этом девушке прямо в лицо с таким искренним и вместе плутовским выражением, что она вся покраснела и чуть было окончательно не потеряла самообладания.

— Вы, Розенбуш, действительно опасный человек. Я убеждаюсь в этом собственным опытом. Если бы я не призвала на помощь остатки своего благоразумия, мы упали бы теперь друг другу в объятия и быстрыми шагами пошли бы навстречу окончательной гибели. Список ваших жертв увеличился бы еще одним именем; затем вы отправились бы на войну, и у вас было бы отличное оправдание забыть это маленькое приключение в вихре громадных мировых событий. Нет, друг мой, я еще берегу себя. Я думаю, что моя бесценная особа потому только стала вам так дорога, что я самым непонятным образом до сих пор не поддавалась очарованию вашей любезности. Как только вы убедитесь, что и я тоже не более как слабая женщина, вы ко мне охладеете. Я не умолчала о том, что люблю вас, единственно только по своей глупой честности, но я еще не сдаюсь и не признаю себя потерянной невозвратно. Если вы теперь отправитесь на войну, то наши шансы сравняются. Нам обоим представляется время и возможность забыть друг друга. Правда, здесь, в опустевшем доме, где будет раздаваться, и то лишь по временам, писк ваших мышей, эта операция будет мне несколько тяжелее, чем вам. Но почем знать, может быть, подвернется еще тем временем какой-нибудь другой опасный юноша, какой-нибудь чернокудрый венгерец или поляк — я всегда имела слабость к брюнетам. Поэтому должно рассматривать как заблуждение, что, несмотря на вашу рыжую бороду…

Она отвернулась, ей становилось тяжело скрывать долее насильственными шутками свое волнение; она украдкой отерла локонами слезу, но решительно покачала головой, когда он обнял ее и привлек к себе.

— Нет, нет, — шептала она, — мне все еще не верится! Вы увидите, что все это кончится скверно. Очень глупо, что слезы противоречат моим самым благоразумным словам. Во всем виновато безрассудное сердце, которое, однако, казалось бы, достаточно уже старо для того, чтобы не поддаваться подобным образом на удочку…

В тот же день вечером Анжелика уселась за письмо к Юлии.

Облегчив свое сердце рассуждениями о делах, касавшихся непосредственно ее подруги, и дописав двенадцатую страницу, она вооружилась наконец мужеством, взяла четвертый лист и написала на нем следующее:

«Я действительно настолько труслива и скрытна, что чуть было не отправила это письмо, не сообщив тебе о самом важном. Я говорю не об объявлении войны Франции, что уже не будет составлять новости, когда ты получишь мое послание, а о наступательном и оборонительном союзе, заключенном мною сегодня. Я бы хотела, чтобы ты сама угадала моего союзника. Но так как мне придется долго ждать, пока ты угадаешь — да к тому же, говорят, что люди, становясь счастливыми, теряют свою проницательность, — то я лучше сама скажу тебе, что хитрец, подкопавшийся под мою прославленную твердость и опутавший мой ум, не кто иной, как Розенбуш. Надеюсь, что ты не настолько дальнозорка, чтобы видеть, как я краснею при этом признании. Я уже теперь оказываю честь моей будущей фамилии и похожу на розу, несколько, впрочем, поблекшую. Да, моя милая, наше сердце очень хитрая штука. По-видимому, в нас действительно живет безответственное и непостижимое нечто. Оно управляет по произволу нашим кровообращением и делает, что наша рука, когда мы ее кладем в руку другого, становится холодною или горячею. Оно, по-видимому, держит себя независимо от всех других властей, управляющих маленьким мирком, который мы называем индивидуумом. Как часто, например, возлюбленный мною в настоящее время ближний был для меня предметом самых безжалостных нападок; как часто, с глазу на глаз с тобою, мы представляли в карикатурном виде его слабые стороны и недостатки (он, впрочем, сильно изменился с тех пор, как ты от нас уехала). Мы смеялись над крысоловом в бархатном сюртуке и с флейтою в руках; и при этом сердце мое держало себя совершенно спокойно и молчало, даже и совесть не возмущалась при этом безбожном извращении любви к ближнему. А теперь… вдруг… frailty, thy name is woman![114] Милая, обещай мне забыть возможно скорее все мои злые шутки и поверь, что я заметила опасность, в которую попало мое сердце, еще задолго перед тем, как злодей сделал мне чистосердечное признание. Я ничего не писала тебе об этом, потому только, что считала все дело непозволительной глупостью со стороны моего сердца, и даже сегодня еще не могу верить себе вполне. Ты знаешь, что я никогда не была особенно счастлива действительным счастьем, поэтому я думаю еще и теперь, если он в самом деле любит меня так, как уверяет, то я все же от этого не особенно много выиграю. В таком случае, его непременно убьют (он идет на войну, вольноопределяющимся госпитальным служителем); тем не менее я и не подумала останавливать его. Я всегда обвиняла его главным образом в недостатке мужества. Теперь пусть война послужит испытанием его любви. Интересно узнать, сохранится ли в нем это чувство в дыму пороха и среди ужасов битвы. О, Юлия, что мне приходится выстрадать! Не знаю, как я перенесу эту разлуку! Я буду рисовать мало и скверно, но зато наживу много седых волос, и он сознает тогда свое заблуждение!.. Но, да будет воля Божия! Кто имеет право думать единственно лишь о своей ничтожной личности в этом необъятно великом мире? Все пришло в движение, все волнуется. Эльфингер тоже отправляется на войну (его маленькая монахиня, кажется, довела его до отчаяния), и, что вас порадует, Шнец снова поступил в полк и, кажется, будто снова переродился. Коле, посетивший меня сегодня после обеда, глубоко меня растрогал. Бедняжка проклинал свое плохое здоровье, которое не дозволяет ему также отправиться в поход. Он набросал великолепную картину, изображающую Германию, которая, низвергнув русалку со скалы Лорелей, стоит на этой скале, воодушевляя победною песнью своих сынов к предстоящей борьбе с врагами. Россель, чувствуя, что он сам становится ни к чему не годен, как только он не может сидеть на вольтеровском кресле, немедленно пожертвовал тысячу гульденов в пользу раненых. Каждый делает то, что может; что касается до меня, то я обращу в корпию полотна, предназначенные для картин, не говоря уже о том, что я жертвую также кровью собственного моего сердца.

Прощай! Наслаждайся невозмутимым райским миром прелестного юга и пиши чаще, моя дорогая, единственная, милая, счастливая сестра! Розенбуш кланяется; пройдет еще две недели — а затем во всем доме, в котором когда-то весело жило столько дорогих людей, будет биться одно только сердце твоей Анжелики».

ГЛАВА V И VI

Когда старик Везувий, очнувшись от долгого сна, зажигает свой факел, распространяющий на расстояние нескольких часов пути темно-багровый свой свет, то зарево этого факела отражается также и на хижине бедного виноградаря. В колодце, находящемся возле этой хижины, волнуется вода, и опытный наблюдатель в состоянии, по клокотанию воды в колодце, определить силу извержения так же верно, как и по силе волн, бушующих в море, омывающем подножие разрушенных городов.

Точно так же и колоссальные мировые события отражаются на обыденной жизни простых смертных.

Определить следы этих событий не только на полях битв, но также и в домах, и хижинах частных лиц, представляет собою чрезвычайно серьезную задачу. Психологическая сторона истории минувшей войны, к сожалению, до сих пор разработана еще очень мало.

Описание битв между французами и немцами в романе было бы неуместно. Оно принадлежит, скорее, к области эпической поэзии. Если б в то время, когда судьбы народов всецело поглощают судьбы отдельных людей, действующие лица нашего романа занимались исключительно своими собственными, единичными целями, стремлениями и интересами, то они были бы, в сущности, лишь жалкими, эгоистическими натурами. К счастью, мы знаем из письма Анжелики, что каждый из них старался, по мере сил и возможности, принять участие в общем деле. С тем большим сожалением должны мы сознаться, что сама авторша этого письма не сумела удержаться на высоте, соответствующей величию происходивших в то время событий.

