Ауренга

ТОРГИ

Иффрас

Тягостней всего была музыка.

Поначалу она казалась наименьшим из испытаний — просто вой, скрежет, бессвязные вопли, дребезжащие переборы фальшивящих, перетянутых струн. Крики падших, стоны терзаемых. Надрывный трезвон колоколов и барабанный грохот, призывавший рабов к труду или гнусным радениям. Ничего странного. Какие еще звуки могли рождаться здесь — в царстве Хаоса, в бездне мрака? Лумио с запозданием понял коварство музыки. Не вызывая удивления, она не вызывала и настоящего отторжения, а потому с легкостью проходила мимо сознания и проникала глубже, достигала средоточия духа, начиная там свою разрушительную работу. От нее нельзя было избавиться, не получалось отстраниться. Молитва? Медитация? Он пытался. Все равно что пытаться остаться сухим на дне океана.

Постепенно музыка изменялась. Лумио понимал, что на самом деле меняется его восприятие, и стискивал зубы от бессильного бешенства. Он знал, что это порча, он чувствовал, как яд Хаоса мало-помалу отравляет его, и ничего не мог ему противопоставить. Ненависть утратила свою очистительную силу. Она обращалась против самого Лумио: ненавидя себя за слабость, он становился еще слабей. Снова и снова он повторял затверженные фразы молитв, но сквозь клятвы верности и отваги звучала проклятая музыка. Она становилась стройней и понятней. Она навевала видения. Режущие, дисгармоничные звуки сплетались в образы, сначала только угрюмые и отталкивающие — вопли голодных младенцев, проклятия покинутых и разуверившихся, сетования больных и изможденных. Но среди этих картин уже мелькали другие: грандиозные, величественные… блистательные. По живым кровоточащим телам катились изукрашенные колесницы, кости хрустели под шипастыми колесами. Сверкающие армии в безумном восторге возглашали хвалу демоническим полководцам. Дурманные благовония плыли над бесконечными залами пыток, где умирающие кричали от сладострастия. «Я клянусь оставаться верным и праведным в моей службе, — беззвучно шептал Лумио, — и пусть тьма поглотит мою душу, если я окажусь…» В какой-то момент он осознал, что не может закончить молитву. Тьма была слишком близко. Он слушал тьму.

Лумио встал и со всей силы ударил кулаком в стену. Стена упруго заколыхалась, под бархатистой розовой кожей потемнел и набух синяк. Тюремная камера была целиком выращена или, возможно, сшита из чего-то — кого-то? — живого. В недрах стен пульсировали сосуды. Некоторые из них тускло фосфоресцировали, и гнилостный свет наполнял камеру тошнотворным мерцанием. Кое-где из стен пробивались омерзительные жирные волоски толщиной с палец. Но видимая уязвимость этой вялой плоти была не более чем насмешкой. Разодрав стену, за полуметром мяса и жира узник натыкался на частокол костей, прочностью не уступавших керамиту. Попытавшись выломать часть кости в надежде использовать ее как оружие, Лумио потерпел неудачу. Он был не первым, кто пытался: среди складок розовой плоти можно было различить несколько длинных шрамов.

Горизонтальная створка двери темной полосой тянулась от стены к стене. Двери камеры напоминали сомкнутые веки. Каждый раз, затворяясь, они срастались, и разжать эти веки изнутри было невозможно. Пленники находились словно бы в пустой глазнице некого огромного существа.

— Это биохимера, — сказал Хедрик. — Не лупи по ней. Люди, из которых ее вырастили, чувствуют боль.

— Что?

— Они в полном сознании, — Хедрик открыл глаза и посмотрел на Лумио со слабой усмешкой. — Им не позволяют сойти с ума. Чтобы страдания не притуплялись.

С минуту Лумио молчал, выравнивая дыхание.

— Откуда ты знаешь? — бросил он наконец.

— Кровь, — Хедрик заложил руки за голову. — Вода, которую нам дают, отравлена. Вместо нее можно пить кровь из стен. В этой крови нет наркотиков. Но есть память и чувства тех, из кого выращена химера. Выбор из двух зол.

— Мерзость.

— Полностью согласен.

Лумио сел на тошнотворно теплый колышущийся пол и зажал уши. Если бы от музыки можно было избавиться так просто! Упорно пытаясь не слушать ее, вывести за грань восприятия, он добился только того, что стал отчетливей различать слова. Сквозь вопли, вибрирующий звон и тонкий зудящий посвист проступали гимнические напевы. Лумио насквозь прокусил губу, надеясь, что боль изгонит проклятое колдовство. «Нет, — шептал он. — Мерзость. Ненавижу. Я не боюсь зла. Я не боюсь смерти. Я отдаю свою душу и веру Бессмертному…» Надежные, твердые как стальная броня слова литании дрогнули в памяти, поплыли, осыпались, подобно песку сквозь пальцы. Демоническая песнь стала громче. Лумио хватанул ртом спертый воздух. Поняв, что он забывает слова молитв, он впервые испытал страх.

Песнь восхваляла жажду единения и слияния, приглашала к сладкой покорности, перечисляла изысканные пороки. Величайшая сила откликалась на ее нежный зов. Мерный покачивающийся ритм был исполнен сладострастия. Еще немного — и песнь показалась бы ему прекрасной.

Его усовершенствованный организм боролся с ядами, растворенными в воздухе, и с теми, что добавляли в пищу, но ничто не могло избавить от музыки.

— Может, поговорим?

Лумио поднял голову. Хедрик смотрел на него с прежней усмешкой.

— Зачем? — сказал Лумио.

— Чтобы не слушать эти завывания, конечно.

— Предлагаешь послушать твои?

Хедрик тихо засмеялся.

— Не будь таким неприветливым, потомок Сангвиния. Разве я твой враг?

— Откуда мне знать?

Хедрик пожал плечами. Он сидел в стороне, откинувшись на мягкую стену, с таким видом, словно чувствовал себя здесь вполне уютно.

— Считаешь меня шпионом? Воля твоя. Но ты сходишь с ума и знаешь это. Думаю, ты не очень хочешь свихнуться. А я не очень хочу оказаться в одной камере с Кровавым Ангелом, впавшим в Черную Ярость. Поэтому, может, поговорим?

Лумио брезгливо скривился.

Сказать, что Хедрик не внушал ему доверия, значило ничего не сказать. Неважно, был ли тот осознанным предателем или просто сломленным, лишившимся достоинства человеком. Один вид его расслабленного спокойствия вызывал у Лумио омерзение. Хедрик уже пытался заговорить с ним — после того, как стражники-мутанты втолкнули Кровавого Ангела в эту темницу. Лумио яростно вырывался из их рук. В его действиях не было смысла, он понимал, что бежать некуда. Но их прикосновения были слишком отвратительны. Эти твари исполинского роста и колоссальной силы настолько заплыли жиром, что разросшаяся мягкая плоть гасила любой удар. Жир тек из их ран вместо крови.

— Не сопротивляйся, — сказал ему тогда Хедрик. — Делай вид, будто тебе все безразлично. Даже если это не так. Особенно — если не так.

Мутанты швырнули Лумио в камеру. Двери-веки закрылись, и он попытался пробиться сквозь плоть наружу — в первый раз из многих. Несколько мгновений ему удавалось удерживать прореху. Он даже поверил, что сумеет разорвать стену. Но розовая младенческая кожица срасталась быстрее. Вскоре она закрыла просвет, сомкнувшись чуть дальше, наплывом. Лумио выругался, не выбирая выражений. С минуту он стоял у дверей, тяжело дыша, потом обернулся. Мягкий пол заколыхался под ногами, и он не сразу нашел равновесие.

В ту пору он был измучен ранами, ослабел от голода и жажды, но проклятая музыка еще не терзала его, стены его рассудка оставались неприступными, а мышление — ясным. Взгляд его в единый миг изучил незнакомца, разум впитал информацию и подверг ее пристальному анализу. Перед ним был космодесантник, собрат… возможно, бывший собрат, судя по его словам. Мертвенно-бледная кожа и темные глаза говорили о родстве с Гвардией Ворона, но орденская татуировка на плече была незнакомой. Она изображала хищную птицу, объятую пламенем. Пленникам здесь не давали никакой одежды, обращаясь с ними как с животными. История жизни этого воина была записана шрамами на его теле. Старые шрамы свидетельствовали о боевых ранениях. Свежие были, по большей части, следами нейрохлыста. Выражение лица и расслабленная поза говорили о том, что пленник смирился со своей участью и уже не ищет пути на свободу. «Он жалок», — подумал Лумио и тяжело сказал:

— Что ты несешь?

— Пытаюсь дать добрый совет, — откликнулся незнакомец. Он казался совершенно безмятежным. — Этот мир принадлежит слугам Слаанеш. Если они поймут, что ты страдаешь от унижения, то будут унижать тебя снова и снова, чтобы насладиться твоим бешенством. Пока ты не сойдешь с ума.

Ярость схватки еще бродила в крови Лумио, и он не сдержался:

— Раб, — бросил он с безмерным презрением.

— Не более, чем ты.

Лумио испытующе смотрел на него.

— Хедрик, — представился тот. — Из Огненных Орлов.

— Никогда не слышал о таком Ордене.

— Я не удивлен. А передо мной, несомненно, Кровавый Ангел. Большая честь встретить столь достойного воина, — Хедрик говорил ровно, с неизменной улыбкой, и Лумио не сразу различил в его словах горький сарказм.

— Как ты здесь оказался? — спросил Хедрик.

— Не твое дело.

Лумио по-прежнему бесцеремонно разглядывал его. Он искал явные признаки порчи, затронувшей Хедрика. Иным изменникам удается долго скрывать свое проклятие, но этот не из таких. Лумио казалось, что он без труда прочел суть души и разума этого человека. Жалкое отродье! Отчасти он даже обрадовался тому, что раб Хаоса так быстро и глупо открыл себя. Его подсадили в камеру к Лумио, чтобы разрушить его стойкость и заставить его смириться.

Хедрик пожал плечами.

— Не стоит думать, что безумие тебя спасет, — продолжил он с прежним спокойствием. — Тебе не дадут умереть. Тебя посадят в клетку и будут показывать как диковину, чтобы пьяные рабы посмеялись над твоими видениями.

— Ты дважды раб, — сказал Лумио. — Раб рабов Хаоса. Ты не заставишь меня пасть духом.

Хедрик вздохнул.

— Я не хочу, чтобы ты пал духом. Я хочу, чтобы ты знал, что тебя ждет.

— И много тебе известно?

— Больше, чем мне бы хотелось, — сказал Хедрик. — Местные мастера истязания презирают физические пытки. Для них это низкий жанр. Они соревнуются в искусстве причинения иной боли. Даже я вижу, насколько ты боишься унижения. А у них чутье на такие вещи. Если ты не научишься оставаться безразличным, то сломаешься и погубишь свою душу.

— Как ты погубил свою?

Хедрик усмехнулся и ничего не сказал. Он закрыл глаза и, казалось, задремал, откинувшись спиной на тошнотворно-розовую, изрезанную рубцами стену.

Лумио сел в стороне и начал молиться.

Теперь Хедрик вновь предлагал ему беседу. Лумио долго смотрел на него, пытаясь угадать его истинные мысли. «Выбор из двух зол», — думал он. Если перед ним предатель, то он, несомненно, вновь попытается поколебать его решимость. Омерзительная музыка действует медленно, но верно, и она на его стороне. Теперь ему легче будет найти слабое место. Но… Лумио уже не знал, что хуже — слушать речи изменника, которому можно ответить, которого можно проклясть, или слушать музыку Хаоса, которой его ненависть безразлична.

— О чем с тобой разговаривать? — сказал он.

Хедрик улыбнулся. Он словно не слышал его презрения и выглядел почти довольным.

— Предлагаю обмениваться вопросами. Один твой, один мой. Уступаю тебе первый.

Лумио мотнул головой. Он хотел бы спросить, когда верность Хедрика Императору пошатнулась. Когда Огненный Орел опустился до того, чтобы лизать руки отродьям Хаоса. Но среди вопросов были те, что волновали его больше.

— Тебе что-нибудь известно об этом месте?

Хедрик задрал бровь.

— Это Око Ужаса, — сказал он. — Один из демонических миров. Он называется Иффрас, по имени хозяина, Дантимера Иффраса. А то место, где мы находимся — Сады Плоти. Не знаю, насколько велика именно эта химера. Они могут простираться на целые континенты.

— Долго ты здесь?

— Здесь трудно что-то сказать о времени. Тридцать кормежек, десять поединков. Это может быть и тридцать дней, и триста лет. Раньше меня держали в другом месте.

— Поединков? — переспросил Лумио.

В нем будто что-то ожило. Бой. Возможно, оружие в руках. Возможно, мгновение, когда надзор ослабнет… Есть шанс погибнуть достойно, в сражении, и забрать с собой как можно больше врагов! Он не упустит момента…

— Это уже третий вопрос, — Хедрик насмешливо щурился. — Теперь моя очередь.

Лумио коротко дернул головой. Теперь он готов был даже играть с Хедриком в его игры. По крайней мере, один раунд.

— Как ты здесь оказался?

— Нас предали, — отрубил Лумио.

— Как это случилось?

Лумио вдохнул и выдохнул, стиснув зубы. Воспоминание вновь окатило его волной жгучей ненависти, такой, что потемнело в глазах.

— Инквизитор Коуран Малгиссер, да будет проклято его имя. Это случилось на Мандор Секундус. Он запросил поддержки. Якобы еретический культ подчинил себе аристократию планеты. Проник в войска самообороны, подкупил священство. Мандор следовало покарать быстро и ужасно. Но когда мы явились… Проклятый ублюдок сказал правду, но не всю правду. Демоны. Орды безумцев. Десантники-предатели. Нас было слишком мало. И нас пытались брать живыми. Этот еретик просто… продал нас Хаосу в обмен на какой-то демонический хлам. Надеюсь, его смерть будет долгой.

Хедрик помолчал. Потом сказал:

— Твоя очередь спрашивать.

— Ты сказал о поединках.

— Гладиаторские бои, — Хедрик уставился в нависающий розовый потолок. — Не думай, что я не пытался броситься на стражников. Здесь все как будто создано с одной целью: не позволить нам умереть достойно. Может, так и есть. А может, такова природа Хаоса.

— Почему ты все еще жив?

— Хороший вопрос. Хоть и не в свою очередь, — рот Хедрика исказился в ухмылке. — Скажем так: я не хотел проиграть бой в согласии со сценарием представления.

— Какая разница, если ты уже мертв?

— Ты забыл, где находишься? — Хедрик глухо засмеялся. — Это царство темных наслаждений. От победителя в поединке ждут, что он изнасилует побежденного. Неважно, будет тот при этом живым или мертвым. Но если живым, то это, конечно, гораздо интереснее.

Лумио перекосило от омерзения.

— А если победитель не подчинится?

— Его выпорют. А в следующий раз накачают какой-нибудь дрянью, чтобы он проиграл.

Несколько мгновений Лумио пытался понять, о чем говорит Хедрик, но отвращение оказалось сильней. Усилием воли он отбросил всякие мысли о мерзостях. Он услышал достаточно, чтобы убедиться в истинности своих прежних предположений.

— Я был прав, — сказал он сквозь зубы.

— В чем?

— Ты исполняешь приказ своих хозяев. Но они останутся недовольны тобой, раб. У тебя ничего не выйдет. Ты не заставишь меня бояться.

Хедрик внезапно засмеялся — так, будто услыхал хорошую шутку.

— Позволь изложить мою версию, — сказал он. — Как насчет того, что я — цель, а ты — средство? Они поняли, что больше не могут меня задеть. Им не добраться до моей души. Меня осталось только прикончить. Но это будет значить, что они проиграли. И тогда мне показывают тебя. Брата, все еще яростного, все еще гордого. Все еще уязвимого. И мне придется смотреть, как он проходит моим путем… Или не проходит.

— Ты не заставишь меня пасть духом.

— Да что ты знаешь о твердости духа, — Хедрик снова рассмеялся. — Попробуй крови. Отсюда, — он без сомнений указал на более светлый участок стены в стороне от себя. — Вкуси его памяти и чувств. Это гвардеец с Катачана. Он до сих пор не смирился и не отчаялся. По-прежнему верует. И сквернословит.

Время здесь путалось, комкалось и тянулось, как скверно спряденная нить. Лумио пытался отсчитывать дни по кормежкам или по грохоту колоколов, который пробивал порой течение демонической музыки, но биологические ритмы его тела подсказывали о неравномерности того и другого. Кормили их сырым мясом: рабы прорезали узкое оконце в веках-дверях и торопливо проталкивали сквозь него еще кровоточащие конечности каких-то чешуйчатых тварей. Следом всегда появлялся кувшин с водой. Хедрик сказал правду. Не нужно было пробовать воду, чтобы убедиться: она перенасыщена наркотическими веществами. Это было попросту видно. Пленники не прикасались к воде, но кувшин в каждую кормежку меняли… Физиологические выделения впитывал пол камеры, открывая и смыкая широкие поры. Время от времени одна из пор вздувалась гнойником, который быстро рассасывался. Фосфоресцирующее вещество, которое текло по кровеносным сосудам в стенах, иногда светило чуть ярче, иногда почти совсем угасало. Но в смене темных и светлых периодов тоже не было никакого ритма.

Музыка становилась тише, будто бы отступала. Лумио опасался, что ее воздействие перешло на иной, более опасный уровень. Тот уже не поддавался анализу. Возможно, разум его притуплялся и переставал улавливать закономерности. Хедрик, казалось, дремал, безразличный ко всему. Он почти не менял позы. Лумио пришла мысль, что генетическое наследство Хедрика позволяет тому подолгу таиться и выжидать. Но сам он был иным. Ожидание его тяготило. Пускай Хедрик и старался напугать его правилами местных поединков, Лумио надеялся, что рано или поздно окажется на арене. Он жаждал действия. Душа и тело воина Астартес, созданные и закаленные для сражений, стремились к ним. Неважно, что сражение состоится ради потехи рабов и отродий Хаоса. Лумио страстно желал вновь взять в руки оружие. Должна быть возможность обратить его против надсмотрщиков, или даже против их хозяев. Должна быть. Должна… Лумио почти мечтал об этом.

Порой он выпадал из реальности; впрочем, можно ли было назвать это реальностью? Он видел смутные, дурные сны. Иногда грезилось, что он уже стоит на арене, сверкающей золотым песком, и в руке у него меч. Впереди двигались мутанты, раздутые, огромные от имплантированных мышц, сопящие, но он не удостаивал их внимания — он проносился по арене наискосок и высоким прыжком перемахивал ограду, чтобы снести с плеч рогатую голову демона-правителя… трибуны взрывались аплодисментами, приветственными кличами, но прежде, чем он мог осознать смысл видения и устрашиться его нечестивости, греза сменялась другой. Он видел пыльные бури Ваала Секундус и величественную крепость-монастырь Кровавых Ангелов, залы и соборы на борту космических крейсеров, боевых братьев, их победоносные битвы; это были прекрасные, благословенные видения, и тем мерзостней он чувствовал себя, просыпаясь.

Очнувшись в очередной раз, он увидел, что Хедрик не спит. Огненный Орел приоткрыл рот и слегка откинул голову назад. Ноздри его расширились и подрагивали. Лумио понял, что Хедрик принюхивается к воздуху, используя возможности нейроглоттиса. Лумио последовал его примеру, но не различил ничего. Воздух в камере был душным и спертым. Извне, сквозь плоть сюда проникали запахи гнусных курений, а сама кожа стен источала вонь едкого пота и других физиологических жидкостей. Разве только Космический Волк смог бы что-то разобрать в этой мешанине.

— Сюда идут, — сказал Хедрик, — и это не кормежка.

Лумио не стал спрашивать, как он это определил. Веки-двери задрожали, колеблясь. Спустя какое-то время они разошлись по шву. Верхнее веко вздернулось, нижнее осело грудой бесформенной плоти. За дверями бок о бок стояли мутанты-стражники — отталкивающего вида горы сала. Лумио знал, что они чудовищно сильны и на удивление проворны для своей комплекции. Их вид становился еще гнуснее оттого, что твари пытались приукрасить себя. Оплывшие морды выражали самодовольство. Головы мутантов вросли в плечи, но на жирных грудях болтались ожерелья.

Мутанты несли перед собой на вытянутых руках нечто, более всего напоминавшее мотки колючей проволоки, выкрашенной в розовый цвет. В их тяжелых движениях чудилась торжественность.

— Демоническая роза, — сказал Хедрик. Его неизменная улыбка исчезла, в голосе звучала тоска. — Хотя бы попытайся оставаться спокойным, Лумио. Чем сильней твои чувства, тем сильней ее действие.

Лумио медленно поднялся. Он встряхивал головой, пытаясь избавиться от дурноты и тумана в мыслях. Хедрик тоже встал. Он опустил руки вдоль тела и склонил голову. Его безвольная податливость показалась Лумио отвратительной, как никогда.

Мутанты не пытались скрутить пленников. Они даже не стали переступать порог. Двое перекинулись невнятными репликами и разразились булькающим утробным хохотом. Те, что несли мотки демонической розы, швырнули их в камеру. Одержимые растения развернулись, подобно змеям. Они двигались быстро и целеустремленно, как хищные животные, но не имели других животных черт: гибкие плети с узкими листьями, усаженные длинными тонкими шипами. Ближайшая роза вцепилась в Хедрика. Режущие кромки листьев полоснули по его коже, показалась и мгновенно свернулась кровь. Безразличный Хедрик позволил розе обвиться вокруг своего тела, скрутить руки, захлестнуть шею петлей. Он прикрыл глаза и дышал глубоко и ровно.

Когда вторая роза кинулась на Лумио, тот попытался стряхнуть ее — без особой цели, только чтобы не уподобляться Хедрику.

Плети демонической розы стянули его руки за спиной, соединили предплечья параллельно друг другу и оплели плотно, но не настолько, чтобы помешать кровотоку. Еще несколько витков легли на его тело, охватили шею. Две ветви проскользнули между ног. Шипы проткнули кожу, причинив не столько боль, сколько мучительный зуд. Лумио ощутил, что они начали впрыскивать наркотик. В глазах поплыло. Он пошатнулся. Его улучшенный организм боролся с ядом, но яд поступал непрерывно. Лумио задышал чаще. Зрительное восприятие исказилось. Теперь он видел окружающее как бы через толстое стекло. Ощущение времени, без того ущербное, расплылось окончательно. Ему казалось, что прошли годы между первым касанием розы и моментом, когда чья-то рука потянула за поводок. Лумио наклонился, упираясь, но последнего порыва хватило ненадолго. Он переступил на месте, теряя равновесие. Колени подломились, он осел на пол и уже не сопротивлялся, когда гнусные лапы мутантов вздернули его на ноги и куда-то поволокли.

Спустя еще одно бесконечное время Лумио смутно осознал, что их стало… больше? Он не знал, сколько, он потерял способность считать. Но пленников было больше, чем двое. Не только он и Хедрик. Сколько-то еще, опутанных и сцепленных плетями демонической розы. В дурманном мареве всплыли давешние слова Хедрика о мастерах истязаний. С неожиданной, странной четкостью Лумио понял, что отродья Хаоса полагаются только на силу наркотика, и только она защищает их. Побеги розы были прочны, но не настолько, чтобы удержать Астартес. Если бы пленники объединили усилия, если бы они просто скоординировались, то смогли бы вырваться, убить стражников, быть может, и не только их… Смогли бы бежать, укрыться в недрах Садов Плоти, добраться до хозяев этого мира и вырвать их черные сердца.

Если бы он смог собраться с мыслями. Если бы среди них оказался кто-то, способный на волевое усилие. Некая часть сознания Лумио оставалась ясной, и в ней возникла мысль, что это мог бы быть Хедрик. Но Хедрик не сопротивлялся. Лумио ощутил брезгливую, холодную ненависть к нему. Хедрик был одним из сверхлюдей, он нес в себе священный замысел Императора и генетический код примарха — и предал свое наследие, забыл клятвы, опустился, стал смирным рабом.

Сердца Лумио гулко колотились, пульс был неровным из-за наркотика. Плети демонической розы сжались теснее, шипы погрузились глубже в его плоть.

Роза расцвела.

Роскошные соцветия распустились на побегах, оплетавших его тело. Без единого признака мутаций или порчи, цветы были противоестественно нежны и прекрасны.

Проходивший мимо мутант пробулькал что-то ожиревшим горлом и одобрительно похлопал Лумио по бедру. Мутант потерял навык членораздельной речи, если когда-нибудь вообще владел им, но и так ясно было, о чем он хочет сказать. Он считал, что Лумио хорошо выглядит.

Их вели по розовым колеблющимся коридорам плоти, напоминавшим то кишки, то свищи. Несколько раз процессия сворачивала. Лумио был не в состоянии запомнить даже направление поворотов, не то что их последовательность. У него заплетались ноги, он удивлялся тому, что способен идти. Цветы на его теле источали сладкий аромат.

Потом потолок взлетел на головокружительную высоту, а стены распахнулись. Изменились запахи и движение воздуха. Пленников провели через темные залы, где воющий под сводами ветер нес омерзительную вонь гнили и экскрементов. У подножия колоннад из кости копошились скованные рабы. Монотонное бормотание и тихий плач заглушались пронзительными криками. Кричали торговцы, объявляя цену. В стороне вопили провинившиеся, отданные в руки палачей. Их головы стягивали цепями: глаза вываливались из орбит, мозг вытекал через ноздри и уши. Проковыляла какая-то тварь, собранная из кусков, наполовину вырванный язык свисал из ее пасти. Все это было похоже на очередное видение, вызванное проклятой музыкой. Лумио казалось, что он вот-вот проснется — в камере, гнусной, но успевшей стать привычной… Залы становились светлее. Промелькнули высокие галереи с кристаллическими стенами. Свет преломлялся, рассыпая тысячи радуг. Какие-то маленькие создания, возможно, дети играли на музыкальных инструментах, а другие создания танцевали. Одни из них казались людьми, другие — механизмами, третьи — демонами. Дальше был коридор с росписями на стенах: картины двигались и жили. Они изображали эротическую охоту, которая завершалась совокуплением ловца с жертвой, но для соития использовались не естественные отверстия, а раны, прорезанные кольцевыми пилами в грудях, животах, головах. В последнем зале с потолка на толстых цепях свисали железные клетки, в которых совокуплялись изуродованные рабы — безглазые, с удаленными или дополнительными конечностями, со множеством половых органов, выглядевших как опухоли. Сшитые попарно или в большем количестве жалкие создания содрогались в согласном ритме. Их хрипы и стоны, скрежет цепей и скрип клеток соединялись в плетение извращенных гармоний. Демоническая музыка становилась внятней. У нее не было единого источника, но здесь ее мощь чувствовалась острее всего.

Одурманенный давящей музыкой и ядом проклятой розы, Лумио не отследил момента, когда путь закончился. Возможно, опять исказилось время, повиновавшееся нечестивым владыкам Иффраса и причудам варпа. Только что он безвольно ступал по невидимой дороге, проложенной сквозь кошмары, и вот кошмары развеялись. Демоническая роза медлительно, будто нехотя, ослабила хватку. Спустя мгновение Лумио выскользнул из ее объятий и брезгливо стряхнул ее наземь. Помотав головой, он провел ладонями по лицу и глубоко вдохнул. Муть в голове рассеивалась, возвращалась способность мыслить, и он насторожился, поняв, что воздух стал свежее и чище.

Он огляделся. Он был один. Память не сохранила ничего о том, что произошло минуту назад. Куда ушли стражники? Куда пропали остальные пленники? В тесной комнатке не было двери. Три стены ее покрывала зеркальная мозаика, четвертую скрывала занавесь из стеклянных колец. Пол был песчаным, и на нем расслабленно покоилась цветущая плеть демонической розы. От нее исходило ощущение сытости. Глядя на розу, Лумио задумался, не поднять ли ее, чтобы использовать как шипастую плеть или удавку. Он остерегался яда, но роза была похожа на оружие… Разум его прояснился достаточно, чтобы он смог понять: влечение к розе вызвано не ее возможной полезностью, но ее мерзкими чарами. Лумио скривился и отвернулся. Зеркальные стены бросили ему в лицо тысячи раздробленных отражений.

Занавесь зашелестела, поднимаясь. Он напрягся.

— Аукционный дом Кайреммо приветствует вас!

Восторженный голос донесся издалека. Звонкий и чистый, он звучал чуждым проклятой музыке и всему месту. Лумио сжал зубы. Он жаждал действия, и время его, наконец, наступило.

Занавесей было множество. Они падали, взлетали к потолку, расступались с режущим слух шелестом. Открылся коридор, облицованный той же зеркальной мозаикой. В конце его лучился светом высокий стрельчатый проем. Задняя стена двинулась, тесня Лумио к выходу.

«Я еще пожалею об этом», — подумал он с досадой, но все-таки подхватил розу и зашагал на свет.

— Аукционный дом Кайреммо приветствует вас, достойнейшие господа, на закрытых торгах для избранных гостей сиятельного Дантимера, лорда Иффраса!

Над ареной, устланной тонким белым песком, на стрекозиных крыльях порхал серебряный череп. Голос аукциониста исходил из вокса, закрепленного внутри него.

— Лучшее обслуживание, уникальные лоты, неожиданные подарки — только для вас!

Стена прекратила движение в паре метров от выхода, и Лумио остановился, сматывая розу в кольцо. Сердца его ровно бились. «Даже не верится», — он усмехнулся. Сейчас он наконец ощутил себя живым, живым — и опасным. Близился час, который он столько раз видел во сне и обдумывал наяву. Насколько хороша охрана избранных гостей? Будет ли она бдительной неизменно? Пожалуй, аукцион — это лучше, чем бои. Здесь его последнее убийство станет поистине славным деянием. «Император, — прошептал Лумио, — дай мне шанс».

Он застыл, вглядываясь и прислушиваясь.

Демоническая роза дремала у него на руках.

Кресла почетных гостей нечестивые скульпторы вырастили из плоти и кости: торчали острые ребра, перекрученные хребты выгибались дугами, сиденья и спинки розовели пухлыми жировыми подушками. Кресла стояли на возвышениях, полукругом. Площадку перед ними выстилал белый песок. Ограда была почти незаметна: паутина тончайших серебряных нитей изредка мерцала, отражая лучи рукотворных звезд, застывших под потолком.

Приглашенные являлись неторопливо. Аукционист приветствовал каждого из них, оглашал пышные титулования и между делом рассыпал комплименты. Восторг его нарастал с каждым мгновением. Серебряный череп неистово метался по залу. Голос становился все звонче и одухотворенней; казалось, еще немного, и аукционист сорвется в истерический визг, но он чудом удерживался на самом краю.

— Достойнейший, умудренный гость из владений Повелителя Повелителей, прославленный чернокнижник, всадник течений варпа, господин Юм-Кааш!

Донесся хриплый смешок колдуна.

— Скромный посланник лорда Зарафистона, — уточнил он.

— От имени моего господина Дантимера, лорда Иффраса, счастлив приветствовать вас, — объявил череп и изобразил в воздухе фигуру, похожую на реверанс, после чего продолжил: — Прекраснейший, загадочнейший, погруженный в тайны и владычествующий ими, странник в краях неведомого, господин Озария!

— Бесконечно счастлив быть здесь, в ряду избранных, — откликнулся гость, высокий и стройный, облаченный в странной формы доспехи. Очертаниями они напоминали эльдарские. Глухое забрало шлема скрывало лицо, надо лбом поднимался высокий перепончатый гребень литого серебра. Голос Озарии за одну фразу перешел от низкого рычащего баса к нежному детскому сопрано. Он отдавался эхом, словно внутри доспеха обитало несколько существ.

— Благословенный, исполненный блеска, великолепнейший из сынов Фулгрима, преданнейший из рыцарей Слаанеш, лорд Мирас Аркейон из Детей Императора… в сопровождении обольстительной демонической супруги, несравненной Ортани!

Аркейон, закованный в пурпурно-золотую броню, кивнул аукционисту и опустился в кресло. Он выглядел изможденным. Во вздутые вены на его шее входили толстые иглы инжекторов, подававшие в кровь новые и новые дозы наркотика. Набрякшие веки и тонкие поджатые губы были ярко накрашены. Но даже сейчас черты Аркейона сохраняли тень давно забытого благородства, отчего облик его казался еще более отталкивающим.

Дыхание демонических чар Ортани заставило дрогнуть саму реальность. Свет окрасился миллионом потусторонних оттенков. Громче и повелительней стала музыка варпа. Тело хищницы было будто сложено из двух: слева прекрасная женщина с высокой грудью и полными губами, справа — уродливое скелетообразное существо. Острый рог поднимался из черепа, кости правой руки прорвали кожу, переплелись и срослись. Демонетта присела на ступени кресла у ног повелителя и наклонилась, пристраивая нежный подбородок на изгиб костистой клешни.

Аукционист забил крыльями и поднялся выше.

— Господин Энлиль из Несущих Слово… один из немногих сыновей Лоргара, которого мы поистине всегда рады приветствовать во владениях Князя Наслаждений, ибо он несет слово с выдумкой и изяществом!

Энлиль негромко засмеялся. В простых железных курильницах над его наплечниками непрестанно что-то горело и не сгорало. Доспехи покрывала свежесодранная кровоточащая плоть. Веки Несущего Слово были срезаны, а глазные яблоки заменены на демонические глаза — тускло-желтые, с вертикальными зрачками.

— Благороднейший лорд Камилус Марцеллин из…

Восторженные напевы черепа-аукциониста пресеклись. Вокс издал нечто вроде кашля.

Гости разом обернулись.

Марцеллин одарил их лучезарной улыбкой. Словно в насмешку, он явился полуобнаженным, в одной только длинной юбке из множества слоев белого шелка. Золотые локоны волнами опускались на спину и плечи. Безупречно-белую кожу не отмечали ни шрамы, ни татуировки. Не носил он и украшений. Только гнезда для подключения доспеха на его теле были покрыты позолотой и декорированы бриллиантами.

Марцеллина сопровождал телохранитель. Именно его вид заставил гостей аукциониста изумленно уставиться, а самого аукциониста — поперхнуться.

Телохранитель лорда Марцеллина, вне сомнений, был последователем Бога Крови.

Огромный, на голову выше господина, берсерк окинул торжище хмурым взглядом и остановился возле кресла хозяина. Черепа, подвешенные на цепях к его поясу и наплечникам, постукивали друг о друга; судя по размерам, все они принадлежали Астартес. Марцеллин уселся и заложил ногу на ногу. Он наслаждался всеобщим потрясением и не слишком убедительно делал вид, что не замечает его. Берсерк склонился над ним, ноздри его раздувались, словно он собирался втянуть с волос повелителя дорожку наркотического порошка. В его глазах не было ничего, кроме тоски и ненависти.

— Рангхар, — велел Марцеллин, разглядывая свои безупречные ногти, — поприветствуй гостей.

Тот выпрямился и обнажил зубы, заточенные конусоподобно. Рот его напоминал пасть хищной рептилии. Зубы были розовыми от струящейся по ним крови.

— О! — сказал наконец Энлиль. — Это должна быть чрезвычайно занимательная история, Камилус.

Марцеллин улыбался.

— Когда-нибудь я подарю ее тебе. Возможно.

Энлиль ответил понимающей усмешкой. Мирас Аркейон тоже оскалился. Морщинистое лицо его исказилось, блеклые глаза сузились.

— Аукционист! — прохрипел Аркейон. — Я расцениваю поступок Марцеллина как оскорбление. Этому… животному здесь не место.

Серебряный череп заметался из стороны в сторону, возбужденно дрожа.

— Оскорбление, — эхом повторял он, — оскорбление… — словно упивался звучанием слова. — Да будет так! Мы бесконечно счастливы. Лорд Марцеллин подарил нам столь необычайные переживания! Какой сюрприз! Мы потрясены, мы чрезвычайно давно не испытывали подобного! Примите нашу искреннюю благодарность, лорд Марцеллин!

Аркейон брезгливо скривился.

— Не нужно бояться, дорогой Мирас, — пропел Марцеллин, жмурясь от удовольствия. — Рангхар будет вести себя хорошо.

Аркейон не ответил. Истинная причина его негодования была слишком понятна. Он и сам видел, что гостей посетила одна и та же догадка. На миг его лицо озарилось безмерной ненавистью, а потом стало непроницаемым. Немногие из подобных ему могли похвалиться демоническими супругами, Ортани воплощала собой благосклонность самого Князя Наслаждений. Но спутник Марцеллина выглядел куда более роскошным приобретением… Аркейон ревновал.

Стрекозиные крылья затрепетали, рассыпая светлые блики. Череп снизился.

— Мы ожидали еще одного достойнейшего гостя, — неуверенно продолжил он, — лорда Ксерта, славного и неизменно победоносного… Но вестей о нем с некоторых пор нет.

— Боюсь, мы не будем иметь удовольствия видеть лорда Ксерта, — сказал Энлиль, уставившись прямо перед собой. Желтые глаза мерцали, зрачки их сузились. — Более никогда.

— Вам что-то известно, благороднейший господин Энлиль? — вкрадчиво спросил череп.

— Его гибель стала бесславной, — ответил Несущий Слово, посмеиваясь. — Но из нее вышла отменная история.

Аукционист запорхал над ареной.

— Умоляю! — воскликнул он. — Окажите нам честь, преславный господин, осветите нашу потерю изысканным словом, чтобы мы утешились. Дерзну заявить, поистине, ваши рассказы ласкают даже божественный слух Темного Князя, не только уши его преданных последователей.

Энлиль в задумчивости облизал губы раздвоенным языком.

— Мы все присоединяемся к смиренной просьбе, — вставил Марцеллин. Озария и Юм-Кааш подтвердили его правоту. Аркейон промолчал, но просьбу повторил бархатный голос Ортани. Энлиль улыбнулся.

— Много тысячелетий назад, — начал он, кратко поклонившись демонетте, — когда Труп на Троне еще не был трупом и не рассиживался без дела, течения варпа захватили и увлекли в неизвестное прекрасный корабль, перевозивший титанов… Не столь давно внезапный и удивительный каприз Эмпиреев возвратил корабль с его бесценным грузом в материальный мир. Случилось так, что счастливцем-хозяином корабля и титанов стал известный нам лорд Ксерт. Благородное честолюбие побудило его замыслить поход на Империум. Не медля, лорд Ксерт отправил послания возможным союзникам. Местоположение корабля же он предпочел сохранить в тайне, справедливо опасаясь, что такая лакомая добыча привлечет множество охотников.

Марцеллин прикрыл рот рукой и беззвучно засмеялся. Выдержав паузу, Энлиль продолжил:

— Многие откликнулись на призыв лорда Ксерта и признали его главенство. Армия его росла. Казалось, час торжества близился. В мечтах лорд Ксерт уже видел себя повелителем сотен звезд. И он охотно принимал поклонение… На этом заканчивается первое действие пьесы.

— Превосходно, — женским голосом произнес Озария.

— Второе действие началось с того, что один из союзников Ксерта почтительно пригласил его погостить в Садах Плоти на своем корабле. Преданный победоносному вождю, готовый к беспрекословному повиновению, он склонился перед Ксертом и выразил надежду, что господин оценит изысканность предлагаемых удовольствий. Лорд Ксерт согласился. Он был доволен и даже польщен, увидев, что союзник отправил к нему для услужения не рабов и не возвышенных слуг, преданных Князю Наслаждений, а двух своих возлюбленных фаворитов. Однако он отнюдь не потерял разума. Он полагал, что гостеприимный хозяин хочет усыпить его бдительность и совершить покушение. Это было действительно так.

Энлиль вновь умолк.

— Не томите, почтеннейший, — подал голос Юм-Кааш.

Несущий Слово не заставил упрашивать себя снова.

— Итак, лорд Ксерт ждал посягательств на свою жизнь, — сказал он. — Даже без брони и оружия Астартес остаются грозными противниками. А ну как фавориты союзничка свернут ему шею во время любовных ласк? Он сохранял бдительность в подобающей мере. Но не отказывал себе и в утехах. Прием был великолепен, а дарованные наложники отменно хороши собой и весьма искусны… Опасения лорда Ксерта не оправдались. Ничто не прервало хвалы, которую он возносил Слаанеш. И он пришел к мысли, что союзник хотел лишь почтить его, искал его доверия и привилегий при разделе добычи. Так заканчивается второе действие.

— Что же случилось на самом деле? — промурлыкала демонетта.

Энлиль приподнял ладони.

— Удовлетворив все желания Ксерта, наложники почтительно вкусили его семени. И, таким образом, с помощью омофагии выяснили, где именно находится древний титаноносец. Так как их было двое, ошибка в распознавании исключалась. Во главе своего отряда веселый хитрец тотчас отправился за добычей и успешно захватил приз. Так лорд Ксерт лишился своих титанов, а вслед за этим власти, последователей и жизни…

Рассказчика вознаградил общий смех. Марцеллин зааплодировал.

— Восхитительно! Очаровательно! — серебряный аукционист затрепетал, крылья забили чаще, и он воспарил к потолку. — Бесконечные благодарности! Теперь же, досточтимые гости, приступим к делу, ради которого мы собрались.

Лумио не слушал россказней Несущего Слово. Довольный тем, что у него есть время осмотреться, он обшаривал взглядом залу, пытаясь понять, как устроена паутинная преграда, почему отродья Хаоса считают ее надежной и как возможно преодолеть ее. Нечто вроде пустотного щита? Колдовство? Преграда не доходила до потолка, но была слишком высокой, чтобы ее перепрыгнуть. Можно ли пробиться сквозь нее? Что будет, если попытаться?.. Как пойдут торги? Возможно, придется ждать момента, когда его попытаются увести…

Взгляд его снова и снова возвращался к Камилусу Марцеллину.

В действительности Лумио сразу понял, что именно беспокоит его в облике этой твари, но долго не мог примириться с пониманием. Мысль казалась святотатственной. На плече Марцеллина не было орденской татуировки, он свел ее или просто запудрил, но синие глаза, золотые волосы, идеально правильные черты лица… Эти черты были болезненно знакомы Лумио. Он сам обладал такими же. Он не родился с подобной внешностью, она стала даром имплантированного ему геносемени. Даром святейшего примарха Сангвиния.

Ведь не могло же оказаться так, что…

Нет. Нельзя было допускать даже мысль о подобном.

— Великолепным гостям предлагается лот исключительной прелести! — провозгласил аукционист. — Шестеро превосходных пленников, захваченных невредимыми в пределах Империума. Все они отважные воины, все по-прежнему преданы своему жалкому Богу-Трупу! Их дух не сломлен, что обещает владельцу утонченнейшие развлечения и сладчайшие переживания!

Лумио сжал зубы. Ноздри его дрогнули от гнева. Отнюдь не слова аукциониста задели его. Шестеро! Шестеро Астартес, верных Трону! Целые миры захватывались меньшими силами. Если бы они вырвались, сейчас этим тварям было бы не до развлечений. Но единственный из них, кто умел сохранять волю и рассудок под давлением гнусного колдовства, единственный, кто мог бы повести их за собой, Хедрик из Огненных Орлов… «Достаточно, — прервал Лумио сам себя. — Хедрик на это не способен. Пусть его судит Император. Но нас еще пятеро!»

— До сих пор они едва догадывались о существовании друг друга, — распинался серебряный череп. — Только посмотрите на их неистовство! Они рвутся на волю, они готовы убить нас голыми руками! Разве это не чарует, не возбуждает? — аукционист звонко рассмеялся.

Лумио замер на полушаге. Действительно, в какой-то миг он готов был, забыв обо всем, рвануться вперед — и, несомненно, изрядно позабавить тварей зрелищем своих тщетных попыток и бесплодной ярости. Усилием воли он выровнял пульс и дыхание. Он должен был оставаться спокойным. Он не станет для них развлечением… Взгляды гостей устремлялись в одном направлении — вперед и вверх. Лумио понял, что пленников видят, даже не выводя из коридоров на свет. Где-то рядом скрывались устройства, передававшие изображение, или демонические глаза. Лумио напрягся. Сможет ли он увидеть собратьев? Обменяться с ними знаком, взглядом? Когда, наконец, настанет его час?..

— Начнем же торги! — провозгласил аукционист.

Марцеллин лениво поднял руку.

— Не намерен ли уважаемый аукционист разделить лот? — спросил он, сдержав зевок. — Меня интересуют не все.

— Возможно, мы поступим так позже, — череп протанцевал подобие поклона.

Марцеллин пожал плечами. На лице его выразилась скука, взгляд рассеянно блуждал по зале.

— Шесть тысяч рабов, — сказал Юм-Кааш, — по тысяче за каждого.

— Десять эльдарских камней душ, — предложил Озария.

Колдун немедля удвоил ставку.

— Позвольте выслушать остальных почтенных гостей, — вклинился череп и обернулся к Несущему Слово.

Энлиль покачал головой.

— Я был бы счастлив принести этих пленников в жертву богам, — сказал он. — Но не опечалюсь, если они достанутся кому-то еще. Моя истинная цель — увидеть продолжение истории.

Аукционист изобразил в воздухе несколько фигур танца, выражавших озадаченность, но ничего не ответил. Он приблизился к Марцеллину. Тот сидел с недовольным видом. Когда череп обратился к нему с вопросом, Марцеллин вздохнул и закатил глаза.

— Титан класса «Налетчик». За всех.

Череп вновь поперхнулся. В глубоком изумлении аукционист опустился так низко, что почти лег на песок площадки. Марцеллин тихо засмеялся, обводя соперников лукавым взглядом. Он не просто перебил ставку, он выиграл — предложив за лот цену стократно большую, чем кто-либо мог даже помыслить. Неразумную, невозможную, абсурдную цену!

Кроме того, он сделал прозрачный намек, от которого Мираса Аркейона окончательно перекосило.

Энлиль тонко улыбнулся.

— Вы уверены, лорд Марцеллин? — ошеломленно уточнил череп.

— Предложить что-то лишнее за что-то нужное — разве не в этом суть торговли? — насмехался Марцеллин.

— Тогда… — аукционист поднялся, — тогда осмелюсь объявить, что…

— Подождите, — прервал Аркейон. Он криво ухмылялся. Демонетта смотрела на повелителя с интересом.

— Лорд Аркейон?..

— Моя истинная цель, — неторопливо продекламировал тот, подражая Энлилю, — вознести хвалу Князю Наслаждений. И потому, если пленники достанутся мне, я немедленно объявлю священные бои и выпущу на них ковен моих ручных темноэльдарских ведьм.

Ортани бархатно засмеялась.

— О боже Слаанеш!.. — воскликнул череп в предельном восторге, крылья его бешено забили по воздуху, и он взлетел к самым звездам, кружившимся у потолка. — Поистине, лорд Аркейон, вас осеняет благодать нашего божественного возлюбленного!.. Восхитительно, это просто восхитительно!

— Я протестую! — Марцеллин вскочил, задыхаясь от гнева. — Это против правил!

— Против правил! — упоенно подтвердил аукционист, описывая круги. — Против, против правил! Да будет так, ибо это задевает наши чувства и дарит нам необычайные переживания.

— Я предложил лучшую цену! — настаивал раздраженный Марцеллин.

Рангхар поднял голову. Угрюмый взгляд его налитых кровью глаз устремился на Аркейона, из груди вырвался глухой рык. Испуганная Ортани прижалась к коленям супруга. Озария тревожно покосился на кхорната, и чернокнижник Юм-Кааш сплел пальцы, готовый сотворить заклинание.

— Тишина! — пронзительно зазвенел череп. — Соблюдайте тишину! Высочайший повелитель этого мира, Дантимер Иффрас говорит моими устами!

Красивое лицо Марцеллина исказилось от ярости, но он смирился и, умолкнув, рухнул обратно в кресло.

— Дантимер Иффрас, князь демонов, говорит! — повторил череп торжественно. — Ибо все мы стремимся к одной высочайшей цели, ибо каждый гость и обитатель этого царства хранит в сердце одну мечту: подарить радость Ниспосылателю Радостей, доставить удовольствие Господину всех Удовольствий… благородное решение лорда Аркейона принимается с почтением и восхищением. Да будут игры. Лот уходит Мирасу Аркейону.

Демонетта издала мелодичный возглас восторга. Довольный Аркейон склонил голову, улыбаясь.

Камилус Марцеллин закрыл глаза.

Зеркальная темница Лумио сомкнулась внезапно и мгновенно. Он вздрогнул, озираясь, и отступил назад. Частички мозаики потекли по стенам, собираясь в одно серебристое зеркало. Демоническая роза проснулась в руках Лумио, ее цветы раскрылись шире, источая аромат все более нежный и сладкий. Проклятая музыка стала ясной, как никогда: ее бесчисленные голоса соединялись в единый величавый гимн, славивший Хаос.

Лумио сел на песчаный пол, подогнув ноги, и положил розу перед собой. Сжав пальцы, он прочел молитвы Императору и примарху. «Дай мне силы, пресвятой Ангел Сангвиний, — молил он. — Дай мне возможности нанести удар, который разрушит их планы. Дай мне твердости оставаться верным до конца». Он чувствовал, как под слоем песка содрогается чудовищное тело химеры. Планета Иффрас повиновалась воле князя демонов, давшего ей имя. Ее внутренние органы менялись местами, разрывались, срастались в новом порядке. Несчастные пленники, из чьей плоти была создана биохимера, вопили от нестерпимой боли.

В глубине зеркала жил серебряный свет. Когда последние трещины сомкнулись, он стал ярче. Лумио невольно взглянул в зеркало. На ум ему вновь пришел Хедрик, и сравнение было неприятным, потому что оказалось не в пользу Лумио. Хедрик всегда выглядел спокойным. Пускай его внутренний стержень и надломился, но внешне он безукоризненно владел собой. Чувства Лумио легко читались по его лицу: он был встревожен, растерян, одурманен наркотиками и испытывал мучительное беспокойство. «Я готов, — сказал он себе, хотя это очевидно было неправдой, и настойчиво повторил: — Я готов».