Хотя райская замкнутость художнической жизни, в которой одна красота служила целью всех стремлений и единственным источником права, была расторгнута и предана на жертву суровой действительности, но Анжелика на это не жаловалась. На ней отразилось также восторженное настроение, охватившее членов артистического кружка, в той же мере, как охватило оно и целую немецкую нацию, с бессознательным увлечением подчинившуюся тому, чего избежать было невозможно.

Тем не менее обыкновенно столь мужественной душе художницы не удалось сохранить до конца это героическое настроение, которому поддались даже самые слабые натуры.

Прощаясь с Розенбушем, она держала себя довольно спокойно. Она считала обязанностью оставаться в минуту разлуки твердою, показывая на собственном примере, как должно жертвовать общему делу своими заветнейшими мечтами. Но это отозвалось на ней впоследствии. Едва она осталась одна, как начала упрекать себя за то, что выказала совершенно ей неприсущую, какую-то неженственную жестокость, которая должна была охладить Розенбуша, вместо того чтобы привязать его к ней. Она тотчас же написала баталисту длинное письмо, в котором впервые высказала ему свою горячую любовь. Самым трогательным образом просила она Розенбуша без нужды не подвергать свою жизнь опасности, послала ему рецепты от ревматизма, желудочного катара и прочее и умоляла давать ей хоть раз в неделю о себе весточку.

Эти еженедельные письма Розенбуша, казалось, только одни и привязывали ее к жизни, если не принять во внимание почти механическую деятельность ее в собраниях общества женщин и на дому. Своих знакомых Анжелика навещала только по получении вышеупомянутых писем. С раскрасневшимся от счастья лицом прибегала она тогда к Шёпфу, чтобы сообщить о том, как живется Эльфингеру и Розенбушу, и просила, чтобы ей в точности указали, на приобретенной Росселем подробной карте, место, где находится ее возлюбленный. Ко всему остальному она, по-видимому, относилась без всякого интереса, она, казалось, утратила даже свой обычный юмор. Она оживлялась, только когда заходила речь о вольных стрелках и коварстве сельского населения Франции. Ей постоянно казалось, что на ее возлюбленного нападают, что его грабят, мучают и даже убивают, несмотря на красный крест на белом поле, который она сама ему приготовила и собственноручно нашила на рукав. Она так потешно проклинала все войны вообще и Франко-прусскую в особенности, рассказывала при этом такие невероятные примеры собственной трусости, доходившей до галлюцинаций, что возбуждала всеобщий хохот слушателей, которым под конец сама заражалась и возвращалась затем домой уже с несколько облегченным сердцем.

За все время войны она не бралась за кисть. Никто не заказывал ей цветов, а потому, вместо того чтобы писать на полотне масляными красками, она разрезала его на полоски и сшивала в бинты.

Анжелика никому не показывала писем, которые получала от друга своего сердца. Это, говорила она, не газеты, а любовные письма, принадлежащие исключительно ей одной. Она решилась расстаться только с одним письмом, чтобы порадовать им на Рождество свою подругу во Флоренции. Юлия должна была чувствовать всю громадность принесенной ей жертвы, зная, что для Анжелики дороже всего на свете были эти любовные послания, писанные рукою ее жениха. Впрочем, послание это, написанное в стихах, было менее нежно, чем другие. Доказывалось тем, что к нему была приложена отдельная записка в прозе, где были изложены более интимные сердечные дела. Верный мудрому изречению Эльфингера: «Чем сильнее любовь, тем слабее стихи» — Розенбуш остерегался писать свои письма в стихах, за что Анжелика втайне была ему очень благодарна.

Передадим вкратце содержание рождественского письма, писанного стихами 24 декабря 1870 года из главной квартиры наследного принца.

Розенбуш полушутя, полусерьезно жаловался Анжелике на одолевающую его порою тоску по родине; благодарил свою возлюбленную за разные присылки и бранил за то, что она напрасно тратится, говорил, что если она будет так продолжать, то им обоим непременно придется пойти с сумою. Впрочем, он каялся ей, что не мог устоять против искушения и брал на поле битвы где и что только было можно взять. Таким образом, он составил себе целое сокровище: запасы сюжетов и материал хоть на целую тысячу картин из боевой жизни. Он часто упрекал себя за то, что среди ужасов битвы, среди самых кровавых сцен, в нем вдруг пробуждалось желание взять карандаш и набросать какой-нибудь эскиз. По этому поводу он замечал, что страсть к искусству может превратить даже, вообще говоря, добродушного человека в бесчувственное животное. Тем не менее он честно исполнял свою обязанность рыцаря ордена святого Иоанна, и только по возвращении к ней распакует свои сокровища. Он убедился, что до сих пор заявлялся только пустяками, что только после первого сражения ему представилась действительность. Поэтому он не желает более видеть свою картину «Сражение при Люцене» и просит ее сжечь. Относительно общих приятелей он сообщал, что Эльфингер ранен в голову сабельным ударом, писал, что видается иногда со Шнецом и в последнее свое посещение встретил там, к величайшему своему удивлению, Феликса, вступившего, тотчас по объявлении войны, поручиком в ряды ландвера. Несмотря на восторженные выражения радости со стороны его, Розенбуша, Феликс держал себя очень холодно и, обменявшись чисто по службе со Шнецом несколькими словами, тотчас же уехал. По наведенным справкам, Феликс отличался отчаянной храбростью и давно уже заслужил Железный крест. Шнец, произведенный в капитаны, стал теперь совсем иным человеком и кланяется ей.

ГЛАВА VII

Суровая зима войны 1870/71 года прошла, весна принесла с собою мир. Вместе с тем облегчилось в значительной степени крайнее напряжение сил, начинавшее уже ощущаться в Германии. К лету победоносные войска возвращались на родину.

Прошло ровно два года с того дня, с которого начался наш рассказ. В Терезиентале снова стоит страшная жара. Все так тихо, что можно было бы даже расслышать звуки флейты из комнаты батального живописца. Но флейта эта молчит. Вообще, кругом, несмотря на рабочий день, господствует воскресная тишина. Нигде не видно экипажей или проходящих, озабоченно и торопливо снующих по улицам. Тем не менее гигантская бронзовая статуя Баварии, по-видимому, нисколько не поражена этою торжественною тишиною. Впрочем, это и понятно: она, даже не подымаясь на цыпочки, может видеть через крыши домов ворота, на которых стоит такая же бронзовая дама, как и она сама, только гораздо меньше ростом. Дама эта стоит в колеснице, запряженной четырьмя величественными львами с громадными гривами. Вот почему гигантская статуя знает, отчего все так тихо, отчего все кругом словно вымерло.

Когда человека поражает внезапная радость или испуг, тогда вся кровь его стремится к источнику жизни — сердцу, так что оконечности мгновенно ослабевают, точно пораженные насмерть. Точно так же и все население города Мюнхена толпами стекалось к Триумфальным воротам. Там сосредоточились все помыслы и стремления жителей, так как сквозь эти ворота должны были вступить в этот день победоносные войска. Гигантская бронзовая женщина могла, вероятно, раньше всех заметить на дороге сверкающее оружие и развевающиеся знамена. На ее обыкновенно строгих, замкнутых губах, казалось, будто скользнула радостная улыбка. Внимательный наблюдатель, одаренный известною дозою фантазии, мог бы в эту минуту заметить, как она чуточку подняла свой венок и несколько раз приветствовала им победителей. Это случилось в то самое мгновение, когда на всех городских колокольнях раздался звон колоколов и сотни тысяч голосов, слившихся в одно восторженное восклицание, известили о том, что показался в виду передовой отряд.

Впереди полка, половина которого осталась под Гравелотом и на других полях сражений и потому получившего вдвойне благодарность, сыпавшуюся на него из окон по обе стороны улиц, ехала худощавая, но гордо державшаяся на коне фигура капитана Шнеца, грудь которого была украшена несколькими знаками отличия. Он был весь покрыт венками и букетами. Случалось, что цветы, предназначавшиеся всаднику, падали на землю, но толпа сбежавшихся мальчишек передавала их тотчас же по назначению. Шнец украсил ими свою саблю, каску и даже уздечку лошади, хотя вообще он и не был особенным любителем цветов. Да и теперь Шнец делал это не ради собственного удовольствия; он знал: там, у окна, в первом этаже этого большого дома, сидела худая и рано состарившаяся женщина. Но ее, обыкновенно бледные, щеки покрылись сегодня румянцем, а потухшие от горя глаза снова загорелись огнем молодости. Этой-то женщине и хотелось ему показаться в цветах. До сих пор она носила лишь терновый венок, теперь же он хотел показать ей цветущую будущность, которую завоевал себе и ей. Но она могла его видеть только издали. Как только доброе, честное, загорелое его лицо, обрамленное черною бородой, поравнялось с домом, у нее потемнело в глазах, так что она видела лишь сквозь туман, как он салютовал ей саблей, слегка наклонив при этом свою увенчанную цветами голову. Она выронила из дрожащих рук ею самою сплетенный венок к ногам стоявшей у окна толпы. Но, должно быть, толпа знала, кому именно венок этот предназначался, и двадцать рук, устремившись доставить его по назначению, передали его всаднику, который, сбросив с своей сабли все прежде полученные гирлянды, украсил ее одним этим венком.

В некотором расстоянии от него едет другой всадник, на котором с видимым удовольствием останавливаются взоры женщин и девушек, хотя его никто не знает. Он, со своей стороны, только изредка и как бы случайно останавливает свои темные глаза на ком-нибудь из зрителей или зрительниц. Кого ему здесь искать и кого бы он мог желать здесь увидеть? Только чтобы не обидеть Шнеца, просившего оказать ему дружескую услугу, Феликс, после некоторого колебания, согласился принять участие в этом торжественном въезде и снова увидеть город, с которым у него было связано столько горьких воспоминаний. Сколько пришлось ему пережить в эти два года с тех пор, как он явился сюда в качестве ученика скульптора! Несмотря на полное убеждение в том, что для него, взамен радостей, остается одно только сознание исполненного долга — он тем не менее не мог не поддаться восторженному настроению этой торжественной минуты.

Его красивое лицо, возмужавшее во время войны, утратило на минуту обычное свое печальное, холодное выражение, в глазах у него светилась какая-то ясная и спокойная сосредоточенность. Он ехал по дороге, усыпанной цветами, при громе пушечных выстрелов, при колокольном звоне и восторженных криках толпы. Все это, взятое вместе, до некоторой степени поколебало в нем уверенность в том, что для него самого впереди нет уже более счастья. Он увлекся общим упоением величественного торжества, увлекся идеей, что он, увенчанный цветами, с крестом на груди, с еще едва зажившими ранами, один из виновников этого единственного в своем роде торжества, и мысль эта могла заставить его на время забыть разбитое счастье молодости.

По окончании торжественного въезда Феликс отправился в ресторан, в котором, он был уверен, что не встретит в тот день никого из знакомых. Здесь, среди простолюдинов, уселся он под тенью ясени. Перед ним, как во сне, пронеслось все пережитое им в эти два года, с тех пор, как он здесь впервые сошелся с Янсеном и его друзьями, до настоящей минуты, когда он чувствовал себя таким одиноким среди этой толпы, в которой не было у него ни одного друга.

Сад уже начал пустеть, когда Феликс неожиданно почувствовал, что кто-то ударил его по плечу. Это был Шнец. Он не сказал ни слова Феликсу о только что пережитом радостном свидании, но в выражении его лица, в его голосе было столько необычайной радости, что Феликс впервые позавидовал счастью тех, кого ожидали в тот день близкие, любящие сердца. Феликс охотно покинул бы город еще до наступления вечера. Он снова впал в мрачное настроение, но обещал Шнецу провести с ним целый день и не мог не принести этой ничтожной жертвы приятелю, оказавшему ему, за время войны, так много разных услуг.

— Я избавлю тебя от визитов, — сказал Шнец, выходя с приятелем из ресторана. — Но мы должны навестить наших инвалидов и пожать руку толстяку. Он никогда не простит тебе, если ты его не навестишь и не захочешь пожелать ему счастья на новом поприще; к тому же твое инкогнито нарушено. У окна, из которого общий наш приятель Эдуард следил за торжественным вступлением войск, сидела одна особа, когда-то очень интересовавшаяся твоею личностью. Особа эта, несмотря на присутствие супруга и деда, очень свободно обнаружила свой патриотизм и сразу высыпала на тебя все цветы из корзины. Но ты, конечно, проехал мимо, ничего не замечая?

— Рыжая Ценз? И она меня узнала?

— Несмотря на твой мундир и коротко остриженные волосы. Но приучись называть ее более почетным именем: она теперь госпожа Кресценция Россель, урожденная Шёпф. Мне об этом писали уже давно, но ты так упорно отказывался слушать новости о мюнхенских наших знакомых, что я умолчал об этом событии. Россель, как тебе известно, потерял все свое состояние. Оно находилось в руках брата, у которого был торговый дом, состоявший в постоянных сношениях с Францией. Брат Росселя вследствие войны обанкротился, и наш толстяк сделался бы нищим, если бы у него не было дома в городе и виллы на озере. Он продал немедленно дом со всем скарбом и, конечно, продал дешево, так как во время войны ни у кого не было лишних денег, но все-таки выручил значительную сумму, так что может жить одними процентами, хотя, конечно, уже не таким grand seigneur,[115] как прежде, а гораздо скромнее. На виллу нашелся бы тоже покупатель, но, чтобы не помешать Коле докончить свои фрески, Россель не хотел ее продавать, а решился — чего никто от него не ожидал — сбросить свою лень и приняться опять за кисть, конечно, при этом вздыхая и проклиная всех и все. Этот героизм пробил, кажется-таки, наконец ледяную кору, облекавшую сердце рыжеволосой упрямицы. Ей особенно понравилось то, что Россель ни разу не жаловался на потерю состояния, а искренно горевал о брате. Как бы то ни было, может быть даже и от того, что он значительно похудел, частью от любви, частью же так как был принужден отказать своей превосходной кухарке, но эта странная девушка наконец над ним сжалилась. В одно прекрасное утро она явилась в скромно убранную квартирку, которою приходилось довольствоваться бывшему Сарданапалу, и объявила ему, без всяких околичностей, что она передумала и теперь соглашается выйти за него замуж. Она, правда, вовсе в него не влюблена — она была влюблена только раз, и то весьма неудачно, — но он ей также и не противен, и так как он теперь нуждается в жене, понимающей кое-что в хозяйстве, то пусть хорошенько посмотрит, не найдется ли в том же доме еще комната и кухня, и тогда она могла бы хоть сейчас у него остаться.

Пока у них все обстоит благополучно. Старик Шёпф, конечно, перебрался к ним. Коле, отказавшийся между тем от руки и сердца, предложенных ему тетушкой Бабеттой и, несмотря на Мец и Седан, спокойно рисовавший свою сказку о Венере, живет также с ними. Россель рисует великолепные картины, причем беспрестанно толкует о бесполезной трате сил и мечтает о тех временах, когда ему будет можно успокоиться. Я предполагаю, что в глубине души, даже помимо супружеского своего счастья, он гораздо более доволен теперешней своей жизнью, чем бесплодными рассуждениями, которыми занимался прежде, лежа на боку.

ГЛАВА VIII

Пробираясь по улицам, украшенным флагами и венками, сквозь густую толпу, находившуюся в самом праздничном настроении, Феликс и Шнец дошли наконец до английского парка.