Он был готов встретить смерть. Но он хотел, чтобы его смерть стала достойной. Доблестной. Славной. Он не желал погибать ради потехи мерзких отродий Хаоса. В последние мгновения жизни он хотел видеть их страх.

Зыбкие глубины серебряного зеркала дрогнули, поплыли, и на какой-то неуловимый миг Лумио увидел перед собой Камилуса Марцеллина.

Он опустил голову. Лицо его кривилось. «Император, даруй мне Свой праведный гнев и Свою силу, — начал он, — дай мне стать бурей, что сокрушит врагов, оскверняющих Твой взор…» Лумио сомкнул веки. Лучше всего сейчас было бы погрузиться в медитацию. Он должен был заставить тело изгнать яд и восстановить боеспособность хотя бы частично. Лумио понимал это, но так же ясно понимал, что отравлен неизлечимо, и отравлен отнюдь не соками демонической розы или ароматами нечестивых курений. Проклятая музыка поселилась внутри. Она бы нарушила его медитацию, и неведомо, какой еще власти достигла, вынудив Лумио сосредоточиться на ее нашептываниях. Поэтому он только молился со всей страстью отчаяния, снова и снова повторяя: «Я готов. Я буду готов…»

По зеркалу с хрустом прошли трещины. Демоническая музыка поднялась тяжелой волной, будто согласный стон миллионного хора. Звоны и скрежеты раздирали ее течение изнутри. Мириады тишайших шорохов эхом повторяли обрывки слов и напевов. Зеркало задребезжало, вначале почти нежно, потом — все более грубо и дисгармонично, и, наконец, осыпалось осколками на песок. Метаморфозы темницы не прекратились на этом. Раскололся потолок. Трещина медленно расширялась, словно расходились створки раковины. Стена продолжала осыпаться. Вначале она выглядела каменной или пласталевой, но на Иффрасе не водилось ни пласталя, ни камня: то снова была кость. Бесчисленные плотно спаянные кости, проросшие друг в друга острыми отростками, скрученные, сейчас быстро теряли сцепку и распадались.

Лумио встал.

Стены продолжали оседать. Кости складывались в груды. Он будто оказался посреди вскрытого захоронения. Чудилось, кости не только разъединялись на глазах, но и старели — на тысячи лет за один миг… Вовне мало что изменилось. Лумио догадался, что видит не все. Песчаная площадка стала шире, расширилась сама зала, еще выше поднялся ее потолок, и количество звезд на нем умножилось. По-прежнему ясно видны были возвышения с креслами почетных гостей, но за ними бесконечными реками тек лиловый и розоватый туман. Возможно, туман скрывал ряды собравшейся публики, возможно, в нем прятались только внимательные взоры колдовских трансляторов. Лумио казалось, что прошло не меньше часа. Он предположил, что время, повиновавшееся владыке Иффраса, совершило очередной выверт. Гости оставались на своих местах, едва ли не в тех же позах. Марцеллин, переполненный негодованием, бросал яростные взгляды на удачливого соперника. Аркейон наслаждался его бешенством. Он подал знак, и паутинная преграда расступилась — показались эльдарки. Нагие, изрезанные шрамами тела ведьм стягивали ременные сбруи, на которых было закреплено их оружие — узкие кинжалы, кнуты с лезвиями на концах, стальные заточенные веера. Ведьм было шестеро. Вереницей проходя мимо трона своего хозяина, они со страхом косились на Ортани. Казалось, здесь, на арене в сердце владений Хаоса их пугала только она. Аркейон что-то одобрительно прохрипел демонетте, и она заговорила. Глубокий бархатный голос Ортани, низкий и мелодичный, вплетался в мелодии музыки варпа, как их естественное продолжение, тема и лейтмотив. Музыка начинала виться вокруг него, почтительно аккомпанируя словам Ортани.

— Наше последнее приобретение, Сария. Она отличается скромностью и примерным поведением — повсюду, кроме арены. А вот моя любимица, Дазарай. До нашей встречи она считала, что ей известно о боли все, но теперь понимает, что делает лишь первые шаги на пути познания…

Лумио использовал это промедление, чтобы изучить арену и противниц. Он знал, насколько опасны эльдарские ведьмы: они двигаются необычайно быстро, а их оружие наверняка отравлено. Но куда больше его интересовала преграда, серебряная паутина. Столь тонкая на вид, она, несомненно, обладала исключительной прочностью. Он видел, как паутина поднималась; значит, стоило обратить внимание на ее крепления. Возможно, они уязвимы. Возможно, он сумеет вырваться и нанести удар — настоящий удар, нацеленный не в жалких рабынь-воительниц, а в сердце их господина… Он поднял голову и вскользь оглядел гостей. Демоническая роза подрагивала в его руках, как змея. Лумио чувствовал, как она тянется к ведьмам. Но роза повиновалась рукам, сжимавшим ее стебель. Лумио не хотел думать о том, чем вызвано послушание розы. Он знал, что отравлен, и усилием воли он заставлял свои мысли останавливаться на этом. Он не желал размышлять о том, насколько глубоко проникла скверна. Его жизнь здесь продлится навряд ли еще дольше часа. Только смерть важна…

В этот миг его взгляд встретился со взглядом Камилуса Марцеллина.

И Марцеллин едва заметно кивнул ему. По спине Лумио пробежал холодок. Он сглотнул. Нет, этого не могло случиться, а если случилось, то, конечно, было насмешкой… Пальцы Марцеллина впивались в подлокотники кресла. Он выглядел мрачным и встревоженным. Он смотрел на Лумио, только на него, и смотрел не как на раба, не как на вещь, упущенную в торгах. Он смотрел на него, как…

Лумио торопливо отвернулся. Его сердца колотились неровно. «Забыть!» — приказал он себе.

Как на потерянного и вновь обретенного брата.

«Забыть сейчас же!»

Как на брата, чья жизнь в опасности…

С противоположного края арены за Лумио наблюдал Хедрик.

Увидев его, Лумио испытал разочарование и новый прилив неприязни. Меньше всего он желал сражаться бок о бок с Огненным Орлом. Он достаточно узнал о Хедрике и его образе мыслей. Но тотчас он подумал, что хозяевам этого места может быть известно об отсутствии братства меж ними. Именно поэтому Хедрика выпустили вместе с Лумио. Зрители рассчитывают на дополнительное развлечение. Лумио не собирался потешать их. Он не знал, сможет ли полагаться на Хедрика, но если Хедрик будет нуждаться в его помощи, он не подведет…

Потом он подумал, что Хедрику вряд ли потребуется помощь.

Прозвучал гонг, ведьмы сорвались с места. Первое столкновение продлилось меньше секунды. Эльдарка, названная Сарией, бросилась на ближайшего противника с парой кинжалов. Хедрик легко ушел от удара, поймал и развернул ведьму, и в мгновение ока переломил ей хребет. Все это время он безмятежно улыбался. Кинжалы ведьмы в его руках казались крохотными, почти игрушечными, но это было оружие. Не медля, он швырнул их во вторую эльдарку. Ее бросок прервался на мгновение, которого хватило Хедрику, чтобы сократить дистанцию и оттолкнуть ведьму в сторону паутинной ограды. Упав в серебристую сеть, эльдарка издала дикий вопль. Паутина вмиг оплела ее. Сквозь ее плоть прошли голубые разряды, кожа почернела. Скоро она умолкла, тело ее обмякло.

Лумио успел отметить, что ограды следует избегать, и что оставшиеся ведьмы стараются теперь держаться подальше от Хедрика. Эльдарки танцевали перед ним, избегая приближаться на расстояние удара. Он замечал, как они переглядываются. Ведьмы остерегались демонической розы в его руках и потому уступали право удара той, что была вооружена кнутом. Остальные попытались отвлечь его внимание. Этого им не удалось, и все же Лумио пропустил удар. Он сделал ошибку, понадеявшись хлестнуть ведьму розой. Кнут был гибче, и владела им ведьма не в пример искусней. По груди Лумио прошла длинная царапина. Но он сумел поймать конец кнута, а ведьма замешкалась, не желая выпускать оружие. Лумио швырнул розу в грудь эльдарки. Одержимое растение мгновенно скрутило ведьму. Ее огромные глаза распахнулись еще шире, когда шипы впрыснули в ее кровь первую дозу наркотика. Одним точным ударом Лумио раздробил ее лицевые кости.

Ведьм осталось трое, а он остался безоружным.

— Пора ввести остальных, — сказала Ортани, посмеиваясь. — Это слишком просто.

— Не стоит, — неожиданно возразил Энлиль. — Это совсем другая история.

Лумио выпрямился, озираясь. Он оценивал положение. Он не хотел смотреть на Марцеллина… на отродий Хаоса, но чувствовал этот взгляд — обжигающий, пристальный, он будто проникал во все уголки души. Бледный, окостеневший на своем троне, Марцеллин неотрывно следил за ним. Он не желал крови Лумио.

Он желал ему победы.

Лумио не знал, откуда вдруг пришла эта мысль. Он постарался отогнать ее. «Только смерть, — повторил он, — только смерть имеет значение». Не теряя из виду эльдарок, он снова и снова осматривал паутину. Труп ведьмы, угодившей в ее объятия, высох и выглядел древней мумией. Где же уязвимое место? Оно должно быть. Лумио столько молился об этом, что чудо обязано было совершиться.

С влажным звуком раскрылись боевые веера ведьмы. Темно-лиловый яд капал с них. Белый песок шипел и испускал зловоние горящей кости. Исполнив фигуру танца, ведьма взмахнула веерами. В воздухе пунктирными линиями протянулись длинные дуги капель. Они образовали нечто вроде рисунка: ведьма очутилась в центре отравленного цветка. Боковые зрением Лумио видел, что Хедрик приближается к нему. «Он что-то затевает?» — предположил Лумио. Как бы он ни относился к Огненному Орлу, бойцом тот был превосходным. Кроме того, Хедрик многое знал о гладиаторских аренах Иффраса. Что, если он смирился не до конца? Хедрик умеет сопротивляться колдовству. Что, если именно он позволит Лумио достичь цели?..

Лумио ждал от него какого-нибудь знака.

Только это позволило ему уйти от удара.

Он следил за ведьмами, догадываясь, что владелица вееров намерена плеснуть ему ядом в глаза. До последнего мгновения он полагал, что Хедрик на его стороне, и подпустил Огненного Орла очень близко. Но он не терял Хедрика из виду, а отточенные до совершенства рефлексы Астартес оказались сильнее рассудка. Лумио отпрянул в сторону, когда Хедрик уже наносил удар. Он потерял равновесие, упал на одно колено и перекатился, уходя от второго удара.

Хедрик улыбался. Никогда прежде его улыбка не казалась Лумио настолько гнусной.

— Что ты делаешь? — выкрикнул Лумио.

— Спасаю твою душу, Кровавый Ангел.

— Что?!

— Ты сдался, — ответил Хедрик со спокойным сожалением. — Ты выбрал себе хозяина.

— Ты сошел с ума?

Лумио удалось остановить его руку с кинжалом, но в захват Хедрик не попался, а Лумио вновь потерял равновесие. Он наступил на каплю яда и отскочил, зашипев. Тотчас он понял, что на это и рассчитывал Хедрик. До паутинной ограды оставалась пара шагов.

Хедрик обезумел. Хедрик собирался его убить.

Лумио видел, как смотрит на него Марцеллин. Неожиданный поворот сюжета не доставил ему удовольствия. Ноздри Марцеллина трепетали, щеки алели, глаза расширились. Он кусал губы. Он умолял Лумио об осторожности…

Ведьмы шарахнулись от космодесантников, внезапно обратившихся друг против друга, но повелительный голос Ортани погнал эльдарок вперед. Поэтому Лумио не успел ни осознать последнюю мысль, ни удивиться ей. Какое-то время ему пришлось уворачиваться от ударов с нескольких сторон. Он не мог добраться до ведьм, не рискуя открыться для атак Хедрика, и не мог сосредоточиться на проклятом Хедрике из-за ведьм. Сердца его бились все чаще. Взгляд заволакивала багровая пелена. Лумио зарычал от ярости. Хедрик оказался невероятно хорош в бою, слишком хорош. В этом было что-то неправильное.

— Ты сам еще не понял? — поинтересовался Хедрик так, будто они не сражались, а мирно беседовали. — Очнись. Кого из них ты ищешь глазами? Кто из них тебе нравится, Лумио?

— Ты сошел с ума, — огрызнулся Лумио. — Ты свихнулся, Хедрик. Ты слишком часто проигрывал бои.

Лицо Огненного Орла осталось безмятежным. Там, в Садах Плоти, он сказал правду: его душа стала неуязвимой. Его больше невозможно было задеть. Лумио ненавидел его за это.

Одна из ведьм подобралась слишком близко, Хедрик поймал ее за волосы и небрежным движением свернул шею. Он даже не взглянул на эльдарку. Все это время он смотрел на Лумио.

— А он похож на тебя, — сказал Хедрик. — Я заметил. Или ты — на него?

«Здесь все будто создано так, чтобы не дать нам умереть достойно», — внезапно вспомнил Лумио. Он снова и снова отступал, кружа по арене. Он проигрывал. Это приводило его в бешенство. Он еще дважды задел капли яда, скрытые в песке. Ведьма все-таки достала его взмахом веера: по животу и бедрам протянулись пятна ожогов. Кинжал эльдарки в руке Хедрика полоснул по плечу — Хедрик целил в шею и промахнулся, но кинжал был отравлен, и кровь не сворачивалась. Лумио умел не замечать боли, ни одна из ран не представляла опасности для его усовершенствованного организма, но в его крови было слишком много яда, а сердца слишком быстро гнали яд по сосудам. Его реакция неумолимо замедлялась, движения становились неуверенными, атаки — неточными. «Что же! — подумал Лумио, сжимая зубы. — Хедрик и в этом был прав. Теперь он сам стал орудием Хаоса».

Только смерть важна. Но его смерть не будет славной. Не будет даже достойной. Безымянный осколок бесславного Ордена, несчастный сумасшедший убьет его за вымышленное предательство. На потеху мерзким извращенным тварям и демонам Иффраса.

Лумио не хотел умирать — так.

Он вообще больше не хотел умирать.

— Я видел, как ты управлялся с розой, — сказал Хедрик. — Полное взаимопонимание?

— Что потом? — сплюнул Лумио, глядя на него с ненавистью. — Осквернишь мой труп?!

— Зачем ты со мной сражаешься? — Хедрик улыбался. — Жаждешь уцелеть? Отдаться в руки нового господина?

Не стерпев, Лумио бросился на него.

Хедрик находился в более выгодной позиции. Его кинжал прошел сквозь предплечье Лумио, второй располосовал бок, но Кровавый Ангел добрался до шеи проклятого безумца и сжал ее мертвой хваткой. Хедрик пошатнулся.

— Я не просил заботиться о моей душе! — крикнул Лумио. — Кто ты такой, чтобы решать за меня?!

На Хедрике не было ни царапины, а Лумио получил множество ран. Яд бежал по его венам. В глазах мутилось, мышцы слабели. Огненный Орел выскользнул из его гибельных объятий и швырнул Лумио наземь.

— Рангха-ар… — выдохнул Марцеллин.

В его устах имя прозвучало будто стон страсти. Марцеллин откинулся на спинку кресла. Он казался обессиленным.

Берсерк сорвался с места мгновением раньше. Он пронесся по зале кровавым вихрем. Озария соскользнул с кресла и сжался на его ступеньках, пытаясь укрыться от яростного кхорната. В ладонях Юм-Кааша загорелось колдовское пламя.

Но было уже поздно.

Только Ортани могла равняться с Рангхаром в скорости, поэтому первый удар обрушился на нее. Клешня демонетты хрустнула, переламываясь. Пронзительный крик сотряс залу и быстро прервался. Тело Ортани рухнуло на ступени и утратило материальность.

Аркейон успел только подняться с места.

Брызнул фонтан крови. Рангхар поднял отрубленную голову Аркейона за жидкие белесые пряди. Останки демонетты клочьями лилового тумана таяли на полу у его ног. Глядя на это, Марцеллин не то застонал, не то засмеялся. Он выгнулся и весь дрожал, охваченный пароксизмом наслаждения.

Энлиль не шелохнулся. Кровь Аркейона попала ему на лицо, и он задумчиво слизал ее раздвоенным языком.

— Уже поздно, — ровно сказал Хедрик.

Это были его последние слова. Берсерк вломился на арену как бешеный буйвол. Обрывки гибельной паутины плеснули в стороны, как одеяние призрака. Одна из уцелевших ведьм попала в сеть: она не пыталась спастись и сама шагнула навстречу смерти… Рангхар отшвырнул Хедрика в сторону и прикончил его одним ударом. Потом он обернулся к Лумио и вздернул его за волосы. Лумио, залитый своей и чужой кровью, не сопротивлялся. Какое-то мгновение казалось, что Рангхар убьет и его. Но в тишине раздался восхищенный шепот Марцеллина:

— Прекрасно, любовь моя, прекрасно…

Берсерк оцепенел.

Он смотрел на Лумио с дикой, звериной ненавистью. Верхняя губа вздернулась, открывая частокол конусовидных зубов. Рангхар сплюнул кровавый сгусток. Потом, неожиданно, выражение его лица стало почти безразличным. Безумная ревность сменилась напускным равнодушием.

Остатки паутины поднялись на креплениях. Последняя эльдарка, хныча, сжалась в песке.

Рангхар поволок безвольного Лумио прочь с арены и швырнул его к ногам Марцеллина. Тот улыбнулся и склонился к Кровавому Ангелу, вглядываясь в его глаза. Изящные белые пальцы коснулись подбородка Лумио, ласково провели по щеке. Заставив Лумио подняться и встать перед ним на колени, Камилус Марцеллин обнял его шею ладонями и поцеловал его в губы долгим поцелуем.

— Это будет превосходная история, — заметил Энлиль.

«Амор Имморталис»

На двое суток варбанда осталась без предводителя. Покои Марцеллина затворились. Берсерк взимал с господина плату за преданность.

Двое суток.

Сорок восемь стандартных часов.

Не прошло и четверти этого срока, а Лумио уже ощущал предвестья подступающего безумия. Память и рассудок возвращались к нему — и рассудок не мог примириться с действительностью, а воспоминания наполняли омерзением и стыдом.

…Планета Иффрас, демонический мир. Первый поцелуй Марцеллина, поцелуй со вкусом меда и крови, прекратил истязавшую Лумио музыку. Настал блаженный покой. Звуки, доносившиеся извне, не могли нарушить переполнившей его безмятежной, недвижной восхитительной тишины. На арене что-то происходило, переговаривались гости аукциона, под темными сводами трепетали серебряные крылья распорядителей, а Лумио лежал на костяных ступенях у ног Марцеллина и рассматривал ремешки его сандалий. Они были расшиты бриллиантами. Марцеллин ритмично покачивал стопой: мерцали радужные искры, свет играл на драгоценных гранях. Чуть выше подрагивали складки белого шелка, еще выше — сияла белая кожа, струились золотые пряди волос. Фигуру Марцеллина окружало теплое свечение, а над головой его поднималось подобие венца из кривых заостренных костей… Переливы света завораживали Лумио. Его сердца бились ровно, пульс второго становился все слабее — тело залечивало повреждения. Разум был пуст.

Череп-аукционист спросил, желает ли Марцеллин прервать бои.

— Разумеется, нет, — ответил тот. — Кровавого Ангела я беру живым, мне принадлежит геносемя остальных, а в прочем — пусть исполнится воля уважаемого Аркейона, так неизящно покинувшего нас. Возможно, наш господь будет милостив к его душе.

…Крейсер «Амор Имморталис», флагманский корабль Марцеллина. Несколько дней Камилус таскал Лумио за собой, не отпуская дольше, чем на несколько минут. От его близости в голове у Лумио мутилось. Мысли стали несвязными, он не мог сконцентрироваться, но это не тяготило его. Он не чувствовал опасности. Камилус водил Лумио по крейсеру, что-то рассказывал или просто мурлыкал, перебирая волосы Лумио, вымытые и надушенные. Камилус хвастался своим кораблем, мастерами, командой, воинами. В его словах не звучало тщеславия, только чистый детский восторг. Запах его кожи опьянял. Его прикосновения были приятны. Его общество было приятно. Его внимание льстило. И Лумио не сопротивлялся. Он находился будто в неком благостном сне. Колдовство Марцеллина искажало его восприятие. Лумио почти все понимал, но не мог осознать главного: того, что находится среди врагов.

В сердце владений Великого Врага.

В руках лорда Хаоса.

Теперь иллюзия рассеивалась.

Она уходила не сразу. Темное колдовство было цепким. Словно хищник, оно не желало отпускать добычу. Лумио мучила дурнота. Обманутые инстинкты с трудом нащупывали реальность. Он упорно пытался очнуться, совладать с собой, он прилагал все силы — и наконец возвращалось благословенное чувство опасности. Напрягались мышцы, пробуждалось второе сердце, убыстряя ток крови по жилам. Казалось, вот-вот вернется настоящая ясность сознания — но она вновь ускользала, уступая ложному ощущению покоя… Столь же коварной была память. Лумио помнил, как Марцеллин вывел на его мостик «Амор Имморталис». Корабль содержался в идеальном порядке. Смертные офицеры были щеголеваты и подтянуты, рабы — аккуратны и усердны. Лумио помнил лица боевых братьев, незнакомых, но доброжелательных и несомненно благородных. Эти лица озарились радостью, когда воины искренне приветствовали своего предводителя и своего нового собрата…

Лумио содрогнулся от отвращения.

В тот час, околдованный, он действительно испытывал к ним дружеские чувства. К десантникам Хаоса, чудовищам и палачам, преданным анафеме.

«Богохульство, — подумал он. — Проклятая порча. Император, даруй мне силы, пусть Твой священный свет…» Он осекся. Имел ли он право молиться — после всего, что произошло? Какие обряды очищения, какие епитимии могли избавить его от подобной скверны? Что, если душа его уже погибла, а он лишь пытается отрицать очевидное? Кем он стал?.. «Нет, — Лумио закусил губу. — Это слабость. Я отрину слабость. Вера моя сильна. Пресвятой Ангел Сангвиний, укрепи мою душу и волю, дай мне силы выполнить долг». В чем заключался его долг — здесь и сейчас? Тренировки и проповеди не готовили к такому. На борту корабля, подобного «Амор Имморталис», он мог оказаться либо в составе абордажной группы, либо в цепях — но не свободным и уж точно не принимаемым за соратника…

Свободным.

Невероятно, но это действительно было так. Здесь, в коридоре на одной из верхних палуб крейсера, он находился в одиночестве, никем не преследуемый и не охраняемый. Возможно, за ним следили демонические глаза, как на арене Иффраса? Но вокруг не было ничего… демонического. Озадаченный, Лумио уставился на шар люминофора под потолком. Все же он отметил, что наконец начал мыслить связно, и испытал облегчение. Наблюдательность и способность к пониманию вернулись к нему. Разум очистился. Он по-прежнему не чувствовал опасности, но теперь видел тому причину.

«Амор Имморталис» был очень похож на имперский корабль.

Похож до неразличимости. Лумио не замечал ничего, что свидетельствовало бы о скверне Хаоса. А он успел навидаться этой мерзости, он знал о ней теперь больше, чем хотел бы…

Лумио вспомнил Хедрика и покачал головой. Он считал Хедрика предателем и безумцем, а Хедрик до последнего оставался верным Императору. Скорбь и стыд овладели Лумио. Он чувствовал за собой вину. Он раскаивался. Этот грех был на нем — в числе множества других грехов.

«Не время думать об этом», — сказал он себе. Сейчас он должен был понять, что происходит, и двигаться вперед.

Лумио продолжил путь. Если инстинкты не обманывали его снова, чуть дальше проход вел на нижние палубы.

Он знал, как выглядит царство Хаоса в действительности. Демонический мир Иффрас неприкрытыми являл взгляду всю свою гнусность и извращение. Порок там цвел пышным цветом. И разве крейсер одного из Избранных Хаоса не должен был выглядеть так же? Гниющие трупы, следы гнусных оргий, орды мутантов и бормочущих безумцев, наконец, знаки Губительных Сил… Ничего подобного Лумио не видел. Он не знал, куда направляется корабль, и навряд ли сейчас он был ближе к Империуму, чем неделю назад, заключенный в темнице на демоническом мире, но стоило оглядеться по сторонам — и впору было решить, что он на имперском судне. Возможно, даже на боевой барже лояльного Ордена. «Колдовство? — предположил он. — Очередная иллюзия? Тогда она рассеется. Скоро я увижу подлинную реальность». Мысль об этом оказалась болезненной. Корабль был прекрасен. За ним ухаживали, его любили… Как давно он попал в руки еретиков? Что, если его попросту не успели изуродовать? Лумио не хотел бы увидеть, как безупречный «Амор Имморталис» преображается в подобие чудовищных Садов Плоти… «Я просто не хочу видеть это снова, — подумал он. — Я не пытаюсь избежать истины».

И понимание коснулось его подобно лучу света: истина должна стать его первой целью. Он еще не мог преодолеть ложное чувство безопасности, но искажения памяти уже поддавались его воле. Вот его долг: вспомнить, что он видел очарованным взглядом, и понять заново, не щадя себя. Это поможет ему изучить противника.

Исполнить задуманное оказалось трудней, чем он полагал.

Трудней? Это была сущая пытка. Каждое чувство Лумио становилось ее орудием. Он напоминал себе, что его отравляло темное колдовство, что он был над собой не властен — но стыд и унижение становились оттого лишь болезненней. Лумио стискивал зубы в бессильной ярости. Наведенное спокойствие истаивало, казалось, лишь затем, чтобы он острее прочувствовал отвращение к себе. Лумио пытался думать о том, что он видел важного: гололитическая схема крейсера, показатели на экранах над командным троном, космодесантники Марцеллина… сколько их было? Он должен был вспомнить этих проклятых отродий, оценить их взглядом воина и непримиримого врага, понять, на что способен каждый из них, насколько опасен. Но мысленному взору снова и снова представали иные картины — яркие до болезненности, как наркотические видения или сны. Часы, проведенные наедине. Марцеллин, смеющийся, рассказывающий о чем-то. Марцеллин, перебирающий драгоценности. Обнаженный Марцеллин под струями теплого фонтана, ласкающий плечи Лумио, склоняющийся к нему для поцелуя…

Лумио снова передернуло.

Мерзость.

Оскорбление.

Марцеллин забавлялся с ним, как с игрушкой. То он обращался к Лумио как к другу и брату, с участием и уважением. То принимался ласкать его, будто породистое животное: кормил его с рук, обвешивал украшениями, укладывал в постель рядом с собой. Опутанный чарами, все перемены Лумио принимал со смирением и благодарностью. Он мог даже задремать в объятиях Марцеллина, как пригретый хозяином пес.

Что было источником темного колдовства? Откуда исходило это отвратительное могущество?

Теперь Лумио понимал, что Марцеллин пристально следил за его состоянием. Как только марево колдовского дурмана немного редело, он останавливался, вынуждал Лумио откинуть голову и начинал целовать его.

…Лумио замер на полушаге, скованный приступом леденящего стыда. Сами собой сжались кулаки. Он сплюнул в ожесточении и вытер губы тыльной стороной ладони. Этот жалкий жест ничего не мог изменить. Пусть околдованный и беспомощный, но он пытался отвечать Марцеллину. Ему нравились эти извращенные объятия. Хотя он не понимал, в чем смысл соприкосновения движущихся ртов, но губы Марцеллина были сладкими, Лумио ластился к нему и просил еще… Как это могло случиться?! Почему он стал такой легкой жертвой? Проклятая музыка Иффраса долгое время разъедала его волю. Лумио помнил, что осознанно взял в руки демоническую розу, хотя Хедрик предупреждал его об опасности. Но в тот час он нуждался в оружии. Он рассчитывал на скорую гибель в бою…

Хедрик.

Лумио опустил голову. Хедрик был прав. Лишь теперь Лумио мог сполна оценить его мудрость и твердость его воли. Хедрик сумел не поддаться тьме и сохранил свою душу…

Но он все равно не должен был обращать оружие против брата-космодесантника! Хедрику хватило нескольких мгновений, чтобы заклеймить Лумио предателем. Что это было, если не безумие? Лумио не мог считать себя предателем. Он не был предателем! Он никого не предал!

…Камилус опускается на роскошное ложе и манит его к себе. Камилус улыбается, его синие глаза переполнены светом. «Все получится, — говорит он, продолжая какие-то долгие, ускользнувшие из памяти утешения. — Не сразу. Потом». Послушный как дитя, Лумио обнимает его и кладет голову ему на плечо, смежая веки. Камилус не торопит его, позволяет притерпеться к непривычной физической близости. И вот оно, маленькое искушение, которому непременно нужно поддаться: зарыться лицом в его волосы, уткнуться в шею, открыть рот и активировать нейроглоттис, чтобы долго, долго перебирать тончайшие оттенки запаха, словно цветные пряди: сандал, шафран, мускус, синтетический аналог масла голубого лотоса и еще что-то, похожее на запах окаменелого меда…

Лумио выдохнул, отгоняя гнусное видение.

Оно было мучительно достоверным. Он физически почувствовал отвратительные касания. На миг он потерял ощущение реальности. Лумио сжал голову руками. Виски пылали. Что это? Как с этим бороться? Если такие… приступы будут возвращаться, это станет опасным. Ясность разума — его единственная броня…

— Это флейта.

Лумио отшатнулся к стене, рефлекторно пригнувшись. Второе сердце заколотилось в боевом ритме. Мускулы вздулись и закаменели. Быстрым взглядом обшаривая коридор, он искал того, кто…

— Это флейта, — повторил Хедрик и усмехнулся.

Он стоял в конце коридора, безоружный, но закованный в силовую броню — ободранную и опаленную, испещренную потеками то ли прометия, то ли засохшей крови. Неисправные сочленения загудели и щелкнули, когда он сделал шаг вперед.

— Снова колдовство? — процедил Лумио. — Тебя здесь нет. Ты мертв. Я видел твой труп.

Сердца колотились в горле и не желали успокаиваться.

— А я разве утверждал обратное? — Хедрик снова усмехнулся, с той же безмятежностью, с какой смеялся в темнице Иффраса и на арене дома Кайреммо. — Меня здесь нет. Я призрак из твоих воспоминаний. Можешь считать меня голосом твоей чести. Того, что от нее осталось.

Лумио скривился.

— Почему не сразу воли Бога-Императора?

Хедрик улыбнулся.

— Ты все еще способен показывать зубы, Кровавый Ангел. Это хорошо.

— О какой флейте ты говоришь? — потребовал Лумио, пропустив насмешку мимо ушей.

— Так ведь Марцеллин тебе рассказал, — Хедрик развел руками. — Я знаю ровнехонько то, что известно тебе самому. Но ты успел узнать очень многое. Попробуй вспомнить что-нибудь полезное… а не то, как сладко вы обжимались.

— Заткнись.

— Флейта его колдуна, — сказал Хедрик. — Ты не слышишь ее, потому что не слушаешь. Попробуй осознать ее звук.

Лумио раздраженно оскалился.

Но… Он действительно помнил. Эл-Зуирэ из проклятого Легиона Тысячи Сынов, колдун Марцеллина, вел «Амор Имморталис» сквозь варп. Лумио помнил даже лицо этого падшего еретика. Вместе с остальными тот встречал Марцеллина на мостике. Смуглый, с ярко-синими глазами и перьями в волосах, он держал свою неизменную флейту — многоствольную, собранную из человеческих костей. Позже Марцеллин рассказал Лумио историю, которую считал чрезвычайно занимательной: о том, как варбанда собирала кости для флейты колдуна. Все они принадлежали разным людям: от безымянного раба и смирного клерка до чемпиона Хаоса и имперской святой… «Это был небольшой крестовый поход», — хихикал Марцеллин. Его флот штурмом взял церковный мир, чтобы добыть кость святой из бережно хранимых мощей. Вопли душ, заключенных в чудовищной флейте, приманивали демонов варпа. Эл-Зуирэ знал мелодии, от которых хищники Имматериума лишались остатков разума и повиновались колдуну, как марионетки.

Сейчас, обезумевшие и покорные, демоны согласно пели, в то время как «Амор Имморталис» шествовал по полям Эмпиреев. Хедрик был прав: сосредоточившись, Лумио мог ощутить эхо напевов флейты за гранью реальности. Для Эл-Зуирэ варп не был опасным и бурным морем, готовым поглотить зазевавшихся странников — то был оркестр, что охотно подчинялся велениям дирижера. «Амор Имморталис» легкой тенью скользил по волнам дивной музыки…

Хедрик не знал, забыл или просто побрезговал сказать о другом: Лумио осознавал и то, о чем поет флейта.

…Камилус. Камилус. Камилус. Самый прекрасный. Самый жестокий. Невыносимо желанный.

Колдун изнывал от неразделенной любви. Флейта кричала об этом, и демоны наслаждались ее стонами, как самой изысканной пищей.

— Я не забыл.

Вздрогнув, Лумио выпрямился. Огненный Орел смотрел на него и ухмылялся — довольно гнусно.

— Это флейта навевает тебе видения об извращенной любви с Марцеллином, — пояснил он. — Осознай и отвергни. Тогда их больше не будет. Если ты этого хочешь, конечно.

Лумио сжал зубы. Волевые усилия наконец достигли цели: он совладал с собственным пульсом и ритмом дыхания и почти восстановил достойное Астартес спокойствие.

— Я бы хотел знать, — сказал он, — почему ты так часто упоминаешь мерзости. Если ты и впрямь — голос моей чести.

— Именно поэтому, — ответил Хедрик с новой отталкивающей ухмылкой. — И еще, разумеется, потому, что часть тебя по-прежнему отравлена темным колдовством. Призрак, который ты видишь, может вдруг заговорить по-иному. Выбор останется за тобой.

Он снова шагнул вперед — тяжело и неловко. Привычным взглядом Лумио оценил повреждения его брони: искусственные мышцы рассечены, сервоприводы заклинивало, по нагруднику змеились трещины. Огненный Орел сражался отчаянно, и врагу стоило немалого труда взять его живым… Откуда в воспоминаниях Лумио возник этот образ? Он никогда не видел Хедрика одоспешенным.

Стоило ему подумать об этом, призрак исчез. Какой-то неуловимый миг на месте его колыхалось желтоватое облако. Потом рассеялось и оно.

Прикрыв глаза, Лумио перевел дух. Разговаривать с призраками — противоестественно. Лумио был Кровавым Ангелом и хорошо знал об изъяне собственного геносемени. Он не хотел потерять власть над собой сейчас. Возможно, Черная Ярость позволила бы ему погибнуть достойно… а возможно, и нет. Тогда, на Иффрасе, живой Хедрик предупреждал его о том, что может ждать его при таком повороте событий.

Поколебавшись, Лумио вновь направился к нижним палубам. Что бы ни породило призрак, его явление было благом. Теперь Лумио слышал флейту Эл-Зуирэ и не был так уязвим перед проклятыми видениями.

Почти против воли он сравнивал эти звуки с музыкой, что терзала его на Иффрасе. Рыдания флейты были и похожи, и непохожи на нее. Они казались… Лумио долго не мог подобрать слово. Чище? Возможно ли было говорить о чистоте здесь, среди падших и проклятых? Искренней? Гармоничней?.. Осознав, что еще немного — и он вновь окажется на опасной грани, Лумио отбросил мысли о музыке и постарался сосредоточиться на анализе и принятии решений.

Вне сомнений, Марцеллин не собирался оставлять его в одиночестве так скоро. Его план совращения Лумио не завершился, толком даже не начался — ведь Лумио смог, пусть не сразу и ценой больших усилий, освободиться от чар. Марцеллин был вынужден. Он даже не успел распорядиться о том, чтобы Лумио заперли или что-то вроде того… Подумав об этом, Лумио усмехнулся. Похоже, в отсутствие повелителя никто из его воинов не решался или не мог взять на себя командование. Это было их слабой стороной. Серьезная тактическая ошибка. Свора десантников Хаоса — не подобие Ордена имперских Астартес, пусть сколь угодно извращенное… И тем не менее, врага нельзя было недооценивать. Марцеллин — не безумец во главе скопища безумцев. Судя по тому, что Лумио успел понять и запомнить, Камилус Марцеллин властвовал сотнями тысяч душ, полудюжиной кораблей и двумя или тремя звездными системами. Конечно, он был умен, коварен и при необходимости мог рассуждать здраво. Как вышло, что он допустил подобное? Почему не предусмотрел?

Лумио вспомнил, как это было. Хотя сейчас он полностью владел собой, воспоминание вновь оказалось ярче обычного и едва не захватило его. Морозец подрал по коже.

…Марцеллин вел его куда-то, непринужденно болтая. Идти было неудобно, потому что они обнимали друг друга. Но Лумио не желал отстраняться. Близость Камилуса была подарком.

Потом явился берсерк.

Угрюмый, он стоял в стороне и смотрел на них пристально, как зверь. Изрубленное шрамами лицо выражало не то отвращение, не то злобу. Странным образом без брони Рангхар казался еще огромней. На нем были штаны из грубой материи и распахнутая на груди рубаха. Даже рабов на «Амор Имморталис» одевали богаче. Шрамы, обратившие кожу берсерка в изрытую, бугристую шкуру, покрывали грудь и живот и спускались ниже. Он выглядел отталкивающе.

Марцеллин остановился. Лумио прижимался к нему и ощутил, что Камилус сдержанно вздохнул. Его рука соскользнула с талии Лумио, Камилус начал мягко отодвигать его в сторону, но не закончил движения.

Берсерк сорвался с места. Он двигался стремительно, словно в бою. В мгновение ока он оказался рядом. Оторвав Лумио от Камилуса, он грубо, с яростной силой отшвырнул его и сгреб Марцеллина в охапку, разворачивая к себе спиной.

Лумио врезался в стену. В тот час магия Хаоса владела им всецело, но перед лицом могучей угрозы рефлексы Астартес перебороли даже темное колдовство. Лумио напрягся, готовясь вернуть удар. Отчаянным усилием воли он преодолел головокружение и расслабленную медлительность. Камилус был в опасности. Он должен был освободить Камилуса из хватки этого отвратительного урода…

Марцеллин поймал его взгляд. «Назад, — велел он одними губами, — назад». Растерянный и негодующий, Лумио все же подчинился приказу.

Тогда Камилус закрыл глаза, а Рангхар взял его зубами за шею. По безупречной коже Марцеллина потекла густая, окрашенная кровью слюна. Одно движение — и Рангхар просто перегрыз бы ему горло своими заточенными клыками. Но Рангхар застыл в неподвижности. Он стоял так, подобно изваянию какого-то хищника, с разинутой пастью, сжимая Камилуса в железных объятиях, очень долго. Острия его зубов надрезали кожу на покорно подставленной шее. Выступили алые капли. Кровь свернулась. Пасть не смыкалась. Марцеллин дрожал в руках своего берсерка — не то от страха, не то от удовольствия. Ошеломленный Лумио замечал, что Камилус медленно, очень медленно откидывается на грудь Рангхару, и мучительное напряжение уходит из его мышц.

Потом, точно насытившись, кхорнат отпустил его. Рангхар развернул его к себе лицом, взял за волосы и впился в рот поцелуем. Руки Камилуса взлетели ему на плечи. Рангхар удовлетворенно взрыкнул. Во время поцелуя Марцеллин оцарапал губы и язык о его заточенные клыки. Когда Рангхар оторвался от него, он пьяно улыбнулся окровавленным ртом. Он выглядел одурманенным, взгляд его расфокусировался. Немного полюбовавшись на его лицо, Рангхар перекинул его через плечо и понес куда-то.

…Что происходило в первые часы после вынужденного расставания, Лумио почти не помнил. Откуда он знал, что их… уединение продлится ровно двое суток? Марцеллин сказал ему? Нет, то был кто-то из смертных рабов. Подробностей память не сохранила. Терзаясь тоской, жалкий и потерянный, Лумио брел куда-то по бесконечным коридорам, которые видел неотчетливо. Возможно, слезы наворачивались на глаза? Подумав об этом, он брезгливо дернул плечом.

Следовало радоваться тому, что это случилось и случилось вовремя. Он сумел освободиться. К нему вернулись самообладание и достоинство. У него появился выбор. Конечно, его озадачивало то, как безропотно Марцеллин подчинился желанию берсерка. На арене Иффраса Рангхар выглядел его рабом — грозным, но послушным. Об этом Лумио позволял себе размышлять, потому что здесь должно было скрываться еще одно слабое место лорда Хаоса.

Чувства противоречили рассудку. Чувствовал Лумио разочарование и ревность.

…его не должны были покидать так скоро, так внезапно, не должны были так явно предпочитать его близости близость какого-то грубого животного…

Но то были следствия порчи, голос проклятой флейты, отрава темного колдовства. Теперь Лумио мог сознавать это отстраненно, с должным спокойствием.

«Я не должен считать, что свободен от чар, — подумал он. — Самонадеянность — мой враг. На Иффрасе я узнал цену самонадеянности». Эта мысль успокоила его. В ней звучало смирение, подобающее воину Бога-Императора. «Страх ничтожен, ибо вера моя сильна, — беззвучно прочел ободренный Лумио. — Бессмертный Император, Пастырь Человечества, дай мне силы выполнить мой долг». Его губ коснулась улыбка. Он выпрямился и расправил плечи. Молитва помогла. Он вновь стал самим собой.

Он должен был помнить о затаенной порче. Опасность крылась в самой его душе. Но он был свободен телом, а теперь освободился и его разум.

Лумио задумался о том, как добыть оружие.

Разумеется, его усовершенствованное тело было оружием само по себе: космический десантник, благословленный геносеменем примарха и священными имплантами, он не оставался беззащитным, лишенный своего болтера и силовой брони. Но он был один в недрах Ока Ужаса, и он не ориентировался на палубах крейсера так же хорошо, как рабы и воины Марцеллина. Чтобы забрать хотя бы лазпистолет у смертного офицера, нужно было подстеречь этого офицера и позаботиться о том, чтобы его исчезновение оставалось незамеченным достаточно долго. Обыкновенно отродья Хаоса не считали рабов и не придавали значения их смертям, но на борту «Амор Имморталис» царил идеальный порядок… «Это помеха», — думал Лумио. Во время гипнообучения в разум Кровавого Ангела поместили доктрину скрытой войны, но у Лумио не было опыта подобного рода. И Орден его славился иными подвигами. Хедрик из потомков Коракса на его месте знал бы, что предпринять…

На границе сознания вновь зазвучал голос Огненного Орла. Призрак больше не являлся воочию, но Лумио без труда узнал его. Хедрик действительно знал, что делать. Как и в речи живого Хедрика, насмешливое спокойствие противоречило жестокой истине его слов. «Ты хотел погибнуть достойно, Лумио, — говорил он. — Ты хотел умереть с честью. Сейчас это легко. Тебе не потребуется оружие. Эти предатели считают тебя своим. Любой из них подпустит тебя достаточно близко. Напади. Плюнь кислотой в глаза, сверни шею. Ты погибнешь и заберешь с собой одного из десантников Хаоса. Кто назовет эту смерть недостойной?»

Но все существо Лумио воспротивилось мысли о близкой смерти. Он не для того вырвался живым с демонического мира, чтобы гибнуть так просто.

Призрачный Хедрик не умолк. Теперь в его речи было меньше спокойствия и больше — насмешки. «Хочешь подвигов? — сказал он. — Объявишь личный крестовый поход? Решение, достойное героя. Тогда уходи с этих роскошных палуб. Спускайся вниз, в трюмы. Начни охоту на тварей. Убивай смертных культистов. В свое время доберешься и до настоящих противников. Стань свирепым убийцей, угрозой, скрытой в тенях, неотвратимым возмездием Императора. Сражайся. Истинный Кровавый Ангел, непоколебимо верный и чистый душой, поступил бы именно так».

Хедрик был прав.

Хедрик говорил правду.

Но Лумио не разобрал последних слов. Их заглушил крик колдовской флейты. Весь крейсер при этом звуке затрепетал и напрягся, словно колоссальное живое существо, любящее своего всадника и сострадающее его горю.

…Камилус. Вернись. Люби меня. Используй меня. Я принадлежу тебе телом и душой. Я жажду служить тебе и услаждать тебя. Нет кары страшнее, чем разлука с тобой; за что ты меня наказываешь?

Лумио пытался не слушать флейту. У него почти получилось. Но сокрушительное эхо, от которого содрогнулось нутро «Амор Имморталис», имело силу неотвратимую. Сам машинный дух крейсера, извращенный Хаосом в согласии с волей Князя Наслаждений, испытывал чувства, непредусмотренные и невозможные для машины. Их мощь превосходила человеческую волю, и даже волю сверхчеловека. Лумио стиснул зубы. Сквозь него прошло нечто вроде волны, от которой заныли все кости в теле. Он пошатнулся и оперся о стену. Кровь шумела в ушах. Дышать стало трудно.

Эхо медленно умолкало. Лумио проморгался.

— Проклятый колдун, — услышал он, — это нестерпимо, — и вначале принял сказанное за собственные мысли, потом — за слова Хедрика. Но нет: из бокового коридора показался один из воинов Марцеллина.

Лумио закусил губу. Он должен был различить чужие шаги намного раньше. Демоническая флейта оглушила его и на минуту сделала совершенно беспомощным… И, похоже, на «Амор Имморталис» она имела власть надо всеми. В десятке шагов от Лумио предатель и враг потряс головой и с гримасой боли потер виски.

Враг.

«Лумио, очнись! — рявкнул где-то в отдалении Хедрик. — Он безоружен! Ты убьешь его! Лумио!..» Тело Лумио повиновалось помимо сознания: он пригнулся и сменил положение ног, готовясь к броску, железы Белчера набухли от яда, и он почувствовал во рту его вкус.

Враг заметил его и дружелюбно улыбнулся.

— А! — сказал он. — Лумио, наш ангелочек. Этот скулеж раздражает тебя так же, как меня?

В памяти всплыло имя. Раймон. Ярко-зеленые глаза Раймона сузились, он окинул Лумио испытующим взглядом и снова улыбнулся. Лумио выпрямился и сглотнул кислоту. Момент в любом случае был потерян…

— Эл-Зуирэ? — уронил Лумио.

— Могло быть хуже, — доверительно сказал Раймон. — Он мог бы жаловаться не в пустоту, а кому-нибудь из нас. Пойдем?

— Куда?

— Я полагал, мы идем в одном направлении, — улыбка Раймона стала шире. — От этого проклятого колдовства мозги греются. А ничто не прочищает ум так, как хорошая драка.

— О чем ты?

Раймон засмеялся и закинул руки за голову. Этот подчеркнуто миролюбивый жест делал его уязвимым. У Лумио появился шанс нанести удар, и Хедрик потребовал бить немедленно, не размышляя, но в этот раз Лумио не стал слушать совета.

— Туговато соображаешь? — сказал Раймон. — Признаться, я тоже. Стало быть, ноги сами несут тебя на тренировочную палубу. А знаешь, мне любопытно, действительно ли ты настолько хорош. Или Камилус перехвалил тебя, как это с ним бывает.

…Хвалил? Он хвалил его? Марцеллин лестно отозвался о нем? Почему-то мысль об этом оказалась до постыдного приятной. Смущенный Лумио пожал плечами с деланным равнодушием. «Тренировочная палуба, — подумал он. — Наверняка там можно добыть оружие. К тому же… это лучший способ изучить противника».

«Лумио, ты обезумел, — тяжело сказал Хедрик. — Это темное колдовство. Ты сам это знаешь! Оно не рассеялось. Оно действует исподволь. Не поддавайся!»

Почему он не послушал Хедрика в тот час? Он надеялся вооружиться, он хотел изучить противника — рассудок подсказывал отговорки, но Лумио сам понимал, насколько они неубедительны. Ближе к истине было, пожалуй, то, что происходящее казалось… нормальным. Правильным. Лумио не раз сталкивался в бою с десантниками Хаоса. Раймон не был похож на одного из них. Облаченный в простую одежду, красивый и благородный, он выглядел так, как подобало выглядеть имперскому воину. Вид его внушал доверие. Он располагал к себе — куда больше, чем Хедрик.

И Лумио последовал за Раймоном.

— А! — хмыкнул Раймон. — Эта парочка.

Он ускорил шаг, направившись к фехтовальным клеткам. Решетчатые полусферы одной из них со скрежетом опускались, отгораживая поединщиков. Почти все космодесантники Марцеллина собрались на тренировочной палубе в этот час. Двадцать шесть воинов, несходных обликом и манерами — и все же нечто объединяло их… «Как это возможно? — в недоумении подумал Лумио. — Это иллюзия? Я вижу не то, что есть?»

Никто из этих Астартес не был затронут варпом. Ни один не имел признаков порчи, явных или косвенных. Странная, почти святотатственная мысль посетила Лумио: а были ли они действительно еретиками, приверженцами Губительных Сил? Могла ли варбанда Хаоса выглядеть так?.. Раймона и Лумио небрежно поприветствовали и более не обращали на них внимания. Судя по жестам и обрывкам реплик, ожидалось отменное зрелище. Один за другим воины отрывались от своих занятий и подходили к клетке.

Лумио быстро оглядел помещение. Высокий зал простирался на сотни метров. Здесь мог разместиться целый полк — и это, несомненно, была лишь небольшая часть тренировочной палубы. Напротив фехтовальных клеток выстроились сервиторы, закованные в броню, четырехрукие и шестирукие. Их конечности заканчивались клинками. Из вентиляционных решеток струился прохладный ветерок, и шпалеры на стенах слегка покачивались. Лумио присмотрелся к изображениям. Он почти надеялся увидеть иконы Хаоса и восхваления Темных богов — но снова ошибся. Шпалеры изображали Астартес, сражающихся и победоносных или же погруженных в размышления. Ни демонов, ни мутаций. Разве что на некоторых полотнах герои были нагими.