— Куда ты меня ведешь? — спросил Феликс. — Здесь вблизи нет лазарета, если только здешним горожанам не вздумалось устроить лазарет в китайском павильоне.

— Иди только, — возразил Шнец, — успеешь узнать, куда я тебя веду. Сама королева-мать выбрала помещение для лазарета. Правда, многие бедняки со вздохом подтвердят изречение: Hodie eris mecum in paradiso.[116]

— Как, лазарет в райском садике, в самом раю? Даже самым смелым мечтателям нашего кружка не могло присниться, что нам будет когда-либо суждено здесь увидеться, и еще при таких именно обстоятельствах.

— Sic transit![117] Впрочем, приятели наши слишком веселые райские пташки, чтобы не вылететь в одно прекрасное утро отсюда.

Войдя в ворота сада, они заметили, что все скамьи под деревьями были пусты, хотя садики при других ресторанах, мимо которых им случилось проходить, были совершенно переполнены народом. Надпись над воротами объяснила изменившееся назначение райского сада. Навстречу попадались им люди с серьезным и задумчивым выражением на лицах, иногда с заплаканными глазами, преимущественно женщины с детьми; если же встречались мужчины, то болезненный вид их обнаруживал, что они еще не совсем оправились от ран; все это составляло резкий контраст с веселой, шумной толпой, обыкновенно собиравшейся здесь по праздникам. Оба приятеля молча подошли к дому, в который, благодаря мундиру, их впустили без всяких затруднений.

Они видели за последнее время не один лазарет. Им не раз приходилось быть свидетелями даже более ужасных зрелищ, чем то, которое представлялось им теперь, в этих чистых залах. Комнаты, виденные ими в последний раз в полном блеске карнавала, были теперь лишены всяких украшений. Между рядами постелей ходили туда и сюда сестры милосердия, предлагавшие прохладительное питье и успокаивавшие раненых; когда-то покрытые роскошною зеленью стены были совершенно обнажены, а сквозь окна, вместо полуночных звезд, весело сверкавших во время карнавала, прорывался теперь яркий солнечный луч. Контраст этот произвел на посетителей такое странное впечатление, что они не в состоянии были промолвить ни слова.

Они искали своих приятелей, но встречали все незнакомые лица. Наконец молодой врач дал им требуемые указания.

Залы нижнего этажа, ко времени прибытия Эльфингера и Розенбуша, были уже переполнены, а потому, согласно выраженному ими желанию, их положили в отдельную комнату наверху.

Врач предложил свои услуги, чтоб указать эту комнату, но Шнец отказался под тем предлогом, что не желает лишать больных его услуг.

Оба приятеля поднялись в коридор верхнего этажа и остановились у первых дверей; из комнаты слышался свежий молодой женский голос, читавший, казалось, стихи.

— Едва ли они здесь! — пробормотал Шнец. — Неужели на них напало религиозное настроение и они попросили сестру милосердия наставить их на путь истинный! Что же, бывает и это — впрочем, кажется, что это не такая книга, которую обыкновенно берут в церковь.

Он ясно расслышал несколько строф из «Орлеанской девы» Шиллера.

— Господи! Да это и в самом деле пресвятая дева Орлеанская! Не будь я Шнец, если там, где декламируют Шиллера, не отыщется также и Эльфингер.

Он не стучась отворил потихоньку двери и вошел с Феликсом в комнату.

Это была не очень большая, но высокая комната, единственное окно которой выходило в сад. Солнце освещало полным своим блеском постель, стоявшую направо, тогда как другая постель, стоявшая напротив, была тщательно защищена ширмами и находилась в совершенной тени.

На постели, направо, лежал Розенбуш, покрытый легким одеялом. Он полусидел, опираясь на подушки. Громадный картон, на котором он ревностно что-то рисовал, упирался на одно его колено. Если б не некоторая бледность, то по наружности баталиста нельзя было бы судить о пережитых им в продолжение войны трудностях и опасностях. Его глаза весело сверкали из-под надетой набекрень красной фески. У него был такой чистый, опрятный и даже щеголеватый вид и борода была так тщательно причесана, точно будто он нарочно принарядился для приема гостей.

— Я уже знал, — сказал Розенбуш, приветствуя вошедших приятелей (чтение за ширмами тотчас же умолкло), — что защитники отечества сочтут первым своим долгом сделать визит в рай инвалидов. Да благословят вас за это боги! О, благородные души! Нам здесь так хорошо, как если б мы были на лоне Авраамовом: искусство, поэзия и любовь украшают нашу жизнь и пекутся о нас если и не слишком много, то, по крайней мере, достаточно. Нет, вам незачем смотреть то, что я тут царапаю; впрочем, любуйтесь этим хламом, если хотите. Это seconda maniera[118] Розенбуша, или, вернее, terza maniera,[119] причислив сюда и мой классический период, мои прощания Гектора и Андромахи а-ля Давид. Теперь, как вы видите, мы копаемся в самом современном реализме. Папаша Вуверман перевернется в гробу с досады, но я не могу ему помочь. По-моему, не следует пренебрегать тюркосами и зуавами. Вот здесь, например, на заднем фоне виноградники, а впереди, как вихрь, несутся наши синие черти, — я думаю, выйдет недурно. Знаете, в чем заключается тайна современной батальной живописи (чтобы найти ее, я должен был позволить прострелить себе ляжку)? Эпизод — ничего, кроме эпизода. Тактические тонкости — вздор! — это дело Генерального штаба. Вся суть заключается в том, чтобы уловить основной характер целого сражения. Старинным баталистам жилось легко, тогдашние войны состояли из целого ряда эпизодов. Впрочем, что же делать: по одежке протягивай ножки.

— Признаюсь, что твоя одежка довольно длинна для того, чтобы предохранить тебя от холода, старый товарищ, — сказал Шнец, с удовольствием рассматривавший остроумно набросанный эскиз. — Впрочем, как подвигается твое выздоровление?

— Благодарю, ничего. Через шесть, много восемь недель, я надеюсь танцевать на своей свадьбе. Я бы хотел только, — прибавил он, понизив голос, указывая на другую постель, — чтобы там дела шли так же хорошо…

— Это вы, Шнец? — раздался из-за ширм звучный голос Эльфингера. — Вы, кажется, забыли, что за горами тоже живут люди. Кого вы там привели с собою? По походке я узнаю нашего храброго барона. Не удостоите ли вы, господа, своим визитом бедного слепого? Вы найдете здесь еще кой-кого, который будет очень рад снова поздороваться с моими старыми друзьями.

Шнец, при первых звуках этого глубоко тронувшего его голоса, поспешил за ширмы и пожал руку, которую больной протянул ему навстречу. Феликс тоже подошел к нему. Эльфингер не мог поднять головы, так как у него на глазах лежали ледяные компрессы. Но его благородное, бледное лице улыбалось так радушно, что оба посетителя, тронутые до глубины души, с трудом могли произнести самое обыкновенное приветствие.

Стройная молодая девушка поднялась со стула, стоявшего около постели, чтобы уступить место гостям. Она еще держала в руках книгу, которую читала. Нежное лицо ее покрылось легким румянцем, когда Шнец искренно пожал ей руку.

— Мне нечего представлять вас друг другу, — сказал Эльфингер. — Барон Феликс, вероятно, тоже помнит мою маленькую Фанни, с которой встретился во время достопамятной прогулки по озеру. Тогда, конечно, мы не были еще с ней так хорошо знакомы, как теперь. У меня, надо думать, был тогда один глаз лишний. Только с тех пор, как я очутился в совершенной тьме, она решила, что Небесный Жених не рассердится, если она Ему изменит и сделается спутницей бедного калеки. Правду я говорю, моя милая?

— Не хвастай таким безбожным образом, — заметил Розенбуш, — а то, пожалуй, кто-нибудь и поверит, что она именно ради тебя, pour tes beaux yeux,[120] присоединилась к нашему недостойному обществу! Я думаю, мадемуазель Фанни, что ваше присутствие обусловлено желанием искупить неверность вашей сестры и отстоять добрую славу уроженок города Мюнхена?

— Замолчи, легкомысленнейший из смертных, или я пожалуюсь на тебя Анжелике. Она и Фанни попеременно ухаживают за нами, как два ангела. Этому ветренику следовало бы благодарить судьбу за то, что над ним сжалилась такая славная женщина, как Анжелика, а он все время ухаживает за моей невестой. К счастью, что я раз навсегда отказался от ревности, которая, впрочем, для слепого и некстати.

— Надеюсь, что вы, Эльфингер, преувеличиваете, — заметил ему Феликс, — доктор, прощаясь с вами, выразил надежду на выздоровление.

— Он не принял в расчет продолжительный путь и метель, приветствовавшую нас здесь, в любезном немецком отечестве. Баста! Впрочем, если я сохраню настолько зрения, чтобы иметь возможность различить, хотя на самом близком расстоянии, черты дорогого мне лица, то я буду вполне счастлив. Даже и в том случае, когда я буду лишен этого удовольствия, я буду благодарить судьбу. Она наделила меня счастливою способностью, с помощью которой я могу представить себе все дорогие мне лица так же ясно, как если б у меня во лбу были самые прекрасные глаза. Он взял руку зардевшейся девушки и поцеловал ее. — Однако, продолжал он, — перестанем говорить о частных моих делах. С тех пор как мы расстались, произошли великие мировые события. Знаете ли, во мне пробудилась даже надежда на процветание немецкой сцены?

— Не потому ли, что твои собратья имели случай научиться изображать героев как следует, с достоинством, не разрывая рта, не надрывая глотки, не закатывая глаз и не размахивая руками и ногами? — спросил Розенбуш.

— Нет, без шуток. Помните вы, барон, наш первый разговор? Скажите, разве нет теперь достаточных оснований для подобной надежды? Главная причина упадка немецкого театра заключалась в собственной нашей разрозненности. На двадцать шесть театров приходилось распределить два-три действительных таланта. Теперь же я полагаю, что в немецкой нашей столице, насмотревшись до пресыщения на различные военные зрелища, додумаются наконец до того, что великая нация нуждается в национальном театре. Разумеется, театр этот должен быть национальный не только по названию. Он должен представлять собою средоточие лучших наших сценических талантов. Нужны образцовая дирекция, образцовый репертуар, образцовое исполнение. Актерам следует выходить на сцену не чаще, как через день. Дирекция не должна смотреть одним глазом на Мельпомену и Талию, а другим на театральную кассу, вследствие чего какая-нибудь ничтожная пьеса, только потому, что она в моде и что две-три актрисы переодеваются в ней по семи раз, ставится на поруганные подмостки по тридцати раз подряд. Из прежних и новейших сценических произведений должно выбирать наиболее достойное, которое и должно быть исполняемо лучшими артистами. Каждый действительный талант должен быть непременно ангажирован, хотя бы в труппе приходилось одновременно иметь трех Карлов Мооров и семь Офелий. При этом необходимо изъять театр из сферы придворного влияния и подчинить его ведомству Министерства народного просвещения, ответственного перед нацией. Что скажете вы об этом проекте?

— Что он был бы уже слишком хорош для нынешних немцев, — отвечал Шнец. — За будущее я не ручаюсь. Соотечественники наши могут, пожалуй, исправиться, и тогда… Впрочем, я боюсь, что даже при самых благоприятных условиях «прочие немцы» не согласятся давать деньги in majorem imperii gloriam[121] на театр, которым будут пользоваться одни берлинцы.

— Конечно! — воскликнул с жаром Эльфингер. — И они будут совершенно правы. Поэтому-то я предлагаю сделать образцовый театр достоянием всей нации. У нас, слава богу, существуют железные дороги, благодаря которым актеры и теперь могут играть в течение одного и того же сезона на нескольких сценах. Все это следует только регулировать. Шесть зимних месяцев в Берлине, месяц каникул и четыре месяца торжественное странствование государственных актеров по всем городам Германии, в которых есть мало-мальски сносные храмы муз, затем снова месяц отдыха и таким образом in infinitum.[122] Не возражайте мне, пожалуйста. Разумеется, встретятся некоторые затруднения, но когда дело пойдет на лад, все будут непременно удивляться, отчего оно давно уже не было поставлено таким образом. Разве в народе, к которому вернулось самосознание и который выучился стоять, ходить и говорить, разве в таком народе не должен также развиться талант изображать из себя настоящих людей? Я… ну, положим, я уже сошел со сцены. Но тем не менее я буду способствовать осуществлению этого плана. Я буду давать уроки декламации, просвещать молодых актеров, научу их, как следует читать стихи (рапсоды еще в древности были всегда слепые), и при помощи милой моей жены моя гигантская память даст мне, наверное, возможность…

В эту минуту вошел в комнату молодой доктор. Он услыхал в коридоре речь Эльфингера и напомнил теперь, что больному не следует волноваться. Шнец и Феликс поспешили с ним проститься.

— Надеюсь, что вы не уедете из Мюнхена, не повидавшись с Анжеликой? — сказал Розенбуш, и Феликс, который от души желал бы ни с кем более в Мюнхене не видаться, не мог не обещать ему этого. Он не заметил лукавого взгляда, которым баталист обменялся со Шнецом. Хотя Феликс не надеялся более видеться с обоими больными, он все-таки покинул их несколько успокоенный. Он знал, что каждый из них стоял у той цели, к достижению которой стремился.

ГЛАВА IX

Выйдя из рая, приятели снова затерялись среди шумной толпы, которая увлекала их по направлению к городу. Мимо них в блестящем экипаже проехала старая графиня, рядом с ней сидела ее дочь, а напротив помещались сын и зять, оба в мундирах и украшенные знаками отличия. Счастливая старушка выставляла, так сказать, напоказ молодую славу своей семьи. Она узнала Шнеца и дружески с ним раскланялась. Феликса она, кажется, не узнала, хотя и рассматривала его сквозь лорнетку.

— Добрые ребята! — пробормотал Шнец. — Несмотря на все их недостатки, они дрались молодцами. Однако наймем-ка дрожки. Молодой супруг, конечно, живет почти за городом, там, где-нибудь на выезде…

Подъехав к жилищу Росселя, небольшому, невзрачному домику, они заметили в окне, заставленном цветами, женскую головку, которая тотчас же скрылась.

— Должно быть, хозяйка дома, — сказал, улыбаясь, Шнец. — Она, конечно, ожидала тебя и принарядилась. Смотри, победитель, крепись!

Посетителей встретила, однако, не Ценз, как думал Шнец, а горничная, проводившая их прямо в мастерскую. Мастерская эта была меблирована очень скромно сравнительно с тою, которая помещалась в собственном доме Росселя, где он обыкновенно покоился на медвежьей шкуре. Здесь не было дорогих гобеленовых обоев, бронзы и мебели а-ля Ренессанс, но зато на мольбертах стояло несколько оконченных и только еще начатых картин. Сам художник встретил их без сюртука с палитрой и кистями в руках.

— Вот и вы! — воскликнул Россель, — благодарите богов за то, что возвратились с целыми членами и неистерзанными лицами. Вы славно поработали! Мы тоже сидели не совсем без дела и если не работали для императора и государства, то, по крайней мере, также нельзя сказать, чтобы и pour le roi de Prusse.[123] Пока мы забавляемся этой пачкотней, но надо надеяться, примемся и за что-нибудь лучшее. Ради бога, не рассматривайте эти картины, это только несчастные опыты, так сказать, пробы кисти. Да и вообще вам не стоит здесь особенно много осматриваться — quantum mutates ab illo.[124] Из всего моего бывшего хозяйства у меня остался только этот стакан. Он представляет собою камертон, необходимый для поддержания связи с прошедшим. Меня тоже не следует рассматривать чересчур пристально. Я опустился, друзья мои, очень опустился; как видите, опустился до последней возможности. Куда девалась моя полнота? Впрочем, работая с восьми часов утра, можно поневоле похудеть! Погодите, я позову жену. Она, правда, несколько вышла из обычных размеров, но тем не менее представляет теперь самый интересный предмет во всем доме.