Лумио обернулся к клетке. Воины в ней стояли друг против друга, опустив мечи.

— Минута, — сказал один из зрителей.

— Полторы, — откликнулся другой.

— Сорок секунд и ни секундой больше.

Похоже, исход поединка был ясен всем, и спор шел лишь о времени… Заняв место позади всех, в отдалении, Лумио окидывал врагов испытующим взглядом. Почти всех он помнил по именам. И почти все здесь были отступниками — изгнанными из лояльных Орденов или покинувшими их самовольно. Лишь немногие в отряде Марцеллина принадлежали к легионам Хаоса: колдун Эл-Зуирэ, Азроф из Повелителей Ночи и Кай…

«Лумио, — перебил Хедрик. — Здесь полно оружия. Эти идиоты стоят к тебе спинами, они верят, что ты один из них, они даже не обернутся. Ты успеешь прикончить нескольких. Лумио, ты слышишь меня?..»

Кай. Вот как звали одного из поединщиков. Он даже не подвязал свою серебристо-белую гриву, волосы падали ниже плеч. Излишне сухопарый для Астартес, малорослый — едва ли выше двух метров — на первый взгляд он слишком явно уступал своему противнику. Тот был огромен ростом и невероятно широк в плечах, на теле бугрились чудовищные мышцы. Лумио напряг память: Ругер, бывший Имперский Кулак. Ему должно было хватить одного хорошего удара, чтобы поединок закончился. Об этом ли шел спор?

Кай сорвался с места.

Ругер поднял меч. Вместо одного удара ему пришлось парировать три, и под конец этой серии Кай оказался у него за спиной. Кто-то издал азартный клич. Ругер ударил назад, но ему удалось лишь коснуться противника. Кай вильнул в сторону. Он метался по клетке как белая молния. Даже наметанный взгляд Лумио не мог различить всех его движений. Мечи звенели, соприкасаясь. Поединок действительно был неравный, но точно наоборот. Стало ясно, что Кай несравненно искусней. Удивляло теперь то, насколько спокойно и уверенно держался Ругер. Он казался медлительным, но в действительности просто экономил движения. Его огромный вес был его врагом. Пока ему удавалось отражать удары, хотя это стоило немалых усилий. Лумио догадался, что развевающиеся волосы Кая были чем-то вроде форы, насмешливой уступки. Несколько раз Ругер пытался ухватиться за них, но не преуспел.

— Я же сказал — полторы минуты! — крикнул Азроф.

В этот миг Ругер тяжело шагнул вперед. Он бил почти без замаха, но Кай отлетел в сторону и врезался спиной в решетку. Он соскользнул на пол — бессильным движением, точно Ругер вышиб из него дух. Но он не остановился. Словно змея, не поднимаясь на ноги, он кинулся вперед, подставив подножку. Ругер потерял равновесие, Кай птицей взмыл вверх, сверкнуло лезвие — и замерло возле горла Ругера.

— Минута и десять секунд, — сказал Киприан из Железных Змей. — Напомни, мы успели поспорить на что-нибудь?

Азроф беззлобно выругался. Лумио не удержался от улыбки.

…Это было таким привычным, таким правильным — смотреть на бойцов в фехтовальной клетке, оценивать их, пытаться предсказать исход поединка, восхищаться воинским мастерством. Это успокаивало. После Иффраса с его чудовищными биохимерами, после всех извращений и уродств демонического мира, после омерзительных тварей на тронах вокруг арены Кайреммо — Лумио не мог убедить себя, что Астартес перед ним ничем не отличаются от Аркейона или Энлиля. На какой-то миг он ощутил себя… не то что бы дома, но в месте совершенно нормальном.

Ругер засмеялся, и Кай ответил улыбкой. Перекинув мечи в левые руки, они пожали друг другу предплечья.

Потом Ругер притянул Кая к груди, и они слились в поцелуе.

Лумио отвел глаза и наткнулся взглядом на Раймона. Тот ухмылялся.

— Предварительные ласки, — пояснил он. — Эти двое не могут потрахаться, если прежде не подерутся. Да, кстати, как насчет боя? Готов спорить на что угодно, ты не стоишь тех восторгов, на которые Камилус был так щедр.

Лумио хмыкнул.

— Надеюсь, после боя мне не придется тебя целовать?

Ухмылка Раймона стала шире.

— Нет. Не придется.

Не размышляя больше, Лумио направился к клетке. Он собирался испытать противника — что в этом могло быть неправильного? Решетки уже поднялись. Воины расступились перед ним, их взгляды были полны любопытства, но вполне дружелюбного.

— Ты уверен? — сказал Киприан, и Лумио вспомнил, что тот исполнял обязанности апотекария. — Ты сможешь драться в полную силу? Раймон не станет тебя щадить.

— Посмотрим, кому и кого придется щадить.

В руку Лумио легла рукоять меча, и он почувствовал себя окрыленным. Он слишком давно не брался за оружие. Не считая демонической розы, несколько месяцев. Но он был уверен в себе. В конце концов, Камилус тоже был в нем уверен… Лумио сбросил белый камзол — одежда с плеча Марцеллина на нем все еще пахла его благовониями.

Раймон атаковал, не дожидаясь, пока опустится решетка. Вначале Лумио только отступал под его яростным напором. Отражая удары, он кружил по клетке. Он не спешил нападать и изучал приемы противника. Раймон был хорош. Не настолько хорош, как Кай, и определенно не настолько, как Хедрик. Но он был достойным соперником. Вскоре мышцы Лумио заявили, что он не в лучшей форме. Но напряжение схватки было желанным, а опасность радовала. Он наконец-то оказался на своем месте. Движения его становились быстрее с каждым мгновением, тело вспоминало уроки бесчисленных тренировок и суровых боев. Лумио увернулся от нового выпада и ударил Раймона плечом. Оба крутнулись, пытаясь достать друг друга клинками. Мечи столкнулись. Раймон отскочил и вновь бросился на Лумио. Суженные глаза его бешено сверкали.

Лумио удивился. В чем причина такого неистовства? Его ответный удар был не менее мощным. Ноги Раймона скользнули по полу клетки. Воспользовавшись преимуществом, Лумио снова атаковал. Раймон пропустил удар локтем в корпус…

На лезвии меча сверкнул белый блик. Лумио едва успел парировать. Затупленное лезвие оставило царапину на его скуле. Все говорило о том, что Раймон целил в глаз.

Лумио пришлось уйти в оборону. Его удивление росло. Раймон вел себя странно. Он пропускал удачные возможности, пропускал удары, но снова и снова Лумио приходилось блокировать атаки, направленные в лицо и глаза. Бой затягивался. Лумио уже понял, что они с Раймоном равны в мастерстве, но знал, что он выдохнется раньше. Слишком много времени проведено в темнице Иффраса. «Пора с этим заканчивать», — подумал он и рванулся вперед. Раймон уклонился. Рукоять его клинка врезалась Лумио в зубы. Рот Лумио наполнился кровью. Раймон отпрянул и оскалился, тяжело дыша.

— Райм свихнулся, — с насмешкой сказал Азроф.

— Когда ты был на его месте, то выглядел не лучше, — процедил в ответ Киприан и поднял голос: — Поднимите решетку! Да растащите же их, болваны! Камилус надерет нам задницы за то, что мы это допустили.

— Нет! — прорычал Раймон. — Не мешайте! Пусть Камилус увидит, чего стоит этот… красавчик.

— Поднимайте решетку! — настаивал Киприан.

Лумио сплюнул. Кислота во рту смешивалась с кровью и жгла десны. Пол клетки зашипел, плевок оставил в нем маленькую каверну. Ярость поднималась в груди Лумио, второе сердце билось в боевом ритме. Уступить? Позволить себя… спасти? Молча он бросился в атаку. Несколько секунд Раймон уклонялся, потом ответил стремительным ударом. Несомненно, он собирался срезать Лумио ухо, но промахнулся и ранил его в плечо.

— Лумио, он хочет тебя изуродовать, — донесся ясный и спокойный голос. — Отвечай тем же.

У самой решетки стоял Кай. Рядом с ним высился Ругер, безмолвный и громадный, как гора.

Лумио оскалился в ответ Раймону. Они принялись кружить по клетке, медленнее, чем прежде. Острия мечей покачивались друг против друга. «Один удар», — подумал Лумио.

Один удар.

Он провел обманный прием. Хотя Раймон слышал предупреждение Кая, он все же поверил, что Лумио нанесет новый сокрушительный удар в корпус. Он почти не ошибся. Лумио ощутил, как хрустнул под его кулаком реберный щит. Но меч его был направлен в лицо Раймону. Удар затупленного лезвия не срезал кожу, а содрал ее — часть кожи со лба и бровь почти целиком.

Раймон взвыл и пошатнулся. Его меч со звоном упал на пол. Лумио отступил.

Бой был окончен.

Решетка поднялась, и Раймон со всех ног кинулся куда-то в сторону. Лумио пренебрежительно фыркнул, поняв, куда он так торопится — к зеркалу.

Киприан удрученно покачал головой.

— Ты за это заплатишь! — стенал Раймон, ощупывая лицо. — И ты, маленькая сучка! Змеиное отродье!

Кровь уже свернулась. Ничтожная царапина не заслуживала внимания. Но прекрасное лицо было попорчено. Лумио стало смешно.

— Кай, ты, грязная шлюха! — взревел Раймон. — Ты пожалеешь!

Мрачный Киприан взял Раймона за плечо. Тот сбросил его руку.

— Райм, реши уже, — ухмыльнулся Азроф, — ты впадаешь в буйство и рубишь головы или идешь пришивать лицо на место.

Лумио вышел из клетки и вернул меч на стойку. Мышцы приятно ныли. Он чувствовал себя освеженным. Неуместно бурная реакция Раймона забавляла его. Он усмехнулся.

Раймон обернулся к нему.

— Смеешься? — он оскалился. — Думаешь, тебя ждет другая судьба? Нет! И я еще посмеюсь… — он замолк на полуслове и быстрым шагом направился к выходу из зала. Лумио проводил его взглядом.

Он не мог понять причин поведения Раймона. С одной стороны, желание испытать новичка было естественным. Так поступали все. Но при чем здесь внешность?..

— Этот дурак сам все испортил, — заметил Азроф. — Теперь ему туго придется.

— Ты так говоришь, как будто не пытался меня убить, — сказал Киприан, отправившись вслед за Раймоном.

— Но я же извинился! — воскликнул Азроф, вызвав смешки.

Вероятно, все знали подробности этой истории. И все понимали Раймона. Кто-то посмеивался, иные лица выражали сочувствие. Мало-помалу все вернулись к привычным занятиям. Заскрипели решетки еще двух клеток, пробудились тренировочные сервиторы. Кто-то отправился к тактическому симулятору. К двум боевым братьям подошли смертные оружейники, ожидавшие приказа или совета. Смертные выглядели здоровыми и полными достоинства. Эти люди тоже совершенно не походили на изможденных и извращенных рабов Хаоса… Все, что открывалось взгляду Лумио, лишь поддерживало в нем ощущение безопасности, которое он упорно продолжал считать плодом порчи. Он не знал, что и думать.

Иллюзии. Обман чувств. Смутные подозрения то уходили, то возвращались снова. В какой-то момент Лумио почти вспомнил: совсем недавно он видел что-то неправильное, что-то противоестественное. Поединок Кая с Ругером завершился чем-то странным. Тем, чем никак, ни при каких обстоятельствах не мог завершиться поединок боевых братьев в пределах Империума. Но чем?.. Что бы это могло быть? Едва нащупанная догадка тотчас же ускользнула.

В новой попытке насторожиться Лумио вернулся к мыслям о Раймоне.

— Что это с Раймоном? — проговорил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Это пройдет, — сказал Кай. — Когда Камилус вернется.

Лумио обернулся.

— Почему ты помог мне?

— Мне нечего терять, — Кай пожал плечами. — Он никогда меня не любил.

— Раймон?

Кай поднял взгляд. Он был ниже Лумио почти на голову. Его глаза оказались необычного лилового цвета.

— Лумио, ты шутишь или и впрямь настолько наивен? Раймон был любимчиком Камилуса, пока не появился ты. Он сходит с ума от ревности.

— Разве я оспариваю его положение? Каким бы оно ни было.

Кай негромко засмеялся. В его голосе не было ни малейшего веселья.

— Ты действительно не понимаешь? А, так Камилус еще не объездил тебя…

— Что?!

— Какой свирепый взгляд, — Кай улыбнулся. — Поверь, это не было оскорблением. Сейчас ты — его избранник, Лумио. Пользуйся выгодами своего положения. Это не навсегда. Так или иначе, все здесь чувствуют то же, что и Раймон. Просто его боль еще остра, и он не может совладать с ней.

— Все? — переспросил Лумио. Он не испытывал большого желания разбираться в странных взаимоотношениях внутри варбанды, но все же начинал догадываться о чем-то.

— Пусть тебя не удивляет всеобщая доброжелательность, — сказал Кай. И прибавил спокойно: — Я бы сожрал твое лицо, если бы это могло подарить мне его любовь.

Служители, не задавая вопросов, препроводили Лумио в отведенные ему покои. Здесь было тихо. Чарующее спокойствие ощущалось сильнее, чем где-либо еще. Роскошь не бросалась в глаза. В крепости-монастыре Лумио доводилось видеть покои заслуженных воинов, немногим менее роскошные. Изящные сервиторы стояли у стен, их корпуса покрывали инкрустации.

Проходя мимо высокого зеркала, Лумио бросил в него мимолетный взгляд — и пожалел об этом. Из темной глуби стекла на него смотрел Хедрик.

Время словно шло назад для Огненного Орла. Сочленения его изрубленной, разбитой брони еще искрились. Из ран текла кровь. Густой черный дым за его спиной заволакивал поле боя. В мрачных клубах угадывались очертания подорванного бронетранспортера. Но на губах Хедрика была все та же безмятежная улыбка.

— Лумио, — сказал он. Голос его звучал почти ласково. — Предатель. Почему ты еще жив?

Его не было здесь. Его не могло здесь быть. Хедрик был мертв. Ручной берсерк Марцеллина разрубил его надвое. Лумио сжал ладонями виски, пытаясь избавиться от наваждения.

Он не хотел видеть Хедрика. Он хотел бы никогда больше его не видеть.

— Почему ты еще жив, Лумио?

— Почему я должен умирать? — огрызнулся он. — Я не совершил никакого преступления.

Зеркала зазвенели, отражая тихий смех мертвеца.

— Что сказал бы об этом твой капеллан, Лумио? А сам магистр Данте? Увидев, как ты милуешься с отродьями Хаоса? Им бы сделалось дурно от позора, а, Лумио? Твоя воля слаба. Твоя решимость не стоит ломаного гроша. Единственное, в чем ты и впрямь хорош — это в самообмане.

— Заткнись.

— Твой трусливый разум создал меня, чтобы горькую правду говорил тебе тот, кто тебе не нравится.

— Заткнись, — выдохнул Лумио. — Ты мертв и забыт. Ты сдох на гладиаторской арене. Бессмысленно, бесполезно сдох. Я не желаю следовать твоему примеру.

Его слова не смутили Хедрика.

— Как ты вообще стал Астартес, Лумио? Как ты выдержал испытания? Ах да. Ты шел по следам других и учитывал их ошибки. Это тебе тоже неплохо удается, — Хедрик засмеялся. — Ты дошел до конца. Но Кровавые Ангелы, твои отвергнутые братья, никогда не должны были узнать, почему ты оказался таким стойким. Да, Лумио? Тебя вела не отвага, не гордость, не вера. Только повиновение и неспособность решать. Чтобы отступить, нужно было взглянуть правде в глаза и принять решение. Остановиться, подумать и признать, что ты недостоин. Это было выше твоих сил. Смерти во время испытаний ты боялся меньше, чем необходимости решать.

— Ложь. Я был достоин. Я достоин!

Лумио стиснул зубы. Если бы он оказался недостойным, Камилус оставил бы его труп на арене Кайреммо — разве нет? Камилус высоко оценил его. Камилус хорошо о нем отзывался. Камилус…

…Камилус, услышь мою флейту. Я приношу ее голос как жертву на твой алтарь. Я молюсь тебе. Я повинуюсь тебе. Ты подобен богу. Я изнемогаю вдали от тебя, вернись!..

— Меня испытывали множество раз, — сказал Лумио.

— Да. На Ваале те, кто принимал решение, сочли, что твоя склонность к послушанию будет твоей сильной стороной, раз она укрепляет тебя. Но они ошиблись. Какое-то время ты был дисциплинированным воином, достойным геносемени примарха. А теперь ровно так же стремишься подчиниться лорду Хаоса.

Дыхание Лумио стало неровным. Он почувствовал во рту вкус кислоты.

— Замолчи. Тебя не существует.

— Да. Ты разговариваешь сам с собой, — Хедрик вздохнул. — Лумио, когда Марцеллин вернется, у тебя не останется ни единого шанса вырваться. Но ты ведь этого и не хочешь, верно?

— Чего ты добиваешься?

— Чтобы ты вспомнил о достоинстве? Чтобы перестал позорить Орден? — Хедрик заломил бровь. — Я бы пристрелил тебя, если бы мог. Но мне остается только впустую тратить слова. Сейчас ты должен убивать культистов на нижних палубах. А вместо того сидишь смирно и ждешь господина. В сладком томлении. Как хороший раб для удовольствий.

Лумио нанес удар прежде, чем осознал его.

Осколки зеркала со звоном осыпались на пол. Призрак исчез. Лумио стоял, сжимая и разжимая кулаки, часто дыша. В самом крупном осколке он видел свое отражение: расширенные безумные глаза, белый камзол Марцеллина, сапфиры в ушах. Нервными движениями Лумио вытащил из ушей серьги, едва не разодрав собственные мочки, и отшвырнул проклятый хлам куда-то за границу зрения.

— Нет, — прошептал он. — Я жду… я жду его не для этого! Я… убью его. Не жалких культистов, а лорда Хаоса!

Но это было такой откровенной и глупой ложью, что сам Лумио содрогнулся, закрывая лицо руками. Убить Камилуса! Даже мысль об этом причиняла боль. Это было похоже на святотатство. Камилус — сердце и душа «Амор Имморталис», любимый, боготворимый всеми. Он всему придает смысл. Все пути прошлого вели к нему, неуклонно, как ночные часы ведут к рассвету.

Лумио медленно опустился на пол, сел, подогнув ноги. Голова его склонилась.

Хедрик был прав, снова — прав. Лумио не хотел искать на «Амор Имморталис» врагов и сражаться с ними.

Сейчас он хотел только одного — чтобы Камилус вернулся.

* * *

Марцеллин явился в трапезную, все еще пошатываясь. Морщась, он рухнул на скамью и съел столько, что хватило бы насытиться четверым. Служители метались вокруг него, их лица сияли обожанием и восторгом. Казалось, даже лоботомированные сервиторы приободрились и стали резвее. Радостная весть распространилась по кораблю мгновенно. Ее на разные лады повторила флейта Эл-Зуирэ. Колдовская песнь искрящейся волной окатила «Амор Имморталис», и корабль будто ожил, наполняясь предчувствием праздника.

Смертные собирались, как по тревоге. Иные из них спешили отчитаться о вверенной им работе, другие просто имели право быть это время не на посту. Главная надзирательница леди Клеменция нейрокопьем и плетью разгоняла толпившихся рабов, освобождая путь старшим офицерам команды и мастерам-ремесленникам. Те выстроились у стены и пожирали Марцеллина глазами — так, будто сама возможность видеть его утоляла некий мучивший их особый голод. Надзирательница трудилась неистово, вынужденная жертвовать минутами созерцания господина, но все же не успела восстановить порядок. Астартес прошли сквозь толпу, как нож сквозь масло, ломая ребра и дробя конечности.

Улыбаясь, Марцеллин поднял голову. Волосы его были в беспорядке, он осунулся, но глаза его задорно блестели.

— А-а, возлюбленные братья, — сказал он. — Надеюсь, вы не слишком скучали? — и засмеялся.

Поднявшись, он обошел воинов по кругу, каждому уделяя улыбку, несколько слов или прикосновение. Приветствие напоминало обряд. К руке Марцеллина тянулись, словно за благословением, но и сам он, казалось, с каждой минутой обретал новые силы. И даже более того: ему будто бы открывалось то, чему он не мог быть свидетелем. Бледный как смерть Раймон поник под его укоризненным взглядом.

Азроф напрягся, с его лица исчезла вечная кривая ухмылка, и стало видно, насколько Повелитель Ночи красив — экзотической, изысканной красотой. Марцеллин одобрил это, легко тронув пальцем его подбородок. Словно животное, Азроф двинулся следом за его рукой, пытаясь продлить касание, но Камилус уже отвернулся и словно забыл о нем. Встретившись взглядом с повелителем, Ликиний вздрогнул, будто от электрического разряда. В мучительном желании приблизиться Джервин почти толкнул Камилуса и сам отступил, заливаясь краской. Элко просиял, ему досталось рукопожатие…

Кай удостоился лишь мимолетного равнодушного взгляда. Надежда в его глазах потухла.

Счастье, которое испытал Лумио, когда Камилус обернулся наконец к нему, было ни с чем не сравнимо. Несколько мгновений он вспоминал, как дышать.

Камилус привлек его к себе и нежно коснулся щекой щеки.

— Что же! — сказал он, держа Лумио за талию. — К делу!

Марцеллин пронесся по крейсеру от трюмов до мостика. Он не назначил ни единого наказания, лишь поощрения и награды за самый усердный труд и самый изящный внешний вид. Ужаснейшей из кар было его невнимание. Напротив, даже последний раб мог надеяться на доброе слово, если трудился прилежно и соблюдал себя в чистоте…

Чистота, казалось, была навязчивой идеей смертного экипажа «Амор Имморталис». Хотя корабль не испытывал недостатка в припасах, а системы рециркуляции работали исправно, все же тратить воду нельзя было безоглядно — и это становилось для людей мукой. Рабам давалось послабление — они носили одежду темных цветов. Но все привилегированные смертные на борту крейсера были облачены в белое. Команда на мостике «Амор Имморталис» выглядела так, как не всякая имперская команда выглядит на смотру. И здесь же болезненное напряжение достигало предела. Белоснежные мундиры и свежие рубашки офицеров были орудием пытки. Любая пылинка причиняла им боль. Сознание, что их одежда недостаточно чиста, что их вид может оскорбить взор боготворимого повелителя, мучило их так, как не могли бы мучить крючья и кнуты палачей. Смертные не боялись гнева Марцеллина — они боялись оказаться небезупречными в его глазах.

Впрочем, отличники службы могли рассчитывать на бесценные награды.

Взбежав на возвышение к командному трону, Марцеллин несколько мгновений оглядывал офицеров. Потом лицо его осветилось.

— Превосходно, друзья мои, — сказал он. — Приятно взглянуть.

Никто не произнес ни слова — лишь поднялись головы и заблестели глаза. Но сам «Амор Имморталис» зазвенел, как струна под умелой рукой, откликаясь незримому всплеску общего счастья.

Покончив с осмотром и отдав распоряжения, Камилус поманил Лумио за собой.

Лишь когда этот миг настал, Лумио понял, насколько сильно в действительности ждал его. Камилус был подобен источнику света. То, чему он уделял внимание, обретало значимость, становилось как будто более реальным, ярким, весомым. Частью сознания Лумио понимал, что это чувство в чем-то сродни наркотику. Но даже зависимость от него не казалась противоестественной, как не может быть противоестественным желание проснуться и бодрствовать. Он лишь задумался о том, чего это стоит самому Камилусу. Не истощает ли его это горение? И если да, то чем оно подпитывается?

Оказавшись в покоях Марцеллина, он огляделся, смущенный собственным любопытством. Слуги знали свое дело. Что бы ни происходило здесь в минувшие двое суток, следов уже не осталось… Камилус наполнил вином две чаши и подал одну Лумио. Взор его был ласковым.

— Прежде всего я должен просить прощения, — сказал он.

Лумио изумился. Меньше всего он ждал подобного.

— За что?

Марцеллин отпил вина.

— Мне пришлось покинуть тебя в самый неподходящий момент, — глядя в сторону, сокрушенно сказал он. — И прежде того… тебе могло показаться, что я подавлял твою волю. Но я только присматривал за тобой, чтобы ты не повредил себе. Сады Иффраса — негостеприимное место.

— Я хотел бы забыть их. Но вряд ли сумею.

Марцеллин кивнул. Его взгляд, обратившись к Лумио, стал пристальным и испытующим.

— Судя по тому, что я вижу, — сказал он, — ты… вернулся к себе.

Лумио коротко усмехнулся. Он отнюдь не был в этом уверен. Но он не стал возражать.

— Раз так, — продолжал Камилус, — самое время прояснить кое-что.

Он прошел к высокому креслу и опустился в него — величественный, как подобало владыке, и вместе с тем непринужденный.

— Лумио, — сказал он, — хочешь ли ты покинуть меня?

— Что?

— Ты хочешь вернуться?

— Куда?

— В Империум.

Лумио не верил ушам. Ошеломленный, он уставился на Марцеллина. Тот улыбался, наслаждаясь произведенным эффектом, и поигрывал вином в чаше.

— Но… разве это возможно?

— Нет ничего невозможного.

— Но… разве… ты… — Лумио безуспешно пытался найти слова.

— Я никого не удерживаю силой, тем более — угрозами. Если ты пожелаешь уйти, поверь, мое самолюбие перенесет этот удар, — Марцеллин засмеялся. — Я не только отпущу тебя, но и расскажу, каким образом ты сможешь добраться до своих. Сумеешь ли ты по дороге не попасть в лапы рабов Иффраса и подобных ему, и как тебя встретят — уже не мое дело.

— Почему? — только и смог сказать Лумио.

Камилус пожал плечами.

— Потому что я равно уважаю желание и нежелание. Потому что мне доставляет удовольствие знать, что мою сторону приняли не из страха и не от безысходности. Потому что я вождь и полководец, и предпочитаю, чтобы соратники не держали на меня зла. Разве это странно? Ах да, — он сощурился и вновь засмеялся. — Ты ожидал другого. Если верить имперским проповедникам, я должен все свободное время посвящать пыткам.

Лумио невольно опустил глаза. Он почувствовал, что краснеет.

— Меня пугают эти проповедники, — доверительно сказал Камилус. — Они явно считают пытки чем-то интересным и увлекательным. Но вернемся к главному. Я не тороплю с ответом. Если хочешь, я дам тебе время подумать. Но это должно быть строго определенное время. Назови срок. Лумио?

Лумио молчал.

Он смотрел в сторону. Невидящий взгляд его бродил по великолепным картинам и гобеленам, скользил по строгим изгибам драгоценного оружия, но острым боковым зрением он по-прежнему видел Камилуса, спокойного и прекрасного, ожидающего ответа.

Вернуться? Вернуться? Отчего-то он понимал, что Камилус не лжет. Он действительно не станет его удерживать. Что, если Лумио и впрямь удастся достичь пределов Империума?

Лумио не питал иллюзий по этому поводу. Вероятней всего, его просто убьют — быстро и без разговоров. Если нет, то подвергнут суровому допросу. Его память изучат библиарии; возможно, привлекут Инквизицию. После этого его казнят — пустив болт в голову или назначив епитимию настолько суровую, что ее не в состоянии выдержать даже космодесантник. Его геносемя будет уничтожено, как оскверненное Хаосом. Шанс на оправдание так мал, что не стоит принимать его в расчет. Но даже в этом почти невероятном случае его ожидает вечное покаяние и вечный стыд — участь всеми презираемого изгоя. Кара за несовершенные преступления…

И он никогда больше не увидит Камилуса.

Он должен будет дать обет не вспоминать о нем.

Никогда.

— Лумио? — Камилус поднялся, оставив чашу, и подошел ближе. Не глядя на него, Лумио выговорил, тихо и тяжело:

— Я не могу вернуться.

Камилус вздохнул.

— Это больно. Я понимаю.

Лумио глянул на него исподлобья. Чуть раньше он бы не поверил, что кто-то вроде Марцеллина может сказать подобное. Но Марцеллин был не «кто-то». Он мог. И сказанное было правдой.

— Больно понимать, что в глазах братьев ты мертв, — сказал тот задумчиво. — Или хуже, чем мертв. Я помню, каково это… Тогда подумай о другом: хочешь ли ты остаться. Отдели желания от голоса долга. Прислушайся к ним. Желания важны. Чувствуешь ли ты желание жить? — голос Камилуса опустился до шепота. — Здесь. Со мной.

Лумио закусил губу. Его снова бросило в краску. Он догадывался, о чем речь, и именно потому не смог сразу ответить согласием. Смущение и стыд заставили его одеревенеть. Некоторое время Камилус рассматривал его с легкой улыбкой, потом напомнил:

— Я жду.

— Я… — выдавил Лумио, отводя глаза, — я хочу остаться с тобой… Если ты позволишь.

— Не кокетничай, ты не девица.

Лумио опустил голову. Хотелось провалиться сквозь пол.

— Я хочу остаться, — через силу повторил он.

Марцеллин кивнул.

— Иди ко мне.

Дрожь сотрясла Лумио. Он задохнулся. Тягостный допрос окончился, наконец, и можно было… Камилус раскрыл ему объятия, и Лумио кинулся в них с отчаянной поспешностью, словно боялся, что тот передумает. Прижавшись к Камилусу, Лумио обвил его шею руками и уткнулся лицом в плечо, жадно вдыхая знакомый упоительный аромат: мед, мускус, шафран, сандал… Нежные пальцы погрузились в его волосы. Лаская затылок Лумио, Камилус шептал:

— Не надо торопиться, мой ангел. Мы все успеем. У нас много времени. Столько, сколько захотим…

Лумио вцепился в него крепче. Могучая грудь Камилуса ровно вздымалась, ритм его дыхания убаюкивал, от тепла его тела по коже бежали мурашки… Казалось, если Камилус перестанет придерживать его, он сползет на пол к его ногам. Лумио поднял голову и неуклюже ткнулся полураскрытым ртом в губы Камилусу. Тот остановил его:

— Тише, тише, — он улыбался. — Не спеши.

Потянув Лумио за собой, он вернулся в кресло. Лумио опустился перед ним на колени. Камилус склонился к нему, обнимая его шею ладонями. Поцелуй был и похож, и не похож на тот, первый, когда Марцеллин на Иффрасе заявил на Лумио свои права. Теперь Лумио не подчинялся безвольно, нет: замирая от собственной дерзости, он требовал и получал желаемое. Камилус целовал его медленно, вынуждая наклонять голову и изгибаться. Невозможно было насытиться этими касаниями, исполненными сладости… Когда Камилус оторвался от него, Лумио потянулся следом.

— Достаточно, — сказал тот, посмеиваясь. — Не все сразу. И отпусти меня!

Лумио с некоторым удивлением обнаружил, что мертвой хваткой держит его запястья. Смущенный, он разжал пальцы.

— Это будет довольно долго, — непонятно сказал Камилус, — и нелегко. Но тем интересней.

— О чем ты?

— Поймешь чуть позже. А сейчас давай поговорим.

— Поговорим? — Лумио не скрыл удивления.

— Да. Обо всем, — Камилус улыбнулся. — Разговоры — это тоже удовольствие. Ну же, разве ты ни о чем не хочешь спросить?

Лумио сел на пол. Пальцы Камилуса перебирали его волосы, мешая размышлять. Лумио опустил голову ему на колени. Камилус не торопил его. Глаза Лумио закрылись, он едва не задремал в этой позе, но одна мысль не давала ему покоя. Вначале неоформленная, она едва брезжила на границе сознания, постепенно обретая четкость. Наконец Лумио поднял взгляд.

— Ты сказал, что знаешь, каково это — быть покинутым, — сказал он. — Каково знать, что братья оставили тебя.

— Да.

— К какому Ордену ты принадлежал?

Глаза Марцеллина потускнели, улыбка сошла с лица. Он откинулся на спинку кресла.

— Я не помню, Лумио, — сказал он. — Я не помню. Это… очень печально.

Лумио не осмелился расспрашивать дальше.

Приятно было наблюдать за тем, как работают сервы Марцеллина. Больше, чем свое ремесло, каждый из них любил только своего повелителя. Многие мастера были подлинными художниками. Лумио не удивился, узнав, что немалую часть оружия и предметов искусства из драгоценных коллекций Камилуса создали в его владениях. Камилус распорядился о том, чтобы для Лумио изготовили доспехи, и Лумио много раз приходил в кузни понаблюдать за работой. Оружейники трудились не покладая рук, но все же работа затягивалась — из-за того, как тщательно и богато украшали броню. Однажды Лумио спросил, не стоит ли обойтись менее сложной отделкой. Тогда старший мастер, благородный седовласый старик, ответил с поклоном:

— Один мудрец на Древней Терре сказал, что в воине все должно быть прекрасно: и душа, и тело, и броня, и оружие. Наш повелитель предстает перед нами как образец воина. Он будет рад увидеть, что господин Лумио уподобляется ему.

Лумио не мог не улыбнуться этим словам.

Отрадно было и то, что сервы не испытывали робости. Они держались почтительно, но с достоинством. Они гордились своим положением. Будь Марцеллин недостойным властителем, разве возможно было бы подобное положение вещей?..

Острый слух Лумио улавливал шепотки. За работой люди рассказывали друг другу истории. Почти все они повествовали об одном и были исполнены одинакового восторга. Говорили, что командир корабля не раз слышал от Марцеллина: «Вы были великолепны» — после победоносных боев, и даже тогда, когда был с головы до ног покрыт кровью, ихором сервиторов и машинным маслом. Рассказывали, что одна молодая оружейница так отличилась в работе и была так мила, что сумела выпросить у Марцеллина поцелуй. Награда погубила бедняжку — с тех пор ее преследовали приступы блаженного забытья, во время одного из них она упала в работающий станок и была безнадежно искалечена. Опечаленный господин велел сделать из нее красивого сервитора. Шептали, наконец, что леди Клеменция несколько дней была его любовницей, но в это мало кто верил. Никакая смертная, даже бывшая Сороритас, не выжила бы, испытав подобное наслаждение.

Призрак Огненного Орла больше не являлся Лумио. Порой на границе сознания возникали мысли, в которых Лумио узнавал его голос. Но с каждым разом их было все легче отгонять. Назойливый Хедрик умолкал. Уходил в прошлое, где ему и следовало оставаться.

Во время одного из визитов в оружейный цех Лумио встретил Кая. Его белокурая голова точно светилась в полумраке. Это было красиво. Лумио задумался о том, какой проступок должен был совершить Кай, чтобы впасть в немилость к повелителю. Смертоносный боец, куда искусней Раймона, возможно, он действительно кого-то убил или искалечил?

Кай почувствовал его взгляд и обернулся.

— Не знаю, чего мне хочется больше, — приветливо сказал Лумио, — увидеть тебя в настоящем бою или взять у тебя пару уроков.

Губы Кая тронула слабая улыбка. Взгляд его фиолетовых глаз скользнул по фигуре Лумио.

— Увидишь, — сказал он. — «Амор Имморталис» движется к одному из миров Камилуса. Планету атаковали. Сообщение дошло с лакунами, поэтому мы не знаем, с кем столкнемся. Как сказал бы Камилус: тем интересней.

Лумио хмыкнул.

— Надеюсь, мои доспехи закончат вовремя. Не хотел бы я пропустить драку из-за того, что на них будет недоставать золота.

Кай помедлил.

— Я хочу спросить кое о чем, если позволишь.

Он указал в сторону ворот цеха. Лумио кивнул. Неподалеку работала автоматическая линия производства снарядов, пол дрожал от ее сдержанного грохота. К тому же по цеху сновали сервы и техножрецы.

— Скорее всего, нам перешла дорогу другая варбанда, — сказал Кай, когда ворота цеха закрылись за ними. — Если это так, ты без колебаний станешь сражаться на нашей стороне.

— Да, — признал Лумио.

— Что, если перед нами встанут имперские войска?

Лумио прикусил губу.

— Но их не может здесь быть, — ответил он.

— Спустя какое-то время мы окажемся в другом месте, — сказал Кай с бесцветной усмешкой. — Камилус строит свою… и нашу жизнь из увлекательных сюжетов. Они бывают разными. Что, если на той стороне окажутся армии Бога-Трупа?

«Не хватало мне найти здесь второго Хедрика», — подумал Лумио с досадой.

— Я не смогу выстрелить первым, — сказал он. — Но меня не встретят дружеским приветом. Я буду обороняться.

— Вот как… — уронил Кай.

— Вопрос за вопрос, — сказал Лумио несколько жестче, чем собирался. — За что Камилус невзлюбил тебя?

— Невзлюбил? — Кай усмехнулся углом рта. — Скорей, он меня просто терпит.

— Почему?

— Ты действительно хочешь это знать? Потому что ему не пришлось меня завоевывать. — И он добавил, глянув на Лумио с печалью: — Он ценит невинность. Нетронутость. Каждый в свое время преподнес ему этот дар. Кроме меня.

— Но ты — не единственный здесь, кто изначально… принадлежал Хаосу.

Улыбка Кая стала оскалом.

— Из всех, кого я здесь видел, — сказал он, — ты самый наивный. Тебе повезло. Тебя ему хватит надолго. Но… я, пожалуй, немного подпорчу ему удовольствие. Я тоже умею ревновать.

Лумио смотрел на него с недоумением.

— Я из Детей Императора, Лумио, — сказал Кай. — Я родился в загоне для рабов на планете, посвященной Темному Принцу. Меня растлили прежде, чем я начал говорить. Я мог подарить ему только любовь и верность, но не чистоту. Я ему противен. И знаешь, что? Даже это лучше, чем ничего.

Он резко отвернулся и торопливо зашагал к лестницам.

Напоминания и поучения призрака не тревожили Лумио наяву. Но упрямый Хедрик не желал сдаваться. Чувствуя, что его позиции слабеют, Огненный Орел сменил тактику. Он явился в сновидении. Точно удар меча рассек приятные грезы, в которых Лумио то предавался с Камилусом наслаждению разговора, то прикрывал его спину в бою.

Время для Хедрика и впрямь двигалось в обратную сторону. Теперь Огненный Орел выглядел горделивым, несокрушимым бойцом. Блестела свежевыкрашенная броня, боезапас был полон, и небо над головой Хедрика еще не затянул дым.

— Что дальше? — сказал он.

— Опять ты?

Хедрик ухмыльнулся. Эта его вечная гримаса уже утомила Лумио. Лумио поморщился.

Они стояли друг против друга посреди неведомой зеленой равнины. Вдалеке туман лежал между пологих холмов, и там Лумио различал боевые порядки. Обоих облекала силовая броня, на Хедрике — желтая, на Лумио — привычного красного цвета. Лумио нащупал рукоять болтера.

— Как низко надо было опуститься, — сказал Хедрик, — чтобы о чести тебе напоминала развращенная тварь из Детей Императора.

— Выглядишь ты куда лучше, чем прежде, — ответил Лумио равнодушно. — Но тебе остается только язвить. Надеюсь, это скоро закончится.

Усмешка Огненного Орла стала шире.

— А, вот как оно обернулось, — он кивнул. — Глупо спрашивать о чести там, где о ней забыли с таким непринужденным изяществом. Остается воззвать к рассудку, если он еще не покинул тебя.

Лумио хмыкнул.

— Поторопись.

— Тебе здесь даже не лгут, Лумио, — сказал Хедрик. — В расчете на то, что твои чувства настолько сильнее разума? Мне этого не постичь. Но ты уже понял, почему вокруг нет безумцев, наркозависимых и одержимых. Марцеллин допускает в своих рабах только одну страсть — к нему самому. Возможно, ты больше не боишься бесчестия. Но ты знаешь, что не всегда будешь его любимцем. Он приручит тебя и развратит, а потом остынет. И что тогда?

— Знаешь, что мне действительно интересно, Хедрик? Когда ты сгинешь, останется ли со мной твое умение хорошо говорить?

Хедрик помрачнел.

— Да, — сказал он. — Понятно. Марцеллин выбрал тебя не только за смазливое личико. Как жаль, что я не успел прикончить тебя, пока мог. Надеюсь, твоя смерть…

— Достаточно, — раздался новый голос, болезненно знакомый. По телу Лумио прошла сладкая дрожь.

Хедрик поднял подбородок. Взгляд его устремлялся поверх головы Лумио. Лумио обернулся.

За его спиной возвышался Камилус. Озаренный светом, во всем блеске величия и благородства, он был точно светило, сошедшее на землю. Искрилось золото инкрустаций на алой броне, белый плащ ниспадал с плеч. На пергаментах, прикрепленных к доспехам, были начертаны не обеты и не памятные слова, а изысканные стихи, говорившие о любви и смерти. Его красота ослепляла, но Лумио не мог отвести глаз.

— Достаточно, — повторил Камилус. Он приложил ладонь в латной перчатке к наплечнику Лумио, но ощущалось это, словно прикосновение кожей к коже. — Этот спор завершился.

И тогда мертвый Хедрик сделал то, чего никогда не сделал бы живой. Не проронив больше ни слова, он повернулся и зашагал прочь. Туман потянулся к нему и скоро скрыл его фигуру.

Лумио не смотрел ему вслед. Он пытался поймать взгляд Камилуса.

Тот улыбнулся и сказал:

— Идем.

* * *

Проклятье!..

Лумио отшатнулся, едва не потеряв равновесие. Камилус пронесся мимо и оказался у него за спиной. В отчаянной попытке увернуться от его удара Лумио вжался в решетку фехтовальной камеры. Это было ошибкой, он знал, что это ошибка, но все равно ее допустил. Быстрыми движениями меча Камилус указал его уязвимые места, потом слегка ударил лезвием плашмя по груди.

— Плохо! — рявкнул он.

Пристыженный Лумио вернулся на исходную позицию. Он никогда прежде не сталкивался с подобной техникой. В стремительных движениях Камилуса была избыточность, уместная для танца, а не для боевых приемов. Лумио видел ее, понимал, что она должна создавать слабые места в обороне, но никак не мог ими воспользоваться. Если здесь крылась какая-то хитрость, то у него не получалось ее разгадать.

Камилус смерил его неодобрительным взглядом и отбросил меч.

— Нападай, — велел он.

В этот раз вышло еще позорней. Лумио даже не отследил, как оказался в захвате. Меч вылетел из его руки, пол ушел из-под ног. Голова запрокинулась.

— Прекрасное решение, — сказал Камилус, — если хочешь остаться со свернутой шеей.

Секунду спустя его захват стал объятиями. Еще через пару секунд он отпустил Лумио. Щеки Лумио горели. Оказаться недостаточно искусным, чтобы сражаться рядом с Камилусом! Он и помыслить не мог о таком. Прежде чем войти в фехтовальную клетку, Камилус долго наблюдал за тем, как Лумио сражался с двумя шестирукими сервиторами. Двенадцать клинков свистели в воздухе. В движении они казались смертоносным соцветием из множества серебряных дуг. Но конечности сервиторов отлетали одна за другой, и наконец полумеханические бойцы рухнули, рассыпая искры и истекая ихором. Камилус улыбался. Лумио надеялся произвести на него впечатление…

— Я не понимаю, — выдавил он сквозь зубы.

— Подбери меч. На этот раз я буду медленнее.

Лумио ударил. Движение, которым Камилус ушел от удара, было откровенно танцевальным. Лумио пытался достать его снова и снова. Каждый раз не хватало сущей малости, и с каждым разом Камилус оказывался все ближе. Он уже касался Лумио. Он был очень близко, и он не спешил, но Лумио не мог до него добраться. В какой-то неуловимый миг Лумио показалось, что он нащупал возможность… Закончилось вывернутым запястьем.

— Ты дергаешься, — сказал Камилус. — Ты не чувствуешь ритм. Ты не получаешь удовольствия. Это никуда не годится.

— Я не могу сражаться с тобой! — взмолился Лумио. Он чувствовал, что дальше будет только хуже: он не мог совладать с волнением, и у него сбивалось дыхание.

Улыбнувшись, Камилус дотронулся до его подбородка.

— Мы не сражаемся, — сказал он. — Мы трахаемся.

— Что?

Марцеллин закатил глаза.

— Вариант для целомудренных ангелов: мы танцуем.

Он отошел в сторону и нажал рычаг, поднимавший решетки. Дожидаясь, пока разойдутся полусферы, он сцепил руки за спиной и потянулся.

— Я не буду дольше терзать тебя этой загадкой, — сказал он мягко. — Все просто. Тебе нравится, как я двигаюсь. Ты на меня смотришь. И засматриваешься. Не беда, если бы этим даром обладал я один… Я должен научить тебя обходить защиту подобного рода.

Слышать это был так приятно, что Лумио потупился. Камилус шагнул к нему и порывисто обнял.

— Это тоже несложно, — сказал он полушепотом. — Нужно не смотреть, а… участвовать. Принять ритм. Как во время секса.

Лумио сглотнул.

— Но я…

— Я знаю.

— Я стараюсь.

— Плохо стараешься, — Камилус фыркнул. — Никакого прогресса.

— Камилус… — неловко начал Лумио. От стыда темнело в глазах. — Может быть… может, я должен… мне лучше принять… ты дашь мне…

— Нет, Лумио, я не дам тебе афродизиаков, — сощурившись, Марцеллин беззвучно смеялся. — Сам. Только сам.

Он не позволил ему даже принять душ. Едва двери покоев Камилуса закрылись за ними, Камилус потащил его к постели. Покорный Лумио опрокинулся под него. Это был не первый и даже не десятый раз, и с каждой новой попыткой он все больше смущался и все меньше верил в успех. Близость Камилуса была упоительна. В его руках Лумио впадал в дремотное блаженство, будто заласканное животное. Но он не чувствовал эротического желания и не знал, как вызвать его в себе. Он давно забыл, что это такое.

Однажды, впав в отчаяние, он осмелился предложить Камилусу воспользоваться его послушанием и не добиваться ответной страсти. Он сознавал, что это глупость, но не догадывался, что это еще и оскорбление. Рассерженный Камилус дал ему пощечину, обозвал безмозглым и запретил даже думать о таком.

Теперь Камилус целовал его, неторопливо избавляя от одежды. Лумио отвечал ему так нежно, как умел, и старался не представлять заранее, что будет дальше. Новые бесплодные усилия, новый стыд и сознание своей безнадежности… Еще труднее было не думать о том, что случится, когда терпение Камилуса наконец иссякнет. А это неизбежно должно было произойти. Камилус и так проявлял поразительное терпение для человека, который не привык в чем-либо себя ограничивать.

— Обними меня, — велел тот. — Ногами тоже.

Лумио с готовностью развел колени. Камилус хихикнул:

— Такой исполнительный…

Он приподнялся над Лумио, опираясь на кулаки. Синие глаза его светились нежностью. Встрепанная грива золотых волос рассыпалась по плечам. Когда Камилус склонился, его волосы смешались с волосами Лумио, такими же золотыми. На миг Лумио почудилось, что он целуется со своим отражением. Ему стало любопытно: что, если Камилус видит то же самое?.. Камилус соскользнул ниже. Его горячее дыхание коснулось шеи Лумио, он осторожно прихватил кожу зубами и отпустил, потом принялся целовать за ухом. Лумио откинул голову, смыкая веки. Он расслабился, упиваясь нежностями Камилуса, и едва не забыл, что должен отвечать ему. Очнувшись, он поспешно обнял его и стал гладить по спине и плечам. Могучие дельтоиды перекатывались под ладонями. Даже металл разъемов был теплым. Камилус склонил голову к груди Лумио.

— Ты снова дергаешься, — шептал он. — Не надо, я не сержусь. Все получится. Позже. Закрой глаза. Дай мне облизать тебя. Просто облизать.

Его рука опустилась на бедро Лумио, вынуждая того закинуть ногу ему на талию.

Все это было приятно, действительно приятно. Но тело Лумио распознавало происходящее как чрезмерную заботу, как странноватый изощренный массаж — и не более.

Его тело было создано для войны. Ни для чего другого.

Он не хотел разочаровать Камилуса. Нет, нет, только не это. Скоро Камилусу надоест эта вялая покорность. Лумио мог быть его вассалом, его воином, его рабом — но не его любовником. Тяжело дыша, кусая губы, он выгнулся под Камилусом, пытаясь хотя бы изобразить то, чего не чувствовал. Он, конечно, не мог его обмануть. Но что, если он притворится хотя бы сам перед собой, вдруг это поможет?.. Тревога росла. Теперь Лумио не испытывал даже прежнего, спокойного удовольствия. Его сковывали напряжение и стыд.

Камилус выпутался из его объятий и лег рядом, подперев голову рукой. Пальцы другой скользнули по груди и животу Лумио, опустились ниже.

— Не получается? — сочувственно сказал он.

Лумио отвел взгляд.

Если бы он только знал, что с этим делать!..

— Что же… — услышал он. — Если не получается, тогда…

Камилус взял его за подбородок и заставил смотреть на себя. Лумио облизнул пересохшие губы.

— Раз не получается… — медленно проговорил Камилус. — Жаль, конечно… это не так интересно…

Лумио похолодел. Живот подвело. Он перестал дышать.

Он разочаровал Камилуса. Он оказался недостойным.

Камилус не будет его любить.

В отчаянии Лумио кинулся к нему, прильнул тесно, вцепился в него руками и ногами.

— У меня получится, — моляще зашептал он. — Потом… получится… обязательно! Я постараюсь.

Сердце замирало в груди. Даже второе пробудилось, отозвавшись на его мучительное волнение. Лумио осыпал поцелуями лицо и руки Камилуса, облизал его губы, стараясь делать это жадно и горячо, так, как должно было бы получаться, если бы…

Камилус отстранил его.

— Не спорь со мной.

Лицо его стало задумчивым и холодным. Лумио беззвучно хватанул ртом воздух. «Пожалуйста, — шевельнулись его губы, — пожалуйста!»