Он усадил друзей на небольшой кожаный диван, уступавший — увы! — во всех отношениях знаменитому восточному дивану прежних дней. Шнец и Феликс между тем имели достаточно времени для того, чтобы рассмотреть картины, в которых было столько истины, такая ясная, изящная красота форм и колорита, что они пришли в настоящий восторг и выражали друг другу свое удивление.

— Вы слишком снисходительны! — послышался за ними голос Росселя. — Впрочем, может быть, и правда, что я стал порядочным колористом; ведь недаром же в продолжение целых десяти лет воздерживаешься от собственных грехов, думая только о том, как бы постигнуть тайну великих художников; но если свойство это не будет применено к делу, то оно неминуемо уподобится таланту, зарытому в землю, и может даже погибнуть вконец подобно тому, как погибают растения в погребе. Впрочем, разве теперь кто спрашивает о том, какой колорит придает живописец человеческой коже, изображает ли он ее свежею или дубленою? Самое главное теперь — мотив, идея, в особенности же если она отзывается патриотизмом. Тем не менее, не во гнев вам, господа герои, мы можем обходиться и без вас, разумеется, с условием прикрыть какой-нибудь юбочкой наготу этой нимфы и одеть хоть самые коротенькие штанишки на мальчика-рыбака.

— Но мы удаляемся от главного предмета, — заметил Шнец.

— Где же твоя жена?

— Она извиняется, но ни за что не хочет показаться в том весьма уважительном состоянии, в котором находится теперь. Я ей прямо сказал, что она, вероятно, конфузится господина барона… Конечно, отвечала она, поручика я бы не стала стесняться. О, если б я не был под башмаком супруги! Я мечтал всегда о безголовых женщинах, но убедился теперь, что они самые упрямые и настойчивые. Впрочем, в данном случае, это мне на руку. Как бы ни был человек свободен от предрассудков, он тем не менее непременно скорчит глупейшую физиономию, когда его жена, краснея и конфузясь, станет в его присутствии здороваться со своею первою и единственною любовью. Не отобедаете ли вы завтра у меня? Могу предложить немного, но от души: un piotto di macheroni, una brava bistecca, un fiasco di vino sincero[125] — я думаю, что тогда и хозяйка дома…

Феликс извинился, ссылаясь на предстоящий ему на другой день отъезд.

В эту минуту вошел Шёпф, который за последнее время еще более состарился. Темное старческое лицо его почти совершенно заросло белыми как снег волосами и бородой. Он был очень весел и с большим оживлением расспрашивал Шнеца и Феликса об их приключениях и подвигах. Старик выразил надежду, что они навестят Коле на вилле и полюбуются его фресками. Коле отлучался из виллы только на несколько часов и немедленно после торжественного вступления войск поспешил обратно к своей работе. Когда Феликс отказался и от этого предложения, то старик как-то вопросительно взглянул на своего зятя и затем оставил в покое молодого человека, которому, очевидно, хотелось поскорей убраться из Мюнхена.

Феликс должен был рассказать о полученном им назначении в Мед. В главной квартире давно уже обратили внимание на энергию и осмотрительность молодого барона. Благодаря знанию французского языка и юридических наук, а также общему нежеланию поручить управление завоеванными провинциями исключительно одним пруссакам, Феликса назначили помощником коменданта пограничной с Францией крепости. Чтобы справиться с предстоящей трудной работой, нужны были свежие силы, не только знакомые с обычными правительственными формами, но также и прошедшие житейскую школу и вынесшие оттуда привычку к быстроте действий и сообразительности, необходимым в непредвиденных случаях.

Серьезное лицо Феликса несколько оживилось. Когда он заговорил о предстоящей деятельности, в каждом его слове звучала твердая решимость. Другие, кажется, не замечали этого, и Россель еще на лестнице крикнул ему: «до свидания!», как и в былые времена, когда каждый был уверен, что непременно на днях свидится с приятелем.

Феликс и Шнец вышли уже на улицу, когда барон услыхал, что его назвали по имени. В верхнем окне, между зеленеющими комнатными растениями, он увидел г-жу Россель, весело кивавшую ему головой. Ее нежный цвет лица, казалось, стал прекраснее прежнего, небольшой изящный чепчик, кокетливо приколотый несколько сбоку к золотистым волосам, придавал маленькому личику какую-то особенную прелесть.

— Не думайте, что я не хочу более знаться со старыми друзьями. Я сегодня буквально осыпала вас цветами, а вы, гордец, даже не подняли головы. Все-таки же вам придется поднять ее теперь, чтобы посмотреть на меня. Впрочем, мундир вам далеко не так идет, как статское платье; я сама теперь такая страшная, — я не могу принудить себя показаться вам в этом виде. Но через шесть-восемь недель вы должны будете непременно пожаловать на крестины, слышите? Муж вам еще напишет — отговорок не принимаю. Если это будет мальчик, как, по-видимому, и должно быть, то его назовут непременно Феликсом, а теперь прощайте и будьте счастливы, желаю вам этого от души: вы заслуживаете этого вполне.

С этими словами веселое личико скрылось в верхнем этаже, не ожидая ответа Феликса.

ГЛАВА Х

— Теперь пойдем к Анжелике, — сказал Шнец. — Она живет поблизости отсюда, и ты застанешь ее, вероятно, дома.

Феликс остановился. Лицо его внезапно омрачилось.

— Я бы дорого дал, чтобы избавиться от этого посещения, — возразил он грустным голосом. — Помоги мне найти какой-нибудь уважительный предлог. Мне не хотелось бы оскорблять добрую девушку, которую я от души уважаю, но я убежден, что она знает всю подноготную. Другие могли удовлетвориться сказкой о дуэли — она же, лучший друг Юлии, наверняка знает все…

— Знает она или нет, в данном случае для тебя безразлично. Ты можешь ограничиться самым коротким визитом. Итак, по рукам! Она живет в этом доме. Я распрощусь с тобой здесь, а вечером зайду к тебе в отель и отправимся вместе на иллюминацию.

— Они все так расположены ко мне! — воскликнул Феликс, оставшись один. — Они все желали бы помочь мне преодолеть неутешное мое горе. Здесь — где они все так хорошо и весело устроили свою жизнь, дышится, по-видимому, свободнее и здоровее, после того как гроза войны разогнала тучи и туман; только я остался в прежнем положении. Я не в состоянии бродить каким-то пугалом между этими счастливыми людьми. Нет, прочь отсюда, и притом чем скорее, тем лучше. Если я выеду сегодня и буду в дороге всю ночь — послезавтра я могу уже приняться за работу. Попрошу Анжелику извиниться за меня перед Шнецом. Она скорее всех поймет, что мне вовсе не до иллюминации.

Приняв это решение, Феликс вздохнул свободнее и пошел ускоренным шагом по направлению к дому, указанному ему Шнецом.

Наступали сумерки; в окнах некоторых домов уже загорелись первые свечи иллюминации, но у Анжелики было еще темно. Ему открыла дверь старушка хозяйка, у которой художница нанимала комнату.

— Барышня там, — сказала она и указала на ближайшие двери. Сердце Феликса почему-то забилось сильнее, когда, в ответ на его стук, женский голос крикнул ему «войдите». При входе его в комнату какая-то женская фигура поднялась с дивана, на котором она покоилась как бы в ожидании его посещения.

— Позволите вы мне, дорогая приятельница, зайти к вам так поздно? — сказал он, нерешительно подходя к ней. Она повернулась в его сторону, и тогда только Феликс узнал черты ее лица.

— Ирена! О боже! — воскликнул он и невольно остановился; но вслед за тем две руки крепко обвились вокруг его шеи, горячие уста прикоснулись к его губам и, не давая ему произнести и слова, отуманили его вконец.