Камилус заставил его лечь на живот и опустить голову на подушки. Пальцы его прошлись по закаменевшей спине Лумио, слегка царапая кожу возле разъемов.

— Сделаем так, — рассеянно сказал он.

Лумио вздрогнул, чувствуя, что его верхний позвоночный разъем раскрылся, словно перед подключением к доспеху. Что это? Он беспокойно повел плечами. Он не понимал, что делает с ним Камилус, но приготовился повиноваться. Если он не смог предложить Камилусу то, что тот хотел, пусть Камилус берет что угодно…

Некий предмет — или, быть может, орган — проникал внутрь, медленно и неуклонно. И это был не штекер и не игла. Что-то мягкое и теплое, нет — горячее, источающее жар… Волны жара расходились по вживленному под кожу панцирю, все дальше, все горячей. Лумио охватила дрожь странной двойной природы, одновременно внешняя и внутренняя. Мурашки бежали по телу. Волосы приподнялись. Лумио задышал чаще. Непроизвольно он выгнул спину. Пальцы поджались. Он судорожно вцепился в покрывала. Инстинкты бунтовали: они требовали сопротивляться, освободиться, выбросить из тела то, что входило в него, противоестественное и чужое. Лумио вжался лицом в подушки. Дыхание его стало хриплым, он почти всхлипывал при каждом вдохе.

Камилус. Он доверяет Камилусу. Камилус берет его. Обладает им, пусть не тем образом, каким желал. Если Лумио может предложить ему только это, то пусть…

Потом он закричал.

Крик оборвался — перехватило горло. Слезы брызнули из глаз. Жестокие спазмы проходили по телу, выкручивая, выгибая его. Вторжение достигло цели. Бесчисленные нервные окончания, проросшие из «черного панциря» и предназначенные для подключения к силовой броне, теперь получали иной импульс. Оба сердца забились в боевом ритме. Лумио задыхался. Он утратил способность к самоконтролю, корчась в судорогах, он терял сознание, инстинкт взял верх — и он, ничего уже не понимая, попытался вырваться, избавиться от этих мук… Камилус схватил его за руки, придавил своим весом к постели. Лумио бился так, что едва не сбросил его с себя. Это было нестерпимо, невыносимо…

Подступившее беспамятство показалось спасением.

Когда он пришел в себя, Камилус обнимал его сзади, щекотно целуя в шею. Лумио все еще дрожал. Кожу его покрывала испарина.

— Теперь все хорошо, — нашептывал Камилус. — Очень хорошо…

— Что это было? — выдохнул Лумио.

Камилус только засмеялся и развернул его к себе лицом. Он насмешливо щурился и рассматривал Лумио так, будто искал в нем нечто новое. Его пальцы скользнули по губам Лумио, коснулись щек, провели вдоль бровей. Каждое касание заставляло Лумио вздрагивать. Повелительная слабость вжимала его в постель, словно в ложемент кресла при перегрузке. Но когда Камилус встал, он попытался потянуться следом.

— Вода, — кратко пояснил Камилус. — Ты хочешь пить, не правда ли?

Лумио не ответил. Камилус наклонил над его лицом узкогорлый кувшин, заставив ловить губами тонкую струйку, потом вылил остатки на лоб и глаза. Лумио улыбнулся, жмурясь.

— Думаешь, это все? — промурлыкал Камилус, садясь рядом. — Это только начало.

Он провел ладонью по груди Лумио. Тот глубоко вздохнул. Камилус медленно ласкал его. На его лице возникала и пропадала загадочная усмешка. Обессиленный Лумио принимал его ласки, как раньше, но теперь к удовольствию от прикосновений Камилуса добавилась странноватая щекотка. Возникая под его пальцами, она сбегала вниз по животу Лумио, соединяясь в жар, тяжесть и беспокойство. Беспокойство копилось. Против обыкновения, оно было окрашено острой сладостью… Лумио смежил веки, перекатывая голову на подушках. Он догадывался, что сделал с ним Камилус. Его кожа стала чувствительной, местами — до болезненности. Он дернулся, когда Камилус сжал его сосок. Рука Лумио будто сама собой потянулась в сторону, легла Камилусу на колено, прошла вверх.

— Какие прекрасные побуждения, — хихикнул тот.

Лумио открыл глаза. Камилус по-прежнему сидел рядом, склоняясь к нему. Он был обнажен. Он был прекрасен. Его красота и великолепие и прежде ошеломляли, но сейчас Лумио видел его по-иному. Не как образец воина и повелителя, живое произведение искусства, хотя и так — тоже… Безупречно сложенный, с ровной, будто светящейся кожей, могучий и ласковый, Камилус будил желания. Между его бедер в золотистой шерсти лежал темно-розовый набухший орган. И он тоже был прекрасен. Лумио облизнул губы.

— Отрадно, — сказал Камилус и поцеловал его в рот, крепко и глубоко. Лумио обнял его и потянул к себе.

Смущение пропало. Стыд более не имел значения. Чувства, которые он испытывал, были непривычными и удивительными, но он с уверенностью распознал их как эротическое вожделение и страсть — и приветствовал их. Наконец он мог предложить себя Камилусу по-настоящему.

Камилус не торопился. Когда-то это успокаивало Лумио, теперь — тяготило и почти раздражало. Камилус так долго ждал, почему же сейчас, когда Лумио готов, он медлит? С каждым поцелуем напряжение нарастало. Лумио извивался в его руках. Он гадал, есть ли какие-нибудь правила для подобных случаев. Он должен что-то сделать, чтобы побудить Камилуса действовать решительней? Но может ли он указывать ему и требовать чего-то? Или его обязанности — только подчиняться, отдавать себя в его власть и стараться доставить удовольствие?..

Камилус забрался на постель с ногами. Он гладил Лумио и слегка пощипывал кожу возле разъемов. Лумио тихо вскрикивал. Там, где плоть соприкасалась с металлом, она была чувствительнее всего. Камилус склонил голову к груди Лумио, прикусывая, облизывая, целуя. Каким же медлительным он был! Это уже походило на истязание. Конечно, Лумио готов был подвергнуться и истязанию, если Камилус того желал, но…

— Скорее же! — не выдержав, взмолился он.

— Зачем? — удивился Камилус. — У нас много времени.

— Я… я хочу тебя, — неловко выговорил Лумио.

— Это прекрасно.

Лумио выдохнул со стоном и провел ладонями по лицу. Он должен был что-то сделать? Он все больше укреплялся в этой догадке. Слова не годились, он должен был как-то иначе выразить, насколько сильно желает продолжения, изнемогает от жажды… Половые органы ныли, напряженные и отяжелевшие. Как попросить Камилуса? Предложить ему утвердить свою власть над Лумио, испробовать его ласки и испытать послушание?.. Он готов был кинуться на Камилуса, как голодный на пищу, но…

Камилус смеялся.

— Ты стал гораздо красивее, — сказал он.

— Что? — растерянно сказал Лумио.

— Ты светишься.

Камилус выпрямился и сел на подогнутые ноги. Ладонь его опустилась на бедро Лумио.

— Завораживающее зрелище, правда? — сказал он с улыбкой.

Лумио недоуменно моргнул — и вскрикнул, когда Камилус прикоснулся к его члену. Налившийся кровью орган стал темным и настолько твердым, словно внутри появилась кость. Прежде бесполезный и незначимый, теперь этот орган требовательно заявлял о себе.

«Это похоже на какую-то мутацию», — подумал Лумио.

Камилус покатился со смеху. Лумио покраснел, поняв, что подумал вслух.

— Конечно, мутация! — сказал Камилус. — Самая угодная господу нашему.

Он редко упоминал богов Хаоса. И Лумио неосознанно напрягся, но рука Камилуса вновь сжала его член. Лумио изогнулся, хватая ртом воздух, и издал сдавленный стон.

Камилус опустил голову к низу его живота. Розовые губы сомкнулись на члене Лумио. Чувство было такое, будто он облизывал обнаженный нервный ствол — не боль, но еще мучительней боли. Лумио потерял голос и встал дугой. Глаза его были открыты, но он ничего не видел. Он утратил ощущение времени. Любовная пытка казалась бесконечной. Если бы сейчас Камилус позволил ему излить семя, он бы снова лишился чувств.

Отпустив его, Камилус приподнялся, улыбаясь.

— Такие минуты я люблю больше всего, — сказал он.

Тяжело дыша, Лумио смотрел на него сквозь ресницы. Он даже не знал, хотел ли повторения этой ласки. Обостренные до предела чувства подводили наслаждение к порогу боли. Но он готов был подчиняться Камилусу во всем и исполнять его желания. В этом не могло быть сомнений. Он отдастся Камилусу всецело и примет его с благодарностью…

Камилус подтащил его к краю постели и развернул к себе. Сам он соскользнул на пол. Лумио обхватил его ногами. Камилус опустил руку, нащупывая отверстие для своего члена, и Лумио изогнулся с тихим стоном.

— Все хорошо, — повторил Камилус с нежностью. — Теперь все очень хорошо.

Лумио глубоко вдохнул и задержал дыхание. Его тело упруго приняло тело Камилуса. Плоть запульсировала, туго охватывая его член. Они соединились, как хорошо обточенные детали. Медленно, будто прислушиваясь к чему-то, Камилус двинулся несколько раз и остановился. Удерживая Лумио, он потянулся к его губам. Лумио приподнялся на локтях. Поцелуй, словно печать, подтвердил свершившееся.

— Ритм, — напомнил Камилус. — Не торопись. Почувствуй его. Откликнись…

Лумио попытался что-то ответить и не смог: язык ему не повиновался. Неуверенно улыбаясь, он откинулся на спину.

Вначале это оказалось не настолько приятно, как прикосновения рта к члену. Но так было даже лучше. Лумио не хотел потерять разум и лежать под Камилусом безвольно… во всяком случае, не сразу. Он хотел чувствовать, что происходит, угадать, как доставить Камилусу наибольшее удовольствие. И он понял, о каком ритме говорил Камилус, принял его и отозвался.

В теле пробуждались иные инстинкты — почти уничтоженные во время трансформации много десятилетий назад, они возвращались к естественному господству. Вновь пришло наслаждение: не столь острое, но более глубокое, повелительное, всепоглощающее. Все мысли растворились в нем. Не думая больше ни о чем, Лумио повиновался желаниям Камилуса и своим собственным. Он нашарил руки Камилуса. Их пальцы сплелись. Лумио начал стонать. Стало жарко…

Пламя разноцветных свечей металось, меняя оттенки. Мерцая, ритмично покачивались золотые шнуры балдахина. Смутный, укутанный тенями потолок вращался перед глазами Лумио.

Камилус опустил голову, его волосы рассыпались по груди Лумио, дыхание его стало тяжелым и хриплым. Ритм подчинял себе и его. Удары четырех сердец сливались в единый пульс, и пульс ускорялся.

— Да… — прерывисто шептал Камилус, — да… мой ангел…

Он двигался все тяжелее и резче, и наконец с криком откинулся назад.

Словно ударная волна взрыва, исходившая от него, накрыла Лумио. Жар ослепил и оглушил. Каждый нерв в теле зазвенел от мучительного напряжения. Давление и трепет достигли предела и породили оргастический спазм, пугающе сильный и длительный. В глазах у Лумио померкло.

…Задыхающийся Камилус вполз на постель и вытянулся рядом с Лумио, ткнувшись лбом в его плечо. Поток прохладного воздуха из-за вентиляционной решетки остужал их разгоряченные любовной схваткой тела. Лумио медленно улыбнулся. Размаянный, слабый от блаженства, он даже головы поднять не мог — так что желание заключить Камилуса в объятия и осыпать поцелуями нельзя было исполнить без промедления…

Камилус глухо хихикнул и чуть отстранился.

— Понравилось? — осведомился он.

— Да-а…

— Повторим?

Лумио поперхнулся.

— Не сейчас, — смущенно попросил он.

Камилус рассмеялся и перекатился на спину, раскидывая руки. Пальцы его вплелись в спутанные волосы Лумио, огладили висок и щеку, легли на грудь.

— Не сейчас, — лукаво согласился Камилус. — Не сейчас.

В последующие дни Лумио сполна прочувствовал, что значит быть фаворитом Марцеллина. На тренировочной палубе они проводили больше времени, чем где бы то ни было. Камилус гонял Лумио так, что даже ветеран-сержант скаутов Ордена остался бы впечатлен.

Камилус не знал пощады — и, казалось, вовсе не знал усталости. После жесточайших тренировок он хотел секса. Лумио огорчало то, что он не мог отвечать ему со всей страстью. Сказать по чести, он временами боялся просто заснуть под ним. Но вместе с тем бескомпромиссная требовательность Камилуса радовала его. Его навыки совершенствовались. Он начал постигать боевой стиль Камилуса, и хотя по-прежнему не мог одолеть его, все же упорно двигался к цели. Его поединки с другими Астартес часто заканчивались чистой победой. Чувствовать себя лучшим в глазах Камилуса было прекрасно. Все это осознавалось как нечто правильное, восхитительно правильное… Наставляя Лумио в путях войны, Камилус проявлял заботу о нем — подлинную и благородную заботу командира о своем бойце.

Призрак Хедрика больше не беспокоил Лумио. У Лумио оставалось мало времени для размышлений. Но порой он ловил себя на том, что некой частью сознания все-таки ждал явления истины. Ему было слишком хорошо. Инстинктивно он ждал обмана — и раскрытия обмана. Быть может, перейдя какой-то рубеж, он увидит правду, которая будет ужасной и омерзительной, подобной Садам Плоти Иффраса…

Этого не случилось. Время шло, все оставалось на своих местах. Разумеется, Лумио успел постичь много такого, что могло бы потрясти его и вызвать отвращение — когда-то прежде, но не теперь. «Амор Имморталис», в согласии с именем, пылал к господину беспредельной любовью. Каждая живая душа на борту была исполнена любви, и даже сам машинный дух знал нежные страсти. Господин отвечал подвластным взаимностью. Его Астартес связывал с ним не только долг. Верность зиждилась на глубоком чувстве, которое воплощалось и физически; подобные традиции, как утверждал Марцеллин, существовали на Древней Терре. Время от времени ностальгия приводила Камилуса в покои его воинов. Этих часов ждал каждый из них — так же, как команда «Амор Имморталис» ждала благосклонного взгляда и слов одобрения…

Все это казалось естественным. Здесь не могло быть дурного.

О том, что по-прежнему оставалось для него загадками, Лумио долго не отваживался спросить. Сначала он думал, что Камилус сам расскажет обо всем, когда пожелает. Но после понял, что просто остерегается разговоров на подобные темы — более по привычке, чем по какой-либо иной причине.

Однажды поздно вечером, полулежа у Камилуса на коленях, он сказал наконец:

— Могу я задать вопрос?

Камилус фыркнул.

— Разумеется.

И все-таки Лумио пришлось долго подбирать слова.

— Почему… — выговорил он с усилием, — я не вижу вокруг знаков… Хаоса?

Камилус поразмыслил.

— По многим равнозначным причинам, — сказал он. — Во-первых, это удобно.

— Что? — Лумио изменил позу, чтобы поймать его взгляд. — Странно… слышать.

— Мне нравится мое умение формулировать, — с достоинством сообщил Камилус и засмеялся. — Глупый маскарад может быть по вкусу обитателям Имматериума. Но отказ от него рождает многие выгоды. Моим капитанам легко выдавать себя за Вольных Торговцев. И даже «Амор Имморталис» может зайти почти в любой порт.

— А… как же… — Лумио напрягся. — Но ты упоминал богов… служишь им…

— Одному богу, — сказал Камилус. — Которого почитаю и которому многим обязан. Но я ему не служу. Я выражаю ему благодарность.

— Что это значит?

Камилус откинул голову на спинку дивана. Задумчивый взгляд его устремился куда-то вдаль.

— Для начала… Мой флагман не всегда носил это имя. Прежде он назывался «Собачий клык» и принадлежал воинству Кхорна. Новое имя, «Амор Имморталис», символизирует победу — победу красоты и совершенства над тупоумным разрушением. Это знак, и подобного знака достаточно. Мои подношения на алтарь Князя Наслаждений — вкус победы и торжества, умаление могучих врагов. Немногие способны принести ему такой дар. Куда чаще ему пытаются служить, умножая страдания безвестных и малых… Известно, что однообразие приедается, а редкости ценны.

Помедлив, Камилус улыбнулся.

— А кроме того, — сказал он, — я любой момент могу изменить Князю с Архитектором. Поэтому Князь со мной очень нежен. Он не забывает ласкать меня и щедро одаривает. И закрывает глаза на мои маленькие проступки… К обоюдной выгоде. Это прекрасно. Впрочем, оставим. Я слышал, сегодня ты одолел Кая в поединке? Жаль, что я этого не видел.

— Одолел? Кая? — Лумио изумленно распахнул глаза.

Он почувствовал облегчение. Камилус вовремя сменил тему. Несмотря ни на что, Лумио было неприятно слушать рассуждения о Хаосе.

— Нет, — сказал Лумио. — Я продержался почти четыре минуты и пару раз… а, что за дело. Я проиграл.

— Такой честный, — сказал Камилус и погладил Лумио по голове. — Мой ангел.

— Почему ты так его не любишь?

— Кого? Кая?

— Ты плохо с ним обращаешься, — проговорил Лумио, торопясь высказать то, что давно было у него на уме. — А ведь он — твой чемпион… или кто-то вроде. И он любит тебя. И… он красивый.

Камилус вскинул брови.

— Ты сказал — красивый? Он тебе нравится? Хочешь его? Ловлю на слове. Когда придет время, мы позовем его третьим. Думаю, он будет счастлив.

Лумио подавился вдохом и покраснел.

…Еще он хотел бы спросить, почему берсерк Рангхар единственный из всех вправе навязывать Камилусу свое общество, даже не спрашивая согласия. Но в тот раз не решился.

Эта тайна открылась ему в тот час, когда он меньше всего ожидал, и таким путем, о котором он не мог и подумать.

День Камилуса был посвящен учениям на борту крейсера, и вечером он предпочел уроки любви упражнениям в фехтовании и стрельбе. Глядя на него, Лумио ощущал странную и сладкую неловкость. Камилус выглядел необычно. Он любил драгоценности, но редко носил их сам, предпочитая наряжать в них возлюбленных. Сейчас, накинув многослойное одеяние из белого шелка, он возлежал на подушках. Алмазы горели в его ушах, а на груди переливалось искрами ожерелье изысканно-тонкой работы, его подвески спускались до вызолоченных грудных разъемов. Левую щиколотку охватывала золотая цепочка. И воистину непривычным было то, что в этот раз он не приходил к Лумио как господин, ждущий повиновения, а, напротив, рассчитывал, что Лумио будет действовать сам.

Лумио успел приобрести некоторый опыт и знания, но от такого он вновь растерялся. Он одеревенел от смущения и не решался приступить даже к наиболее очевидным вещам. Камилус полюбовался на него и рассмеялся, прикрыв рот ладонью.

— Мне покомандовать? — спросил он, развязывая пояс.

— Да, — сказал Лумио.

Это прозвучало так уверенно, что Камилус снова фыркнул.

— Ты пленителен, мой ангел, — сказал он. — Само очарование. Иди ко мне.

Лумио с готовностью подался ближе. Склонившись над Камилусом, он припал к его губам. Пальцы будто сами собой вплелись в надушенные локоны, нащупали твердость серег. Камилус обнял Лумио за талию и притянул к себе. На миг Лумио понадеялся, что сейчас его опрокинут на постель, обласкают и возьмут, как прежде, и тотчас устыдился собственной робости. Пытаясь повторять то, что Камилус делал с ним, он провел языком по его шее. Рука Камилуса опустилась ему на плечо и побудила спуститься ниже. Лумио облизал плоть вокруг грудных разъемов. Так же, как и он сам, Камилус вздрагивал от этих касаний. Лумио радовался, сознавая, что он на верном пути. Его рука двинулась по животу Камилуса, пальцы охватили твердую плоть мужского органа. Тот был горячим, и от него как будто исходило напряжение.

— Поцелуй его, — сказал Камилус.

Лумио опустил голову и послушно поцеловал член несколько раз. Потом лизнул, обвел языком головку. Дыхание Камилуса говорило о том, что Лумио все делает правильно. Ободренный Лумио удвоил старания. Обняв мускулистые бедра Камилуса, он тщательно облизал член и глубоко втянул в рот. Камилус ответил негромким стоном. Запах его тела, сладкий, дурманящий, почти наркотический, щекотал ноздри Лумио. Губами и языком он чувствовал растущее напряжение, стремительный бег крови под тонкой кожей. Его собственный орган напрягся, и он непроизвольно двинулся, вжимаясь в постель.

Ладонь Камилуса опустилась ему на затылок и надавила. Стало трудно дышать. Кислотные железы во рту Лумио пробудились помимо воли, реагируя на это подобие насилия. Опасаясь причинить Камилусу боль, он сразу же отдернул голову.

Камилус приподнялся, глядя на него с удивлением. Отведя лицо, Лумио торопливо сглатывал кислоту.

— Я не хотел, — пробормотал он, — это нечаянно… я сейчас…

— Извини. Я больше не буду так.

Лумио поднял взгляд. Камилус улыбался.

Когда теплая струйка горьковатой жидкости ударила Лумио в небо, он снова растерялся, не зная, что положено делать в таких случаях. Он постарался проглотить все, но не успел. Резким движением Камилус сел, ловя его голову в ладони.

— Покажи, — жадно потребовал он. Лумио послушно открыл рот. Несколько секунд Камилус пристально рассматривал свое семя на его губах, а потом притянул Лумио к себе и принялся целовать, тщательно вылизывая его рот.

Лумио так и не понял, было это проявлением чувств или попыткой избежать известных последствий. Навряд ли последним. Если бы Камилус не желал открывать Лумио сокровенное, он бы просто не допустил такой рискованной ласки.

…В плоти заключены память и опыт. Омофагия, один из священных имплантов космодесантника, предназначена для познания тайн через поглощение плоти. Лумио знал, что может, испив крови врага или вкусив его мозг, узнать его секреты. Но он не догадывался, что семя — субстанция не менее содержательная. Омофагия восприняла и открыла перед Лумио историю чужой жизни, блистательной и ужасной.

В центре событий, как обгорелая башня, возвышалась фигура берсерка — Рангхара Клыкастого, Избранного Чемпиона Кхорна. Потоки ржавой крови бежали с нее, сливаясь в моря. Его корабль, «Собачий клык», бороздил Галактику, принося разрушение и страх. Черепа возлагались к Трону Черепов. Целые армии бежали в панике, едва прослышав о приближении Рангхара.

Марцеллин действительно не помнил своего происхождения. Облик его говорил о геносемени примарха Сангвиния — но и только. Марцеллин сражался с Рангхаром на какой-то забытой планете и потерпел поражение. Он, верно, изрядно досадил берсерку, потому что Рангхар не обезглавил его тотчас, а взял в плен и сделал своим рабом. Переполненный ненавистью, он держал его в цепях, время от времени избивая. Даже сверхчеловеческий организм Астартес не выдержал истязаний. Искалеченный, Марцеллин потерял память. Он умирал — медленно, как того желал берсерк.

Но и сам Избранный Кхорна успел изрядно досадить одной из могущественнейших сил Хаоса. Темный Принц никогда не мог одолеть Бога Крови в открытом бою, и он охотно прибегал к коварству. Во время долгой агонии Марцеллин услышал голос. Искушающий голос, который предлагал ему утонченную месть, всю полноту власти и самые великолепные наслаждения мира.

Он согласился.

На следующий раз избиение закончилось изнасилованием. Глупый кхорнат даже не понял, в чем разница. Он не ощутил угрозы. Напротив, терзавшее его бешенство наконец оказалось утоленным. Он остался доволен. Ему понравилось. Он пожелал повторить.

Вскоре он вовсе забыл о побоях. К чему терзать существо, которое и так ползает у твоих ног, подставляясь тебе по первому кивку?

Потом ему надоело далеко ходить и показалось неудобным употреблять Марцеллина в зловонной темнице. Недолго думая, Рангхар приказал посадить его на цепь в своих покоях.

Спустя еще пару дней цепь куда-то исчезла, и о ней больше не вспоминали.

Тогда Камилус еще не обладал той сокрушительной чарующей силой, что ныне. Ему приходилось трудиться до изнеможения, лезть вон из кожи, чтобы угодить господину. Но усилия вознаграждались. Зависимость была проста: чем больше мерзостей перед лицом Бога Крови творил Рангхар, тем могущественнее становился Камилус.

И Марцеллин всегда был послушным. Он не сопротивлялся. Он не пытался ускользнуть и не просил о пощаде. Он безропотно принимал жестокого гостя. И с каждым разом Рангхар становился все осторожнее. Он был искренне удивлен, когда обнаружил, что может не причинять боли — и удивился еще больше, поняв, что это ему по вкусу. Но Рангхар по-прежнему не чувствовал угрозы своему положению. Он захватил раба и использовал его по своей прихоти. Кому какое могло быть до того дело? Даже кхорнаты берегли искушенных ремесленников и надежных слуг… И наконец Рангхар начал проявлять заботу.

Правый глаз Марцеллина апотекарии так и не смогли восстановить полностью. Он наотрез отказался от аугметики, потому что слишком дорожил своей красотой, но зрение его на правую сторону было не резче обычного человеческого. (Здесь Лумио удивился: он мог поклясться, что увечье никак не отразилось на боевых навыках Камилуса. О нем невозможно было догадаться).

…В то время Рангхар любил сжать его голову ладонями и заставить смотреть в глаза. Измученный, полуслепой, Камилус дрожал в руках господина, неглубоко дыша и часто смаргивая. Чувство умиротворения проникало в душу берсерка, отравляя ее, уводя Рангхара все дальше от путей его бога. Ему не дано было понять истинного смысла происходящего. Он привык видеть опасность в иных обличьях.

Но это, конечно, не могло продолжаться долго.

К Рангхару явились его воины.

Рангхар в это время валялся в койке, лениво почесывая Камилуса между лопаток. Удовлетворенная похоть сделала его почти добродушным. Когда мощный удар сорвал дверь с петель, он только повернул голову и, хмыкнув, сел.

В дверном проеме, загораживая его полностью, стоял Крадалл в гудящей броне. В руках его был силовой молот. Над его наплечником, обтянутым человеческой кожей, возвышался шипастый венец Матага. В сумраке коридора чернели силуэты других. Марцеллин беспокойно приподнялся. Тяжелая ладонь Рангхара опустилась ему на спину, вынудив снова лечь.

— Ты не вовремя, брат, — протянул Рангхар, ухмыляясь. Голый и безоружный, он сидел в расслабленной позе, бесстыже развернув колени.

Крадалл оскалил железные зубы. Его щеку сотрясал тик, и из угла губ текла густая слюна. Покрытое шрамами лицо скривилось. Брезгливость, которую внушило ему увиденное, пересиливала даже гнев.

— Ты сгнил, Клыкастый, — сказал он. — Сдохни.

Крадалл стоял в невыгодном для себя месте: точно в дверях, не позволяя вмешаться остальным. Но он был в доспехах и заносил молот над безоружным — да и не привык рассчитывать и размышлять, убивая.

Мгновение схватки осталось в памяти Марцеллина расплывчатым. Движения Рангхара были слишком быстрыми. Молот Крадалла каким-то образом оказался в его руках, и голыми руками Рангхар управлялся с чудовищно тяжелым оружием так же ловко, как в силовой броне. Ему хватило трех ударов: в живот, по ноге, в бедренное сочленение. Когда Крадалл рухнул, Рангхар вскочил ему на грудь и снес голову.

Он отпрыгнул, хохоча. Вперед шагнул Матаг.

В руках Камилуса возникла цепь — та самая, на которую его сажали всего пару недель назад. Цепь свистнула в воздухе, и скверно подогнанный аугметический глаз Матага разлетелся вдребезги. Голубоватые молнии электрических разрядов охватили его голову. Он испустил хриплый крик. Рангхар прикончил его без промедления.

Прочие отступили. Их было больше, они были вооружены, но отступили. Победы Рангхара, одержанные им из безнадежного, казалось бы, положения, доказывали, что, несмотря на его преступления, Бог Крови еще не покинул его.

— Неплохо, — процедил Рангхар.

Он вернулся к трупам и присел на корточки. Вынув зазубренный кинжал из магнитного захвата на предплечье Крадалла, он отрезал ему голову и поднял ее, оценивая. Из груди его вырвался недовольный рык. Череп оказался наполовину разбит ударом молота и никуда не годился. Швырнув голову Крадалла об стену, Рангхар перешел к Матагу. Его череп остался цел. Держа его голову за нижнюю челюсть, Рангхар вернулся в келью. Марцеллин, застывший в неподвижности, следил за ним настороженным взглядом. Рангхар бросил голову в угол и подошел к нему. Несколько секунд он разглядывал своего пленника, потом протянул руки — и одним движением разогнул на нем тяжелый ошейник. Заклепка упала с гулким звуком. Марцеллин вздрогнул. Глухо ворча, берсерк отбросил гнутый кусок железа. Его руки, перемазанные в темной крови и размозженном мозге, сомкнулись на открытой шее Камилуса.

Глубоко вздохнув, Рангхар погрузил лицо в его волосы. Высунул язык — уродливый, бесформенный кусок плоти, изрезанный о заточенные зубы — и принялся слизывать с кожи Марцеллина кровь и мозг убитых.

Ласка продлилась недолго. Вскоре Рангхар бросил его на койку и навалился сверху. Когда он овладел им, то делал это грубо и болезненно, почти как в первый раз. Но, лежа под ним, Марцеллин улыбался. К этому моменту он уже знал точно: довольный его службой, восхищенный оскорблением, нанесенным ненавистному Богу Крови, Темный Принц удостоил его самого изящного и изысканного из даров. Его близость имела теперь свойства наркотика. Тот, кто поработил его, сам стал его рабом.

Спустя еще какое-то время Марцеллин, уже облаченный в доспехи, появился на мостике корабля, по правую руку от командного трона. Воинам Рангхара пришлось выбирать.

Часть из них не удостаивалась даров Бога Крови: они сражались за Рангхара и пошли за ним и на другую сторону. Другие пытались оспорить его главенство или просто убить его за его отвратительный грех. Но вести в бой берсерков может лишь тот, кто способен с ними разделаться.

В последней попытке избавиться от крепнущей власти Марцеллина кхорнаты спустили с цепей одержимых — бормочущих безумцев, раздувшихся от жутких мутаций. Их головы венчали рога и гребни, а челюсти разрослись в бивни и смертоносные жвала. Этих отродий держали в клетках в корабельном трюме и освобождали лишь перед боем. Бывшие некогда гордыми космическими десантниками, они лишились разума и утратили способность различать своих и чужих.

Час, когда чудовища ворвались на мостик, стал часом окончательной смены власти. Марцеллин перестал сдерживать свою силу. Корабль задрожал: «Собачий клык» преображался в «Амор Имморталис»… Удар могущественнейшего чародейства вышвырнул демонов из облюбованных ими тел. С ужасными воплями нерожденные умчались в варп, оставив разрушенную и извращенную плоть своих носителей.

Один из одержимых выжил. Разум к нему не возвратился. Несколько недель он бродил за Марцеллином, жалобно скуля и целуя его следы, пока, наконец, не издох у дверей в его покои.

…Ныне от тех дней осталось только право Рангхара на двое суток. Двое суток в году Камилус принадлежал ему безраздельно, как прежде. Знаком того, что берсерк пришел требовать своего священного времени, было подобие обряда, когда он брал Камилуса зубами за шею. Насытившись иллюзией власти над его жизнью и смертью, Рангхар смягчался, и из памяти кхорната стирались многочисленные причиненные ему обиды.

— Это наиболее древняя форма благословения, — задумчиво говорил Камилус. — Она в некотором роде старше самого Слаанеш — она существовала в те эпохи, когда наш божественный возлюбленный еще дремал… На древней Терре ее называли «глаамор». «Амор» — значит, любовь, «гла» — сияние или свечение…

Он дотронулся до подбородка Лумио. Лумио закрыл рот и ошеломленно хлопнул глазами. Картины, представшие перед его внутренним взором, медленно таяли. Золотисто-сиреневый полумрак покоев Камилуса поглощал их ржавые и багровые оттенки и воцарялся над ними…

Камилус подтянул Лумио к себе и лег. Лумио привычным движением опустил голову ему на плечо. Камилус обнял его и накинул одеяло. Он беззвучно смеялся.

— Думаю, — сказал он, — на сегодня достаточно.

* * *

Утром варбанда собиралась на мостике корабля. Вскоре «Амор Имморталис» должен был выйти из варпа. Мундиры смертных офицеров точно светились, их пуговицы, погоны и канты сверкали золотом. Пол был надраен до блеска. Лумио, закованный в роскошные доспехи, стоял рядом с Камилусом. С плеч повелителя ниспадал белоснежный плащ. Камилус милостиво улыбался. Его воины стояли перед ним полукругом, непохожие друг на друга, но одинаково великолепные. Даже Рангхар выглядел по меньшей мере внушительно. Он остановился поодаль с угрюмым видом и смотрел на Камилуса — пристально и напряженно, словно хотел пустить в него болт, но никак не мог выцелить. Азроф отчаянно пытался не строить гримасы; Лумио отметил это и скрыл смешок. Потом он увидел Кая. Тот оцепенел в стороне. Пурпурно-золотая броня подчеркивала белизну его волос и бледность кожи. Лицо Кая выражало застарелую безнадежную тоску. Он, казалось, хотел укрыться за массивной фигурой Ругера, но все-таки пожирал Марцеллина взглядом.

Наконец Марцеллин подал знак Эл-Зуирэ. Наслаждаясь его вниманием, синеглазый колдун поднял флейту.

Было нечто волнительное в том, как чувственные губы Эл-Зуирэ прикасались к костям, почерневшим от времени. Разве только сервиторы могли остаться равнодушными к этому зрелищу. Чарующая песнь зазвучала и поднялась приливной волной. Она взлетала и ниспадала, устремлялась и возвращалась — неслышимая, но внятная. Она обращалась не к чувству слуха, но напрямую к душам живых — и к бестелесным сущностям, окружавшим корабль.

Свет померк. По углам замерцали призрачные огоньки. Вовне, за стенами могучей брони «Амор Имморталис», запели миллионные нелюдские хоры. Старший помощник поднял дрожащую руку, распоряжаясь деактивировать часть систем.

По выбеленным стенам и выключенным экранам понеслись тени — причудливый хоровод странных существ, прекрасных и эфемерных.

Погрузившись в созерцание их танца, Лумио все же отметил, что на мостике много сервиторов, не имеющих отношения к управлению кораблем. Он догадался, зачем привели лоботомированных слуг — чтобы те позаботились о смертных, которые не выдержат экстатического напряжения чувств и лишатся сознания.

Песнь Эл-Зуирэ стала громче и повелительней. Высокие чистые ноты, подобные сигналам горна, прорезали ее. Словно яркие лучи, они уносились во все стороны. Ни броня «Амор Имморталис», ни поле Геллера не были им преградой. Несколько смертных осели на пол. В их стонах звучало сладострастие.

И наконец Океан Душ выплеснул крейсер на берег материальности — так же легко, как лазоревая волна выносит жемчужную раковину на белый песок.

Загорелся свет, включились экраны. Эл-Зуирэ опустил флейту. Колдун выглядел утомленным. Камилус тихо окликнул его и кивнул ему; они с Эл-Зуирэ обменялись взглядами, полными нежности, восхищения и понимания. Лумио почувствовал легкий укол ревности, но даже он сейчас показался ему приятным.

Над обморочными смертными склонились товарищи и сервиторы. В воздухе повис неслышный разочарованный вздох — музыка варп-заклятий терзала души запредельным восторгом, но когда она смолкла, опустошенность показалась болезненней.

Капитан вытер лоб батистовым платком. Он руководил проверкой систем корабля, в то время как Марцеллин созерцал россыпь звезд на экранах. Наконец один из мониторов отобразил схематичное изображение населенной планеты.

— Лидисфарк Секундус, братья, — сказал Марцеллин с улыбкой. — Нас ждет здесь крайне занимательное приключение.

Плюрибус

Вокс щёлкнул, привлекая внимание Лумио, но больше не издал ни звука.

«Что бы ни происходило, — прошептал Эл-Зуирэ в его мыслях, — возьми себя в руки. У тебя бьются оба сердца, и я не единственный здесь, кто может это заметить».

Мысленная речь колдуна звучала так же, как реальная. Странным образом в голосе Эл-Зуирэ кроме звука были ещё цвет и вкус: тёмный цвет туч, окрашенных закатным пламенем, и острый вкус пряностей. Этот вкус коснулся губ Лумио, отвлёк его и помог восстановить самоконтроль.

Лумио выдохнул остатки воздуха в лёгких, оставил их пустыми на несколько десятков секунд. Второе сердце затихло.

«Спасибо, Эл».

Эл-Зуирэ помолчал.

Всё это время они продолжали ровно и размеренно шагать следом за Марцеллином. Здания вокруг становились всё величественней и прекрасней. Коронный проспект вёл к площади Полудня, а за ней, ослепительный в своём украшенном совершенстве, поднимался Диамант — один из любимых дворцов лорда Андаржа. С середины Коронного проспекта уже различались его гигантские колоннады, похожие на раскинутые крылья. Шпиль главной башни был виден даже с окраин города. Он сиял, будто фрагмент звезды.

«Что случилось?» — спросил наконец Эл-Зуирэ.

«Малгиссер! — Лумио снова передёрнуло от ненависти. — Видел то псайк-отродье, с посохом вдвое выше себя? Это инквизитор Коуран Малгиссер. Бывший инквизитор, судя по тому, что у него отросли рога. Но я узнаю эту тварь в любом облике».

«Тот самый?»

«Да».

«Как причудливо изменяются пути…» — прошептал колдун и задумался. Лумио чувствовал касание его разума: тренированную безмятежность, отмеренную мягкость. «Не будем сейчас отвлекать Камилуса, — решил Эл-Зуирэ. — Ему предстоят тяжёлые переговоры. Но после, когда он отдохнёт и придёт в себя… думаю, он не останется равнодушным».

Эл-Зуирэ был прав. Лумио стиснул зубы. Он не хотел помешать Камилусу, вольно или невольно навредить его планам. Нужно подождать.

Потянуло обернуться и ещё раз взглянуть на проклятого еретика, получше изучить его новый облик, так явно говоривший о скверне. Но Малгиссер и прежде был могущественным псайкером. Оставалось лишь догадываться, какие силы даровал ему Хаос. Привлечь его внимание сейчас было бы тактической ошибкой. Несомненно, он считал Лумио мёртвым, если вообще помнил, что Лумио когда-то существовал. Так — до поры — должно было и оставаться.

Но одна только мысль о нём вызывала такую ненависть, что у Лумио мутилось в глазах. Тени красной жажды плясали на границах сознания. Он чувствовал во рту вкус крови.

Малгиссер.

Мерзкий ублюдок. Еретик. Какие термины использовала Инквизиция? Лумио слышал тот разговор случайно, краем уха, за минуту до высадки на Мандор Секундус. Разговор не был секретным, но для него не предназначался. Он уловил ясно только одно слово из двух — «Экстремис». Сам Малгиссер произнёс его, вынося приговор еретическим культам Мандора. Он тогда выглядел иначе. Он выглядел достойным человеком, преданным воином Бога-Императора. Его лицо покрывали шрамы, полученные в сражениях с рабами Губительных сил. Все верили ему. Сам магистр Данте поверил ему и отправил ему на помощь два отделения Кровавых Ангелов.

Поганое псайк-отродье, слуга богов Хаоса, который продал им два десятка Астартес в обмен на какую-то демоническую побрякушку! Возможно, на тот самый кристалл, который сейчас украшал его посох. О, у него всё получилось! Он достиг успеха. Он занял высокое положение среди новых союзников и, конечно, рассчитывает подняться ещё выше. Но ему и в голову не может прийти, что один из тех двадцати выжил и явится по его душу, чтобы принести возмездие.

Проклятый предатель.

…Лумио, а ты помнишь, что ты и сам здесь — среди новых союзников?

Мысль заставила его похолодеть.

Лумио начало потряхивать задолго до высадки. Это был по сути первый раз, когда он являлся на подобное сборище. Первый раз, когда выступал в новой роли. Как его роль называлась, он знал превосходно, но произнести не мог даже про себя.

Для подданных лорда Марцеллина эти слова не имели никакого значения. Они видели в Лумио благородного рыцаря, вставшего на их защиту. Но корабль держал курс на Залеану. Сотни предводителей, откликнувшихся на Призыв Андаржа, направлялись туда; на Залеане Лумио лицом к лицу встретится с теми… кого следует называть так же.

Слуга Губительных сил.

Десантник Хаоса.

Предатель.

— Ты как дебютантка перед первым балом, — сказал Камилус, захихикал и долго не мог отсмеяться.

Лумио шутки не понял. Он и слов таких не знал. Он только смутно догадался, что речь о каких-то обычаях высшей аристократии, и подумал совсем о другом. Когда-то очень давно Марцеллин был одним из Ангелов Императора. Вероятно, его Орден набирал новициев на мире-улье, или на каком-то ином благополучном мире, где знатные люди жили в роскоши и развлекались по-своему. По некоторым особенностям в поведении Марцеллина, по его представлениям о красоте и изяществе можно было догадаться, что он происходит из аристократической семьи. Далеко не все Ордены принимали таких новициев. Очень многие доктрины говорили, что лучшие кандидаты — дети, которые уже прошли суровую школу жизни. В рядах Адептус Астартес ждали тех, кто умеет выживать, не требует многого и не задаёт лишних вопросов. Были, конечно, и другие — но меньше, куда меньше. В архивах крепости-монастыря Кровавых Ангелов Лумио смог бы отыскать Орден-преемник с необычными традициями…

Нет.

Ничего он не сможет отыскать. Он никогда туда не вернётся. Теперь он принадлежит иной силе. Если он когда-нибудь встретит боевых братьев, с ним будут разговаривать болтером и мечом.

Он всё время забывал об этом.

Наверно, винить во всём следовало глаамор — колдовство Марцеллина. Глаамор заставлял Лумио ощущать нормальным то, что на самом деле было противоестественным и омерзительным. Он размышлял об этом. «Тебе здесь даже не лгут», — сказал когда-то воображаемый Хедрик, и сказал правду. Сам Марцеллин и объяснил Лумио, как действуют его чары. «Глаамор — чудесный подарок, — сказал он. — Это благодать, от которой я не могу и не хочу отказываться. Но я не хочу и лгать тем, кого веду за собой. Мои чары легко отбросить, для этого не требуется даже особой твёрдости духа — только желание и воля». Глаамор мог переключить внимание, усилить одни чувства и ослабить другие, но не мог подменить факты и обстоятельства. Мог заставить что-то забыть или не заметить — но не мог показать то, чего нет.

Достаточно было решиться. Сосредоточиться, очистить разум несложным приёмом, которому обучали всех, и увидеть истинную реальность… вот только ужаснуться ей так и не получалось.

Должно быть, из-за действия глаамор Лумио не ощущал греха в том, что его тело уже изменено варпом. Уже бесповоротно осквернено служением Слаанеш. Он любил Камилуса так сильно, — всей душой, всем своим существом, — и когда отдавался ему, то это не было служением кому-то или чему-то стороннему. Это было служением Камилусу. И, возможно, любви.

Чего ещё он не видел из-за этих чар? Какое-то время он отчаянно пытался понять. Камилус забрал Лумио с демонического мира, выкупил его из рабства; там, на Иффрасе, Лумио довелось во всех подробностях разглядеть самый омерзительный из ликов той силы, которой Камилус, вроде бы, тоже служил… Всякому известно, что варп лжив. Значит, рано или поздно правда должна была открыть себя. Сладкий морок мог лишь слегка подправить отталкивающий и гнусный вид этой правды, он не мог перевернуть всё с ног на голову… верно?

Но чем лучше Лумио узнавал своего повелителя, тем сильнее в него влюблялся.

Кто-то, носящий грозный титул «лорда Хаоса», просто не мог быть таким… таким… Ладно, пускай Лумио вконец одурел от сочетания варп-колдовства и первой любви, но ведь вокруг были и другие. Были, наконец, смертные люди на подвластных Марцеллину планетах, которые своего лорда и видели-то только на пикт-записях. Из какого источника происходили их преданность, восхищение, благодарность? Возможно, смертными тоже владело какое-то колдовство? Но глаамор не создавал ложной реальности. Великолепие Лидисфарка и благоденствие Рантири были настоящими. Лорд Марцеллин не только оборонял своё царство, но и заботился о нём — заботился куда больше, чем иные имперские губернаторы.

Да, до сих пор всё шло слишком хорошо. Лумио прекрасно чувствовал себя на борту «Амор Имморталис», и ещё лучше — когда время бездействия закончилось.

Владения Марцеллина в Оке Ужаса отчасти защищал Благословенный Вихрь — кольцевой внутренний шторм. В центре шторма находилась зона спокойствия, где варп не причинял особенного вреда материальному миру. Но эта тихая гавань была желанной добычей для бесчисленного множества голодных хищников. Не всем из них удавалось миновать Вихрь, сохранив хоть какую-то боеспособность, но те, кому хватало на это силы или безумия, были по-настоящему опасны. Правитель и его воины редко проводили время в праздности. Обыкновенно «Амор Имморталис» либо залечивал раны, либо готовился к новым боям. Лумио присоединился к армии Марцеллина в короткое время отдохновения, которое продлилось всего несколько недель. Оружейники едва успели изготовить для него броню. Он встал плечом к плечу с новыми братьями, отражая натиск врага, и… это не стало предательством. Он не совершил преступления. Он исполнял своё предназначение, занимался именно тем, для чего его сотворили — защищал смертных.

Натиск был жестоким. Механикус мира-кузни Лидисфарк Секундус ещё выжигали остатки поражённого мануфакториума, доверенные магосы Архиинженерий ещё трудились, исцеляя раны, которые «Амор Имморталис» получил в бою, а повелителя снова молили о помощи. Прекрасную Рантири атаковали. Её жители умели обороняться, рантирцы были храбрыми и стойкими солдатами, но прежде они никогда не видели орков. Как только эти отродья прорвались через Благословенный Вихрь? Должно быть, они никуда сознательно не прорывались, кусок астероида вышибло туда случайно, а цеплявшиеся за него зеленокожие были слишком живучи, чтобы избавить Галактику от своего присутствия. Увидев населённую планету, они напали.

Властелин немедленно бросился на выручку. «Амор Имморталис» заканчивал ремонт на ходу.

Рантири Прайм была по сути аграрным миром. Она кормила Лидисфарк и получала взамен сложную технику. Капитаны небольшого торгового флота, знавшие безопасные пути через Вихрь, отправлялись к другим мирам. Но кроме полей и пастбищ были на Рантири и несколько крупных городов. Главный из них, Элессию, Марцеллин называл своей столицей.

Оборона планеты заняла шесть дней. Марцеллин не торопился покидать мир, который искренне любил, кроме того, он желал убедиться, что от зелёной заразы избавились полностью. Он задержался в Элессии, выслушивая чиновников и генералов, приводя в порядок дела. Так Лумио узнал его ещё раз, с иной стороны. Камилус был не только отважным воином, не только умелым и талантливым полководцем — он был благородным правителем и защитником людей.

И его любовником.

О пресвятой… нет, нет, не так. Язык не поворачивался, в голове не укладывалось, что благодарить за это невероятное счастье нужно ту же силу, что породила мерзостный Иффрас и сотни подобных ему демонических миров. Несколько раз Лумио, забывшись, дочитывал молитву до конца и потом чувствовал себя странно.

…Элессия — дворцы, сложенные из золотистого местного камня, высокие лестницы и стройные арки, несчётные цветущие деревья аллей и проспектов. «Амор Имморталис» очаровывал своей безупречностью и чистотой. Элессия обладала таким же даром, а бескрайнее синее небо Рантири делало её прелесть необычайной, полной, сияющей.

Дело было не только в Камилусе и его обаянии. Камилус просто не мог держать при себе Лумио безотлучно. Лумио был его воином и сражался за него вместе с боевыми братьями. Он быстро перестал называть свой отряд «варбандой». Это было просто оскорбительно для его друзей. Конечно, далеко не все они были друзьями — как, собственно, и в любом лояльном Ордене. Но во время боёв и тренировок он ближе узнал некоторых из своих новых товарищей и охотно проводил время с ними.

Слишком хорошо. Неестественно. Неправдоподобно. Смутное ощущение неправильности всей этой золочёной картинки было единственным, что тревожило Лумио в то время. Какую правду скрывал от него глаамор, если глаамор не создавал иллюзий?

Его восхитила мудрость и преданность Архиинженерий, тронула благодарность рантирцев. На него произвели впечатление прекрасно обустроенные, благополучные миры. Помимо воли, помимо сознания даже он успел понадеяться — о, если бы его служба Хаосу ограничилась этим! Принадлежать Камилусу. Оберегать его прекрасное царство. И если возносить хвалы Князю Наслаждений, то делать это… с теми, кто тебе приятен и близок, к обоюдному удовольствию. Разве не в этом смысл?

Но, разумеется, долго так продолжаться не могло.

Лумио ожидал, что морок развеется или просто окажется не в силах скрыть что-то слишком явное, какую-то гнусность, подобную Садам Плоти на Иффрасе. Этого не случилось. Всё оказалось проще и беспощадней. Марцеллин откликнулся на призыв другого, более могущественного лорда Хаоса. Когда-то прежде они уже выступали союзниками в большом походе и расстались весьма довольными друг другом. Теперь Септим Андарж замышлял новый поход и вновь обратился к испытанному боевому товарищу.

Призыв Андаржа открыто обозначал цель: Каскад Обета, двенадцать звёздных систем в секторе Каликсида. Малый, новорождённый варп-шторм отрезал их от Империума и сделал заманчивой добычей.

Имперские миры.

Если Лумио последует за Камилусом, а он последует — он больше не сможет наслаждаться нежным туманом глаамор. И сам-то морок имел над ним власть во многом оттого, что Лумио не приходилось по-настоящему бороться с собой. Он успел совершить немало такого, что прежде назвал бы немыслимым, отвратительным, запретным, но всё это не касалось вещей, действительно важных для него.

Потому что он не был предателем.

Он никого не предал.

Но это изменится. Обратив оружие против верных слуг Бога-Императора, он станет отверженным и будет проклят. Он совершит то, что не прощается, и за что сам не сможет себя простить.

Почуяв его сомнения, вновь пробудился внутренний голос. Лумио думал, что изгнал его, но тот лишь изменил облик. Более не было явлений мёртвого Хедрика в сновидениях и зеркалах, только тихий холодный шёпот где-то на дне сознания. Это напоминало рассказы об искушениях варпа, предупреждения, которые он слышал от капелланов: шёпот, который вещает о том, что ты не желаешь слышать. Только в его случае всё было наоборот. Искушения окружали его во всей откровенной роскоши и сладости, а шёпот напоминал об ином. Он оставлял во рту привкус железа. Запах прометия и фицелина прорывался сквозь благовония.

…Лумио, ты побывал в плену на демоническом мире, видел мерзость Хаоса в её предельном проявлении — и после этого ты надеялся, что варп окажется милосердным? Это уже не наивность, которую так ценит в тебе Камилус. Это уже нехватка ума. Если не сказать грубее — непрошибаемая тупость.

Нет, нет. Он не думал так. Он сам не ждал, что ему удастся так долго оттягивать момент окончательной честности, когда «Лумио из Кровавых Ангелов — тот, кого несправедливо посчитают предателем и отступником» превратится в «Лумио из Кровавых Ангелов — предатель и десантник Хаоса».

…Каково тебе будет с таким клеймом, Лумио? Ласки Марцеллина стоят того? Твоё служение Губительным силам было тебе в радость, пока одни враги человечества сражались с другими. Ты в самом деле сможешь убивать людей, которые бросятся на тебя, выкрикивая молитвы Императору?

Измученный тревогой, он замкнулся в себе. Он не хотел ничего говорить Камилусу, это была только его беда. Камилус, наконец, предлагал отпустить его… Да он и сейчас, наверно, его отпустит, если Лумио пожелает уйти. Он никого не удерживает насильно. Лумио даже знал дорогу. Некоторые торговые рейсы с Лидисфарка ходили прямо в Империум. Мир-кузня производил не только чудеса, рождённые гением Архиинженерий, но и стандартную технику.

Сама мысль о том, чтобы покинуть Камилуса, причиняла боль. Но дело было в другом. Из объятий Хаоса не возвращались потому, что возвращаться было некуда. Неважно, явится Лумио в броне с символами Губительных сил или в покаянной рубахе, встретят его одинаково — болтером и мечом.

Камилус, конечно, всё увидел и понял.

Он пригласил Лумио к себе вечером, вернувшись из поездки к местам боёв. Плодородные поля Рантири там заливали прометием и выжигали всё живое, чтобы избавиться от орочьих спор. Камилус выглядел внимательным и спокойным. Он подозвал Лумио к себе и обнял, но не стал целовать его, только усадил рядом с собой.

— Ты можешь поделиться со мной, — сказал он. — Ты можешь сказать мне о том, что тебя волнует.

Лумио вздохнул. Аромат волос и кожи Камилуса дразнил его нейроглоттис. Хотелось прижаться к нему, дышать этим запахом и ни о чём не думать.

В роскошных покоях горели свечи. Краски заката догорали за высокими окнами. В отсутствие повелителя дворец служил подобием храма, жители Элессии хранили и украшали его как святыню.

— Лумио. Смею надеяться, я не только твой командир, но и твой друг, — Камилус улыбнулся. Огоньки свечей отражались в его глазах. — Ты правда можешь сказать.

Лумио попытался найти слова и не смог. Мысли разбегались. В безмятежной тишине летнего вечера, среди всех красот дворца-храма, рядом с Камилусом… всё было так хорошо. Так правильно.

Камилус помолчал. Спросил:

— Призыв Андаржа?

— Да.

Лумио напрягся, но не сумел ничего добавить. Он хотел бы извиниться… он не должен был отвлекать Камилуса такой чепухой.

Марцеллин поразмыслил. Склонил голову.

— Я знаю, что ты чувствуешь, Лумио, — сказал он. — Ты пойдёшь за мной куда угодно, но… Имперские проповедники во многом правы. Это Око Ужаса. Здесь и в самом деле полно безумных людоедов, одержимых разрушением и резнёй. Оказаться последователем одного из них — худший из твоих кошмаров. Я прав?

Лумио прикусил губу.

— Да.

— Андарж не такой.

Молча Лумио поднял глаза.

— Мы с Септимом хорошо знаем друг друга, — сказал Камилус. — Мы сходимся в понимании совершенства. Одинаково ценим красоту. Он приятный человек. Разумный. Он похож на меня.

— Да?

— Разрушение не доставляет ему удовольствия.

У Лумио немного отлегло от сердца.

— Более всего, — продолжал Камилус, — Септим наслаждается властью, причём лишь одной её разновидностью — властью в форме идеально устроенных процессов.

— Как на твоих мирах?

— Я же говорю, мы похожи. Когда он видит, как проблемы решаются сами собой, разбиваясь о продуманную доктрину, стройную систему ответственности, отточенную тактику и стратегию… о, он просто кончает от этого. — Камилус захихикал. — Он, конечно, не признается, но я всегда подозревал в нём Ультрамарина.

Лумио невольно улыбнулся в ответ. Вероятно, в исполнении невыносимо правильного потомка Жиллимана служение Князю Наслаждений выглядело… по-особенному.

— Знаешь, что? — решил Камилус. — В Диамант являются с малой свитой. Я возьму тебя с собой на переговоры. Ты сам всё увидишь и услышишь.

После этого разговора Лумио стало немного спокойней. Ему не придётся иметь дело с прогнившими мутантами или безумцами, жаждущими только убийств и пыток. Ещё один отступник, владыка независимого звёздного царства, по-своему достойный и благородный — это, несомненно, так, ведь Камилус высоко оценивает его. Камилус считает его достаточно хорошим правителем и командиром, чтобы признать его главенство и выступать под его знаменем.

Но сомнения не покинули его полностью. Внутренний голос не сдавался. Тревога возвращалась ещё много раз, пока «Амор Имморталис» направлялся к Залеане.

Залеана, тронный мир лорда Андаржа, когда-то принадлежала эльдарам. След влияния ксенорасы давно изгладился. Дух планеты подвергся суровому усмирению. Всё здесь росло строем и цвело по команде. Именно поэтому Залеана не казалась настолько идеальной, как Рантири — там красота и прелесть выглядели естественными, неподдельными, созданными самой природой. И Фару, столица Залеаны, прекрасно спланированная и построенная, была уж слишком квадратной. Если Элессия в плане и с воздуха напоминала цветок, то Фару — военный лагерь.

Лумио с любопытством оглядывался по сторонам. Благо, он был в шлеме, иначе выглядел бы просто глупо. Поначалу он только сравнивал Фару с Элессией. Конечно, Рантири Прайм не заслуживала гордого звания тронного мира. Блеском и величием её столица не могла сравниться с Фару. Но у неё было очарование. Рантири принадлежала Камилусу, он подарил этому миру свой герб и… что-то ещё. Некий сокровенный отпечаток, тайную гармонию черт, из-за которой Элессия сразу западала в душу. Прекрасный город внушал такую же любовь и привязанность, как крейсер «Амор Имморталис»… и сам Марцеллин.

Центр Фару подавлял своими масштабами и невероятной роскошью. Диамант поднимался над городом, как горный пик, но оставался стройным и соразмерным.

Так и тянуло отыскать вокруг какие-нибудь недостатки.

Знаки Тёмных богов здесь были. Несколько минут назад они прошли мимо символа Слаанеш, скрытого в колоссальном витраже панорамного остекления. За остеклением сновали разряженные смертные, но ничего особенного там, кажется, не происходило. Шпиль Диаманта венчала восьмиконечная звезда Хаоса. Её Лумио различил только через фильтры визора, исходящий от неё свет был слишком жёстким и не позволял долго на неё любоваться.

Очень скоро Лумио понял: да, архитектура Фару великолепна, но в дни Призыва главной достопримечательностью города становится совсем другое.

В эти дни Залеана принимала множество гостей. Большинство из них были чудовищно опасными, безжалостными убийцами. Они прибыли, чтобы присоединиться к армии владыки Залеаны и сражаться под его знаменем. И всем им пришлось забыть о самых гнусных привычках, подтянуться и выглядеть достойно.

О, разумеется, имелась веская причина для того, чтобы пираты и опустошители, закосневшие во зле, вдруг избавились от плащей из человеческой кожи, отполировали свою броню и начистили оружие. Что бы ни заявляли они вслух, о чём бы ни пели в гимнах, но в действительности очень мало кто из них желал умереть во славу Тёмных богов. «Даже Избранный Чемпион Хаоса, — сказал Марцеллин с усмешкой, — навоюет немного, если его корабль разваливается на ходу, рабы перемёрли с голоду, да и последователям приходится жевать собственные плащи. Мой дорогой Септим стремится к безупречности во всём. И это заметно».

Стяг лорда Андаржа означал победу. Его методы ведения войны были столь же совершенны, как архитектура его столицы. Он презирал тактику выжженной земли. Его союзники всегда наслаждались богатой добычей. А ещё у него не было скверной привычки, которой славились многие лорды Хаоса — приносить союзников в жертву после победы (или вместо неё). Стоило ли удивляться, что ныне лорд Андарж правил сотнями звёзд?

На его Призыв откликались люди и ксеносы, отступники и пираты, испытанные наёмные воинства и бесчисленные мелкие банды. Обитатели Ока Ужаса и жители имперского сектора Каликсида. Каждый ловец удачи надеялся на лучшее — и у каждого были шансы. Но под свои сверкающие знамёна лорд Андарж принимал не всех. Он многое обещал, но и требовал многого. Он не нуждался в союзниках, неспособных выполнять его приказы. Он устанавливал правила и ожидал беспрекословного подчинения.

Поход начинался здесь — на главной улице Фару.

Для кого-то, верно, двенадцать километров Коронного проспекта становились унизительным и жестоким испытанием. Свою покорность приходилось демонстрировать не одному лорду Андаржу, даже не его высшему совету, а всем подряд. Но те, кто никак не мог стерпеть особые вкусы и манеры владыки Залеаны, на Залеану и не являлись. А те, кто высадился на планету, старались показать себя с лучшей стороны.

Над Диамантом ничто не летало. Этот сектор пространства был закрыт даже для космических кораблей. По Коронному проспекту ничто не ездило. Все гости должны были преодолеть этот путь пешком — сталкиваясь лицом к лицу, проходя часть пути бок-о-бок. Очень, очень многие из них хотели бы прикончить друг друга на месте: свести старые счёты, помериться силами с достойным противником или растоптать слабого. Лорд Андарж намеренно делал искушение невыносимым. По его приказу на смотр являлись с оружием, готовыми к бою. В центре Фару, на идеальных улицах великой столицы не было даже блюстителей порядка. Как будто никто не следил за гостями. Как будто их не тревожили лишними напоминаниями…

Коронный проспект хорошо просматривался из верхних покоев Диаманта. Не было секретом, что владетельный лорд часто любуется своим прекрасным городом. Если гости не в силах выполнять правила даже здесь, под взором Андаржа, на его Коронном проспекте — не приходится ждать от них и дисциплины в бою.

Они не нужны.

Впрочем, высказываться гостям никто не запрещал. Допускались официальные вызовы на поединок — с тем, чтобы провести его в положенном месте. Испытание терпения должно было стать максимально жестоким. Эта суровая (и, несомненно, издевательская) проверка доставляла лорду Андаржу не меньше удовольствия, чем созерцание безупречного порядка и дисциплины.

Говорили, что исключение из правил было сделано единственный раз, и сделано для такого важного лица, которое не следовало упоминать всуе. Ещё говорили, что те безумцы, которые не могли сдержать ярости и оскорбляли Коронный проспект безобразной дракой — исчезали вместе со всем отрядом, и судьба их навеки оставалась неизвестной.

Марцеллин прибыл на Залеану не в поисках милостей. Он правил собственным царством, пускай размерами и блеском оно не могло сравниться с владениями Андаржа. Он получил личное приглашение и явился как друг. Но будучи другом, он принимал и уважал правила, которые были для Андаржа так важны. Поэтому транспортник с «Амор Имморталис» высадился в указанном месте и Марцеллин со своей свитой отправился к Диаманту той же дорогой, что и все остальные.

Все здесь двигались в одном направлении — к площади Полудня, где должен был состояться смотр и последнее, третье объявление Призыва. Иные пытались сократить опасную дистанцию и давали круг по параллельным улицам. Но последние километры проспекта нельзя было обойти.

…По отдельности это были просто группы бойцов и военных специалистов разного рода, в парадной форме, готовые к смотру. Но все вместе они превращались в такую выставку небывальщины, которую вряд ли можно было увидеть где-то ещё.

По центру проспекта гордо шествовали разряженные в пух и прах аристократы, чьё вооружение сверкало золотом. Пиратские шайки косились на них как хищники на добычу, но взглядами ограничивались.

Всегда спокойный и выдержанный Эл-Зуирэ вдруг зашипел и бросил: «Блохастые!» — в адрес двух Космических Волков, которые ответили ему злобным рычанием. С ними было ещё двое отступников, и один — точно Вермиллионовый Ангел.

Чуть позже Марцеллин и его свита обогнали группу солдат Имперской Гвардии. Те даже аквилы не спороли с формы. Несколько молодцеватых стрелков сопровождали генерала к Диаманту. И с ними был комиссар. Комиссар! Лумио задался вопросом, не встретят ли они здесь случайно канониссу Адепта Сороритас. Или, возможно, инквизитора Ордо Еретикус при всех регалиях?

Возле перекрёстка гвардейцы остановились, чтобы уступить дорогу. Четверо Повелителей Ночи прошли перед ними — такие аккуратные, свежепокрашенные, полированные и блестящие, какими, наверно, даже до Ереси не были. Как и насмехался Марцеллин, обнищавший отряд покорно избавился от всего, что могло оскорбить взор лорда Андаржа. Повелители Ночи не обратили внимания на смертных. Те, впрочем, тоже пережидали Астартес примерно как проходящий поезд.

Но из переулка напротив показалась делегация Кровавого Договора. Солдаты уставились друг на друга. Комиссар поправил фуражку. Этогаур поправил оскаленную маску.

Начался форменный спектакль. Обе делегации вышагивали параллельно и явно соревновались, кто из них ровнее держит строй, красивее чеканит шаг и тщательнее игнорирует соперника. Лумио усмехнулся. Смертные быстро остались позади.

Дальше библиария в напрочь незнакомой геральдике сопровождала высокая женщина, которая напоминала эльдарку, но не была ею, и какое-то невообразимое существо — возможно, ксенос, но скорее, мелкий демон или разновидность варп-твари. Тварь вела себя прилично.

Лумио рассматривал эту фантастическую коллекцию до тех пор, пока и в самом деле не увидел инквизитора Ордо Еретикус — того, которого знал некогда как Коурана Малгиссера.

Блеск Фару померк. Больше ничто не казалось ему ни привлекательным, ни любопытным. Его захлестнули ярость и гнев. Ни одно существо в Галактике не вызывало у него такой ненависти. У человечества были и более грозные, древние, могущественные враги, но этот враг… этот был особенным.

Когда Кровавые Ангелы сражались на пылающем Мандоре, их положение становилось хуже с каждой минутой. Но они ещё очень долго — слишком долго, до последнего верили инквизитору. Они поверили, что Ордо Еретикус безнадёжно провалились с разведкой, что их агентов обвели вокруг пальца. Поверили, что в улье Сандиту смогут перегруппироваться, потому что улей ещё удерживают лояльные части СПО. Им скомандовали отход, и они поверили, что «Громовой ястреб» с их корабля появится над кафедральным собором. Там, в соборе сержант Герион заорал, что Малгиссер — изменник, что их предали — а потом пылающий собор обрушился и похоронил его под собой.

О, инквизитор провёл прекрасную операцию. Образцовый сотрудник Ордосов. В какой же, интересно, момент у него выросли такие замечательные рога?

Клыки Лумио заныли и он прикусил губу. Если бы только он мог добраться до глотки этого отродья, увидеть его изумление и ужас перед тем, как разорвать его на части. Все те, кто навеки остался на Мандоре — брат Амарон, брат Экрос, сержант Герион — они бы приветствовали отмщение. Их геносемя потеряно для Ордена, Мандор пал безвозвратно, его оставалось только уничтожить.

Потом Эл-Зуирэ окликнул его, и Лумио опомнился.

Тяжёлое чувство сдавило его сердца, как глыба чёрного льда. Он вспомнил, где он… и кто он теперь.

Он не подведёт Камилуса, не опозорит и не поставит под удар своих новых братьев. Никаких стычек на Коронном проспекте. Но что дальше? Несомненно, Малгиссер явился на Залеану с той же целью, что и они сами. Камилус ещё не согласился на условия Андаржа, он их пока даже не выслушал. Но они с Андаржем давно знакомы, расположение владыки Залеаны дорогого стоит, и вряд ли он откажется от союза. Это значит…

Они с Малгиссером могут оказаться на одной стороне.

Если это случится. Если придётся забыть о ненависти и мести, терпеть присутствие проклятого отродья… Лумио снова почувствовал прилив глубинного, животного гнева. Взгляд помутился, в глазах встала алая пелена. Желание убить врага было не таким жестоким испытанием для его самоконтроля, как мысль о необходимости врага терпеть.

…Коронный проспект. Андарж и его правила.

Крайне неудачное время и место для пробуждения «красной жажды».

Эл-Зуирэ сказал, что Камилус не останется равнодушным. В ближайшие часы нужно было укрепиться духом и отогнать лишние мысли. Лумио сконцентрировался. Чудеса Фару больше не казались ему занимательными. Прежде он нашёл бы опору в молитвах, но кому он мог молиться сейчас?

Многое, очень многое произошло после падения Мандора. События, которые разделили его жизнь на две части и навеки отрезали Лумио от того Кровавого Ангела, которым он был прежде. Не все из них были плохими. Иные дни он вспоминал со светлым чувством, как утешение и радость…

Он погрузился в воспоминания.

* * *

На Лидисфарке они погнали прочь армии Владыки Разложения.

«Сгноили своё оружие и побрели искать новое», — сказал тогда Марцеллин. Ноздри его подрагивали от ярости. То, что разрушало красоту и подтачивало совершенство, вызывало в новых товарищах Лумио праведный гнев.

Они выжигали мерзость. Уничтожали скверну. Делали ровно то же самое, что воины Бога-Императора… и с теми же чувствами. Лумио не мог увидеть в происходящем ничего порочного.

Положение в системе оказалось хуже, чем ожидал Марцеллин. Корабельные авгуры собирали сведения, гололитическое отображение Лидисфарка становилось подробнее, смертные офицеры один за другим подходили с рапортами — и владыка мрачнел. Его милостивая улыбка исчезла, глаза сузились. Крик о помощи дошёл неполным. В нём было сказано, что периметр установлен и слуги Омниссии успешно сдерживают врага — но сведения о масштабах вторжения и уровне угрозы пропали. Их ожидало здесь не увлекательное приключение, а настоящая война.

…Они были Астартес. Они приветствовали войну.

Три корабля зависли над миром-кузней. Прорываясь через плотный огонь зенитных батарей, враг сумел высадиться и захватить один из огромных мануфакториумов, а вместе с ним — орудия, которые его защищали. Механикус — грозные противники, в наземных боях они сумели остановить продвижение захватчиков и держались стойко. Но у них не было собственного флота, а корабли на орбите извергали непрерывный поток заразы. Два фрегата сопровождения визуально не отличались от стандартных судов класса «Меч» — возможно, были захвачены недавно. Но то, что они сопровождали… Громадный корабль утратил ясные очертания и раздулся, как гниющий труп. Машинный дух «Амор Имморталис» не мог даже распознать, чем он был прежде.

Все корабельные системы дополнили и усовершенствовали сами Архиинженерии, правительницы Лидисфарка. Методы шифрования, созданные ими, устояли бы и перед атакой других Механикус. Для последователей гнили и ржавчины шифры были неуязвимы. Вокс-мастер вскоре наладил связь и Марцеллин выслушал доклады с планеты. Он велел передать, что помощь пришла, и замолчал надолго. Взгляд его скользил от одного вид-скрина к другому по мере того, как складывался план быстрого и жестокого нападения. Наконец он начал отдавать приказы.

В тот момент Лумио из фаворита снова превратился в рядового тактического десантника — и это обрадовало его. Получать поблажки из-за личных отношений с командиром было бы унизительно. Почётное место рядом с Камилусом и особую роль в его замыслах он должен был заслужить сам, продемонстрировав своё искусство и отвагу. Он напряжённо выпрямился и ловил каждое слово.

Смертный капитан крейсера спросил, не желает ли лорд Марцеллин принять командование «Амор Имморталис» во время сражения в пустоте.

— Заниматься не своим делом можно в спокойной обстановке, — ответил тот. — Этот бой — по праву ваш. Я рад, что мне выпал шанс ещё раз увидеть работу настоящего мастера.

Глаза офицера вспыхнули, но суровое, изборождённое морщинами лицо не дрогнуло. Он отдал честь и отвернулся, посвятив всё внимание команде и кораблю. До огневого контакта ещё оставалось время.

Что происходило на мостике потом, Лумио не видел. Вместе с собратьями он отправился готовиться к высадке. Как он успел узнать, обычно владыка возглавлял их и шёл в бой первым, но в этот раз они должны были справиться без него. С Марцеллином остались двое — Эл-Зуирэ и Рангхар.

Берсерк довольно ухмылялся, поигрывая топором. Колдун достал флейту и сосредоточился на ней. Неужели они в самом деле собирались высадиться на огромный, распухший от скверны флагман втроём?! План выглядел безусловно героическим, но самоубийственным даже по меркам Астартес. Отогнав сомнения и тревогу, Лумио сосредоточился на предбоевых ритуалах проверки оружия и брони. Он верил в мудрость и силу Камилуса. Камилус знал, что делает.

«Амор Имморталис» набросился на врага, как разгневанный хищник. Первый же массированный залп макропушек отправил один из фрегатов догорать в атмосфере. Но удачный натиск ещё не означал победы. Они были в пути на десантную палубу, когда крейсер сильно тряхнуло от попадания. Лумио схватился за переборку. Ему пришлось поймать брата Зариэля за ранец, чтобы тот, падая, не сшиб с ног остальных. Сыны Льва не славились лёгким нравом, но Марцеллин, верно, выбрал для себя самого приятного. Вместо того, чтобы оскорбиться из-за подобной помощи, Зариэль дружески хлопнул Лумио по руке.

…Они разделялись на три отряда и атаковали с трёх направлений. Цели — заставить умолкнуть зенитные орудия, лишить врага плацдарма для высадки подкреплений, уничтожить всех чумных отродий на поверхности. К несчастью для Лидисфарка, это означало — уничтожить всех внутри периметра. Захваченные пленники, несомненно, уже переродились в нечто мерзостное. Поражённую территорию нельзя было восстановить: никакие протоколы дезинфекции не могли помочь здесь. Как только враг прекратит отстреливаться, мануфакториум сожгут.

Техножрецы на десантной палубе, все как один — уроженцы Лидисфарка, распевали свои моления особенно рьяно. Дым их кадильниц обвивал опоры «Громовых ястребов».

Новый взрыв сотряс крейсер. Где-то взвыли сирены. Люмены замигали алым. Бесстрастный голос сервитора начал обратный отсчёт. «Амор Имморталис» разворачивался, чтобы прикрыть десантные корабли вначале собственным корпусом, потом — огнём своих пушек.

Лумио занял место в десантном отсеке, опустил фиксаторы. Предстояли несколько минут ожидания — и диких виражей «Ястреба», уходящего от обстрела. Происходящее было настолько привычным, что он… нет, он не был спокоен — он предвкушал схватку, он изголодался по настоящим боям. Рассеялось смутное чувство неправильности, тревожившее его на слишком чистом, слишком аккуратном корабле.

Его отряду досталась самая сложная задача. Они должны были действовать быстрее всех и пройти самый длинный маршрут за самое короткое время. Зенитная батарея была их целью: когда она замолчит, бой за Лидисфарк будет по сути выигран.

Поэтому командовал отрядом Кай. Может, Марцеллин не расточал ему милости в мирное время, но он знал, на что способен его первый меч.

С глухим шипением «Ястреб» загерметизировался. Корпус его вибрировал, двигатели гудели. Отсек наполнился клубами пара. Щёлкали, опускаясь, фиксаторы: братья занимали свои места. Сквозь вой сирен Лумио вновь услышал колдовскую флейту Эл-Зуирэ. Теперь она пела не о любви. Она призывала к бою. В голосе её звучал отдалённый клич сигнального горна — грохот барабанов — рокот моторов — и звуки ускорялись, пока не напоминали о стрельбе очередями.

«Приди, отважный. Приди, гнев и пламя, — говорила она. — Встань одесную, соратник!.. Сокрушитель, приди: вечный враг перед нами. Будь же с нами, ярость и ненависть, с нами на марше, с нами в атаке, убей!..»

Будь же с нами, ярость и ненависть…

Лумио провёл языком по клыкам. Тени кровавой жажды заплясали на границе зрения. Он крепче взялся за поручень. Фиксатор справа от него оставался пустым. Быстрым движением это место занял боевой брат, его броня грохотнула о стену отсека. Полутьма и алый тревожный свет путали цвета. В какой-то миг Лумио показалось, что вокруг него Кровавые Ангелы.

Авточувства брони скорректировали отображение. Пар рассеивался. С острой ясностью Лумио различил настоящие цвета доспехов и осознал, что справа от него в «Громовом ястребе» — Дитя Императора, а слева — Повелитель Ночи. И что колдун из Тысячи Сынов на мостике «Амор Имморталис» не вдохновляет на битву своих товарищей по варбанде, а призывает демонов варпа.

То ли от этой мысли горло его сжалось, то ли оттого, что «Громовой ястреб» наконец покинул корабль и ринулся вниз.

«Ястреб» ушёл от огня зенитки, заложив такой вираж, что даже у Лумио в глазах на миг потемнело. Как выдерживал это смертный пилот? Тогда Лумио ещё не знал, на что способны рантирцы.

Его ретинальный дисплей отображал подробную карту мануфакториума и несколько предполагаемых маршрутов. Новые данные поступали непрерывно, пути корректировались. Один из них из зелёного стал жёлтым, потом померк. Второй тоже пожелтел. Третий, очевидно, был слишком длинным. Враги закрепились надёжно. Они допустили ошибку при высадке — мануфакториум производил не оружие, а наземные транспортники, продукция на его складах ничем не могла им помочь. Их собственное оружие проржавело насквозь и они экономили боеприпасы. Но с ними была отвратительная сила чумы.

«Уровень патогенов внизу такой, что скитарии не выдерживают, — голос Кая в воксе звучал спокойно. — Загерметизировать броню. Приземляться не будем».

Рампа опустилась.

Внизу была ночь. Свистел ветер. За укреплённым периметром Механикус установили мощные прожектора. Их лучи бродили по мануфакториуму, ставшему отравленной язвой, но не могли пробить стоявший над ним зеленоватый туман. Тёмные здания проносились мимо, часть из них обрушилась от обстрела, другие полностью погрузились в туман, и там бродили смутные медлительные фигуры.

Дитя Императора откинул фиксатор и поднялся. Прошёл к рампе, которую тряс ветер, удерживаясь на магнитных захватах в его латных башмаках. За ним последовали остальные.

«На крышу, — решил Кай. — Снимаем дозор».

Лумио напрягся. Высаживаться из летящей машины, на такой скорости и высоте? Не то чтобы он раньше этого не делал, но…

Он увидел, как выпрыгивает из «Ястреба» Кай — крутнувшись винтом, словно два силовых меча в его руках держали его как крылья, с такой лёгкостью и свободой, будто это и был самый удобный способ высадки. Ещё в полёте он снёс головы двум мерзким отродьям и использовал их огромные тела, чтобы смягчить приземление. Не медля ни мгновения, он продолжил бой.

Ноги Лумио продёрнуло болью от удара. Не обращая на неё внимания, он бросился следом за остальными. Кровельное железо грохотало под ногами. Кай зачистил зону высадки за долю секунды: четыре боевых сервитора осели, разрубленные на части. Сервиторы поднимали оружие, но не успели сделать ни одного выстрела.

Астартес спустились вниз и видимость резко упала. Зелёный туман не был чем-то простым и понятным, не был просто взвесью химических веществ в воздухе. Он притуплял авточувства брони и упорно пытался пробиться сквозь дыхательные фильтры. Пробился бы, не будь фильтры закрыты полностью. Бойцы двигались словно в безвоздушном пространстве. Время, отведённое на эту операцию, было жёстко ограничено запасами кислорода внутри доспехов.

Часть глифов перед глазами Лумио пожелтели: упало качество связи. Сквозь помехи он услышал, как командиры остальных групп сообщают об успешной высадке. Ругер уже вступил в бой. Перед группой Альбина противник отошёл, оставив позиции. Это могло быть как тактическим отступлением, так и просто бегством — почитатели разложения были крайне опасны сами по себе, но налётчики, атаковавшие Лидисфарк, страдали от нехватки боеприпасов.

Космодесантники перешли на бег. От цели их отделяли несколько километров. Путаные постройки мануфакториума утонули в проклятом тумане, среди них было легко заблудиться, но цель оставалась видна — и слышна — отовсюду. Огромная зенитная батарея, предназначенная для защиты от планетарных штурмов, непрерывно изрыгала огонь в чёрное небо. Богохульные отродья стреляли в «Амор Имморталис», не давая крейсеру приблизиться и обрушить свою ярость с орбиты. Праведный гнев посетил Лумио при этой мысли.

Впереди Кай взвился в фантастическом прыжке и перелетел через голову огромного чумного десантника. Оба его меча вонзились в прогнившую плоть через щели между шлемом и горжетом доспеха. Чтобы высвободить оружие, Кай упёрся ногами в спину противника, словно тот был какой-то грудой мусора, и отпрыгнул, перекатившись. Даже такие раны не могли убить последователя Нургла. Его силовая коса пронеслась в смертоносном взмахе. Тусклый доспех потрескался и вздулся от того, что распирало его изнутри. Густой туман не позволял различить деталей, целеискатель работал слишком медленно, словно машинный дух терял уверенность в себе. В визоре маячила только бесформенная громада, высотой и шириной с терминатора космодесанта. Силовая коса поднялась снова, гнилой воин попытался достать Азрофа. Повелитель Ночи уклонился так же быстро и ловко, как Кай. Потрескивающее энергией лезвие прошло вплотную к его нагруднику, но не задело его.

Туман и полная неподвижность дали чумному десантнику только один шанс, и он его уже использовал.

Зариэль отправил в его брюхо очередь из болтера. Азроф и Ичирэн ударили одновременно, словно на тренировке, и коса упала наземь. По ней прошёл электрический разряд. Она угасла. Мерзостное отродье лишилось рук.

Чумной десантник всё ещё был жив, но они спешили. Лумио отправил болт ему в голову, хотя, возможно, и этот выстрел его не прикончил. Он огляделся, подозревая, что рядом могут быть другие, и увидел неподвижные тела нескольких техножрецов. На одном из них красная ряса сгорела и открыла почти полностью механическое тело. Ничтожные остатки плоти раздулись и, кажется, шевелились, но не могли заставить тело двигаться. Должно быть, чумной десантник безуспешно пытался управлять павшими Механикус.

Кай выругался. Он был очень недоволен. «Туман их прячет, — передал он. — Авточувства их не видят». Это значило, что неизбежен рукопашный бой. А сгусткам чумы не нужно было даже наносить серьёзные раны — достаточно повредить доспех, нарушив его герметичность, и боец превратится в ходячий труп.

…Они продвигались к цели и схватки становились всё чаще.

Лумио с тяжёлым чувством понял, что отстаёт.

Его новые братья были быстрее. Точнее. Двигались легче. Лумио уже приходило в голову: встреть он Дитя Императора при других обстоятельствах, его смерть была бы очень героической, но очень быстрой. Но не один Кай — остальные тоже превосходили его. Ему пришлось занять место в арьергарде отряда, и действовать на пределе возможностей, чтобы просто не задерживать их. Почему? Почему?! Во время тренировок он уступал только Каю, с остальными держался по меньшей мере наравне… Некоторое время Лумио достреливал подраненных врагов, чувствуя себя униженным.

А потом враги зашли сзади.

Этого следовало ожидать: туман давал им преимущество, делая их почти невидимыми. На сей раз чумных десантников было двое. Точней, целей насчитывалось девятнадцать — иронично, что у сервиторов плоти оказалось больше, чем у их хозяев, и эти полумашины захватчики смогли подчинить. Но полтора десятка замедленных и испорченных стражей мануфакториума не были для Лумио даже помехой. Он подстрелил тех, что двигались резвее, а остальных вывел их из строя ударами цепного меча, одновременно выпустив две очереди в настоящих противников.

Они уже были на подступах к батарее. Чумные десантники защищали её, понимая, что без неё их налёт обречён. И их болтеры заговорили — правда, не очередями. Лумио уклонился от нескольких выстрелов. Но что дальше? Все его болты попали в цель, их взрывы выбили фонтаны омерзительно изменённой плоти, и это не заставило гнилых воинов даже покачнуться. Приближаться к ним было тактической ошибкой — силовые косы гудели от наполнявшей их энергии, древки их длиной превосходили рост космодесантника.

Он выпустил ещё очередь и в этот раз стал свидетелем того, о чём прежде знал только из обучений и рассказов. Внутри изношенной, потрескавшейся брони врагов уже не было никакого подобия человеческих тел. Не было того, что можно ранить. Нечто жидкое расплескалось от взрывов, туман сгустился, часть его превратилась в такую же гнусную жидкость, и она втянулась обратно. Броня, конечно, не могла восстановиться тем же образом, и взгляду открылось обнажённое побулькивающее нутро, похожее на бледный пузырь.

Машинный дух его новой брони, непривычно аккуратный и предупредительный, отметил, что лёгкие Лумио расходуют кислород быстрее, чем раньше.

Время ограничено. У них нет тяжёлого вооружения и нет огнемётов. Что дальше?

«Лумио, отвлеки их, — услышал он Кая. — По команде — ко мне».

Лумио подчинился прежде, чем успел подумать хоть что-то. Он выпустил ещё одну бесполезную очередь, целясь в визоры, сочащиеся заразой, уклонился от взмаха косы, перекатился, выстрелил ещё и ещё раз, и помчался на зов Кая, перемахнув через останки сторожевых сервиторов одним прыжком.

Стены мануфакториума по обе стороны взорвались. С гулким грохотом рухнули два здания высотой в пять этажей. Рокритовые блоки преградили дорогу. Возможно, кого-то они похоронили под своей тяжестью, но рассчитывать на это не стоило. Достаточно, что неповоротливые чумные десантники не смогут быстро через них перебраться. Лумио понял, что за считанные секунды, пока он был поглощён боем, его братья успели не просто установить взрывчатку, но выбрать для неё наилучшие места.

Они были по-настоящему хороши. Лумио как будто угодил в отделение ветеранов, безо всякого на то права, только по стечению обстоятельств. Он поклялся себе, что будет тренироваться вдвое усерднее. Он должен был с ними сравняться!

Позже, восстанавливая в памяти детали боя, он всё же подумал: разве варбанда Хаоса могла выглядеть так? Разве на поле битвы отступники не ведут себя как фанатичные безумцы, думающие только о наслаждении резнёй? Слишком слаженные, слишком внимательные и сосредоточенные, воины Марцеллина сражались как лучшие из лучших Астартес Трона. Их действия сделали бы честь любому лояльному Ордену. Они отличались от обычных бандитов Ока Ужаса так же, как безупречный «Амор Имморталис» отличался от гнусных химер Садов Плоти.

Это радовало. Лумио оказался на другой стороне не потому, что хотел этого. Ему становилось легче от мысли, что он не делает ничего плохого — и ещё во много раз легче оттого, что его окружали благородные воины. Ведь даже тех, кто изначально принадлежал к предательским Легионам, не в чем было упрекнуть.

Лумио понимал, что никогда не вернётся на Ваал. Никто и никогда не выслушает его оправданий. Его прежние братья потеряны для него. И раз так… Он служит достойному господину. Его новые товарищи — достойные люди; пусть их назовут предателями и отступниками, но они помнят о чести. В его положении о таком нельзя было даже мечтать.

Действуя отважно и безупречно, они выполнили боевую задачу. В самом начале, после докладов Механикус, Марцеллин сказал, что подрывать боезапас зенитной батареи нельзя. Взрыв такой силы в лучшем случае уничтожил бы четверть производственных мощностей Лидисфарка, а в худшем — расколол кору планеты. Но противник, располагая только одной батареей, вёл огонь непрерывно, огромные стволы раскалились докрасна и начали деформироваться. Оставалось только немного ускорить процесс.

Лидисфарк был по сути отбит, когда в системе появились «Стелла Марис» и «Эксцельсиор». «Амор Имморталис» был их флагманом. В обычное время корабли охраняли торговый конвой. Они тоже получили сигнал бедствия и тоже помчались к Лидисфарку — и опоздали к сражению на считанные часы. По словам техножрецов, гордый победой машинный дух крейсера приветствовал своих младших братьев очень тепло, хотя и несколько свысока.

Им тоже нашлось занятие. Чумной корабль оказался настолько же живучим, как его обитатели. Почти разорванный на части, он сохранил способность двигаться и теперь пытался улепетнуть. «Амор Имморталис» предоставил младшим возможность добить врага.

Зелёный туман рассеивался в ничто. Связь восстановилась ещё до того, как отряд покинул заражённую зону. Лумио услышал переговоры на открытом канале.

«Мерзостное колдовство», — буркнул Рангхар.

«Либо мерзостное колдовство, — преспокойно отозвался Эл-Зуирэ, — либо выбрасывай череп. Он заразный».

«Да пошёл ты…»

«Ты доволен, любовь моя?» — вклинился Марцеллин.

Рангхар что-то невнятно проворчал и, похоже, сдался:

«Неплохо размялись».

Когда победоносный владыка высаживался на планету, в этих местах как раз начинался рассвет. Тускло-жёлтое небо Лидисфарка очистилось: мир-кузня приветствовал возлюбленного хозяина. На ясном небе чётко прорисовалась варп-аномалия, напоминавшая узел сосудов в живой плоти. Она занимала небольшую часть небосвода, чуть шире, чем крупный спутник, и постоянно меняла расположение, растворяясь в одном месте и сгущаясь в другом. Как позже поведали техножрецы, Архиинженерия Гамилотан использовала координаты аномалии на небе вместо таблицы случайных чисел — они были идеальным воплощением случайности.

Архиинженерии вместе с величайшими магосами Лидисфарка прибыли уже давно. Механикус жаждали встретиться с господином, поклониться ему и вознести благодарность за спасение. Но прежде, чем начинать церемонии, Марцеллин потребовал рапорты у командиров отрядов. Воины выстроились перед ним в торжественном зале. На возвышении стоял серебряный трон Марцеллина, изготовленный с величайшим искусством. В курильницах горели благовония. Ароматный ветерок покачивал огромные знамёна с гербами правителя, Архиинженерий и неведомых культов. Металлические стены могли показаться стенами какого-то ангара, но Механикус Лидисфарка ценили красоту и умели её создавать. Едва заметные в тенях, по металлу змеились узоры: гибкие механические животные, стройные механические деревья, сложенные из шестерёнок таинственные символы. В вышине над серебряным троном лучилось перламутровым блеском самое прекрасное из знамён. Вероятно, его следовало бы назвать богохульным и нечестивым, но прежде всего оно было абсолютно невероятным: в знаке на нём естественно и непринуждённо объединялись шестерёнка Деус Механикус и символ Слаанеш.

Сражение не прошло без жертв. Погиб брат Тейред из отделения Альбина — так, как мог погибнуть любой из них. Коса чумного десантника даже не надрезала кожу, но вскрыла доспех, и через несколько минут всё было кончено. Изуродованное, переполненное инфекциями тело не стали эвакуировать. Тейреда ожидало огненное погребение, как и стражей и работников Механикус, павших до него. Все встретили это известие со скорбью, но Раймон выглядел почерневшим от горя. Должно быть, Тейред был особенно ему близок. Лумио хотел бы выразить сочувствие, но понимал, что его сочувствие Раймону нужно меньше всего.

Кая Марцеллин выслушал с задумчивым видом, глядя в сторону.

Видеть это было больно. Голос Кая звучал сухо и деловито, но в его фигуре читалось болезненное напряжение. В усилии сохранить достоинство он стоял прямо, и всё же было заметно, как он тянется, пытаясь заглянуть Марцеллину в лицо. Он умолял о толике внимания, если не к нему самому, то хотя бы к выполненной задаче — и не получал ничего. Лумио смотрел на это, остро чувствуя несправедливость. Почему Камилус так ведёт себя? Почему Кай становится первым, когда нужны его боевые навыки, и последним — в очереди за милостями господина? Настолько умелый, эффективный, безупречный, настолько красивый… неужели он не заслуживает даже благосклонного взгляда?

— Лумио?

Марцеллин смотрел на него.

Лумио растерялся. Он ведь не был даже вторым номером в отряде. Какого рапорта ждёт от него Камилус?

Марцеллин помедлил и улыбнулся.

— Это была твоя первая операция в составе моих войск. Я хочу услышать твоё мнение.

Мнение? Какое мнение может быть у рядового тактического десантника? После секундной заминки Лумио сказал:

— Для меня было честью сражаться рядом с такими искусными воинами. И под началом такого командира.

Он обернулся к Каю, слегка поклонился — и Марцеллин тоже невольно на него взглянул. Кай вздрогнул и застыл, не дыша. Какое-то время господин смотрел на него, точно видел впервые, потом кивнул с лёгкой улыбкой:

— Прекрасно.

Лумио почувствовал удовлетворение. Он сделал то, что нужно было сделать.

Миром-кузней управляли две Архиинженерии — Лаулейса и Гамилотан. Свою плоть они полностью заменили на несокрушимый металл, но придали металлу изысканно-прекрасные формы.

Обе передвигались с помощью гравиплатформ, но устройства были совсем не заметны, и казалось, что золотая и серебряная богини парят в воздухе, обрамлённые непрестанно движущимися гигантскими шестернями, словно фронтами горения или пределами сияния. По идеальным металлическим лицам, конечно, ничего нельзя было прочесть, но поспешные движения Архиинженерий выдавали, насколько они взволнованы. Последователи Архиинженерий тоже выглядели красиво, их аугменты имели изящные формы и драгоценные инкрустации. Леди-магосы, подобно Архиинженериям, сохраняли очертания женских тел. Органические глаза под расшитыми капюшонами у многих были подведены.

— А теперь, возлюбленные братья, — сказал Марцеллин перед тем, как дать сигнал к началу церемонии, — нам всем придётся набраться терпения, укрепиться духом и выслушать благодарности наших прекрасных техножрецов. Ибо много ли мы навоюем без них?

Это и в самом деле заняло время. Кажется, Механикус хотели сказать что-то важное, но говорили они длинно и непонятно. Стало, впрочем, яснее, кого следует благодарить за то, что «Амор Имморталис» так строен, исправен и чист от трюмов до мостика. Механикус Лидисфарка заботились о кораблях господина. Они же даровали сервам-оружейникам знания, которые в Империуме считались запретными для мирян — знания о том, как изготовить оружие и броню Астартес.

Архиинженерии презирали марсианскую догму и отвергали любые ограничения в познании. Лумио подумал, что с точки зрения имперских магосов он, наверно, с ног до головы облачён в техноересь. Но в культах Механикус он не смыслил решительно ничего. Волновал его другой, куда более важный вопрос. Он хотел поговорить с Каем.

Когда терпение Марцеллина иссякло, тот мягко перевёл тему на то, что «Амор Имморталис» получил раны в сражении и крейсеру необходим ремонт. Архиинженерия Лаулейса немедленно распорядилась о завершении торжества.

— Как ещё мы можем выразить благодарность, — сказала она, — если не в заботе о боеспособности армий нашего лорда?

Архиинженерия Гамилотан грациозно склонилась.

«Эти обольстительные металлические дамы, — позже сказал Камилус, — как-то пытались объяснить мне суть той версии культа удовольствий, которой предаются Механикус. Я не понял ни слова! — он засмеялся. — Хватит с нас того, что они прекрасны и делают прекрасные вещи».

Лумио нашёл Кая в оружейной. Тот закончил отдавать указания сервам и собирался уходить. Встретившись глазами с Лумио, он чуть улыбнулся — приветливо, и вместе будто недоверчиво.

Лумио хотел подобрать какие-то вежливые и официальные слова, но ничего толкового не придумал и решил выражаться без церемоний.

— Кай, — сказал он искренне, — ты невероятный. Потрясающий. Я никогда такого не видел. Я хочу уметь так же. Пожалуйста, будь моим наставником. Я не знаю, как попросить правильно… у меня нет ничего, что я мог бы отдать…

Фиолетовые глаза Кая широко раскрылись. Лумио остановился в замешательстве и понял вдруг, что Кай растерялся не меньше него. Сразу несколько странных полуоформленных выражений сменилось на его лице: как будто одни сомнения боролись с другими.

— Лумио, — проговорил он тихо, — ты не должен… — и замолчал.

Спустя несколько мгновений лоб его разгладился и улыбка снова тронула губы. В ней не было радости — весёлым Кай не выглядел никогда, — но и тень отчуждения пропала.

— Не боишься впасть в немилость, якшаясь со мной? Многие боятся.

Лумио изумился. Ответил он прежде, чем успел что-либо подумать:

— Я боюсь впасть в немилость из-за того, что задерживаю вас в бою! Вот что меня в самом деле тревожит.

— А! Это, — Кай понимающе кивнул. — Расслабься, — сказал он, удивив Лумио снова. — Если мы наденем стандартную броню, то тоже потеряем в скорости. Архиинженерии превзошли сами себя. Тебе нужно освоиться, только и всего.

Лумио фыркнул.

— Так я и знал. Техноересь.

— Как посмотреть. Ни Изуверского Интеллекта, ни каких-нибудь… лишних сущностей в наших доспехах нет. Только гений прекрасных техножрецов. — Кай помедлил. — Что ж, если хочешь — давай облачаться и идём в нижнюю галерею. Кое-что тебе покажу.

Лумио широко улыбнулся и последовал за Каем.

Нижняя галерея предназначалась для ритуалов стрельбы и тренировок в условиях, приближенных к боевым. Её стены покрывал толстый слой амортизационного геля, способный впитать и погасить энергию очереди из штурмболтера. Тренировочные программы здесь были сложнее и интересней, чем те, к которым он привык в родном Ордене, и он до сих пор знал их не все. Что собирался показать ему Кай? Лумио ждал с нетерпением и азартом.

Доспехи воинов Марцеллина не имели геральдики; точней, каждый из них нёс собственную геральдику, изобретённую Марцеллином как дар и символ принадлежности. Но также каждый сохранял свои первоначальные цвета. Лумио снова продёрнуло инстинктивной тревогой от близости кого-то в цветах предательского Легиона. Он с досадой отогнал это чувство. «Да, — сказал он себе, — это Кай, мой боевой брат. Он из Детей Императора. И… он замечательный».

Кай активировал нескольких сервиторов ближнего боя. Потом, в одном из своих фантастически высоких прыжков он уцепился за край узкого помоста, опоясывавшего залу под потолком, забрался наверх и уселся там, болтая ногами.

— Итак, — сказал он почти весело, — твоя задача — осознать, что ты намного быстрее, чем раньше. Быстрее, чем привык. Не так уж сложно. Дело только в привычке. А это, — он звучно хлопнул одоспешенными ладонями, — для вдохновения.

Потолок галереи раскрылся в шести местах. Лумио знал, что там есть дополнительные люмоконструкты и голопроекторы для создания призрачных целей и имитации световых помех, но это были не они. Он присвистнул, впечатлённый.

— Турели?!

— Они заряжены капсулами с краской. Не причинят никакого вреда. Но отчищать краску со своей красивой новой брони будешь сам.

Лумио засмеялся. Да уж, это было… совсем как дома.

— Покажешь, как надо? — шутливо спросил он. — Для вдохновения.

Кай сделал вид, что сомневается, хотя, конечно, не сомневался.

— Почему бы и нет?

Он спрыгнул с помоста, взял со стойки первый попавшийся меч и вышел на стартовую позицию.

— Усложнённая программа, — приказал он, — седьмой протокол.

Проходя дистанцию, он откровенно красовался. Лумио любовался им. Это был даже не танец — это был полёт. С головокружительной лёгкостью Кай отражал удары и уходил от цветного огня турелей, уклонялся от мечей сервиторов и поражал цели. Очереди турелей хлестали в случайном ритме и по случайным траекториям, имитируя перестрелку на поле боя. Седьмой протокол, как понял Лумио, подразумевал, что некоторые цели могли оказаться дружественными и их поражение засчитывалось как ошибка. На такой скорости это становилось по-настоящему сложно.

Кай добрался до финиша, опустил меч и выпрямился. Он остался почти незапятнанным — краска на полу собралась в лужи, и уберечься от пары брызг на сабатонах было попросту невозможно. Программа закончилась, турели умолкли. Алые линии сканеров прошлись по фигуре Кая. «Точность девяносто девять процентов», — произнёс равнодушный механический голос. Кай улыбнулся.

— Видишь, — сказал он, — даже я ошибаюсь.

— Ты сделал это нарочно!

Кай сощурился.

— Ты видел, как я это сделал, или просто догадываешься?