Ирена, казалось, не хотела позволить Феликсу говорить, как бы опасаясь, что он ускользнет от нее навек, лишь только освободится из ее объятий. Даже когда девушка перестала его целовать и, вся взволнованная, привлекла совершенно ошеломленного Феликса к себе на диван, она все еще говорила одна, с такою лихорадочной поспешностью, точно первое сказанное им слово должно было непременно разрушить очарование, благодаря которому она была снова около своего возлюбленного. Феликс никогда еще не видал ее такою; от ее обычной горделивой неприступности не осталось и следа: его обнимала преданная, нежная, в одно и то же время плачущая и смеющаяся от счастья девушка.

Не было сказано ни слова о том, что именно заставляло его так долго ее избегать. Казалось, одна только война была причиной их разлуки, и вот он теперь вернулся и все пойдет опять хорошо, еще лучше, чем было без этого года испытания. За то, что он ни разу не дал о себе весточки, Феликс должен был выслушать несколько нежных упреков и жалоб. Он попытался было сказать слово в свою защиту, но Ирена поцелуем замкнула ему уста.

— Молчи! — воскликнула она. — Ты, конечно, большой грешник, мой милый герой, я же — чего бы я тебе не простила ради такого торжественного и счастливого дня! Как видишь, тебе все-таки не удалось. Ты надеялся раз навсегда от меня избавиться, совершить твой въезд в город вполне инкогнито, тогда как я в качестве старой девы томилась бы одна-одинешенька в своей келье. Но теперь настало снова время чудес. Мою баронскую спесь, прекрасное воспитание, которым я обязана самой себе, — все это я бросила в угол, как негодное тряпье, пошла к дяде и сказала ему: «Если гора не хочет идти к Магомету, то Магомет должен идти к горе. Злой Феликс хочет оставить меня сидеть в девках; но на это нужно было заручиться также и собственным моим согласием. Поедем, дядя, в Мюнхен: я хочу видеть, как мой возлюбленный въедет в город. Шнец пишет, что мундир к нему очень идет. Если старая графиня найдет неприличным, что я бегаю за этим неверным, то я могу сказать в оправдание, что он довольно долго бегал за мною. Что станешь делать, пришлось, значит, поменяться ролями». И вот я здесь и сижу битых три часа на одном и том же месте, в ожидании молодого героя, негодуя на Шнеца, который обещал как можно скорее завлечь его в эту ловушку любви. И вот, наконец, ты действительно в нее попался и во всю жизнь уже не вырвешься на свободу…

Иллюминация давно уже была в полном разгаре, под окнами проходили толпы народа, стремясь к центру города, где освещение было наиболее роскошно. Но Феликс и Ирена забыли все: они были так долго лишены счастья смотреть друг другу в глаза и читать в них горячую и преданную любовь. Она спрашивала его о войне, он о друзьях, оставленных ею во Флоренции, но при этом они вели разговор совершенно инстинктивно: им хотелось только слышать друг друга…

Так прошло около часу, когда кто-то постучался в двери. Посетитель имел полное право прийти в нетерпение, так как влюбленные только на третий раз услыхали стук. Ирена побежала к дверям, чтобы отворить. В комнату влетела Анжелика. Обе девушки бросились друг другу в объятия. Почтенная художница была так счастлива, что чуть не плакала и долго не могла произнести ни слова.

— Я, вероятно, пришла еще слишком рано, — сказала она наконец. — Впрочем, когда и кто бы ни пришел, для вас было бы, во всяком случае, слишком рано? Тысячу раз приветствую вас, милый Феликс; извините, я сегодня положительно неспособна называть вас «господин барон». Ну, а теперь идите поскорее взглянуть на иллюминацию: она чудесна, и Ирена приехала из-за тысячи верст не затем, чтобы сидеть здесь впотьмах в то время, когда Мюнхен залит целым морем света. Она без того почти не видала сегодняшнего торжественного вступления войска, так как чересчур засмотрелась на одного защитника отечества. В каких-нибудь полчаса вы наглядитесь вдоволь на иллюминацию, а там я вас жду опять сюда, в свою убогую каморку, на скромную чашку чая. Шнец с женой тоже зайдет ко мне, а дядя Ирены дал мне торжественное обещание не засидеться ни на каком торжественном ужине. Жаль, что Розенбуш не может еще выходить. Бедняжка, в награду за оказанное им мужество, остался с хромой ногой, а в придачу еще должен жениться на старой деве. Кстати, не находите ли и вы, что он с невероятной твердостью духа переносит свою участь?

Иллюминация давно уже погасла, давно уже умолкли восторженные крики толпы, когда Феликс вошел в небольшой, единственный свободный еще номер отеля. Но он и не думал о сне. Он сел на кровать, вынул из кармана письмо, переданное ему Иреной при прощании, и смотрел, глубоко взволнованный и тронутый, на строки, писанные рукою друга. Феликс считал Янсена для себя навсегда потерянным. Сегодняшний день, кроме всех прочих радостей, выпавших на долю Феликса, возвратил ему также и друга.

Письмо было следующего содержания:

«С этими строками, друг мой, прими также и наш привет. Когда письмо это попадет в твои руки, тогда рассеются и последние тучи, собравшиеся над твоей головою. От своей возлюбленной узнаешь все, что касается нас и что может убедить тебя в нашем счастье.

Может быть, только одно не решится она сообщить тебе: и в отношении формальности, и внешних условий, наше счастье обеспечено навсегда. Несколько дней тому назад состоялся законный развод, и нашему союзу (который был вполне прочен без всяких документов) придана ради детей законная форма. Бывшая моя жена сама просила о разводе; она находится в Афинах, где за нее сватается какой-то богатый англичанин. Всякое неудовольствие на нее у меня совершенно изгладилось. Я вспоминаю о ней как о мертвой и желаю, чтобы она нашла успокоение в новой избранной ею самой жизни, насколько вообще подобные ей личности могут найти успокоение.

Дай о себе, наконец, какую-нибудь весточку, старина. Все, что мы слышали о тебе, несказанно нас обрадовало. Тебе приходится наконец заняться в новом крае организаторскою деятельностью; что же, давай Бог счастья. Это, в сущности, твое настоящее призвание. Если наш общий приятель Эдуард прав, что действительное счастье не что иное, как то состояние, при котором мы чувствуем себя наиболее хорошо, то ты можешь быть счастлив сам и составить счастье благородной, отдавшейся тебе девушке. Милый, какой славный жребий выпал на долю каждого из нас! Тем лучше, что он достался нам нелегко. Незаслуженное счастье как-то унижает человека. Нам остается только возблагодарить богов.

Я говорил о нашей судьбе, а о великих, только что свершившихся мировых событиях не упомянул ни слова. Обдумывая вероятные их следствия, невольно приходишь к сознанию, что лиры, привыкшие молчать при громе оружия, и в мирное время заговорят не скоро. Вы, люди дела, будете в течение некоторого времени пользоваться в общественном мнении преимуществом над людьми мысли, потому что изменения, которым подверглись условия гражданского и общественного строя, имеют гораздо большее значение, чем этого могли ожидать даже и сами действующие лица, когда им удалось немного осмотреться вокруг себя в первую минуту после последнего сражения. Теперь должен сложиться новый общественный и государственный строй. Необходимость и действительность вступают в свои законные права. Люди, призванные участвовать в великой организационной работе, удерживают за собой первое и последнее слово; мечтатели же, подобные нам, остаются в стороне и должны еще благодарить судьбу, если о них где-либо вспомянут. Тебе известны мои убеждения. Ты знаешь, что, несмотря на все свое уважение к политике, я полагаю, что человечеству необходимо употребить все усилия для того, чтобы сделать науку эту для себя все менее и менее необходимою. Следует воспитать в обществе понятие о справедливости, и тогда только большое число свободных людей будут в состоянии заняться как следует вечными вопросами. Доживем ли мы до того времени, когда немецкое искусство, до сих пор приносившее кое-какие цветы на развалинах прежнего строя, станет украшать также правильные и крепкие стены новых государственных сооружений. Кто может сказать это? Человечество в наше время живет быстро. Впрочем, каждый обязан делать свое дело.