— Возможно, видел, но не уверен. — Лумио вздохнул и направился за мечом. — Что ж, ладно, мне предстоит опозориться.

Всю нижнюю галерею теперь покрывали радужные разводы и кляксы самого весёленького вида. Зашипели разбрызгиватели, в полу открылись решётки. Краска начала стекать вниз. Лумио вышел на старт и встал в стойку. Он не смотрел на сервиторов, их движения были знакомыми и предсказуемыми. Взгляд его не отрывался от турелей. Стоит лишь немного потерять концентрацию, и его окатит целым ведром краски.

— Лумио.

Он покосился на Кая, ожидая замечания или совета. Кай покачал головой.

— Твоей серьёзностью можно убивать, — сказал он. — Расслабься, это же развлечение. Ну, разве тебе не интересно, в какие цвета тебя раскрасит?

В тот раз они занимали нижнюю галерею два часа — дальше тренировочную площадку попросту пришлось уступить другим. Покидали они её оба перемазанные с головы до ног. Кай показывал Лумио техники «парных танцев», и в сцепке с непривычным партнёром увернуться от краски не мог даже он. Они вместе отправились в арсенал и вместе объясняли там смущённым сервам, что эту краску должны отчищать сами. Позже они провели в этой галерее ещё много часов, так много, что когда повелитель посылал за Лумио, сервы сразу знали, где его искать. Упорные тренировки принесли плоды. Уже на Рантири они по-настоящему танцевали вместе.

…Рантири.

Прекрасная Рантири, на которой случилось так много.

* * *

Марцеллин остановился.

Лумио мгновенно вынырнул из задумчивости. Происходило нечто странное — странное даже для Залеаны во время Призыва.

До площади Полудня оставалось не более полутора километров. Огромные здания расступались, Коронный проспект становился шире, но даже этот колоссальный торжественный путь был тесен для всех гостей лорда Андаржа. Близился финальный этап испытания: во время третьего объявления Призыва будущим союзникам придётся стоять плечом к плечу. Поднимался приглушённый шум: к некоторым группам подлетали сервочерепа, отмеченные гербом владыки Залеаны, и передавали какие-то сообщения. Пронзительный свет шпиля Диаманта соперничал яркостью с лучами дневной звезды. Каждая фигура отбрасывала две тени.

Все фигуры двигались в одном направлении. Кроме этих.

Пятеро друкари были здесь не единственными ксеносами. Лумио всё равно удивился, увидев их. Разве эльдары не стараются избежать внимания Князя Наслаждений всеми возможными и невозможными способами?

Высокие шлемы скрывали их лица. Шипастые доспехи не блестели, однако и кровавых украшений на них тоже не было: дети Комморры знали правила и соблюдали их. Бесцеремонно рассекая поток идущих, архонт кабала и его инкубы двигались навстречу.

Они шли к Марцеллину.

Лумио напрягся. Он догадывался, что эльдары вовсе не собираются совершить изощрённое самоубийство, устроив драку на Коронном проспекте. Но он не мог спокойно смотреть на приближение врага. Краем глаза он заметил, как подобрался Кай. Эл-Зуирэ пробормотал что-то непонятное.

— Спокойно, братья, — мягко сказал Камилус. Он, кажется, веселился. — Если это тот, кто я думаю, а это тот, кто я думаю…

Он умолк.

Предводитель друкари остановился перед ним. Он не сказал ни слова, не попытался выразить почтение или бросить вызов. Несколько мгновений он стоял перед Марцеллином неподвижно, ростом почти равный космодесантнику. Наконец архонт медленно снял шлем, открыв длинное костистое лицо. Выражение его не было враждебным. Миндалевидные скошенные глаза друкари, совершенно чёрные, сузились. Угол рта едва заметно дрогнул.

Марцеллин рассмеялся.

— Фело! — воскликнул он. — Глазам своим не верю. Наша третья встреча состоялась при иных обстоятельствах. Я рад.

Рот ксеноса снова дрогнул.

— Я выполнил твоё поручение, Камилус, — сказал он на довольно чистом готике. — Это заняло время, но мне понравилось. Хочу ещё.

«Кто это?» — беззвучно спросил Лумио по закрытому каналу.

«В жизни Камилуса было много удивительных приключений, — голос Эл-Зуирэ звучал озадаченно. — Мы знаем не про все».

— Ах, Фело, — с улыбкой произнёс Марцеллин. — Всё такой же смешной и бесполезный. Но больше не двухчасовой, верно? — загадочно прибавил он.

«Фело» — это не могло быть именем, имена друкари звучали иначе — сдался и рот его растянулся в стороны. Мелкие острые зубы обнажились в улыбке. Костистое лицо не стало привлекательней от этой гримасы. Но выражение его сделалось читаемым… и знакомым. Эльдар смотрел на Марцеллина с жаждой наркозависимого, которому показали дозу. Некогда ему посчастливилось испытать на себе чары глаамор, и это, несомненно, были лучшие дни в его жизни, но…

Ксенос?

Марцеллин сделал это с ксеносом?!

Лумио поперхнулся и чуть было не помянул Святой Трон.

— Наоборот, — сказал Фело. — По-прежнему двухчасовой. Архонт кабала Двух Часов. А что до остального… узнаешь позже.

Марцеллин протянул руку — не так, как протягивают для рукопожатия, а выше, будто намеревался прикоснуться к лицу ксеноса. Тот подошёл ближе, сам поднял голову и поставил подбородок на пальцы Марцеллина. В глазах его плескалось безумие.

Не без любопытства Лумио глянул на его спутников. Их не задевает то, что их вождь откровенно унижается перед человеком? Не рискует ли архонт своим положением? Но воины не шелохнулись, как будто ничего особенного не происходило.

— Ты явился без своего главного трофея, — хрипло проговорил Фело. — Позволь мне занять его место.

Главного трофея?.. Ах, да.

«Не стоит, любовь моя, — сказал Камилус Рангхару. — Там будет слишком много тех, кто попытается тебя унизить. Я не хочу этого для тебя». Берсерк собирался отправиться с ним на Залеану, как обычно, в роли телохранителя. Отказ его не порадовал, но слова «любовь моя» действовали на Рангхара как пароль на когитатор. Его плечи расслаблялись, грубое лицо разглаживалось и он повиновался без злобы.

Слышать это всё равно было неприятно. Камилус не разбрасывался признаниями в любви; так почему только этому угрюмому отродью, по сути, насильнику?..

— Ты не тянешь на главный трофей, Фело.

— Всё ещё не тяну?.. Перестань звать меня этим словом. Моё имя Ирфеллониан.

— Заслужи, — промурлыкал Марцеллин и опустил руку.

Ксенос хмыкнул.

— Андарж уже отправил почётные приглашения, — сказал он. — Тебе… и мне. Так что если ты хочешь поприветствовать Назикса Орестея, спеши на площадь, иначе вы вряд ли увидитесь.

— О! — Марцеллин не смог или не пожелал скрывать удивления. — Хитрый ксенос. Хорошее начало, Фело, продолжай.

— Я бы мог раскрыть тебе все планы Андаржа прямо сейчас, — сказал друкари с ухмылкой, — но ты не заслужил.

Марцеллин засмеялся, словно услышал не оскорбительную дерзость, а хорошую шутку.

— Вот нахал! — сказал он. — Знаешь, когда можно. Ладно, Фело.

Голос его зазвучал мягче, в нём появились глубокие и сладкие нотки. Самоуверенная гримаса архонта дрогнула, черты его лица как будто поплыли, чёрные глаза влажно заблестели.

— Я в самом деле рад видеть, что получилось, — сказал Марцеллин. — И если тебе будет приятно снова оказаться на «Амор Имморталис»…

— Да, — сдавленно выговорил ксенос.

— После переговоров с лордом Андаржем, Фело. После.

Архонт коротко вздохнул. Ещё несколько мгновений он пожирал Марцеллина взглядом. Он боролся с собой, это было заметно. Невидимый ореол глаамор растворял его волю как кислота. И всё-таки Ирфеллониан смог отбросить чары. Без слов он повернулся и зашагал обратно. Его невозмутимая свита последовала за ним, и вскоре высокие тонкие фигуры в чёрных доспехах скрылись за многочисленными спинами.

Марцеллин не торопился продолжать путь. Какое-то время он смотрел вслед ксеносам, словно погрузившись в задумчивость.

— Назикс Оресте-ей… — протянул он и прищёлкнул языком. — Он тоже здесь. Не могу сказать, что это приятная новость, но… открываются интересные возможности. Наша история может стать ещё увлекательней.

— Нет-нет-нет, — едва слышно проговорил Кай, — только не это.

— Спокойно, мой сладкий.

Кай чуть не подпрыгнул. Он не успел привыкнуть к тому, что его больше не игнорируют.

— Мы не подерёмся, — Марцеллин хихикнул. — Во всяком случае, не здесь и не сейчас. Септим мой хороший друг, но я не буду искушать его терпение. Однако… не могу отказать себе в удовольствии. Хочу поприветствовать старого знакомого. Эл, найди его.

Колдун вздохнул.

— Камилус, ты уверен, что это хорошая мысль?

— Найди его.

На сей раз Марцеллин приказывал, и Эл-Зуирэ повиновался. Его искусство было так велико, что применение псайкерских сил прошло совершенно незаметно: ни искр, ни изморози, не было даже холодного дуновения. Эл-Зуирэ только немного помедлил и уверенно указал путь. Марцеллин двинулся вперёд быстрым шагом.

«Кай, — спросил удивлённый Лумио, — кто такой этот Орестей?»

«Мой бывший… командир, — ответил Кай с одной из своих многозначительных заминок, которые Лумио уже научился хорошо понимать. — Предводитель Цветов Сияющего Экстаза. Я ушёл от них, потому что Камилус позвал меня. Так что теперь Назикс ненавидит и меня тоже».

«Насколько он опасен?»

Кай помолчал.

«Он опаснее нас всех, вместе взятых. Просто потому, что старше. Он был на Терре, десять тысяч лет назад».

Лумио покривился под шлемом. Незадолго до событий на Мандоре в его роте сменился капитан. Отражая атаку на один из планетарных мемориалов, капитан Анвио сошёлся в схватке с подобным чудовищем, «ветераном Долгой войны», как они говорили. Несмотря на весь свой боевой опыт и силу, Анвио пал. И капеллан сказал после, что причиной тому стала гордыня. Капитан слишком хотел славной победы над проклятым отродьем. Кажется, Марцеллином тоже владело подобное желание, и не только Лумио беспокоился, видя это.

…На площади Полудня могли разместиться несколько Орденов космодесанта — не только личный состав, но и вся положенная по Кодексу техника. Сейчас площадь ещё не заполнилась, но Коронный проспект, как устье громадной реки, выплёскивал новые и новые волны вооружённых делегаций. Огромное и грозное воинство собиралось здесь, а ведь это были лишь старшие командиры с малыми свитами. Каждый из них располагал собственным боеспособным отрядом, многие — собственным кораблём.

Сервочерепа суетились в воздухе как мошка. Гости выслушивали указания и дисциплинированно расходились по местам. Между ними не было согласия и координации, они ещё не стали армией; но столь многочисленные и хорошо оснащённые, они были опасны даже как беспорядочная орда.

Столица Залеаны выглядела безмятежно-мирной. Здесь не возвели укреплений, не поставили орудий и стражников. Даже сама площадь Полудня как будто никем не охранялась. Её границы слева и справа очерчивали стройные мраморные колоннады, за ними зеленели ухоженные цветущие сады, за садами блестела водная гладь — каскады прудов, украшенные причудливыми фонтанами. Великолепный Диамант словно плыл в воздухе. Он казался видением, сотканным из облаков. Колоссальный дворец был подчёркнуто изящным и уязвимым. Он говорил о невероятном высокомерии и невообразимой власти повелителя Залеаны. Алмазно-твёрдая воля лорда Андаржа подчиняла себе не только тысячи и тысячи прирождённых убийц, ожидавших его слова на площади. Ему подчинялось само пространство. Небеса Залеаны сияли чистой лазурью. Никаких искажений. Никаких следов влияния варпа. Трудно было поверить, что эта планета находится в Оке Ужаса.

И всё же… если сосредоточиться и внимательно проанализировать факты, можно было догадаться, что повиновение гостей обеспечено не только уважением к лорду и страхом перед его гневом.

Издалека шпиль Диаманта сверкал так, что даже оккулоб не позволял смотреть на него прямо. Но здесь, у подножия дворца, сияние становилось приглушённым. Чашу площади наполнял незримый туман. Он обволакивал и… Он не на всех действовал одинаково. Эта разница и была самой заметной приметой. Одних воля Андаржа душила и подавляла. Они терпели унижение. Они не смотрели по сторонам и выглядели понурыми и тоскливыми. Другие же наслаждались происходящим. Они чувствовали себя на своём месте. Царящий вокруг порядок не доставлял им неудобств. Они стояли подтянувшись, с гордо поднятыми головами. Занятно, что разница эта никак не зависела от происхождения отряда и его внешнего облика. Лумио заметил шайку отступников, отмеченных варп-мутациями, голодных и облезлых на вид, несмотря на явные усилия выглядеть получше. Им хотелось провалиться сквозь землю. В сотне метров от них другие отступники (те даже мутировали сильнее) держались бодро и с нетерпением ждали явления владыки.

— А вот и мои цветочки, — пропел Марцеллин.

Его услышали. Предводитель варбанды поднял голову. Он был из тех, кого угнетала безупречная чистота Залеаны и строгие правила её хозяина. До сих пор он стоял неподвижно, погружённый в тяжёлые мысли. Появление Марцеллина словно разбудило его.

Назикс Орестей медленно обернулся и поприветствовал соперника оскалом. На его клыке сверкнул бриллиант. Выражение глубокой всепоглощающей ненависти в его глазах смешивалось с другим, неуместным и странным — словно он испытывал некое облегчение.

— Мой цыплёночек пришёл развлечь меня в этот нелёгкий и скучный час, — голос его был слишком высоким и мелодичным для Астартес. — Как мило с твоей стороны.

— Не думал, что ты сюда доберёшься, Назикс. Когда мы виделись в последний раз, твоя лоханка уже разваливалась на части.

Орестей поднял бровь, пронзённую четырьмя крючками. Острие одного из них надорвало кожу на веке, и капля сукровицы скатилась прямо в глаз.

— Я удивлён, что ты вообще здесь появился. Разве тебе интересны подвиги и сражения? Обычно ты поглощён заботами о своём гнезде, как наседка.

Орестея сопровождали двое воинов. Оба стояли без шлемов. И все трое были неприятно похожи на Кая — словно какая-то скверная пародия. Лумио поморщился. Несомненно, Дети Императора тоже следовали правилам и избавились от тех украшений, которые могли не понравиться владыке Залеаны. Но осталось достаточно. Лицо Орестея пронзало множество золотых крючков. От них уходили длинные цепочки, связанные позади в один узел с его белыми волосами. Тысячи цепочек украшали его лилово-розовую броню и складывались за плечами в шелестящий золотой плащ. Глаза воина потускнели от возраста и налились кровью от злоупотреблений наркотиками, но были такого же фиолетового цвета, как глаза Кая. Голову одного из соратников Орестея покрывали грубые швы, словно из него на скорую руку лепили что-то пристойное. Геносемя не даровало ему геральдической окраски. Обесцвеченные волосы отросли и выглядели неопрятно. У другого половина лица была целой и довольно искусно накрашенной, а вторая представляла собой мешанину отвратительного опалённого мяса, из которой торчали костяные шипы. Затянутый белой плёнкой глаз казался сваренным.

Неужели Кай был когда-то одним из них? В голове не укладывалось.

— Вижу, с тобой нет Идано, — сказал Марцеллин сочувственно. — Твой апотекарий свинтил к Байлу, как собирался? И многих воинов ты ещё потерял?

Орестей развёл руками, словно принимал сочувствие как должное.

— Мальчик, которого мы тебе одолжили, хорошо тебе служит? — он кивнул на Кая. — Говорят, он твой чемпион — лучше-то никого не нашлось.

— Ты так внимательно следишь за моими делами, Назикс.

— Почему тебя это удивляет? Это ведь смысл твоей жизни — всех развлекать. Занятие для шута, не для воина, но… каждому своё.

Ноздри Марцеллина дрогнули.

— О, это выражение лица, — сказал Орестей. — Человек, который считает, что у него самый длинный язык в этой части Галактики. Не привык слышать, как тебе отвечают в твоём же духе?

— Ты сегодня удивительно словоохотлив, — сказал Марцеллин задумчиво, — и даже не пытаешься на меня броситься. Видно, дела твои совсем плохи.

— Броситься на тебя? Сейчас? — Орестей покачал головой. — Это было бы нечестно. Ты совершенно беззащитен без своего хозяина. Что? Ты ведь не побеждал своего Кархародона, так что он всё ещё твой хозяин.

Марцеллин засмеялся.

— Ты больно кусаешься, Назикс. Это заводит. Что ж, приятно было повидаться.

Он сцепил руки за спиной и напоказ покачнулся, будто теряя равновесие. Повернул голову. Лумио проследил за его взглядом. К ним следовал сервочереп, который отличался от остальных. Ослепительно белого цвета, отделанный золотом, череп летел выше прочих и нёс пергамент, на котором яркими красками был изображён личный герб Андаржа: роза и меч. В изящных линиях герба читался прозрачный намёк на символ Тёмного Принца.

— До какого предела отчаяния нужно было дойти, — Марцеллин облизнулся, — в какое ничтожество впасть… чтобы проспаться, отмыться, начистить броню и стоять здесь сейчас в надежде понравиться Ультрамарину. Но всё бесполезно. Вы ему не нравитесь.

— Орестей, — хрипло проговорил воин с половиной лица. — Я хочу вызвать отродье пернатого на поединок. Это разрешено.

— Не сейчас, — Орестей тоже смотрел на сервопосланника. — Он ещё придёт перед нами попрыгать.

— Милорд Марцеллин, — мягко и напевно произнёс вокс в сервочерепе. Посланник спустился ниже, гудя импеллером. — Милорд Андарж приглашает вас для личной аудиенции.

Марцеллин лучезарно улыбнулся.

— Приношу свои искренние извинения, — сказал он, — вынужден вас покинуть. Наслаждайтесь унижением, вы же это любите.

«Кай, — спросил Лумио беззвучно. — Ты правда был одним из них? Почему?»

«Апотекарий Идано сделал меня Астартес. Так что выбора особо не было».

«И ты…»

Донёсся тихий смешок.

«И у меня тоже были такие крючки в лице».

«Без них гораздо лучше!» — искренне сказал Лумио.

«Камилус делает больно по-другому», — Кай вздохнул.

Они точно не посмели бы спорить с Марцеллином, тем более — осуждать его. А вот Эл-Зуирэ это мог.

— Камилус, — укоризненно сказал колдун.

— Что?

— Ты просто позволил ему себя оскорблять?

— Эл, — резонно заметил Марцеллин, — я пришёл позлорадствовать. Полюбоваться тем, как ему плохо. Конечно, он попытался меня укусить. Я ценю тех, кто кусается, это весело.

— А если бы он в самом деле на тебя бросился?

— На площади? — изумился Марцеллин. — Прямо перед Андаржем? Это был бы просто праздник какой-то. Нет, Назикс точно не доставил бы мне такого удовольствия.

Площадь Полудня заполнилась. Запоздавшие делегации занимали места на Коронном. Сервочереп вёл Марцеллина с его свитой по величественной улице, образованной строем гостей. Тысячи глаз следили за ними с удивлением и нарастающим уважением. Чем ближе к стенам Диаманта, тем почётнее было отведённое место. Возле его торжественных врат стояли уже не вожаки банд, не предводители корсаров, а союзные полководцы, гордые и полные достоинства. Иные из них отдавали воинский салют, ударяя кулаком в нагрудник доспеха, и Марцеллин отвечал тем же.

Ему Септим Андарж оказывал честь выше прочих. Личный друг владыки Залеаны не должен был ожидать Призыва на площади, не должен был смотреть на лорда Андаржа снизу вверх.

Ослепительные врата Диаманта, сплошь покрытые инкрустацией, такие огромные, что в них мог бы войти титан, отворились.

Внутри великолепный дворец выглядел ещё более хрупким и уязвимым, чем снаружи. Миновав несколько изысканных арок, украшенных цветной росписью, они вышли в гигантский атриум. Потолок его возносился на невероятную высоту, такую, что потолка не было вовсе — далеко вверху клубилась серебристая дымка. Пол был зеркальным. Под ногами словно разверзся бездонный колодец, полный приглушённого света. Атриум опоясывали десятки спиральных лестниц, их гибкие обводы были подобны телам гигантских змей, застывшим в стекле и пластали. Цветущие лианы обвивали перила, среди листьев мерцали украшения из драгоценных камней. Сервочереп-проводник беззвучно уплыл в сторону и исчез.

Вокруг блестело множество зеркал. Узкие и скошенные, они напоминали мечи или перья и были расположены под такими углами, что ни одно из них не могло отразить фигуру Астартес полностью, и облики воинов рассыпались.

— Снимите шлемы, — тихо велел Марцеллин. — В Диамант являются с открытыми лицами.

Лумио обнажил голову и невольно нашёл взглядом отражение. Во внешности четверых гостей было лукавое, дразнящее противоречие, которое вначале смутило, но после показалось очаровательным. Соблюдая правила, они явились вооружёнными. Грозная тяжесть боевой брони, суровые очертания мечей и болтеров слегка не вязались с тем исключительным вниманием, какое воины уделили украшениям и причёскам. Трепетный свет радужных опалов в волосах Эл-Зуирэ словно отражался в его переливчатых синих перьях, и голову колдуна окружало искристое сияние. Торжественно блестели гроздья бриллиантов в ушах Камилуса. Аметистовые серьги Кая выглядели едва ли не скромными, но это была его величайшая драгоценность — первый подарок, который вручил ему Марцеллин в знак того, что принимает его как возлюбленного. Лумио тоже выбрал свой первый подарок. Когда-то, в растерянности и замешательстве он сорвал с себя эти ни в чём не повинные серёжки — ему чудилось, что в них заключена скверна. Сейчас вспоминать об этом было забавно.

Марцеллин прошёл вперёд и остановился. Кроме них, в атриуме никого не было.

Не доносилось ни звука, ничто не двигалось, лишь фрагменты их собственных отражений играли в косых зеркалах. Высоко подняв голову, Марцеллин словно ждал кого-то… или, скорее, позволял себя рассматривать.

Едва подумав об этом, Лумио ощутил взгляд.

Сервы? Стража? Механические или колдовские глаза? Разве что последнее; всё остальное сопровождалось бы хоть какими-то звуками. В атриуме Диаманта царствовала полная тишина. Словно за стенами дворца не было ничего — ни пышного города, ни могучей армии.

«Зеркала Андаржа смотрят в тебя», — Лумио как будто вспомнил эту фразу, хотя мог поклясться, что никогда прежде её не слышал.

«Эл, — подумал он, — зеркала одержимые?»

«Нет, — откликнулся колдун. — Но это, конечно, не обыкновенное стекло».

Лумио знал пару историй о проклятых зеркалах. В одной из них зеркало заставляло жертву бесконечно разглядывать своё отражение, пока пойманный не погибал от истощения. В другой зеркало раскрывало тайны или предсказывало будущее, но искажало истину и в итоге губило не только своего владельца, но и всех, кто был ему дорог.

Мало-помалу Зеркала Андаржа тоже начинали отражать что-то сверх реальности, но…

Они не предлагали ответы.

Они задавали вопрос.

Кай в отражении выглядел так, как, должно быть, выглядел, когда ещё не покинул банду Орестея. Прекрасное лицо изрезали шрамы, старые и свежие. Крючья растягивали края ран, шипастые цепочки тянулись от них, складываясь в мрачный узор. Кай удивлённо оглянулся на Лумио; стало понятно, что он не видит себя, но видит что-то иное в остальных.

Эл-Зуирэ вздохнул с лёгкой досадой. Он, верно, лучше всех понимал, что происходит. Его отражённый облик нёс следы ужасных мутаций: безголовый тяжёлый клюв, сотни крошечных глаз, усыпавших перья, многочисленные клыкастые пасти.

Марцеллин почти не изменился. То же открытое, благородное лицо, ясный взгляд сияющих глаз, губы, всегда готовые улыбнуться… и только златокудрую голову его увенчала пара золотых рогов.

Себя Лумио разглядеть не мог.

Он видел только свой доспех и чётко различал на нём геральдику, подаренную ему Марцеллином. «Фанаксийский вьюнок», — вспомнил он и прикусил губу.

* * *

На броне Лумио не было знаков Губительных сил.

Он вспомнил, как стоял в санктуме арсенала на «Амор Имморталис», готовясь к первому облачению. Всегда и везде это была церемония огромной важности. Через многочисленные разъёмы и «чёрный панцирь» доспехи Астартес подключались к нервной системе. Стыковка с машинным духом силовой брони могла оказаться непростой задачей. А эта броня была к тому же совершенно новой, изготовленной только для Лумио. Ни одна её часть прежде не принадлежала кому-то другому, ни у одной не было истории. Прошлый доспех Лумио, похищенный у него на Мандоре, технодесантники Ордена собрали из частей, которые ранее носили пять братьев, и Лумио знал их имена и их подвиги.

Все пятеро прокляли бы его.

Он отогнал мысли о них. Мастера «Амор Имморталис» ждали, чтобы представить образчик своего искусства возлюбленному повелителю и его фавориту.

Санктум арсенала, где хранились боевые облачения и оружие братьев, почти не отличался от тех, что помнил Лумио — в крепости-монастыре, на кораблях орденского флота. То же расположение хранилищ, стоек, скамей. Та же полутьма, наполненная дымом кадильниц, и редкие огни обрядовых свеч. Не было символики Ордена, не было черепов и аквил, но сумрак скрадывал их отсутствие. Единственным заметным отличием были узорчатые толстые ковры, расстеленные на на полу и скамьях, — неуместное украшение для арсенала.

Мастера собрались у одного из хранилищ: главный оружейник Фахани с двумя помощниками и магос Ламарра, ученица Архиинженерии Гамилотан. С нею был один спутник в алой рясе. Седовласого Фахани Лумио знал и не раз наведывался понаблюдать за его работой. Старшая Механикус крейсера редко показывалась на глаза, погружённая в общение с машинными духами. Но в тот момент «Амор Имморталис» спешил к Лидисфарку, откликнувшись на мольбу о помощи. Глубоко преданная наставнице, Ламарра тревожилась о ней и о родном мире. Её явление здесь и забота о броне для нового воина означали, что Механикус Лидисфарка верны повелителю и ждут от него исполнения клятв.

Марцеллин кивнул ей. Оба Механикус изобразили позу почтения, расправив мехадендриты. Их красные одеяния, расшитые серебром, выглядели непривычно роскошными для техножрецов. Дыхательную маску Ламарры украшала причудливая чеканка. Бледно-золотые органические глаза были подведены лиловыми линиями.

Главный оружейник низко склонился.

Створы хранилища раскрылись. Изнутри поднялась лёгкая светлая дымка. Взгляду Лумио предстали очертания силовой брони, столь знакомые ему. Столь знакомые цвета — красный и золотой.

Но не было главного.

Снова и снова он оглядывал доспехи, будто спустя секунду на них должны были прорезаться — крылья, черепа, капля крови… Золотая на алом роспись была очень красива, но она не могла заменить утраченного. Недостача, нехватка, пустота. Это ранило его.

— Если ты хочешь носить геральдику Кровавых Ангелов, её можно изготовить, — сказал Марцеллин.

Лумио глубоко вздохнул.

— Это неправильно. — Помолчав, он прибавил: — Я хотел бы носить твою геральдику.

— Ты будешь.

— Но здесь нет твоего герба.

— Мой герб создан для смертных. Когда мы доберёмся до Рантири, он там будет повсюду. Как видишь, я даже сам его не ношу.

На алой броне Марцеллина и в самом деле не было никаких знаков, только украшения — тончайшая филигрань, драгоценные камни. Наверно, отчасти символами были стихи на пергаментах, прикреплённых к его доспехам; эти пергаменты выглядели как печати чистоты. Доспехи Камилуса хранились здесь же, в санктуме, на две ниши левее. Он пришёл в белом кафтане с золотой отделкой, напоминавшем мундиры его флотских офицеров.

— Вместе с этими доспехами я дарю тебе твой собственный герб, Лумио, — сказал он. — Присмотрись.

Лумио повиновался.

Вычурный, прихотливый золотой узор обвивал поножи и наручи его брони, проходил по нагруднику и ранцу и заканчивался венком на шлеме — цветы и листья, шипы и плоды. В первый миг он неприятно напомнил Лумио демоническую розу Иффраса. Он подумал даже, что Камилус хочет напомнить ему, из какого ничтожества он поднял Лумио и приблизил к себе. Это было бы жестоко… но справедливо.

Камилус положил руку ему на плечо. Другой рукой он подал знак мастерам. Ламарра пропела что-то короткое на бинарном коде. Механикус и смертные снова поклонились и беззвучно отступили назад. Шаг, другой, и они скрылись. В санктуме арсенала Камилус и Лумио остались наедине.

— Фанаксийский вьюнок, — сказал Марцеллин. — Хищное растение с Фанакса Прайм, мира смерти. Если среди растений может быть совершенный воин, то это он. Смертельно ядовит. Двигается стремительно. Бьёт без промаха. Никогда не упускает добычу. Фанаксийский вьюнок — зрячий, у него есть фоторецепторы, и он использует их, чтобы стрелять во врага своими ядовитыми семенами. Великолепное создание. У него есть только одна слабость.

— Да?..

Руки Камилуса легли на талию Лумио, он привлёк его к себе и пристроил подбородок ему на плечо. Лумио откинул голову и приоткрыл рот. Нейроглоттис активировался помимо воли. Это уже стало рефлексом. Завораживающий аромат волос Марцеллина одновременно будоражил и умиротворял. Он говорил: Камилус рядом, а значит, всё хорошо.

Камилус использовал какое-то загадочное колдовство, чтобы превратить «чёрный панцирь» Лумио в сплошную эрогенную зону. И вот ещё один дополнительный орган, предназначенный для того, чтобы сделать тело Астартес максимально эффективным оружием, служил совсем иной цели…

— Да, — сказал Камилус, лаская его кожу дыханием. — При всей своей боевой мощи фанаксийский вьюнок — всё ещё вьюнок. Ему нужна опора. Источник… не силы, силы у него достаточно. Источник уверенности и покоя. Надёжный покровитель, — он медленно и щекотно поцеловал Лумио за ухом. Голос его опустился до шёпота: — Крепкий ствол.

Лумио закрыл глаза.

Да, хотел бы сказать он, да, Камилус, я люблю тебя так сильно. Я хочу тебя до безумия. Я принадлежу тебе. Нуждаюсь в тебе. Ведь ты и правда моя единственная опора, у меня больше ничего не осталось…

Лумио развернулся в его объятиях и закинул руки ему на плечи. Язык Камилуса у него во рту был сладким как мёд. Непристойный звук слишком влажного поцелуя как будто отдался эхом в холодном воздухе…

…чем они занимаются в санктуме арсенала?

Неловким движением Лумио отстранился. Отвёл беспокойный взгляд. Он не хотел отказывать Камилусу, и даже если бы хотел, не посмел бы. Просто не здесь. На крейсере, носящем имя «Любовь бессмертная» так много мест, подходящих для любви. Лумио выразит свою благодарность и будет очень страстным. Только не в арсенале.

— Что-то не так? — Марцеллин улыбнулся. — Ты смущаешься, мой ангел?

Лумио судорожно набрал воздуху в грудь. Он должен был найти слова прямо сейчас. Объяснить, что готов на всё, что воля господина — закон, и он послушен, но…

— Камилус, мы в санктуме арсенала, — выговорил он. Получилось одновременно жалобно и назидательно. — Это не место для… развлечений. Нужно проявить уважение к священной броне и оружию…

— Развлечений? — удивился Камилус. — Лумио, мы собираемся сделать именно это — проявить уважение. Вознести хвалу и благодарность Дарителю, привлечь его восхищённый взгляд. И санктум арсенала — наилучшее место.

Лумио сглотнул. Его бросило в краску. Острый стыд сдавил грудь. Он уставился в пол… и вдруг понял: ковры.

Ковры здесь лежали для этого.

Ритуальное совокупление в святилище оружейной. Радение во славу Тёмного Принца. Они совершат это прямо здесь. И потом, сразу после, Камилус прикажет начать церемонию первого облачения. Вернутся сервы и Механикус… которые будут знать. Они и сейчас знают. Они удалились, чтобы не мешать. О нет, слуги и адепты «Амор Имморталис» не подумают дурного. Они преисполнятся благоговения. Все они разделяют ту же веру.

Не смея посмотреть Камилусу в лицо, Лумио отвернулся. Кадильницы тихо струили ароматный дым. Мерцали свечи. Их огни отражались в драгоценных накладках на оружии, в филигранных украшениях и отполированных пластинах брони. Визоры пустых шлемов как будто взирали на Лумио с отвращением. Он оледенел.

Это было слишком. Нет, нет. Это всё ещё было слишком…

Камилус вздохнул. Он не отпустил Лумио, но прекратил откровенные ласки. Обнял ладонью его затылок, поцеловал в висок.

— Я не буду тебя принуждать, — сказал он мягко.

Лумио ткнулся лицом ему в плечо.

…Он забыл, где находится? Кем он себя считает? Он уже согласился на всё. Уже перешёл на другую сторону. Разве тогда, в прежней жизни он посмел бы отказаться от участия в церковной службе или сангвинарном обряде? Да ему и в голову такое не могло прийти. Значит, сейчас он тоже обязан подчиниться.

Можно ли хотя бы закрыть глаза? Или он должен смотреть?

— Я всё сделаю как надо, — прошептал Лумио.

— Не надо. — Марцеллин крепче прижал его к себе. — Желание и нежелание равно священны, помнишь?

Что?.. Лумио замер в растерянности. Он правда сказал это? Камилус не шутит? Он в самом деле решил его пощадить?

— Представь себе, — сказал тот, — мы можем просто взять и отказаться от обряда, который не доставит нам удовольствия.

— Правда?

— Ушам не поверил, да? — Камилус хихикнул и поцеловал Лумио сначала в одно ухо, потом в другое. — Ну, скажи мне прямо и честно: «я не хочу».

— Ты не сердишься? — пролепетал Лумио и снова растерялся.

— С чего бы мне сердиться? — Марцеллин вздохнул. Двумя пальцами он поднял подбородок Лумио и заглянул ему в глаза. — Мой милый ангел, такой целомудренный и такой покорный. Ты с ума меня сводишь. И я наслаждаюсь этим чувством. Ничто не сравнится с ним.

Лумио охватила дрожь. Близость этого мерцающего взора, сладких губ и душистых волос, близость могучего тела, такого горячего и заметно возбуждённого, тяжёлый пульс его двух сердец, крепкие руки, сжимающие Лумио в объятиях… от всего этого мутилось в голове. Лумио задышал чаще. Мысль о том, чтобы соединиться прямо здесь показалась ему уже не такой страшной.

— Не все желания стоит удовлетворять немедленно, — Марцеллин улыбался. — Некоторые становятся слаще от ожидания. Поэтому… Я хочу сделать с тобой множество приятных вещей, Лумио, но не прямо сейчас. Сейчас я буду только смотреть.

Он отпустил Лумио и отступил на шаг. Щёлкнул пальцами.

— Начинаем.

Лумио улыбнулся и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Перед тем, как облачиться в броню, нужно раздеться донага. Мысль о том, что во время церемонии Камилус будет любоваться его наготой, показалась Лумио дразняще приятной.

* * *

Зеркала Андаржа вопрошали. Восприимчивости Лумио хватало, чтобы ощущать лёгкое давление их вопроса, вполне деликатное — в нём не видели врага. Он хотел бы ответить достойно, как подобало доброму гостю, он просто не понимал, чего от него ждут. Картины в зеркалах не казались ему важными: мало ли что нарисует варп. С ними был Эл-Зуирэ, и этот лучший из Тысячи Сынов не выглядел обеспокоенным, а значит, причин для тревоги не было.

«Фанаксийский вьюнок», — вспомнил Лумио, и несколько далёких картин, стыдных и сладких, мелькнули на краю его сознания. Во время церемонии первого облачения ему было трудно сосредоточиться, но машинный дух не изъявил недовольства. Напротив, подключение к нему показалось более мягким и гармоничным, чем стыковка с предыдущим доспехом.

Давление зеркальных взглядов исчезло так же легко и неощутимо, как появилось.

В дальнем конце атриума появились ещё две фигуры: столь же мощные и грозные, не менее изысканно украшенные.

Почётная гвардия лорда Андаржа не скрывала своего происхождения и не стыдилась его. Геральдика на броне Саламандры не была перечёркнута или изломана. Голову воина, будто выточенную из чёрного оникса, украшали золотые цепочки с яркими камнями. Второй был из Альфа-легиона, в сине-зелёной броне с серебряной отделкой, лицом очень похожий на своего товарища, но светлокожий.

— Два Дракона, — едва слышно произнёс Марцеллин; это прозвучало как некое общее прозвище.

Драконы лорда Андаржа приблизились и отдали воинское приветствие.

— Наш повелитель объявляет третий Призыв, — сказал один из них. Странным образом было непонятно, кто говорит. — После он желает держать совет. Следуйте за нами.

Путь занял довольно много времени: лифты, лестницы, снова лифты. Пару раз казалось, что они возвращаются назад — или, возможно, пространство путалось вокруг них. Эл-Зуирэ насторожился. Один из Драконов обратился к нему и сказал что-то непонятное, но вполне дружелюбное. Они перекинулись ещё несколькими репликами, столь же туманными. Снова было неясно, который из Драконов говорит… Лумио не хотелось вникать в дела колдунов. Эти двое несомненно были колдунами. Ему снова вспомнился Малгиссер с его проклятым посохом. Инквизитор был не один. Спутников его Лумио не успел рассмотреть ясно, но, похоже, часть свиты последовала за предводителем и в измене. Кто они? Какими силами обладают? Как их проще прикончить?.. Лумио закусил губу. Зеркала Андаржа смотрели в него, он не мог позволить себе чувствовать злобу и жаждать убийства.

Нужно было отвлечься, и он подумал о Рантири.

* * *

Восхитительная, сказочная Рантири Прайм. Элессия, её обворожительная столица…

Мощь и великолепие Лидисфарка производили впечатление. Было интересно, как выглядит второй из миров Камилуса. Именно Рантири повелитель отдавал предпочтение, именно эту планету называл любимой… Позже Лумио думал: если Иффрас с его Садами Плоти являл собой самый отвратительный из ликов Князя Наслаждений, то Рантири воплощала самый прекрасный.

На Лидисфарке воины едва успели выслушать благодарности Архиинженерий. Поступил новый сигнал бедствия. Рантирцы молили господина о помощи. Они столкнулись с врагом, о природе которого ничего не знали и которому не могли успешно противостоять.

Целая армия техножрецов с Лидисфарка отправилась на «Амор Имморталис», чтобы осмотреть повреждения и исцелить благословенный корабль. Они торопились как могли, но всё же им пришлось вернуться, не закончив с делами. Архиинженерии посовещались с Ламаррой и передали ей сотню великолепных ремонтных сервиторов, чтобы команда могла продолжать работу в пути. Это был не единственный дар Лаулейсы и Гамилотан. Грузовые транспорты сновали между кораблём и планетой даже в то время, когда «Амор Имморталис» уже включил плазменные двигатели и направился к точке входа в варп.

Капитан корабля, потомок древнего рода аристократов Элессии, осмелился обратиться к Эл-Зуирэ с просьбой. Марцеллин приказал просьбу удовлетворить. Не вполне исправный, страдающий от ран крейсер помчался по волнам Моря Душ в бешеной спешке, жертвуя безопасностью во имя скорости. Офицеры трижды докладывали о прорывах варпа на нижних палубах. Были жертвы. Но выжившие не роптали. Многие из них родились на Рантири или были потомками рантирцев, некогда переселившихся на гигантский пустотный корабль.

Помощь подоспела вовремя. Положение дел на планете не улучшилось, но и хуже не стало. Армия удерживала фронт в двух сотнях километров от столицы, отбивала атаки, но все попытки контратаковать и перейти в наступление оказались провальными. Несколько элитных подразделений были потеряны. Генерал Хенли лишился и лучших разведчиков, и лучших штурмовиков.

Едва покинув Эмпиреи, «Амор Имморталис» дал мощный залп по орочьему астероиду и разбил его на части. Обломки не стали сбрасывать в атмосферу. Отсоединившись от обшивки корабля, в путь отправились несколько автономных сервиторных модулей. Они должны были отбуксировать дрейфующие в космосе камни к звезде системы и вышвырнуть прямо в неё. Даже температура горения в атмосфере не гарантировала полной гибели орочьих спор.

Перед высадкой к Марцеллину снова явились с просьбами смертные. Охранники с нижних и средних палуб, подготовленные бойцы из отрядов поддержки молили о разрешении отправиться вниз вместе с господином и его Астартес. Рантирским солдатам была нестерпима мысль о том, что они будут просто ждать, пока другие бьются и гибнут за родную планету. Марцеллин разрешил, но велел командирам отобрать лучших для этой почётной миссии.

Высадились в маленьком городке у подножия горы Сестры. Сейчас он стал прифронтовым. Вдалеке гремели раскаты взрывов. И всё равно рантирский город выглядел как самое тихое и безмятежное место… не то что в Оке Ужаса, а, пожалуй, в целом сегментуме Империума. Здесь располагались военная часть и главная на Рантири детская больница. Прежде скоростные поезда из Элессии добирались сюда за двадцать минут. Сейчас больницу эвакуировали. Казармы армии смертных были слишком тесными, поэтому широкий стол гололита из стратегиума установили под шатром на площади, перед главным зданием больницы.

Огромные больничные территории заполнились солдатами и боевой техникой. Повсюду стояли палатки защитного цвета, их пологи хлопали на ветру. Танки и бронетранспортёры давили цветы и ломали спортивный инвентарь.

Лумио не сразу уложил в голове саму концепцию «детской больницы». На лунах Ваала не было детских больниц. Он вообще не знал, где могло бы существовать подобное. В столицах секторов? На Святой Терре? В Ультрамаре? Да, наверное. Одна — в Ультрамаре на Макрагге и вторая — на никому не известной планете в Оке Ужаса…

Генерал Хенли бестрепетно докладывал повелителю об ошибках и неудачах, и только тик, сотрясавший его левое веко, свидетельствовал, чего это ему стоило. Генерал был седой человек неопределённого возраста, стройный и подтянутый, как все рантирцы. Два наградных знака на его груди казались старше, чем он сам. Знаков Лумио не узнал: они не были имперскими.

Марцеллин слушал смертного командира внимательно, не выказывая гнева или недовольства.

…Первую волну нападавших стёрли с лица земли ударом тяжёлых ракет — и это оказалось ошибкой. Такие ракеты на Рантири не производились. Орки авангарда не были ни испытанными штурмовиками, ни пушечным мясом, которое отправили в разведку боем. Драгоценный резерв потратили безо всякого тактического смысла, на тех, кто просто поторопился.

Ко второй волне подоспели бронетанковые войска. Рантирская армия дала бой по всем правилам военной науки — и это тоже стало ошибкой. Полномасштабная битва должна была устрашить ксеносов, отрезанных от своего снабжения, но она только привлекла их. С астероида посыпались новые и новые отродья.

Хенли и его офицеры допустили много ошибок. Они не понимали, с кем столкнулись. Они умели сражаться с хорошо организованными войсками и знали, как противостоять безумным фанатикам. Несколько десятилетий назад они смогли разбить армию культистов Кхорна, которую возглавляли Пожиратели Миров. Эта кровопролитная война дорого обошлась планете, но рантирцы заслуженно гордились победой. В системе Рантири побывали варбанды Железных Воинов и Красных Корсаров, не считая множества разбойных шаек, и всем им пришлось уносить ноги. Однако боевой опыт рантирцев не помогал им в стычке с ксеносами, чей разум глубинно отличался от человеческого.

Военная часть, расквартированная в Янхали, погибла полностью. Их жертва позволила выгадать время и эвакуировать гражданских из Мирии. Когда последний поезд, набитый женщинами и детьми, прошёл по тоннелю под Седловой, тоннель подорвали. Теперь Элессию отделяла от врага цепь невысоких, но крутых, обрывистых и совершенно непроходимых по верху гор. Чтобы добраться до столицы, нужно было либо огибать их длинной дорогой, либо восстанавливать железнодорожный тоннель.

Орки действовали беспорядочно. Они рвались во все стороны разом, спорили друг с другом и постоянно срывались в междоусобные драки. Это выглядело предсказуемым и понятным. Но с каждым часом рантирской артиллерии отвечал всё более плотный огонь — и калибр стволов становился всё серьёзнее. Никто не мог понять, откуда у ксеносов столько оружия, и почему его становится больше, а не меньше. Поначалу решили, что враги захватили военный склад. Но единственный склад, который они физически могли захватить, находился в Янхали. Капитан гарнизона подорвал его при отступлении, пожертвовав собой, и взрыв был слышен даже в Элессии.

Когда над горами поднялось первое орочье летательное устройство, штаб Хенли окончательно перестал понимать, что происходит. Примитивный самолёт не успели сбить, он упал сам, но это был исключительно плохой знак.

Хенли доложил обо всём, что он и его штаб успели понять о противнике, вытянулся и умолк. Машинный дух отобразил на гололите линию фронта и то, что находилось за ней. Данные орбитальных авгуров и доклады разведки сложились в модель: постройки, укрепления, скопления живой силы противника.

Марцеллин изучил картину.

— Их там больше двух, — он поднял взгляд. — Ругер, что скажешь?

Массивная фигура Имперского Кулака приблизилась: словно в шатёр командования въехал лёгкий танк.

— Минимум трое, — ответил Ругер, — скорей всего, пятеро. Вот, смотри.

Он указал на несколько точек на карте. Каждую машинный дух отметил голографическим флажком. Стало заметней, что скопления ксеносов и их техники формируются вокруг неких центров притяжения. Тактической логики в их расположении не было.

— Разрешите запросить пояснения, — сказал Хенли.

— Вам одновременно повезло и не повезло, — сказал Марцеллин. — Будь это обычные орки, вы справились бы без меня, как справлялись уже много раз. Но это племя механиков. Они действительно способны собирать технику из чего попало, это инстинкт.

Генерал понял и оценил слова ободрения, произнесённые между делом. Его осанка стала чуть свободнее.

— А в чём хорошая сторона?

— Орки сильно зависят от своих вожаков. Если у них есть настоящий вожак, они действуют заодно и становятся намного опаснее. Но у этих за место вожака спорят больше трёх крупных особей. Орки дерутся между собой.

— И снова о плохом, — сказал Ругер. — Все эти претенденты — механики. Они соперничают не только в драках. Они строят боевые машины — прямо сейчас. Как я вижу, на гарганта их не хватило, но дряни помельче там много.

— Эту игру выиграет тот, кто построит лучшую машину? — догадался Хенли.

— Если совсем просто — то да.

К Ругеру присоединился Ликиний из Сынов Жиллимана, и они стали обсуждать детали. Марцеллин слушал их, не вмешиваясь. Лумио не раз уже видел, как легко повелитель отдаёт право принимать решения тем, кто обладает знаниями и опытом. Он совершенно не опасался за свой авторитет.

— Ругер, сформулируешь цели?

Тот кивнул.

— Нам нужно прикончить всех претендентов, иначе тот, кто уцелеет — объединит это стадо. И мы своими руками дадим им преимущество.

— Ну уж нет… — задумчиво сказал Марцеллин.

Он застыл в неподвижности над столом гололита. Никто не смел прервать его размышлений. Ветер свистел снаружи, вдалеке ревели моторы, ещё дальше — бухали артиллерийские орудия. Вспомнилось, что точно так же Камилус замирал, планируя операцию по обороне Лидисфарка. Не только Астартес, но и Хенли с его офицерами ждали спокойно и терпеливо; должно быть, смертные уже видели своего лорда в подобной ситуации.

В шатёр ввалился Рангхар. Окинул взглядом гололит, потом Камилуса, снова гололит, и ухмыльнулся, обнажив конусовидные зубы. Сплюнул сгусток кровавой слюны.

— Самого здорового, — бросил он, — отдайте мне.

Часть голографической карты налилась красным. Далёкая канонада стала чаще. Офицеры в светло-серых шинелях, стоявшие у стенки шатра, обменялись несколькими короткими репликами. Окопавшиеся невдалеке части отражали атаку.

Марцеллин поднял взгляд.

— Вожаков не придётся долго искать, — сказал он. — Это не будет сложной задачей. Важнее то, что мы сделаем после.

Он помолчал.

— Мы отступим.

— Чего? — Рангхар больше изумился, чем возмутился.

— Там почти восемьсот тысяч сигнатур, — владыка вздохнул. — Не сомневаюсь, что ты способен порубить их всех, любовь моя, но только представь, сколько это займёт времени.

Берсерк захохотал и махнул рукой.

— Им нельзя давать передышку, — продолжал Марцеллин, — иначе появятся новые претенденты. Армия должна быть наготове. Ругер, нужна твоя помощь. Объясни им, как действовать.

Имперский Кулак скупо улыбнулся.

Операция, которую спланировал Ругер, на первый взгляд выглядела то ли абсурдно сложной, то ли просто беспорядочной. Хенли несколько раз повторял своё «разрешите запросить пояснения». Само по себе это казалось странным: разве смертный генерал СПО… пусть Гвардии имел право задавать вопросы командованию? И даже самому верховному правителю? Но у Хенли такое право, очевидно, было, и он им пользовался.

Лумио вопросов не задавал. Стоя в ряду боевых братьев, он внимательно слушал испытанных командиров и мало-помалу начинал понимать, чем продиктованы их решения. Не только Камилус — все, кто склонялся сейчас над столом гололита, любили Рантири. Ценили её жителей, берегли её города. Сохранность покинутой Мирии, участь людей в захваченной Ассии, судьба руин Янхали… Орбитальный удар допустили только по одной цели — комплексу выработок на склоне горы Сестры. Зачистку шахт признали нерациональной. Рантирские офицеры предлагали идеи смелых вылазок, и половину из них отвергли, чтобы сберечь солдат.

…Ксеносы не мыслили как люди и не действовали как люди. Непонимание этого привело к трагическим ошибкам, которые дорого встали рантирской армии. Теперь инстинкты орков обращали против них самих.

Когитатор гололита гудел и грелся, рассчитывая действия восьмисот тысяч оркоидов и полумиллиона человек. По бортику тянулась золотая каллиграфическая инкрустация: «Когито-стратег сей замыслен и воплощён Архиинженериями Лидисфарк Секундус во славу Омниссии и Совершенства».

— Теперь я понимаю, — сказал наконец Хенли. — Мы в самом деле могли бы справиться сами.

— Вам предстоят сложные манёвры. Но я уверен в вас.

Всё-таки Камилус хвалил своих высокопоставленных офицеров как маленьких детей. И они безо всякого стыда этим наслаждались. С капитаном и командой «Амор Имморталис» он обращался так же. Наземные войска не выглядели настолько озабоченными своей выправкой и чистотой одежды, так что странные неуставные реплики и неуместные улыбки были единственными приметами того, какой веры придерживались эти люди.

— Вы отлично держались, — сказал владыка. — Рантирцы сражаются как герои. Ошибки неизбежны в столкновении с новым врагом. Но я здесь, и больше я не позволю вам совершать подвиги. Я хочу сохранить мою прекрасную планету и её прекрасных людей.

Генерал Хенли улыбнулся. В его суровых бледных глазах мелькнуло чувство, не подобающее офицеру, но остро знакомое всем подданным Марцеллина.

— Да будет воля нашего возлюбленного повелителя, — ответил он.

Первый натиск, стремительный беспощадный рывок сквозь зеленокожую орду — удар сразу с пяти направлений, подобный пяти клинкам, вонзившимся в мерзкую тушу… Бои оказались проще, чем Лумио ожидал. Его навыки улучшились, он освоил возможности новой брони и многому научился. Орки казались слишком медлительными, слишком тупыми. Даже сервиторы на тренировочной палубе доставляли больше неудобств. Краем сознания Лумио отмечал, что легко использует приёмы, часть из которых он прежде признал бы слишком рискованными, а часть — вообще невозможными. Он радовался тому, что вновь может действовать слаженно с боевыми братьями, не уступает им в скорости, понимает условные знаки и боевой жаргон.

И ещё он наслаждался танцами.

Вначале он танцевал с Камилусом. Но в настоящем бою тот не хотел сдерживаться. Он был слишком могуч, слишком великолепен, и с таким партнёром Лумио попросту выдохся бы раньше времени. Поэтому Камилус мягко отстранил его. Какое-то время Лумио танцевал с Эл-Зуирэ, потом — с Каем… и до самого конца — с Каем.

Это было восхитительно. Это окрыляло. Будоражило кровь. Позже он долго пытался подобрать сравнения, найти слова, чтобы описать всё это. Почему-то казалось очень важным — найти слова. С Каем… он словно держал в руках волшебный смертоносный цветок, сотканный из ядовитого дыма и мерцающих гололучей; нет, он был крылатым и обнимал его крыльями… А с Эл-Зуирэ они будто менялись местами, потому что крылья Эл-Зуирэ были крепче и шире, и когда они поднимались, то становились ночным небом — чёрно-синим, усыпанным звёздами, где каждая звезда была лучистым серебряным оком.

Как описать танец с Камилусом… это было нечто невероятное, запредельное. Мысли путались. Лумио пытался смириться и признать поражение, но не мог. Вспомнились наконец пергаменты со строками стихов, прикреплённые к доспехам Камилуса. Не благочестивые обеты были начертаны на них, но дивные стихи, говорившие о любви и смерти. Западали в душу строки на прото-готике, столь древнем, что не все слова удавалось разобрать. «О вспышки страсти, всплески лезвий, о белой смерти пение ночное!..» Любовь-и-Смерть, соединённые, спаянные в одном существе. Человек не в силах выдержать этот танец, и даже сверхчеловек способен продержаться лишь то время, за которое можно прочесть сонет.

Жалкие ксеносы служили лишь декорациями, и то было для них великой честью.

Добравшись до своей цели, Лумио с Каем немного позабавились — разумеется, не забывая о приказах. Орочий вожак, зверь-переросток, должно быть, видел когда-то Механикус и решил им уподобиться. Из-за его плеч поднимались подобия мехадендритов, увенчанные громадными клешнями. Если бы он сумел поймать кого-то из Астартес своей клешнёй, силовая броня треснула бы как орех. Но он не мог их поймать. Он был очень сильным, очень крупным и слишком медленным. Не таким медленным, как остальные, но всё ещё бесполезным.

Так что они катались на его клешнях как на карусели и в полёте расстреливали зеленокожих, которые спешили на помощь своему вожаку. Это было очень смешно и довело орка до исступления. Он ревел, плевался и окончательно перестал видеть, куда стреляет. Танцуя перед его прицелом, Кай и Лумио заставили его прикончить десяток его собственных бойцов, — а потом настало время для главной шутки.

В надежде занять место босса гигантский орк строил стомпу — нечто вроде малого титана. Но этот парень слишком любил взрывчатку. Его хорошенько взбесили, разум ксеноса помутился от ярости, он схватил огромный неуклюжий гранатомёт, выстрелил — и подорвал собственное творение. Стомпа, конечно, не разлетелась на части, но покосилась, задымилась и больше не двигалась.

Орк, вопящий от горя — редкое зрелище!

Они могли убить его сразу, не тратя время на игры. Но тогда им пришлось бы ломать голову над тем, что делать со стомпой. Было бы обидно не вывести её из строя. К тому же стадо орков вокруг было очень скучным, но очень многочисленным.

Дождавшись, когда вокс взвоет условным сигналом, Кай снёс орку голову. На горизонте показался «Громовой ястреб», окутанный жемчужным психическим сиянием. Ичирэн скрывал машину от глаз ксеносов, оберегая её от обстрела. «Ястреб» выбросил стальные тросы с магнитными креплениями. Напоследок Лумио подпустил одного из орков поближе и разнёс ему голову из болтера, уже взлетая в небо.

Когда с вожаками и их приближёнными было покончено, в дело снова вступила армия Рантири. Бесчисленные короткие атаки раздёргивали на части орочью орду. Любых других существ привлёк бы слабый противник и лёгкая победа. Орки действовали с точностью до наоборот. Чтобы выманить часть орды для схватки, схватку им следовало посулить впечатляющую. Зная, что у каждой зрелой особи есть запечатление на определённый вид добычи и определённый образ действий, зеленокожим предлагали разнообразные приманки. Одни не могли отказаться от шанса подорвать танк, другие как ошалелые бросались на лёгкую пехоту, третьи готовы были погнаться за чем угодно, лишь бы оно двигалось быстро. Кроме того, отправившись на поиски драки, орки были не склонны возвращаться назад. В искусных манёврах силы обороны Рантири демонстрировали безупречную выучку. Сервиторные ауспекс-дроны, слишком маленькие и вёрткие, чтобы орки могли попасть по ним, передавали данные машинному духу стратегиума. Словно в тактической симуляции, гололит отображал результаты слаженных действий армии. Орда, и без того расщеплённая на последователей нескольких вожаков, разваливалась на глазах.

Это был ещё не конец. Потеряв главаря, орки утратили способность действовать осмысленно, многие из них начали кидаться друг на друга, но большинство вела вперёд чистая жажда битвы — главное и самое эффективное орочье оружие. К тому же бесчисленные разбойные отряды разбрелись по окрестностям, кто в поисках металла и топлива для своих механиков, кто — просто в поисках драки.

Тысячи солдат и сервиторов прочёсывали местность. Их задачей было не столько уничтожение, сколько фиксация маршрутов, пройденных ксеносами. В благодатном климате Рантири, в её плодородной почве споры орков могли развиваться стремительно. В любой момент рантирцы рисковали столкнуться с новой армией вторжения, выросшей буквально из-под земли.

Обнаружив крупный отряд, солдаты отступали, передавая координаты Астартес. Охота заняла ещё пять дней. Наконец штаб объявил, что ксеносы уничтожены.

В Элессии господину и его победоносным войскам устроили небольшой, но очень трогательный триумф.

Астартес Марцеллина выстроились в две шеренги. За их спинами стояли отличившиеся в боях армейские части. Военный оркестр исполнял марши, которых Лумио никогда прежде не слышал. Они звучали задумчиво и слишком нежно для боевой музыки, но никто не упрекнул бы рантирцев в недостатке храбрости и самоотверженности. Космодесантники Марцеллина сражались как лучшие из Астартес Империума, и рантирские полки тоже могли встать наравне с самыми доблестными полками Имперской Гвардии.

Величественные изваяния героев былых времён с гордостью взирали на своих потомков. Прозрачные колоннады из золотистого камня казались невесомыми. Храмы и дворцы поднимались вокруг. Небо было ясным, его украшали белые облака, и пересекавшая его полоса варп-аномалии не казалась угрожающей. Она напоминала прядь волос. Радостный свет звезды дробился в стекле искусно изготовленных украшений — под венцами арок, на шпилях башен. Яркие, дрожащие радужные пятна лежали на мостовых. На балконах и крышах, у подножия колоннад замерли в молчании граждане Элессии.

В северной части широкая площадь переходила в такую же широкую лестницу. На вершине лестницы стояла маленькая женщина в тяжёлой офицерской шинели, с лавровым венком в руках. Это была леди Арантья Далли, губернатор планеты. Впрочем, кажется, звали её иначе, а титул «арантья» означал просто «правительница». Её сопровождали генерал Хенли с высшими офицерами, представитель Механикус и несколько чиновников.

Лёгким шагом Камилус взбежал по лестнице, встал перед губернатором — и преклонил колено. Даже поднявшись на цыпочки, Арантья не дотянулась бы до его головы, и лишь так она могла увенчать господина лаврами триумфатора.

Она заговорила твёрдым, глубоким голосом, вознося благодарность своему повелителю и повторяя клятвы верности от имени всех людей Рантири.

— Мы лишь исполнили то, для чего мы предназначены, Арантья, — сказал ей Марцеллин. Казалось, он говорит тихо, но его голос был слышен над всей площадью. Чары? Хитроумное вокс-эхо? Не всё ли равно.

— Истинные герои, — продолжал владыка, — это тысячи простых солдат, которые отдали свои жизни ради того, чтобы мы успели. Чтобы выиграть время для нас. Воздвигните мемориал в их честь. Запечатлейте их имена.

Леди-губернатор прерывисто вздохнула. Вокс разнёс над площадью эхо её рыдания.

— Не стыдитесь, Арантья. Это святые слёзы, — сказал Марцеллин. Чуть помедлил и добавил шёпотом: — Идите-ка сюда.

Прогремела команда к началу парадного шествия. Смертные вытянулись, вскинув головы. Лумио развернулся синхронно с боевыми братьями. Он знал, что солдаты репетируют парадные движения долго и тщательно. Обострённое чувство времени позволяло Астартес не заниматься маршировкой. При необходимости они изображали церемониальный шаг без усилий.

…Он едва не сбился с шага. Лумио снова увидел нечто невообразимое, нечто такое, чего никак не могло произойти. Камилус вёл себя как благородный владыка, смертные гордились, что служат ему, но это! Мог ли кто-то из правителей имперских планет, кто-то из глав Орденов держаться так?..

Мог ли магистр Данте сказать что-то подобное губернатору?

Вероятно, да.

Мог ли преклонить колено, чтобы принять венок?

Скорее всего, нет.

Мог ли усадить смертную на свой наплечник и пройти по дороге триумфа вместе с ней?

Определённо нет.

Рантири предстояло удивить его ещё множество раз.

Парад был недолгим. После начался праздник. Лумио ожидал, что они оставят смертных и направятся в предназначенные им помещения — вряд ли казармы, скорее уж дворцы. Но такого приказа не последовало. Марцеллин отпустил отдыхать и веселиться — всех.

Всех сразу.

Безупречный строй смертных солдат рассыпался. Многие из них уже обнимались со своими родными. Военный оркестр немного отдохнул и начал играть музыку для танцев. В толпе гражданских кто-то что-то скомандовал, донеслись радостные крики и смех. В воздух поднялись сотни разноцветных шаров, надутых каким-то летучим газом. Суровый генерал Хенли с поклоном предложил руку леди Арантье и закружил её в танце.

Ошеломлённый Лумио замер на месте. Он озирался по сторонам и чувствовал себя очень странно. Что ему делать? Камилус уходил к правительственному дворцу в сопровождении целой толпы местных аристократов и не звал Лумио с собой. Эл-Зуирэ и Ичирэн тоже очень решительно направились куда-то вместе. Азрофа обступили дети в форме, должно быть, маленькие курсанты. Вид Повелителя Ночи, возящегося с детьми, поразил бы Лумио до глубины души, если б он имел хоть малейшее представление о том, что должен делать он сам.

«Камилус?..» — растерянно позвал он по воксу.

Марцеллин засмеялся.

«Отдыхать и веселиться, мой ангел. Это приказ».

Лумио поперхнулся и почувствовал себя брошенным. Он снова огляделся, пытаясь собраться с мыслями. Что делают люди, когда отдыхают и веселятся? Вроде бы устраивают пир. Но приготовлений к пиру он не видел, только пару продавцов сладостей…

Кай танцевал на площади что-то очень красивое и явно очень сложное в паре с девушкой в блестящем платье. Он поблагодарил свою партнёршу, пунцовую от смущения и восторга, и подошёл к Лумио.

— Что случилось? — сказал он. — У тебя такой потерянный вид.

— Он сказал «отдыхать и веселиться», — вслух подумал Лумио. — Но здесь, кажется, не собираются устраивать пир. И как тогда?..

— На Рантири никто не голодает, — сказал Кай. — Им необязательно есть, чтобы праздновать. За стол они сядут, когда устанут танцевать.

— Вот как?..

— Ты хочешь есть?

— Нет.

— Тогда пойдём гулять.

— Что?..

Кай улыбнулся.

— Дай угадаю: ты никогда в жизни не гулял.

Он окинул взглядом Лумио, застывшего в глубокой задумчивости, и хихикнул.

— У тебя такое лицо, словно это какая-то ересь.

— А куда пошёл Эл-Зуирэ? — зачем-то спросил Лумио.

— Полагаю, в книжный магазин, куда же ещё он может пойти.

Лумио вздохнул.

— Я ничего не понимаю, — честно сказал он. — Что-то странное происходит. Камилус ушёл и оставил меня одного. Я не знаю, что делать. Можно, я буду с тобой?

Кай прищурил прекрасные глаза.

— Можно.

И они пошли гулять. Дитя Императора был прав: прежде Лумио в голову бы не пришло, что после парада можно отправиться бродить по улицам безо всякой цели. И если бы он оказался на городской улице — скажем, в роли почётной стражи — уж точно прохожие не смотрели бы на него так. Наверное, они бы приветствовали одного из Ангелов Императора, но вот посылать ему воздушные поцелуи… Кай охотно отвечал на подобные приветствия, а Лумио первые несколько раз просто вздрагивал. «Лумио, расслабься, ты пугаешь людей», — хихикал Кай. Но рантирцы не выглядели напуганными. Они не привыкли бояться тех, кто их защищал.

Наконец Лумио немного пообвыкся и в самом деле начал смотреть по сторонам. Но он не мог отложить в сторону свои рефлексы. Он смотрел на Элессию не как гость или паломник, а как воин. Эта удивительная планета, этот неправдоподобно мирный красивый город находились в Оке Ужаса и принадлежали одной из сил Хаоса. Чудес не бывает; точнее, суть «чудес» варпа хорошо известна и никогда не меняется. Сияние Рантири даровал ей Князь Наслаждений, и у него должна была быть изнанка.

…Элессия выглядела так же, как «Амор Имморталис» — совершенно, абсолютно незатронутой варпом. От имперского мира её отличало только отсутствие аквил. И черепов. На имперской планете, в центре столицы вокруг должно пестреть от черепов и аквил, а здесь их не было, и оттого Лумио чувствовал некую смутную неправильность.

Но знаков Хаоса здесь тоже не было. Рантири носила герб Марцеллина: венок и чашу. Различные учреждения обозначались разными растениями в венке. Лавровый венок принадлежал СПО, лилии — Арбитрес, розы — Администратуму… то есть, конечно, армии, полиции и государственной службе, ведь все они не подчинялись Святой Терре и едва ли помнили о её существовании.

Что ещё могло быть признаком скверны?

Как и крейсер Марцеллина, Элессия казалась… немного чересчур безупречной. Слишком ухоженной и цветущей. Болезненно опрятной. Её жители были в слишком хорошей форме. Люди на улицах не выглядели специально отобранными, среди них встречались старики и старухи, Лумио заметил сильно аугметизированного ветерана — двое юношей помогали тому спуститься с лестницы. Не все рантирцы могли похвалиться высоким ростом и густыми волосами, но все как один были стройными, тренированными, с чистой кожей, с горделивой осанкой.

Лумио очень мало знал о жизни граждан Империума на мирах, подобных Рантири. Он никогда не видел по-настоящему крупный имперский город. Мандор был когда-то важным миром, иначе для его спасения не отправили бы Астартес, но когда они высаживались, Мандор горел… Может, в какой-нибудь столице субсектора люди на улицах такие же здоровые и красивые. И у всех такие же белые зубы.

Зубы всё-таки казались странными.

На улицах встречались не только разряженные аристократы и сверкающие позументами офицеры. Здесь были простолюдины и слуги, рабочие и фермеры в тёмной одежде, — но ни одного сгорбленного, изломанного работой человека. Ни одной впалой груди и опущенной головы. И у всех — полный набор зубов, идеально белых и ровных.

Пока он думал, что бы всё это могло значить и о каком роде ереси свидетельствуют слишком красивые зубы, они с Каем миновали лабиринт разукрашенных улочек и вышли на широкий пешеходный проспект, который плавно спускался к набережной. С реки дул ветер. Над мостовой, на высоких флагштоках трепетали яркие флаги.

Спустя минуту к космодесантникам подбежала стайка детей с двумя венками. Тот, кто эти венки плёл, точно знал, какого размера они должны быть, а судя по цветам, предназначались венки именно им — лиловый для Кая, алый — для Лумио. Кай поглядел на Лумио с улыбкой. Маленькие рантирцы затаили дыхание. Девочка поднялась на цыпочки, вытянула руки, но поняла, что не достанет и растерянно уставилась на свой венок. Её сестрёнка, совсем кроха, прижала ручки к сердцу — этот жест заменял рантирцам аквилу. Они трогательно волновались… Лумио сдался и улыбнулся. Он больше не мог искать вокруг признаки порчи. Кто-нибудь старше и опытней, вероятно, сумел бы распознать здесь какую-то скверну, но Элессия так хотела понравиться. Здесь было так хорошо. Лумио начинал понимать. Отдыхать и веселиться. Праздновать и танцевать. И защищать всю эту красоту не из чувства долга, не по приказу — даже не по приказу Камилуса, — а ради неё самой.

Чуть ниже по улице остановились несколько взрослых — родители или опекуны детей, судя по тому, с какой заботой они смотрели. Женщина в лиловом, женщина в розовом, лысый старик, который плёл ещё один венок и сжимал рукоятку садовых кусачек в своих удивительно белых зубах. С ними был молодой солдат с рукой на перевязи; он случайно встретился взглядом с Лумио, попытался отдать честь раненой рукой, не смог, стушевался и спрятался за спинами женщин. Лумио вдруг подумал, что для Империума все эти люди — падшие, проклятые еретики, которые должны быть безо всякой жалости уничтожены. Мысль вызвала в нём яростное возмущение и протест.

Элессия победила.

…Тут мало было преклонить колено — малыши всё равно бы не дотянулись. Так что Кай с величайшими предосторожностями поднял златоволосую девочку и позволил ей надеть на Лумио венок, а следом Лумио подставил ладони, чтобы смуглый мальчик мог достать до головы Кая.

Едва он поставил наземь парнишку, ошалевшего от восторга, где-то неподалёку раздался выстрел. Все вздрогнули.

«Спокойно, братья, — донёсся по воксу весёлый голос Азрофа. — Это я кое-кому разрешил пальнуть из болтера».

«Мерзавец, — отозвался Марцеллин с нервным смешком. — Я чуть вином не подавился. Напомни мне, чтобы я тебя наказал».

«Камилус, ты же понимаешь, что ты его провоцируешь?» — уточнил Киприан.

Открытый канал наполнился общим смехом.

Позже, на набережной, Лумио с Каем наткнулись на Эл-Зуирэ и Ичирэна, которые спорили о поэзии. Точнее, Солнечный Ястреб с непонятным гневом говорил: «Да я такое могу рифмовать километрами!», — а Эл-Зуирэ отвечал, что никто другой не может. Кай шепнул, что когда псайкеры бывают в добром расположении духа, то всегда спорят, кто из них кому больше завидует. Лексиканий Ичирэн не мог похвастаться такой боевой мощью, как колдун из Тысячи Сынов, зато умел писать стихи. Некоторые из них побывали на пергаментах, прикреплённых к доспехам Камилуса, наравне с творениями древних терран.

Братья поприветствовали друг друга, полюбовались закатом и отправились во дворец. Смертные были искренне рады их видеть, но смертных вокруг было очень много, и их бесконечные восторги становились немного утомительными.

Они провели на Рантири ещё несколько благословенных недель.

Ликиний и Ругер больше прочих понимали в том, как должна быть организована армия смертных. В роли инспекторов они посетили генеральный штаб, потом уехали осматривать крепости и военные части. Силы обороны Рантири действовали героически, но понесли тяжёлые потери. Следовало убедиться, что всё было организовано наилучшим образом и жизни героев не стали расплатой за чью-то глупость и небрежение.

Офицеры «Амор Имморталис» получили по несколько дней отпуска в тропическом поясе планеты. Команда корабля пополняла припасы — начиная с воды, заканчивая благовониями. Ценные продукты помещались не в холодильные, а в стазисные камеры: ещё долго изысканные кушанья будут готовиться из фруктов, едва сорванных с ветки.

Эл-Зуирэ упросили прочитать открытую лекцию в местном университете.

Лумио уже почти перестал удивляться, но такая новость заставила его снова вытаращить глаза. Эл-Зуирэ тихо засмеялся.

— Когда-то очень, очень давно, — сказал он, — таковы были традиции моего Легиона. Я, конечно, не застал этого, я узнал об этом от моего наставника. То, что Камилус позволяет мне… — ровный голос Эл-Зуирэ прервался, он смущённо опустил глаза. — Я не просил о таком подарке, потому что мне даже в голову это не приходило.

Прежде Эл-Зуирэ был наёмником. Его наставник, древний и умудрённый философ-воитель, видевший ещё Тизку в её нетронутом великолепии, передал Марцеллину своего ученика сроком на один стандартный год. Платой стала возможность обратиться к гению Архиинженерий и получить в своё распоряжение творения Тёмных Механикус, о принципе работы которых не стоило задумываться. Камилус соблазнил молодого колдуна. Когда год службы подошёл к концу, Эл-Зуирэ принадлежал ему душой и телом, был счастлив и не имел ни малейшего желания возвращаться.

Наставник его не обрадовался таким новостям. Однако в критический момент открылось, что Архиинженерии верны только своему лорду и никому больше — и их верность запечатлена во всех устройствах, к которым они приложили руки и разум. Старому легионеру пришлось смириться и отпустить Эл-Зуирэ.

…Можно было спросить любого человека на Рантири, любит ли он господина, и каждый ответил бы «да» искренне — не ради того, чтобы выслужиться, не из почтения или страха. Но то чувство, которое Лумио видел в глазах своих боевых братьев, было особенным. Отражённый свет глаамор… сияние благодарности и любви, всегда одинаковое, общее для всех. Он знал, что сам выглядит так же. Он даже понимал, что это и есть та запредельная мерзость и отвратительный грех, в которых невозможно покаяться, за которые нет иного наказания, кроме немедленной смерти. Но… у тех, кто остался по ту сторону незримой черты, более чем достаточно поводов предать его немедленной смерти. А раз так, зачем об этом думать?

Ему радостно было видеть, что другие любят Камилуса так же сильно, испытывают ту же бесконечную преданность и жажду повиновения. Чем-то это напоминало чувство братства, которое Лумио знал в покинутом Ордене. Подобие было извращённым… но очень приятным.

Камилуса поглотили заботы. Большую часть времени он проводил во дворце планетарной администрации, исполняя обязанности правителя. Лумио оказался предоставлен сам себе. В это время он лучше узнал своих новых товарищей и с некоторыми сдружился.

Нет, далеко не все они были друзьями. От шуточек Азрофа Лумио морщился, а Раймон по-прежнему терпеть его не мог. Хотя он был сам виноват. Физическая привлекательность каждого из них была собственностью Марцеллина, очень ценной и важной. Попытка изуродовать Лумио выдавала, что за действиями Раймона стояло не безумие, а расчёт. Именно расчёт сделал его проступок преступлением. Азроф когда-то в отчаянии пытался убить Киприана — но убить, а не искалечить. Поэтому Азрофа пожурили, велели ему извиниться и впредь вести себя прилично — и всё. Изгоем он не стал.

Ругер тоже смотрел на Лумио косо. Он ревновал не Марцеллина, а Кая. Иерархия в варбанде изменилась дважды, и оба раза — из-за Лумио. Кай больше не был отвергнутым. После того, как всё случилось, он счёл, что должен оставить Ругера. Теперь он, наконец, принадлежал господину — и ещё немного тому, кто совершил для него это чудо.

Мысль о том, что Кай теперь с ним, наполняла Лумио тёплым и сладким чувством.

* * *

Камилус призвал Лумио к себе ранним вечером, вернувшись из правительственного дворца. Он выглядел уставшим и слегка раздражённым. Его княжеская мантия, тяжёлая от драгоценностей и золотого шитья, лежала брошенной на полу. Лумио удивился. Если не считать оружия и силовой брони Марцеллина, эта мантия была главной государственной регалией — короны он не носил. Её не должны были касаться даже руки сервиторов, её подобало передавать двум аристократам двора, в крайнем случае — нескольким доверенным слугам.

Камилус стащил с плеч длинный кафтан, швырнул его поверх мантии и рухнул в кресло, огромное даже для него.

— Позвать слуг? — спросил Лумио.

— Позже.

— Ты сердишься?

— Не на тебя, мой ангел. Иди ко мне, — Марцеллин усадил Лумио себе на колени и крепко поцеловал.

Лумио обнял ладонями его голову, запустив пальцы в волосы, и отдарился поцелуем. Он был возлюбленным фаворитом лорда и на нём лежал особенный долг. Сейчас нужно было развеять хмурое настроение Камилуса, дать ему немного отдыха, и эту прекрасную обязанность он готовился исполнить.

— Смертные, — сказал Марцеллин, — они милы, но в больших количествах утомляют. Как и все эти дворцы. Я уже скучаю по мостику корабля. — Он погладил Лумио по спине. — А ты?

— Я могу скучать только по тебе.

Камилус засмеялся.

— Один ты можешь сказать это настолько искренне.

— Неправда, — Лумио улыбнулся. — Все могут.

— Ах да. Все, — сказал Камилус с загадочным выражением.

Он забрался поглубже в кресло и притянул Лумио ближе. Теперь они полулежали на подушках, обнявшись. Сквозь тонкую ткань рубашки Лумио чувствовал жар тела своего возлюбленного. Его волосы сладко пахли. Лумио прикрыл глаза.

— Что ж, ангел мой, — Камилус понизил голос. — Думаю, настало время испробовать любовь втроём.

Лумио похолодел.

Невольно он задержал дыхание. Что-то сжалось внутри. Повелитель недоволен им? Его одного уже недостаточно?

— Чего ты так испугался?.. — Камилус обнял его крепче и поцеловал в лоб. — Обещаю, тебе понравится. Всё будет так, как захочешь ты.

— Да?..

— Или мне напомнить, что нежелание священно? — Камилус приподнял бровь. — Может, мне потренировать тебя, чтобы ты научился произносить «не хочу»?

Лумио ткнулся лицом в его плечо. Так уже было однажды: он отказался от эротического ритуала в святилище оружейной. Точней, господин просто отпустил его, ощутив, как он сжимается от стыда. Но в тот раз Камилус не опечалился из-за отказа. Его это растрогало и позабавило. Сейчас было иначе. Он всё ещё казался чуть раздражённым и… Чьи желания и нежелания здесь были священны более всех прочих? Лумио вдруг понял — словно это было в жестах Камилуса, в рисунке его губ или, возможно, в его чарах — понял, что действительно может отказаться. Но тогда повелитель не останется с ним сегодня. Он пойдёт к тем, кто исполнит его желания, потому что сейчас он просто хочет двоих.

Лумио знал, что он иногда бывает и с другими тоже. Даже знал, кто удостаивался этой чести за те месяцы, которые сам он оставался избранным…

— Как же у тебя бьётся сердце, — Камилус вздохнул. — Неужели и второе тоже? Ох, Лумио… Ты слишком серьёзный. Это просто развлечение. Я хочу разделить его с тобой.

«Твоей серьёзностью можно убивать», — вспомнил Лумио — и его осенило. Марцеллин уже однажды говорил о том, что позовёт третьего. Правда, тогда это звучало как шутка. Но если третьим и вправду будет Кай… Лумио испытывал по этому поводу очень сложные и запутанные чувства, но одно было ясно: да. Если третьим будет Кай, он согласен.

Заявить это прямо он не решился и неловко спросил:

— А кто?

Камилус улыбнулся.

— Кого захочешь ты. Это твой праздник.

А потом он прибавил, словно прочитав мысли Лумио:

— Я знаю, что тебе нравится Кай. Но если не он, то кого бы ты выбрал? — Лумио насупился, но господин поймал его подбородок пальцем и заставил смотреть в глаза. — Эй, я не прошу назвать имя прямо сейчас. Просто представь. Что, если бы?..

— Почему ты так его не любишь?

— Не только серьёзный, как капеллан, но ещё и упрямый, как… гроксов капеллан. — Камилус покачал головой. — У каждого своего любовника я был первым, и не намерен изменять этой привычке.

Лумио не хотел сдаваться, но и спорить сейчас не следовало. Он устроился поудобней на коленях возлюбленного. «Что, если», — сказал тот. Представить третьим кого-то ещё — кого-то, кроме Кая?.. Очень странно было думать о боевых братьях с такой точки зрения. Всего несколько месяцев назад он вообще не знал подобных чувств. Потом он отдался Камилусу, и Камилус стал для него первым и единственным. То, что кто-то ещё вызывал у него интерес — это уже было немного слишком. Это ведь называлось «изменой»? Но Камилус требовал выбрать…

Лучи вечерней звезды лились в окна. Небо бледнело. Полоса варп-аномалии наливалась напряжённым свечением. Теперь, как на Лидисфарке, она напоминала сосуды в живой плоти. Эти гигантские артерии варпа пульсировали аритмично, будто говорили о какой-то болезни. Лумио отвёл взгляд. Вокруг искрились несчётные золотые нити, прожилки, виньетки; трепещущие огоньки рассыпались повсюду. Их тихим мерцанием наполнялся княжеский высокий покой. Изысканные курильницы струили фимиам; согласно рантирской традиции они изображали спящих животных. Каждый предмет здесь был изготовлен с молитвенной любовью и каждый был шедевром. Первое время невозможная роскошь ошеломляла, но Лумио уже привык.

…Что, если.

Ему было не всё равно. Одних братьев он слишком плохо знал, других не хотел видеть рядом. А третьи… Ликиний был хорошим собеседником. Киприану можно было полностью довериться. Поэтический дар Ичирэна завораживал и восхищал. Все они были добрыми приятелями, но привлекательными не казались.

— Это очаровательно, — Камилус хихикнул. — У тебя на лице всё написано. Ты вспоминаешь одного, другого, думаешь о них так, как никогда раньше не думал, тебе странно и любопытно.

Лумио вздохнул.

Кого хотел бы позвать сам Камилус? Лумио догадывался, что ему тоже не всё равно. Ичирэну и Эл-Зуирэ принадлежало нечто особенное, отдельное место в его сердце. Ещё был Азроф, который явно его развлекал. С Азрофом Лумио точно не хотел, а вот колдун… В каком-то смысле Лумио уже ощущал близость с ним, не по своей воле, а из-за флейты. Её невозможно было не слышать, и голос её был исполнен желания. Это страстное пение ласкало душу и тело, словно волна горячей воды или горячие руки… Лумио мог представить, как прикасается к Эл-Зуирэ, и эти прикосновения приятны.

— Эл-Зуирэ?

Марцеллин разочарованно прищёлкнул языком. Лицо его стало печальным. Но это была не та печаль, из-за которой Лумио должен был почувствовать себя виноватым и начать умолять о прощении. Обычная печаль и досада от того, что мир устроен не так, как хочется.

— Это было бы прекрасно, мой ангел, — сказал Камилус, — и я бы тоже этого очень хотел. Но Эл не согласится.

— Почему? Разве кто-то может тебе отказать?

Марцеллин поморщился.

— Видишь ли… ему нестерпимо стыдно показывать себя обнажённым. Наедине со мной он может расслабиться, но ни с кем больше. Я не хочу его заставлять. Это не будет ему приятно.

«Мутации», — догадался Лумио. Ему хватило ума промолчать. Чувства Эл-Зуирэ были важны для Камилуса, и обсуждать причину его болезненного стыда было бы неправильно.

— Ты никого не принуждаешь? — сказал он.

— Я постоянно этим занимаюсь, — фыркнул Камилус и продолжил в ответ на удивлённый взгляд: — Некоторым нравится принуждение. Унижение. Боль. Некоторым без этого невкусно. Ты ведь и сам знаешь это чувство, Лумио. Когда я заставляю тебя просить прощения, ты становишься… откровенней.

У Лумио загорелись уши.

— А… — он окончательно смутился. — Наверно, мне не следует спрашивать…

— Мы тут третьего выбираем, — резонно заметил Камилус. — О чём же ещё спрашивать, если не о вкусах и привычках.

Он откинул голову на подушки. Глаза его затуманились в задумчивости.

— Что ж… Ругер — суровый парень, ему нужно очень жёстко. Иногда настолько жёстко, что я начинаю опасаться за него. Но он всегда просит ещё. Азрофа каждый раз нужно заставлять, иначе он не может расслабиться. Ликиний холодный и скучный, пока всё происходит пристойно и по правилам. Зато когда ему стыдно, с него искры сыплются. Элко — ровно наоборот, правила его возбуждают.

Он чуть улыбнулся и продолжил:

— Альбин и Зариэль оба сыны Льва, между ними всё очень сложно, а мне бывает сложно над ними не смеяться.

— Они вместе?

— Всё сложно, — повторил Камилус.

Лумио казалось, что эти-то двое друг друга просто на дух не переносят. Они не разговаривали, никогда не сходились в тренировочной клетке и вообще старались держаться друг от друга подальше. Это не казалось чем-то удивительным. Лумио и сам предпочитал не общаться с Раймоном. Он полагал, что Зариэля с Альбином разделила похожая история. Но, похоже, здесь было что-то ещё.

— Уложить их рядом можно только принуждением. Но принуждения потребуется ровно вот столько, — Марцеллин щёлкнул пальцами, — а потом… Потом я понимаю, что места для третьего там нет — и не надо! Это божественное зрелище. Его нужно созерцать, не вмешиваясь.

— А… Ичирэн?

— Нет. Категорически нет. Наш драгоценный поэт ещё нежнее, чем ты.

Лумио засмеялся.

— Серьёзно, — сказал Камилус. — Он настолько чувствительный, что не может давать без смазки. И он страшно неуверен в себе, так что его надо хвалить и облизывать, облизывать и хвалить.

— Киприан? — полюбопытствовал Лумио.

— А его до сих пор иногда переклинивает, и он начинает воспринимать секс как наказание за его ужасный проступок.

— Ужасный проступок?

— Что самое ужасное может сделать апотекарий?

Лумио даже задумываться не пришлось.

— Что-то случилось с геносеменем Ордена.

Марцеллин развёл одной рукой — вторая лежала у Лумио на талии.

— Вот видишь. А у Железных Змей прекрасная древняя традиция. Напоминает испытание ведьм на Древней Терре. Преступника скармливают морской змее. Причём считается, что настоящим преступником священная змея побрезгует. Если сожрали, значит, невиновен. В общем, Киприан не очень хотел возвращаться с задания. И так хотел остаться, что без моего ведома намешал себе афродизиак. Я его отругал и теперь жалею об этом. Он чувствует себя дважды виноватым. Чтобы получилось хорошо, нужно… либо уж и вправду его наказывать, либо устроить всё как будто между делом. Явиться к нему в апотекарион и нагнуть его над столом.

— Ты всем любишь делать хорошо, да? — Лумио улыбнулся. Странно, во время такой… чрезвычайно откровенной беседы он совсем не чувствовал ревности.

— В этом весь смысл, — сказал Камилус. — Мы культ удовольствий — или чего?

Впервые он упомянул служение силам варпа — и ничто в Лумио не воспротивилось. Он даже не обратил особенного внимания на это. Цветущая, восхитительная Рантири Прайм, полный таинственной мудрости Лидисфарк, великолепный и победоносный «Амор Имморталис» — всё это единый культ удовольствий, созданный Камилусом Марцеллином, воспевающий его…

И Слаанеш.

Немного поразмыслив, Лумио шутливо спросил:

— А если бы ты так описывал кому-то меня?

— Я бы сказал, что ты застенчивый ангелочек, нежный как пёрышко. Очень любишь лечь и чтобы всё сделали за тебя.

Лумио в очередной раз залился краской.

— Я исправлюсь…

— Зачем? Мне нравится. Для того, чтобы скакать на мне как в последний раз, желающих достаточно. — Камилус помедлил и напомнил: — Итак, мы выбираем третьего. Кто?

Лумио вздохнул и решительно ответил:

— Кай.

— Лумио…

— Я хочу Кая, — и Лумио торопливо прибавил: — Помнишь? Ты обещал. «Когда придёт время, мы позовём его третьим». И он будет счастлив.

Камилус поморщился. Некоторое время он молчал. Но раздражение его уже рассеялось. Игривый непристойный разговор позабавил его и возбудил, он всласть натискался с послушным Лумио и пришёл в легкомысленное настроение. Теперь его было намного проще уговорить.

— Лумио, — он изобразил жалобное лицо. — Чудовище. Ты просто ломаешь меня об колено.

Лумио хихикнул.

— Я это делаю, потому что тебе это нравится.

— Мне это нравится, потому что это делаешь ты. Ах. Только ради тебя, ангел. Когда ты капризничаешь, это так заводит. Что ж, я должен расплатиться за случайно брошенную шутку и впредь внимательнее следить за словами.

Лумио потянулся и поцеловал его.

— И я прошу, — сказал он, — пожалуйста, не обижай его. Я хочу, чтобы это… чтобы эта встреча не стала для него унизительной. Чтобы ему было приятно. Ты же любишь, чтобы приятно.

Камилус покачал головой. Попробовал напустить на себя недовольный вид, но вышло так неубедительно, что они с Лумио оба рассмеялись. Тогда он спихнул Лумио со своих колен, шлёпнул его по заду и велел:

— Иди, лови слугу и посылай за своим белобрысым.

Ради чего лорд Марцеллин мог призвать Кая к себе? Дитя Императора не питал иллюзий. Только по делу. Скорей всего, из-за орков. Егери или фермеры наткнулись на заплутавшую стаю, начали бить тревогу… Его отправят с короткой миссией. Возможно, в одиночестве. Его навыки достаточно хороши, чтобы несколько десятков зеленокожих были не испытанием, а скучной обязанностью. Странно, конечно, что приказ отдают в личных покоях, а не в правительственном дворце; должно быть, просто совпадение.

Он немного удивился, увидев Лумио, но только едва заметно кивнул ему. Нетрудно догадаться, что фаворит господина делает в его комнатах. Сейчас Кая отошлют, и они займутся более приятными вещами… Кай давно перестал тратить себя на бессмысленную зависть и попытки изменить положение дел. Не все избранники Марцеллина отличались благородством. Он знал, что Лумио, по крайней мере, не будет его дразнить, и уже за это был ему благодарен. Но вступать в дружеские беседы сейчас Кай не хотел.

Он заложил руки за спину и встал прямее. На нём был тёмно-серый костюм, напоминавший мундир без знаков различия. Туго стянутые на затылке волосы открывали тонкое, невероятно красивое лицо. Лумио вдруг заметил, что у Кая нет украшений. Его собственные украшения все были подарками Марцеллина; он не спрашивал, но догадывался, что и у остальных драгоценности появились так же. Камилусу вообще нравилось торжественно вручать что-нибудь блестящее.

Послышались лёгкие шаги. Тихий звук открывшейся двери.

Глаза Кая широко распахнулись. Он судорожно вдохнул и замер с открытым ртом.

Марцеллин вышел из спальни полуголым.

Он прислонился плечом к расписному косяку и скрестил на груди мощные руки. Вызолоченные разъёмы блеснули. На губах Марцеллина бродила загадочная улыбка. Кай таращился на него, не в силах отвести глаз. Румянец выступил на его бледной коже некрасивыми пятнами. Господин смотрел на него. Это был не мимолётный случайный взгляд, не холодный и властный взор, который обычно сопровождался приказом, нет, господин и в самом деле на него смотрел.

Но так пялиться в ответ, наверно, было нельзя?..

Все мысли Кая отражались у него на лице, как написанные словами. У него не нашлось воли отвернуться, поэтому он сначала закрыл глаза, потом опустил голову. Дыхание его стало тяжёлым и неровным.

— Столь трогательная скромность, — Марцеллин улыбнулся. Помолчал. — Лумио, помоги ему раздеться.

Отдав этот потрясающий и неизвестно-как-выполнимый приказ, он скрылся в спальне и затворил дверь, оставив Лумио наедине с Каем.

Если бы Кай физически мог испытывать панику, он бы сейчас паниковал. Он оглянулся на Лумио с непониманием и опаской. Что происходит? Это ведь не может быть правдой, это какое-то изощрённое издевательство. Лумио обманул его, чтобы посмеяться? Его дружеское расположение и участие были ложью?

Растерянный вид Лумио немного успокоил его. Кай шагнул ближе и шёпотом спросил:

— Что происходит?

Лумио пытался понять, что ему делать, и почему Камилус ушёл. Мысли его путались, и он сказал:

— Тебя ни разу не звали третьим? — прежде, чем осознал, какая это глупость.

— Третьим?!

Глаза Кая заметались. Дыхание его участилось.

— И ты позволишь мне… — пролепетал он. — Я… Он будет… Или только с тобой, для него?

— Не знаю, — тоже шёпотом ответил Лумио. — Но я попросил его тебя не обижать.

— Что? — изумлённо переспросил Кай и беззвучно засмеялся — безо всякого веселья, так, словно пытался не заплакать. — Ты и вправду ангел.

Он склонил голову и коснулся виском плеча Лумио.

Лумио обнял его, чувствуя внутреннюю дрожь. Ему велели раздеть Кая… это было слишком сложной задачей, и он не знал, как подступиться. Прикусив губу, он сделал единственное, что мог сделать без колебаний: осторожно стянул с волос Кая скреплявшую их ленточку. Белая грива рассыпалась по плечам. Лумио коснулся пальцами вьющейся прядки, залюбовался тем, как она отливает перламутром, и руки его остановились. Дальше, наверно, следовало расстегнуть воротник? Он не решался. Может, стоило действовать медленней? Что-то сказать? Попросить позволения? Кай тоже замер, он не меньше Лумио боялся допустить ошибку.

Они сомневались слишком долго. Камилус вышел из спальни широким шагом. Он окончательно избавился от княжеских одеяний и был облачён теперь в одну многослойную юбку из белого шёлка. Та держалась низко на бёдрах и чуть косо — вот-вот соскользнёт. Кай снова тихо ахнул и замер, парализованный этим зрелищем. Он успел догадаться, что господину понравится скромность, и с усилием отвёл глаза.

— Я велел тебе его раздеть. Ты распустил ему волосы и завис, как когитатор.

Марцеллин вдруг остановился на полушаге. Его насмешливое недовольство исчезло. Голос и взгляд стали мягче, улыбка засветилась на лице:

— Так вы и в самом деле нравитесь друг другу?..

Он подошёл ближе. Кай вцепился в Лумио, боясь поднять глаза, и зажмурился.

— Зная Лумио, нелепо спрашивать, трахались ли вы, но… Вы целовались?

Он оценил выражение лица Лумио и хихикнул:

— Значит, нет. Лумио, поцелуй его. Я хочу увидеть, как вы целуетесь.

Лумио оцепенел от робости. Кай двинулся первым. Он не смотрел на Марцеллина и вообще ни на что не смотрел, глаза его оставались закрытыми. Его руки легли на плечи Лумио, он подставил лицо и раскрыл губы. Несколько мгновений Лумио смотрел на него, потом послушно склонился. Губы Кая, такие нежные и розовые на вид, в касании были жёсткими и сухими. Он прижался к Лумио крепче и поцеловал его, а потом застыл; кажется, он боялся, что господину не понравится лишняя инициатива.

— Такие ласковые зверята. И оба напуганные до дрожи. Прелесть неописуемая. — Смеясь, Камилус обнял их обоих разом. — Что ж, теперь целуйте меня.

Но они были слишком ошеломлены, чтобы сразу повиноваться, так что он поцеловал их сам — вначале Лумио, потом Кая, крепко и сладко.

Кай тихо всхлипнул, выгибаясь в руках.

Колени его подломились. Марцеллин поймал его падающим.

Этот миг изменил всё.

Сам Марцеллин изменился: словно иное, более могучее волшебство подчинило его себе. Пропала холодная властность, истаяли ирония и самодовольство. Он выглядел теперь по-настоящему изумлённым — и очень, очень серьёзным.

Он подхватил безвольного Кая и взял его на руки, осторожно положил белокурую голову себе на плечо. Лумио смотрел на них в тревоге, не понимая, что случилось. Кай потерял сознание? Из-за поцелуя?.. С запозданием до него дошло: это был первый поцелуй Марцеллина. Когда самого Лумио поцеловали впервые, ещё на Иффрасе, он не лишился чувств, но эффект всё равно был очень сильным. Он впал в состояние, похожее на транс, и даже не помнил, как его отвели на корабль.

Но почему у Камилуса такой потрясённый вид? Он ведь знает собственную силу.

Тот словно забыл о Лумио. Он смотрел на Кая. Медленно текли секунды. Дитя Императора не приходил в себя, не шевелился и будто не дышал. В его лице не было ни кровинки.

— Боже мой, — медленно произнёс Марцеллин, — что это? Твой преданный рыцарь, будто обычный смертный, сложился в обморок от моего поцелуя?

Он не выбирал слова. Фраза, построенная так, могла прозвучать насмешливо, но не звучала. Это не было шуткой. Марцеллин спрашивал искренне.

Какого ответа он ждал? И ждал ли вообще?

Когда молчание сделалось невыносимым, Лумио прошептал:

— Кай тебя любит.

Он услышал собственный голос со стороны. Он не был уверен, что собирался говорить что-то. Камилус вздрогнул. Перевёл взгляд на него. Минуло ещё несколько мгновений, и странная неподвижность ушла. Он поразмыслил и вздохнул, будто о чём-то сожалея. Сказал:

— Возьми его у меня. Иначе он ещё долго не очнётся.

И передал Кая Лумио — с рук на руки.

Лумио впервые в жизни держал кого-то на руках. Это было… Он знал, насколько страшен Кай в бою. Он и в тренировочной клетке мог отделать Лумио так, что было не стыдно просить пощады. Его прекрасное тело было совершенной машиной войны. И это восхитительно красивое, смертельно опасное создание сделалось вдруг таким беззащитным… Дыхание перехватило от нежности.

Камилус поманил его за собой. Следуя за ним, Лумио благоговейно внёс Кая в спальню. Сел на край огромной царской постели. Кай оказался у него на коленях. Белокурая голова лежала у Лумио на плече. Кай едва слышно вздохнул, но глаза не открыл. Лумио потянулся к застёжке его жёсткого воротника, которая врезалась в шею. Марцеллин остановил его руку.

— Не надо раздевать бессознательного.

— Когда он очнётся?

— Когда будет готов.

— А…

— А мы будем ждать, сколько понадобится, — голос Камилуса опустился до шёпота.

Он снова посмеивался, но совсем по-другому, тепло и нежно. Лумио любил его таким больше всего.

Камилус опустился на колени рядом с ними и протянул руки, будто обнимал обоих. Взгляд его наполнился тихим восторгом.

— Как же вы хороши, — он глубоко вздохнул и помотал головой, точно пытаясь стряхнуть оцепенение. — Кажется, я слегка плавлюсь.

Потянувшись, он поцеловал руку Лумио на плече Кая, встретил растерянный взгляд Лумио и подмигнул. Глаза его задорно блестели.

— Невыносимо хочется вас потискать, — сказал он, — но сейчас мне нельзя его трогать, транс станет глубже. Будет ужасно нечестно, если он проспит половину собственного праздника, а?

— И что нам делать?

Камилус поглядел в сторону, размышляя.

— Потрогай его, — велел он. — Только осторожно, не спеша. Руку, лоб. Он почувствует…

— Что это не ты?

В ответ Марцеллин только развёл руками. Улыбка его была почти смущённой. Помедлив, Лумио повиновался и бережно взял безвольные пальцы Кая. Ощутил твёрдые мозоли на их внутренней стороне — гордый отпечаток рукояти меча. Вспомнились долгие часы, которые Лумио провёл вдвоём с Каем — в нижней галерее, в тренировочных клетках, в арсенале. Подумать только, всего пара недель на «Амор Имморталис». Так странно. Казалось, они знают друг друга бесконечно долго.