Прощай, живи и сообщай другим живущим о том, что поделываешь. Я бы хотел всех вас, милых, добрых и дорогих моих приятелей, перенести сюда на плаще доктора Фауста. Я пишу эти строки в вилле, расположенной на склоне прелестного холма. Юлия гуляет по саду с нашей девочкой на руках. Франциска ходит рядом с нею и прилежно твердит заданный урок. Как прекрасен весь окрестный мир, и с какой тихой и ясной радостью вспоминаю я о вас, мои дорогие! Приезжайте к нам, чтобы порадоваться на наше житье-бытье и дать нам возможность насладиться вашим счастьем.

Тогда мы воскресим прежний наш рай под другим небом, на новой почве».

Примечания

1

См. Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890–1907.

2

Человек действия (фр.).

3

Последний довод (лат.).

4

Как красиво! (Ит.)

5

Красавица Тициана (ит.).

6

До свидания, господа! (Ит.)

7

В один присест (ит.).

8

Браво, очень хорошо! (Ит.)

9

Дьявольская красота (фр.).

10

Жалкие остатки (фр).

11

До бесконечности (лат.).

12

Как при солнечном свете (фр.).

13

Под открытым небом (ит.).

14

О блаженные гении, едва дотрагиваясь до земли, странствуете вы по высотам, облитым вечным светом. Там легкое дыхание зефира ласкает вас так же нежно, как нежно касаются священных струн вдохновенные персты художницы.

Нас же, вечно страждущих смертных, неудержимо мчит судьба с часа на следующий час и с года на следующий год… Пока не канем в неизвестность. Мы так же точно нигде не можем остановиться, как не остановится вода, падая с камня на камень в мрачную пропасть (нем.).

15

В секрете (ит.).

16

Как прелестно отражается в вине вся вселенная. Никогда не поймет этого тот, кто терзает себя постом и умничаньем. Раскупоривайте поэтому бутылки и дайте волю сердцам. Пусть ничем не скованный дух стремится в небесную высь (нем.).

17

Приезжайте, моя дорогая (фр.).

18

Волшебство (ит.).

19

Больших финансовых рисков (фр.)

20

Торжественным шагом (ит.).

21

Упрямица (фр.).

22

И моя любовь сделала тебя девственницей (фр.).

23

До свидания, дорогая! Да благословит вас Бог! (Ит.)

24

Я тоже художник! (Ит.)

25

Добрый товарищ (ит.).

26

Обязывает (лат.).

27

Дело чести (фр.).

28

Страстно (лат.).

29

До свидания (фр.).

30

Я (ит.).

31

Мой милый (фр.).

32

Удачи (фр.).

33

Человек (лат.).

34

Они знают это и злоупотребляют этим (фр.).

35

Дорогой (ит.).

36

Договоримся, что я ничего не говорила (фр.).

37

Давайте дружить (фр.).

38

Есть только приятные остатки (фр.).

39

Вы ребенок (фр.).

40

Здравствуй, старина! (Фр.)

41

Дорогой папа (фр.).

42

Чего хочет женщина, того хочет Бог (фр.).

43

Письмо здесь! (Ит.)

44

По-немецки Розенбуш значит розовый куст.

45

Гром небесный! (Фр.)

46

Нет, весь я не умру! (Лат.)

47

Высокого полета (фр.).

48

Кондотьер — начальник группы наемных солдат.

49

Много желать — добра не видать (ит.).

50

Римский католический гимн «О самое святое» (лат.).

51

Дурной тон (фр.).

52

Какой ужас (фр.).

53

Сама по себе (фр.).

54

Гром небесный (ит.)

55

Будь что будет (фр.).

56

Слава богу, здесь мы в безопасности и здравом уме (фр.).

57

Черт побери! (Фр.)

58

Почтение (фр.).

59

Положение обязывает (фр.).

60

Черт возьми! (Ит.)

61

Где женщина (фр.).

62

Ветреный (фр.).

63

Здесь и всюду (лат.).

64

Коле по-немецки Kohle — уголь.

65

Но знаете ли вы, мой дорогой Шнец, у вас есть все, чтобы напугать меня (фр.).

66

Этот бог молчания, но вы подсмеиваетесь от всех этих невинных наслаждений (фр.).

67

Вы издеваетесь, мой друг (фр.).

68

Как (фр.).

69

Это смешно (фр.).

70

Сердце зимы (фр.).

71

Всегда одни и те же грузчики! Однако если вы еще больше не будете соблюдать приличия (фр.).

72

Богема (фр.).

73

Что скажете, мое милое дитя? Это одна из самых экстравагантных идей мистера Шнеца… (Фр.)

74

Вы решительно безумны, мой дорогой Шнец! (Фр.)

75

Если можно так выразиться (фр.).

76

Самого низкого сорта (фр.).

77

Дурной тон (фр.).

78

Высший свет (фр.).

79

Знать (фр.).

80

Вы невыносимы! (Фр.)

81

Это неприлично: шептаться в обществе (фр.).

82

Наш дорогой Шнец, он всегда найдет, над чем насмехаться… Милая моя, делай что хочешь. Я умываю руки (фр.).

83

До свидания! (Фр.)

84

Довольно шуток, мой дорогой! (Фр.)

85

До свидания! (Исп.)

86

В конце концов (фр.).

87

Игра слов: Kohlkopf по-немецки кочан капусты и голова Коле.

88

Добрый день, сеньор Феликс! (Исп.)

89

Мисс… (Исп.)

90

Мое сердце грустит! Помилуй, Господи Иисусе Христе! О, сын мой (лат.).

91

Гляди в конец! (Лат.)

92

Господи, помилуй нас (лат.).

93

Фустанелла — традиционная юбка, которую носили мужчины нескольких стран на Балканах.

94

Добрый вечер, дорогой (фр.).

95

Увеселительные прогулки (фр).

96

Кстати (фр.).

97

Острота (фр.).

98

Не в последнюю очередь (фр.).

99

В конце концов (фр.).

100

Бесцеремонно (фр.).

101

Отец, я согрешил (лат.), т. е. покаялся бы.

102

Прекрасная женщина, не стесняясь, хочет забрать ребенка у матери (фр.).

103

Какая женщина! (Фр.)

104

Она нас обошла (фр).

105

Промахнулись (фр.).

106

Счастливого пути! (Фр.)

107

Любовные похождения (фр.).

108

Везение, успех (фр.).

109

Женщина — это дьявол! (Фр.)

110

Одна встреча (фр.).

111

Против кого (фр.).

112

Здесь покоится то, кому не чуждо ничто человеческое (лат.).

113

В курсе (фр.).

114

Хрупкость, твое имя — женщина! (Англ.)

115

Важная персона (фр.).

116

Я скажу тебе правду, сегодня ты окажешься со мной в раю (лат.).

117

Так проходит [земная слава]! (Лат.)

118

Второй период (лат.).

119

Третий период (лат.).

120

Ради твоих красивых глаз (фр.).

121

К вящей славе Божьей (лат.).

122

Без конца (лат.).

123

Ради прусского короля (лат.), т. е. даром.

124

Как все изменилось по сравнению с прежним (лат.).

125

Запеканка с макаронами, хороший кусок мяса, бутылочку свежего вина (ит.).

Content

Пауль Хейзе
В раю

ОТ РЕДАКЦИИ

О ПАУЛЕ ХЕЙЗЕ

КНИГА ПЕРВАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА Х

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА Х

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

КНИГА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА Х

ГЛАВА XI

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА Х

КНИГА ПЯТАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА Х

КНИГА ШЕСТАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА Х

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

КНИГА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V И VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА Х

Примечания