И сегодня узнают друг друга ещё лучше… Улыбнувшись, Лумио провёл ладонью по волосам Кая и очень осторожно, кончиками пальцев очертил лицо — удивительно тонкое для Астартес. Такие большие глаза, такая изящная линия челюсти… Наверняка дар геносемени. Лумио и Камилус оба принадлежали к сынам самого прекрасного из примархов и оба унаследовали его красоту, но даже их облик не был настолько утончённым.

Кай наконец вдохнул глубже. Его ресницы дрогнули, он приподнял голову.

…И рефлексы бойца проснулись раньше сознания.

Не существовало причины, по которой космический десантник мог лишиться чувств в мирной обстановке. Вражеский удар? Контузия от взрыва? Падение с высоты? Несомненно, вокруг шёл бой и Кай обязан был в этот бой вступить. Объятия Лумио он бессознательно принял за путы и рванулся из них.

Его собратья, конечно, знали о такой особенности собственных рефлексов; недаром в апотекарионах к операционным столам приваривали кандалы. Но Кай был очень хорошим бойцом, а они не хотели причинить вреда, и потому едва удержали его общими усилиями. Верно, и не удержали бы, если бы не чары. Всплеск адреналина оказался коротким. Кай очнулся, понял, кто рядом с ним и где они все находятся, и застыл — с сильно бьющимися сердцами, задыхающийся и в глубоком ошеломлении.

Марцеллин рассмеялся, закашлялся и потёр грудь. Он получил жесточайший удар в корпус.

— Мой первый меч, — сказал он. — Лучший. Просто лучший.

Кай покраснел и стал меньше похож на фарфоровую куклу — румянец на его лице выступал беспорядочными пятнами и выглядел немного болезненно.

— Прошу проще… — выдавил он, испуганно косясь на Марцеллина, — милорд… что происходит?

Тот развеселился.

— Кажется, у меня трещина в рёберном щите, — сказал он, — но это мелочи. Спасибо, что не по лицу. Впрочем, я заслуживаю. А происходит то, что наш милый ангел решил пригласить тебя в гости. И теперь, полагаю, так же как и я, он ломает голову.

— Что?..

— Не убьёшь ли ты нас, если мы попытаемся тебя раздеть?

Несколько мгновений Кай оставался неподвижным. А потом рванулся так же стремительно. Треснула ткань, посыпались пуговицы, разодранный надвое мундир полетел на пол, следом отправились лохмотья рубашки.

— А мы хотели сделать это медленно и красиво… — Марцеллин выглядел обескураженным, но совсем не сердился.

Кай снова замер. Пальцы его отпустили пряжку ремня. Он тяжело дышал. Румянец покрывал теперь всё его лицо и даже часть груди. Он опустил голову.

— Прошу… про… — голос его прервался, он всхлипнул.

Лумио только что вправил себе выбитый локтевой сустав, остатки боли ещё догорали в предплечье. Усовершенствованное тело быстро залечивало повреждения. Он чувствовал веселье и нежность, Кая хотелось обнять, он только не был уверен, следует ли сделать это прямо сейчас.

Камилус снова опустился на колени рядом с постелью. Глаза его искрились, улыбка сияла.

— Лумио, — сказал он шёпотом, — а теперь, в самом деле… помоги ему раздеться.

Дитя Императора создавали по другим технологиям — древним и, возможно, еретическим. Его разъемы были меньше и из более светлого сплава. Некоторые импланты, похоже, действовали иначе. Его кости и мышцы не стали такими массивными, какими должны были стать, но Лумио точно знал, что силой и выносливостью Кай не уступает ему — а может, и превосходит. Нерезкий, едва уловимый запах его тела казался особенным, как будто химический состав пота был другим. В этом аромате не заключались таинства глаамор, но он всё равно притягивал, соблазняя прижаться лицом, поцеловать, облизать.

На теле Кая не было ни единого волоска. Поразительно совершенная, жемчужно-белая кожа переходила в розовый там, где была тоньше. Мутации меланохрома обычно делали кожу тёмной; оставалось только гадать, меланохром дал Каю его восхитительную расцветку или наследие генетического отца. Из-за этой бело-розовости Кай выглядел нежным, но на ощупь он был намного жёстче, чем на вид.

Головокружительно прекрасный. Как только мог Камилус столько лет оставаться к нему равнодушным?

Но он больше не оставался.

Он смотрел снизу вверх, серьёзный и весёлый одновременно. То, что происходило, было священнодействием, актом веры; но в то же время это был акт радости. Марцеллину не пришлось ничего говорить, Лумио почувствовал и понял это сам. Впервые мысль о ритуале во славу Тёмного Принца не показалась ему пугающей. В ней не было горечи падения, не было зловония скверны. Тот лик Князя Наслаждений, что взирал на них сейчас, не казался таким уж тёмным. Разумеется, они собирались предаться пороку, но вкус порока был сладким и обещал только негу и утешение.

…что-то Лумио всё ещё понимал не до конца. Кай ведь так долго и мучительно этого хотел. Почему сейчас, когда его мечта сбывалась, он не выглядел счастливым?

Оставшись нагим, он сжался, будто от холода или стыда. Пятна румянца выдавали, насколько он взволнован. Дыхание его стало неглубоким, он словно старался дышать потише. Кай молчал, потупив взгляд, и наконец просто закрыл глаза. Ни улыбки, ни признаков эротического возбуждения… Он хотел бы остаться с Камилусом наедине? Дело в этом?

— Мы смущаем тебя? — тихо спросил Марцеллин. — Или… — несколько секунд он внимательно рассматривая Кая и наконец вздохнул: — Так сильно боишься не понравиться?

Кай закивал — молча, не поднимая глаз.

— Что ж, — решил господин, — от этой болезни есть только одно лекарство.

Он встал и снова поднял Кая на руки. Поцеловал его в лоб. Кай обнял его за шею и прижался к нему, зарывшись лицом в его волосы. Рот его приоткрылся. «Нейроглоттис», — Лумио улыбнулся. Волшебные чары глаамор ненавязчивы, но сейчас Кай отдастся им всецело по доброй воле.

И всё станет хорошо.

Лумио воспользовался минутой, чтобы избавиться от одежды. Обнажённый, он шагнул ближе и встал вплотную, словно был готов снова принять Кая с рук на руки.

— Ита-ак, — пропел Марцеллин, — нас трое, а это означает множество вариантов — настоящий оперативный простор! Какую же тактику нам избрать? А, Лумио?

Лумио открыл рот и неожиданно для себя покатился со смеху.

— Передо мной, — сказал он, хихикая, — мой верховный командующий держит на руках моего сержанта. Как я могу принимать решения? Я должен в точности исполнять приказы!

Это была на редкость удачная идея, потому что она насмешила даже Кая. Он едва слышно фыркнул, на бледных губах появился призрак улыбки.

— Ну нет, — возразил Камилус, — такие решения принимаются коллегиально. Это очень важный вопрос, и я желаю знать мнения боевых братьев. А именно: кого же мы отправим на самое сладкое место? В серединку?

Лумио вновь почувствовал, как заливается краской. Он неловко улыбнулся. Он успел приобрести достаточно опыта, он догадывался, как это будет, чем они займутся. Но если Камилус спрашивает всерьёз и готов принять чужое решение, тогда… Кай? Лумио хотелось сделать ему приятно. Хотелось, чтобы он не пожалел о приглашении. Чтобы начал улыбаться по-настоящему… Лумио смотрел на Кая очень внимательно и потому заметил то, что его немного удивило.

Кай этого не хотел. Он лежал в объятиях господина, расслабленный и послушный, но мысль о том, чтобы оказаться между двумя любовниками, не казалась ему притягательной. Конечно, он был согласен. Сейчас он согласился бы вообще на что угодно, даже на жуткие игры в духе Иффраса, но он не хотел. В нём было слишком много покорности, и вожделение скрылось под нею, как огонь под слоем золы.

Нежелание священно. Значит, Лумио сам займёт это место? Он совсем не против. Это будет хорошо, потому что с Камилусом всегда хорошо, и если Кай окажется с другой стороны… Какую роль он выберет? Будет таким нежным, как выглядит, или таким жёстким, каким умеет быть?

— Твоё мнение, Лумио, — промурлыкал Марцеллин.

Лумио поднял голову и увидел сияющие глаза своего владыки.

— Тебя, Камилус, — слова донеслись будто со стороны; Лумио сам не верил, что нашёл в себе подобную дерзость. — Мы отправим в серединку тебя.

Марцеллин не разгневался. Совсем нет. Он аккуратно спустил Кая с рук и, заломив бровь, окинул Лумио взглядом. Потом звонко рассмеялся и прикрыл ладонью глаза.

— Вот оно, истинно ангельское коварство! — воскликнул он. — Я согласен. Но раз так, Лумио, тебе придётся потрудиться! А не ждать, как обычно, пока всё сделают за тебя.

Лумио стал геральдического алого цвета, но всё же нашёл в себе силы выговорить:

— Ты недооцениваешь силу моей атаки.

Кай встрепенулся. Он понял, какая роль отводится ему — и это ему в самом деле понравилось. Губы его приоткрылись в улыбке, и он счастливо ахнул, когда повелитель опрокинул его на постель. Кай вытянулся под ним, разводя колени. Сладкая судорога прошла по его телу, когда на него опустились всем весом и поймали за руки.

— Вырубить тебя ещё раз не входит в мои планы, — сообщил Марцеллин, улыбаясь. — Поэтому…

Он лизнул Кая в шею под ухом.

— Я выдержу, — простонал Кай. — Пожалуйста…

— Обязательно. Но не сразу.

Мускулистая спина Марцеллина, украшенная рядом вызолоченных разъёмов, его поджарый зад и расставленные ноги притягивали взгляд. И руки. И… Он вильнул бёдрами, приглашая, но Лумио не торопился присоединяться. Его удерживала не стеснительность. Он знал, что его господин наслаждается любовью в разных ролях, и тот уже обучил Лумио проявлять инициативу. Но сейчас Лумио больше хотелось посмотреть — полюбоваться немного, как будут ласкать Кая. Наконец-то. Сколько тот ждал этой минуты? Наверно, позже можно будет спросить…

Камилус не настаивал. Он легко угадывал желания. Его не приходилось просить — если только он не хотел, чтобы его просили.

Лумио вытянулся на постели, рядом с ними, но не вплотную. Он совсем не чувствовал ревности. Как будто даже наоборот. Он был доволен. Камилус делал именно то, что от него требовалось — немного внимания только для Кая, немного слов и ласк только для него…

Было что-то завораживающее в том, как сплетались два столь прекрасных тела. Серебряные локоны путались с золотыми кудрями. Оба были белокожи, но от Марцеллина как будто исходил золотой, горячий солнечный свет, и лунно-холодный Кай жадно тянулся к нему, пытаясь впитать и принять всё. Господин ловко уворачивался от попыток поцеловать его в губы, и вместо этого покрывал лёгкими, быстрыми поцелуями лицо и шею своего нового возлюбленного. Он по-прежнему держал Кая за руки, и тот обнял его ногами, стиснул в жёсткой, точно боевой хватке, изогнулся…

Марцеллин вздохнул.

— Очень волнуешься, да? — шепнул он едва слышно.

Кай всхлипнул.

— Тише-тише… Мы никуда не торопимся. Тебе нужно привыкнуть… Полежи спокойно. Закрой глаза.

Лумио догадался, что происходит, и это растрогало его. Кай так страшно боялся не понравиться, что от волнения не мог показать себя с лучшей стороны.

Марцеллин соскользнул на пол, подтащил Кая к краю постели. Когда он вновь склонился над ним, Кай закрыл руками лицо. Господин принялся вылизывать его, будто какое-то лакомство: пощекотал языком розовые соски, заставив его вздрагивать и задерживать дыхание, спустился ниже, лаская кожу вокруг разъёмов, и медленным, сосредоточенным движением взял в рот его член. Из груди Кая вырвался стон. Он шире развёл ноги, подставляясь. Марцеллин отстранился, тряхнул головой и перевёл дыхание, словно перед большой и ответственной работой.

— Лумио, — сказал он, — ты мне нужен.

И больше он не говорил ничего, потому что у него был занят рот.

…Так странно быть с кем-то, чьё внимание отдано другому любовнику. Окажись третьим кто угодно, кроме Кая, этот опыт мог бы показаться Лумио неприятным. Но видеть, как извивается от удовольствия Кай, слышать, какие звуки он издаёт, в то время как сам Лумио ритмично и сильно, как учили, двигался в ошеломительно тесном горячем пространстве… Это было странно, но хорошо. Происходящее казалось… правильным. Да, правильным: то, что должно было случиться.

Лумио и в самом деле предпочитал отдаваться, а не брать. Не потому, что не нравились ощущения. Даже иллюзия того, что он принуждает к чему-то своего господина, что рискует причинить ему неудобство или боль, смущала его до испуга. Камилус смеялся над ним за это. Но сейчас та же самая иллюзия возбуждала. Лумио как будто и в самом деле вынудил Камилуса — сначала заставил его изменить мнение, а теперь… теперь заставлял его сосать.

Да.

Это было великолепно.

Каждое аккуратное, но резкое движение Лумио заставляло его прогибать спину и судорожно вдыхать. Золотая грива рассыпалась по животу и бёдрам Кая, скрывая обзор, но судя по звукам, Камилус брал в горло. Это значило, что Кай долго не продержится. Кай уже бился в его руках, мяукая, словно большой белый джиринкс, и наконец выгнулся с криком. По его телу прошла волна дрожи. Он застыл, шире раскинул ноги и расслабился, тяжело дыша.

Камилус взялся за него покрепче и сглотнул.

Потом он выпрямился и отстранил Лумио. Перевернулся, сел на пол, откидывая голову на край кровати. Двумя пальцами он снял белую каплю с уголка губ, слизнул её. Взгляд его расфокусировался. Он не кончил, его вздыбленный член стоял как каменный, но, кажется, тайны плоти казались ему увлекательнее простого оргазма.

У всех потомков Сангвиния очень хорошо работает омофагия.

С минуту он молчал, созерцая нечто за пределами действительности. Пробормотал:

— Настолько строгий пост… — и ещё тише, едва различимо и почти бессвязно: — так долго… мой сладкий…

Он нашарил руку Кая, прижал его ладонь к своему лицу. Взял в рот кончики пальцев. Кай содрогнулся с прерывистым вздохом.

О каком посте он говорил? Кай ведь не оставался в одиночестве на «Амор Имморталис», у него был по меньшей мере один любовник… Лумио сел рядом. Камилус снял его с себя за минуту до оргазма, и это было не очень приятно, но он, конечно, готов был потерпеть.

— Этого не может быть, — сказал Кай. Голос его странно звенел: — Я умер? Сошёл с ума?

Марцеллин хихикнул, облизывая его руку.

— Может, просто упоролся каким-нибудь хитросваренным стимом?

Половины слов в этой фразе Лумио не понял, но она звучала как шутка. И было вдвойне непонятно, почему Кая она напугала.

— Нет! — воскликнул он жалобно.

— Сколько лет ты чистый?

— Шестьдесят два года и пять месяцев, — ответил Кай чётко, словно рапортовал о выполнении задачи.

Сколько?! Глаза Лумио округлились. Он понимал, что Кай старше, но думал, что тот старше совсем ненамного. Ему, получается, не меньше ста лет? Стало ясно, откуда взялись его фантастические боевые навыки: не только врождённый талант, но и огромный опыт… И всё-таки, что такое этот «хитросваренный»?

— Теперь вы мне должны двойной минет, — сообщил Марцеллин уже обычным голосом и прикрикнул: — Лежать! — на Кая, который рванулся исполнять приказ.

Он поднялся на ноги и перебрался на постель. Притянул Кая к себе, поцеловал в шею. Вновь поймал за руки, не позволив прикоснуться к своему члену.

— Посмотри на меня, — велел он. — Шестьдесят два года выдержки, маленький стойкий рыцарь… Скажи мне, оно того стоило?

— Да!

— Хочешь ещё?

— Да! — выдохнул Кай. — Пожалуйста… пожалуйста, возьми…

— Подожди. Не всё сразу, — Марцеллин посмеивался. — Сейчас я хочу, чтобы ты поблагодарил нашего ангела. Покажи ему, как ты его любишь.

С улыбкой Лумио придвинулся к Каю. Тот обернулся, сияя. Зрачки его были расширены, губы раскрыты, выражение бесконечного, почти безумного счастья искажало его черты, но таким он казался ещё прекрасней. К нему тянуло, словно магнитом. Он лежал, раскинув ноги, рядом с повелителем, и выглядел восхитительно доступным. Лумио понадеялся, что ему дадут закончить начатое. Мысль о том, что сейчас он овладеет Каем, возбуждала до боли. Это хотелось делать нежно и долго, но он понимал, что долго не получится… Он заключил Кая в объятия.

Тот ловким броском опрокинул Лумио на спину и упал сверху. Вот как? Лумио попытался изменить расклад сил, и они покатились по огромной кровати под смех Марцеллина. Вскоре стало ясно, что уступать Кай не намерен. Наверно, отдаваться он хотел только господину, никому больше. Его можно было понять… Лумио решил согласиться. Он рассчитывал, что это не последний раз. Однажды ему удастся ощутить Кая под собой.

Марцеллин уселся на краю постели, поглаживая свой член.

— Сделайте это, мои карнодончики, — сказал он, — я хочу на вас посмотреть.

Жёсткие сухие губы прижались к губам Лумио. Твёрдые, покрытые мозолями пальцы стиснули его член, раз и другой, потом пробрались между ног. Лумио вздрогнул от неожиданности. Ему не было больно, чтобы причинить ему боль, требовалось нечто посерьёзнее, — но он только сейчас оценил, насколько нежным был с ним Камилус. Тот как будто с самого начала знал, что Лумио не понравится грубость даже в форме игры. Кай не обладал подобным чутьём.

Лумио улыбнулся.

— Кай, — сказал он, — ты в постели такой же, как в бою.

— Что?.. — белокурая голова приподнялась, фиолетовые глаза взглянули удивлённо.

— Решительный, — объяснил он. — Жёсткий. И очень быстрый. Таким ты мне тоже нравишься, но… Может, попробуем другую тактику?

В стороне захихикал Марцеллин.

— Блеск, — прокомментировал он с весёлой гордостью. — Моя школа.

Кай обезоруженно улыбнулся.

— Прости. Тогда… давай так?

Он перекатился на спину и позволил Лумио оседлать себя.

Когда они закончили, Камилус прошёл через спальню и распахнул огромные, причудливо вырезанные балконные двери. За ними широкий, как посадочная площадка, балкон был полностью занят тёплым бассейном. Журчание фонтанов стало громче, изысканные кованые фонари засветились, уловив движение. У дальнего края бассейна можно было плавать, а ближний, глубиной всего несколько сантиметров, служил подобием ванны. Струи воды здесь текли быстрее и имели более высокую температуру. Камилус улёгся в воду, пристроив голову на низком бортике, и позвал их присоединяться.

Какое-то время Лумио лежал неподвижно, в истоме после испытанного, и перебирал эхо ощущений, словно сплетение цветных нитей. Всё было другим, похожим, но как будто иного оттенка. Даже отдав Лумио инициативу, Кай оставался… немного слишком жёстким. Он входил как кинжал в ножны, а Камилус… с чем сравнить Камилуса? Его манеру двигаться, целовать, ласкать; не вторгаться стремительно, как штурмовое отделение, а полностью овладевать плацдармом, словно… Осознав, какую чепуху он несёт, пусть и мысленно, Лумио улыбнулся. Понятно было одно — он хотел продолжения, и хотел его с Камилусом.

Он поцеловал Кая, встал с постели и спустился в воду. Устроился рядом со своим господином, положил голову ему на плечо. Камилус обнял его и прижался губами к его макушке. Потом окликнул:

— Кай!

Тот уже стоял рядом. Он подошёл неслышно, тихий лепет фонтанов скрыл звук его шагов. Даже сейчас он всё ещё держался с осторожностью, смотрел заискивающе: ему можно? Ему правда можно — ластиться к Камилусу, виснуть у него на шее, лезть с поцелуями? С улыбкой господин протянул руку:

— Ко мне, — велел он.

Счастливый Кай влез в воду и приник к нему. Теперь на плечах Марцеллина покоились две головы, и он пошутил:

— Я — идеально уравновешенный человек.

Все трое засмеялись.

Несколько минут прошло в тишине. Вода плескалась, сады Элессии вдалеке едва слышно шумели на вечернем ветру. Позади, в спальне, сервиторы внутренних покоев, оформленные как изящные куклы, прибирали устроенный хозяевами беспорядок.

Лумио снова понял, что нужно сделать.

Он поднялся с плеча Камилуса и направился к дальнему краю бассейна. Небо отражалось в воде, а вода доходила до края чаши и сам край был едва виден — тонкая тёмная полоса, словно линия горизонта.

Позади он слышал плеск воды и блаженные вздохи Кая, но не оборачивался. Пусть эти двое немного потискаются без него. Им нужно.

Дно бассейна резко ушло вниз и он погрузился с головой. Оттолкнулся от дна, взмыл вверх, чувствуя непривычную инерцию, сделал рефлекторный гребок… Умение плавать было внедрено в его разум и тело гипноиндукцией. В Аркс Ангеликум имелась лишь одна тренировочная площадка, оборудованная для отработки подводных действий, и та представляла собой путаницу узких коридоров. Толком потренировался он позже, на корабле… Навыки пригодились один раз. Это был холодный мир Тета-Ро-8, где добывающие платформы стояли в ледяном океане. Разумеется, Лумио всегда был в полной броне. И, разумеется, ему даже в голову не приходило, что однажды он будет плавать обнажённым, просто так, для собственного удовольствия.

Он подплыл к краю бассейна и облокотился на него.

Из окон личных покоев владыки не было видно никаких построек — так архитекторы спроектировали священный дворец. Можно было глянуть вниз и сохранить иллюзию, будто дворец возведён на девственной планете. Ни зданий, ни дорог, только зелёные горы, долина и вьющаяся лента реки.

Догорал закат. Тёмные облака, как перья, лежали над горизонтом. Варп-аномалия ушла вбок и её можно было не замечать… Эта бесконечно мирная и прекрасная картина совсем недавно была отвоёвана — отвоёвана и руками Лумио тоже, и он чувствовал, что у него есть право здесь находиться. На Рантири он был не гостем, не просто любимчиком хозяина планеты, нет, он был рыцарем этой земли. Её защитником. Райский мир, так непохожий на Ваал Секундус, просил Лумио назвать его своим новым домом. Странное дело! Его родная планета выглядела иначе. Святая Терра, прародина человечества, сейчас тоже выглядела иначе. Но зелёные долины Рантири, необычайная щедрость её природы взывали к чему-то очень глубоко в душе. Будто к некой генетической памяти… Это был не его дворец и не его планета, но их роскошь преподносили ему в дар, и оттого сладость роскоши ощущалась острее и чище.

Он знал, каким будет ответный дар. Желание снова поднималось в теле, набухало, как бутон цветка. Кровь всё быстрее бежала по жилам, плоть трепетала. Он слышал, как шепчутся его возлюбленные, и ему всё сильнее хотелось присоединиться. «Не все желания стоит удовлетворять немедленно, — вспомнил он с улыбкой. — Некоторые становятся слаще от ожидания».

…По краям балкона белели мраморные скульптуры. Зная о вкусах повелителя, скульпторы и художники охотно радовали его взгляд изображениями обнажённых мужчин. Но если на «Амор Имморталис» нагие Астартес на шпалерах и росписях были условными и не имели никакого портретного сходства, то эти два изваяния обладали индивидуальностью. Позы статуй были чуть скованными, по ним читалось, что герои непривычны к обнажённости и пристальный взгляд ваятеля их смущает. Кто это? Тот, что слева, широкоплечий, кудрявый, с простым и открытым лицом, был, кажется, Тейред. Того, что справа, Лумио никогда не видел. Худой и узколицый, с очень длинными волосами, он был красив холодной и мрачной красотой. Лумио ощутил тень любопытства и подумал, что спросит позже.

— Ну куда ты лезешь, куда? — ворчал позади Марцеллин, скорее с нежностью, чем с досадой. — Ты же вырубишься.

— Не-ет…

Лумио оглянулся.

Они были увлечены игрой: Кай пытался зафиксировать Марцеллина и наконец поцеловать его в губы, а тот ловко уворачивался, но так, чтобы выскользнуть в последний момент и поцеловать Кая куда-то ещё. В исполнении двух великолепных бойцов игра выглядела впечатляюще, ими трудно было не залюбоваться… Почувствовав взгляд, господин поднял голову.

— Лумио?

— Да?

— Кажется, у меня тут кого-то не хватает, — намекнул Камилус.

— Иди к нам, — позвал Кай.

Оба смотрели на него. Лумио глубоко вздохнул. В этот миг ему было так хорошо, как никогда в жизни.

Он оттолкнулся ногами от бортика и в следующий миг оказался в двойных объятиях.

Их господин, как и они сами, был настроен вернуться к более откровенным играм. Они ждали пожелания или приказа, готовые повиноваться ему как предводителю, ибо он был их первым — в любви и битве, и в самозабвенном служении божеству. Но Марцеллин снова удивил их. Обняв Кая, он привлёк его ближе и заглянул ему в глаза. Руки его скользнули по бледному телу, по груди и спине, и остановились между ног. Одна ладонь накрыла привставший член Кая, другая развела ему ягодицы. Кай задышал чаще и облизнулся, взгляд его был преданным до благоговения.

— Теперь стало лучше? — спросил Марцеллин сочувственно.

— Да…

— И мне можно?

Кай недоумённо моргнул. Снова облизал губы.

— Камилус… с самого начала, тебе было можно всё!

— Нет-нет-нет, — Марцеллин перекатился на спину и втащил Кая на себя. Тот послушно обхватил его ногами. — Эта история немного сложнее, мой сладкий. Видишь ли, я хочу. Но я точно не хочу стать одним из них.

Кай вздрогнул. Глаза его широко раскрылись, губы задрожали.

Лумио вдруг понял, о чём речь. Кай не всегда был таким великолепным бойцом. Он не всегда был Астартес. Он родился в рабстве и долгое время провёл среди настоящего кошмара. Судьба, которой не позавидовал бы никто…

— Ты не станешь! — голос его звенел. — Не станешь!

Марцеллин обнял его лицо ладонями.

— Я не хочу, чтобы сейчас ты дал нам себя использовать. Не хочу, чтобы ты терпел нас, сцепив зубы.

— Этого не будет!

— Обещай мне, — сказал владыка, — что если потребуется, ты скажешь мне два самых главных слова.

— Что?..

— Лумио, подскажи.

Лумио широко улыбнулся.

— «Не хочу».

Кай засмеялся каким-то ломаным болезненным смехом и ткнулся лицом в грудь Марцеллина. Перевёл дыхание, поцеловал его в ключицу и проговорил:

— Клянусь.

— Клятвы — это лишнее, но пойдёт и так, — сказал Камилус.

Он встал и поднял Кая из воды. Вода струилась с их тел, оставляя тёмные следы на драгоценных коврах. Было чуть завидно смотреть, каким мягким и податливым становится Кай в объятиях возлюбленного господина. Нежно ложится ему на руки, сладко приникает к груди, и выглядит до невозможного соблазнительным. Что нужно сделать или сказать, чтобы он и для Лумио стал таким же? Или это волшебство подвластно только Камилусу?

Марцеллин прошёл к одному из огромных кресел, сел и усадил Кая верхом к себе на колени, развернув его спиной к себе. Белокурая голова легла ему на плечо. Кай глубоко вздохнул. Губы господина прижались к его шее, Марцеллин слизнул каплю воды и замер на несколько мгновений, в блаженстве или в задумчивости.

— Ангел мой, — сказал он.

Лумио подобрался ближе и опустился на колени. Он чувствовал, что нужно смотреть на них именно так, снизу вверх. Марцеллин улыбнулся ему — с предвкушением, как будто даже немного хищно.

— Помоги мне овладеть им, — хрипло проговорил он.

— Как?.. — растерялся Лумио.

— Руками. Направь меня.

Кай выгнулся, подставляясь. Господин снова поцеловал напряжённую шею. Губы его скользнули к уху:

— Ну перестань, — прошептал он. — Хватит прислуживать. Дай нам сделать тебе хорошо.

Лумио понял, что от него требуется. Он опустил голову и вобрал в рот твёрдый член Камилуса, облизал его, увлажнив слюной. Донёсся глухой довольный смешок:

— Лумио, какой умничка…

Ободрённый Лумио продолжил. Увесистый орган Камилуса подрагивал в его руках. Он вылизал член Кая и его розовые яички, двинулся дальше и лизнул отверстие. Кай вздрогнул с неровным вдохом. У Лумио не сразу получилось сделать то, что было приказано, он не решался надавить достаточно сильно, а господин не позволял Каю помочь. Но наконец дело было сделано.

Лумио не собирался оставаться в стороне. Он устроился поудобнее между колен господина. Обхватил ладонями узкую талию Кая, огладил разведённые бёдра и припал губами к твёрдому члену. Пощекотал языком розовую головку, взял в рот. Кай застонал. Его тело двинулось непроизвольно, в поиске собственного наслаждения, и Марцеллин выдохнул: «Да!» Он обнял Кая крепче, сжал в пальцах его сосок, надавил на плоть вокруг разъёмов на животе, заставив его содрогнуться и снова вильнуть всем телом. Потом ладонь его поймала голову Лумио и притянула его ближе, побуждая заглатывать глубоко, и Лумио сосредоточился, чтобы не обжечь Кая кислотной слюной. Господин не позволял Каю двигаться слишком много, дал только нащупать верное положение, и Кай стонал всё громче и слаще. Марцеллин облизывал его шею, целовал за ухом, прижимался губами к уголку закрытого глаза. В какой-то момент он сунул пальцы ему в рот и только усмехнулся, когда Кай бездумно сжал зубы.

Кай бился в судорогах очень долго. Последний его стон превратился в хрип. Лумио хотелось проглотить всё, но он выпустил член изо рта и отстранился. Из-за омофагии у этой ласки был особенный смысл. Не следовало подглядывать за тем, что Кай, возможно, не хотел бы ему показать.

Обессиленного Кая Марцеллин снял с себя и опустил на кровать. Напоследок он поцеловал его в рот, глубоко и сладко. Возможно, он был прав насчёт нового обморока, или после оргазма Кай уже не мог сопротивляться, но тот остался лежать неподвижно, словно в трансе, с закрытыми глазами.

Марцеллин выпрямился — ослепительный, облачённый лишь в своё физическое совершенство. От его красоты захватывало дух. Лумио почти видел, как его окружает сияние. Волшебство глаамор пылало, ничем не сдерживаемое, упоительное, манящее как мечта. Владыка этих чар был подобен богу, и возможность служить ему, доставлять ему удовольствие казалась подарком судьбы. Желание повиноваться в этот миг стало таким острым, что Лумио едва сдержал стон.

Господин обернулся к коленопреклонённому Лумио и приказал:

— В тебя.

Лумио с готовностью опустился на четвереньки, подполз к кровати и облокотился на край. Расставил ноги, выгнул спину. Камилус придвинулся сзади. От него исходил жар и звенящее напряжение, которое могло быть неприятным, если ему не подчиняться, но Лумио подчинялся. Сила, дарящая и жаждущая в одно время, спутала его как пленника и продёрнула золотые цепи сквозь его тело. Лумио почувствовал в себе уверенные пальцы. Его не нужно было готовить, Камилус просто играл с ним, оценивая его покорность и меру его желания. С минуту Лумио отвечал на ласки только вздохами и движениями бёдер, но умелые руки творили с ним что-то невыносимое. Он чувствовал, что близок к финалу, и он хотел кончить на члене Камилуса. С мольбой он прошептал: «Возьми…»

Повелитель шлёпнул его по внутренней стороне бедра, распоряжаясь шире развести ноги. Неторопливо вошёл и опустился сверху, накрывая его своим телом. Это была неудобная поза, потому что грудные и спинные разъёмы задевали друг за друга. Лумио прогнулся сильнее.

— Не могу на тебя сердиться, — прошептал Камилус со смешком. — Вы такие славные вдвоём. Мои ласковые карнодончики. Хочу вас ещё много раз… во всех сочетаниях.

Он сильно двинулся, заставив Лумио застонать. Лумио повёл бёдрами, пытаясь поймать тот угол, который доставлял ему наибольшее удовольствие. Камилус помог ему. В глазах у Лумио потемнело, плоть его сковала тяжёлая и сладкая боль. Задыхаясь, он ещё старался двигаться, но покорность обещала больше наслаждения, и он полностью утратил волю, отдаваясь своему повелителю телом и душой. Тот втянул воздух сквозь зубы, задвигался быстрее и вскоре оба они содрогнулись с общим стоном.

…Той ночью господин оставил Кая и Лумио спать рядом с собой. Уложил их по обе стороны от себя и обнял. Свет медленно угасал. Журчали фонтаны, шелестела листва. Варп-аномалия по ночам светилась алым, но она ушла из видимости, и двери покоев были отворены прямо в звёздное небо.

Тайну Рантири раскрыл Лумио Кай — да это и не было тайной. Истинная суть здешнего мира и благоденствия не считалась чем-то дурным, никто её не стыдился и не пытался скрыть. Лумио мог бы просто задать вопрос и получить ответ, если бы знал, о чём спрашивать.

Теперь они с Каем много времени проводили вместе, не только тренировались, но и разговаривали обо всём. Иногда гуляли по городу. Каждый закоулок Элессии и самая глухая её окраина создавались как произведения искусства. Здесь было на что посмотреть. Кай с удовольствием показывал Лумио любимые места и потаённые удивительные уголки.

Однажды улучшенный слух Лумио уловил эхо музыки, которая показалась знакомой. Он вслушался — и мурашки пробежали по коже. Он не просто помнил эту мелодию. Она осталась в его костях, пробралась в его сны, поселилась в самой глубине его существа.

Музыка Иффраса.

Здесь, на Рантири она звучала иначе. Как будто ту же форму раскрасили другими красками, те же линии вычертили другим инструментом. Но суть оставалась прежней. Сказочно прекрасные голоса певчих вздымались и опускались, возвышенный гимнический напев подчинялся мерному плотскому ритму. Кай сказал, что поют в храме. Он посмотрел на Лумио со странным выражением, но больше ничего не прибавил. Зашагал следом, когда Лумио решительно направился на звук.

…Вот оно. Сейчас он узрит истину, которую глаамор не сумеет скрыть. Нечестивое радение, подобное тому, что творилось на Иффрасе, ведь музыка их едина и, значит… Он не знал, зачем ему это видеть. Что он сделает, если служба в этой церкви впрямь окажется кровавой мерзостью? Он ведь и сам принадлежит к культу удовольствий, сам возносил Тёмному Принцу бесстыдные хвалы… Его изводило неизбывное желание правды. Пусть лучше золочёная картинка рассыплется. Пусть это причинит боль, но так станет проще.

Он остановился на краю площади. Витражные храмовые врата были распахнуты достаточно широко, чтобы видеть и слышать. Приближаться он не стал, отчасти потому, что не хотел прикасаться к явной скверне, отчасти… Он не хотел напугать смертных. Это ведь были рантирцы. Подданные его владыки.

И рантирцы оставались самими собой.

Лумио думал, что в храме уж точно увидит какие-то признаки порчи Хаоса, но… Полуобнажённое изваяние многорукого двуполого божества выглядело таким же мирным, как всё на планете. У него даже рогов не было, их заменяла — или скрывала — высокая многолучевая корона. Всевышний Даритель склонялся к своим последователям с безмятежной улыбкой. Четыре руки протягивались словно бы для объятий. Струился лиловый шёлк одеяний, сверкали драгоценные украшения. Мутации, изменившие прекрасный человеческий облик, выглядели не признаком мерзости, а неким символом… Самой большой непристойностью был момент, когда культисты, и мужчины, и женщины обнажили правую часть груди. Кровавое жертвоприношение? Тоже состоялось: предводитель культа надрезал себе кожу под ключицей, позволил выступить нескольким каплям крови и кровью вычертил на груди символ божества.

Этот священник… жрец? Вероучитель? Красивый смертный на пороге старости, с длинными седыми волосами, в своей проповеди он не сказал ни слова об излишествах и пороках. Он говорил о том, каких тяжких жертв требует красота, и как может быть одиноко и страшно на пути к совершенству. Люди собрались здесь не ради гнусностей или развлечений, а чтобы получить утешение и принести обеты.

Но музыка была той же самой!

Лумио молча скрылся в переулке, не дожидаясь окончания службы.

— Ты думал увидеть какую-то ересь? — сказал Дитя Императора, когда они вернулись во дворец. На лице Кая играла загадочная полуулыбка.

Лумио нахмурился.

— За последнее время я не только видел ересь, но и сам её творил, — сказал он. — Дело не в этом. Понимаешь, Кай, Рантири… слишком хороша. Этот мир находится в Оке Ужаса, он просто не может быть таким, как выглядит.

— Тебе интересно, чем Рантири платит за своё благоденствие?

Лумио посмотрел с вопросом.

Кай пожал плечами.

— Это планета Камилуса, — сказал он, — но это и планета, посвящённая Слаанеш. Как все подобные миры, она служит источником сильных эмоций. В других местах их выбивают примитивными способами. Обычно — физической болью.

— Знаю. Видел.

— На Рантири никого не потрошат. Здесь поступают иначе, — Кай помолчал. — Каждый житель этого мира стремится к совершенству. Во всём — во внешнем облике, в учении, в труде. Они постоянно проверяют себя. Сдают экзамены. Мы видим тех, кто выдерживает это, и они потрясающие. Не только офицеры и мастера — чиновники, рабочие, фермеры, торговцы, кто угодно. Возьми последнего слугу и увидишь идеального слугу. Но выдерживают не все.

— Что случается с теми, кто не выдерживает? Их наказывают?

— Нет. Им сочувствуют. Пытаются помочь. Иногда получается. Если не получается… Те, кто не соответствует высоким требованиям, в отчаянии часто убивают себя. Во время всепланетных экзаменов выбросы эмоций настолько сильные, что поддерживают Благословенный Вихрь. Так Рантири защищает себя от варпа и от хищников Ока, и это стоит ей сотен тысяч жизней.

Лумио озадаченно замолчал.

Так вот она, скрытая истина, чудовищная изнанка рантирского благоденствия. Стремление к совершенству и красоте? Желание быть безупречным во всём? Понимать, что ты не можешь достичь идеала, должно быть, ужасно… но не так ужасно, как голодать. Совсем не то, что гибнуть от болезней и непосильного труда.

Он не знал, разочарован он или восхищён. Казалось, его повелитель обманул сам Хаос — так же, как обманывал орков, используя их инстинкты против них самих. В глубинах кошмара лорд Марцеллин создал нечто прекрасное. Стоило ли удивляться общей восторженной любви к нему? Его подданные просто-напросто ценили своё счастье.

Девять из десяти жителей Империума предпочли бы Рантири.

— Это должно выглядеть чем-то… пугающим? — проговорил он наконец.

Кай чуть усмехнулся.

— Самый страшный экзамен — тот, что сдают дети, переходя во взрослую жизнь, — сказал он. — Ребёнок может покончить с собой, потому что недобрал один балл.

— Но этот ребёнок не умрёт от голода и инфекции, — ответил Лумио. — И родителям не придётся разделать его труп, чтобы накормить остальных детей, потому что другой еды нет.

Глаза Кая расширились, взгляд его замер. Он казался потрясённым.

— Ты хочешь сказать, — проговорил он осторожно, — что там… в Империуме… такое тоже происходит?

Он сказал «тоже»?..

Лумио вдруг охватила дрожь. Он вспомнил. «Кай ведь родом с демонического мира, такого же, как Иффрас, — подумалось ему. — Он родился и вырос в самом жутком месте в Галактике. Он ничего не знает об Империуме. Он думал, что там… лучше?»

— Я родился на Ваале Секундус, — сказал Лумио. — Там, наверное, не так паршиво, как… Но тоже паршиво.

Он протянул руку. Кай подался к нему, ближе, ещё ближе, и они обнялись.

Они не занимались любовью в тот вечер. Даже не целовались. Это было не нужно. Они долго разговаривали, лёжа в обнимку одетыми, на застеленной кровати, и под утро забылись сном на несколько часов.

Воспоминания об этом стали драгоценными для Лумио. Казалось, именно тогда их связало что-то особенное. Та ночь сделала их ближе друг другу, чем все те ночи, когда они предавались наслаждениям, втроём с Камилусом или наедине. Странно было понимать, что друзьями стали именно те, кто никогда, никак не мог сблизиться. Если бы не длинная цепь почти невероятных событий, у них не было бы шанса даже перемолвиться словом. Они могли только убить друг друга.

И, пожалуй… оно стоило того. Ради этого можно было оказаться в недрах Ока Ужаса и в оковах тёмного колдовства.

…Так или примерно так думал Лумио, пока Призыв Андаржа не достиг Рантири и Камилус Марцеллин не собрался в поход на Империум. Возможно, глаамор скрывал от него, насколько порочны и противоестественны его любовь и дружба; возможно, не требовалось и глаамора. Лумио мало беспокоился об этих грехах. Они не затрагивали главного, не достигали средоточия его души.

Потому что он не был предателем.

Он никого не предал.

* * *

Драконы лорда Андаржа проводили гостей в стратегиум. На первый взгляд в этих покоях не было ничего удивительного — просторный полутёмный зал, почти без мебели, скупо украшенный звёздными картами, штандартами неведомых армий и гербом лорда. Несомненно, в иное время здесь собирались не только члены совета, но и боевые командиры. Сейчас стратегиум казался почти пустым.

Высокие стрельчатые окна выходили на три стороны, они не были занавешены и в них смотрело чистое небо Залеаны. Как мог здесь царить сумрак среди ясного дня? Полутьма будто возникала по желанию владыки так же, как обычные люди включают свет. И где находился стратегиум? Судя по его форме, на вершине какой-то башни, но настолько узких башен в Диаманте не было. Верно, неспроста путь занял так много времени и вели гостей колдуны…

В тенях ясно и чётко светился гололит над широким столом.

Два Дракона заняли места у дверей, как почётная стража. Марцеллин со свитой направился вперёд.

Лорд Андарж был здесь. Его сопровождали трое союзников: высший совет, избранные мудрецы, к которым он прислушивался. Лумио постарался сделать непроницаемое лицо и не слишком пристально разглядывать этих могущественных воителей. «Заарох, Сакра-Шумшу и Кси-Восемнадцать, — едва слышно шепнул Эл-Зуирэ в его мыслях. — Первые из первых. Большая честь».

Рядом с лордом высился мрачный Железный Воин. Странно, что он оказался здесь, среди последователей Князя Наслаждений. По слухам, подобные ему презирали этот путь. По левую сторону от Андаржа стоял один из Тёмных Механикус. Служители Бога-Машины тоже могли принадлежать к культам удовольствий, целый Лидисфарк был тому свидетельством, но этот не имел ничего общего с грациозными Архиинженериями. Он полностью отказался от человеческого облика. Тела, ног и рук у него не было. Под красным одеянием шевелились десятки мехадендритов, похожих на щупальца, из-под капюшона светились несколько механических глаз. Механикус выглядел зловеще. С другой стороны на стол гололита смотрел воин из Тысячи Сынов. Он единственный здесь был в шлеме. Лумио коротко глянул на Эл-Зуирэ и догадался, что псайкеры приветствуют друг друга мысленно.

Искусственный мрак сгустился и выплеснул ещё одну фигуру, чёрную как смоль. С кривой усмешкой архонт Ирфеллониан подошёл к столу гололита, оглянулся на Марцеллина и отвёл глаза.

Септим Андарж поднялся с трона, приветствуя соратника.

Он действительно был похож на Марцеллина — не чертами лица, а некой аурой спокойного благородства, которая не вязалась с титулом «лорда Хаоса». В его облике не было никаких признаков порчи: открытое твёрдое лицо, коротко стриженные тёмные волосы, ясные глаза цвета грозового неба. Правдивы ли слухи о том, что некогда он принадлежал к Ордену Ультрамаринов? Лумио решил, что впору поверить. Лорд Андарж был облачён в терминаторские доспехи, и только украшения на них говорили о том, какой силе он служит. На его тяжёлой броне нежно-сиреневого цвета не было знаков побед и заслуг, не было трофеев или обетных цепей и печатей. Громаду металла и керамита обвивала изысканно-прекрасная роспись — розы и виноград.

Марцеллин церемонно поклонился владыке Залеаны, а потом с приветственной улыбкой шагнул ближе и они пожали друг другу запястья.

— Благословенный день! — сказал Септим Андарж приятным низким голосом. — Видеть тебя снова — истинная радость.

— Невозможно сопротивляться желанию разделить твои игры.

Этот обмен приветствиями чем-то напоминал пароль и отзыв. Смысла его Лумио не понял, но чувства обоих владык казались искренними.

— Мой высший совет тебе знаком, — сказал Андарж. — Твоя свита сменилась. Я помню Эл-Зуирэ, но в прошлый раз с вами были Арек и Тейред.

— Они пали в боях.

— Сожалею. Надеюсь, они отомщены.

— Недостаточно. Никакую месть я не сочту достойной их памяти.

Андарж кивнул. Марцеллин коротко представил своих спутников и подошёл к столу гололита.

— Думаю, ты не удивишься, что мне не терпится вступить в игру.

— Разумеется.

Голографическая проекция мигнула. Изображение Залеаны в ожерельях орбит и линиях корабельных курсов сменилось на череду звёзд в сопровождении условных обозначений. Каскад Обета включал в себя более двадцати светил, но только у двенадцати из них имелись населённые системы, представлявшие какой-то интерес. Лорд Андарж обвёл свиту союзника доброжелательным взором, улыбнулся с лёгкой загадочностью и сделал приглашающий жест:

— Девочки, идите сюда.

…что он сказал?

На лице Железного Воина Заароха, без того мрачном, появилась особенно угрюмая гримаса, но он промолчал.

— Не понимаю, в чём смысл этих ваших мон-кайских игр, но почему бы и нет, — архонт Ирфеллониан ухмыльнулся. — Считайте меня ведьмой.

Лумио и Кай озадаченно переглянулись.

«Расслабьтесь, — хихикнул в их мыслях Эл-Зуирэ. — Это весело. Они и в прошлый раз играли в такие же игры».

Марцеллин глубоко вздохнул. Несколько секунд он молчал, прикрыв глаза, будто выжидал чего-то, потом снова взглянул на Андаржа и улыбнулся.

— Эсси, — сказал он, — дорогая, полагаю, у тебя уже есть на меня планы.

— Милли, радость моя. Я намерена взять всё, что ты можешь дать, и оставить тебя удовлетворённой.

— Звучит волнительно!

Чего-чего они только что сказали?.. Эсси? Он что, в самом деле зовёт Камилуса «Милли»? Лумио старался держаться невозмутимо, но у него глаза лезли на лоб, а углы рта тянулись в стороны. Слишком дико это звучало! «Эл! — позвал он Эл-Зуирэ как единственного, кто хоть что-то понимал здесь. — Что вообще происходит?..»

«Военный совет, Лумио. Наша госпожа Камилла Марцеллин желает заключить союз с леди Андарж, и сейчас они будут обсуждать условия. Нельзя смеяться вслух, просто чтобы не мешать. Всё остальное можно. Это ведь и делается ради веселья».

«А…»

«А мы — придворные дамы леди Камиллы. Какое же слово он говорил… вспомнил! Фрейлины».

Кай негромко откашлялся. Лумио оглянулся на него и обнаружил, что Кай умеет строить глазки и это выглядит потрясающе.

— Сейчас я хочу использовать твой стратегический талант для поиска слабых мест в моих замыслах, — сказал Андарж. — О фронте, который я поручу тебе самой, расскажу позже.

— Прежде, чем мы начнём, Эсси, позволь вопрос, — Марцеллин капризно скривил губы. — Там, внизу… Ты в самом деле собираешься принять этих… Цветов Экстаза? На них даже смотреть неприятно!

Андарж поморщился.

— Милли, дорогуша, нам же нужно пушечное мясо. Кого ты видишь в этой роли?

— Даже мясо должно выполнять приказы. Ты знаешь, что у них с этим туго.

Андарж вскинул брови и рассмеялся.

— Приказы? Милли, если я прикажу — они будут жить по Кодексу! Им деваться некуда. — Он помедлил. — Полагаю, Назикс строил иные планы. Но его сияющее корыто, называемое кораблём… уже несколько лет находилось при последнем издыхании, и через двадцать минут после входа в систему Залеаны у него отвалилась ходовая. Причём так отвалилась, что ремонту не подлежит — «Сияющий экстаз» идёт на металлолом. Им очень повезло, что это случилось здесь. В другой системе на их мольбы просто никто бы не ответил. Назикс продался мне в рабство в обмен на новый корабль. Он не мог ставить условия. Если мне что-то не понравится, я даже не буду применять свои особые методы воспитания. Я просто позволю ему тихо сдохнуть в стальном гробу посреди реального космоса.

— Ах вот оно что… — промурлыкал Марцеллин.

— Ну, если провести триста лет в пьяном угаре, какая-то техника может и сломаться, — заметил Андарж. — Особенно если не любить и не уважать Механикус. Удивительно. Кто бы мог подумать.

Он с достоинством кивнул Кси-Восемнадцать. Тот ответил краткой репликой. Даже бинарный кант прозвучал насмешливо.

— Они выглядели необычно спокойными, — сказал Марцеллин.

— Это произошло уже некоторое время назад. Наркотиков им, конечно, не подвозили.

— Эсси. Какая ты жестокая женщина.

Андарж одарил Марцеллина одной из своих обворожительных улыбок, не столько женственных, сколько безмятежно-дружеских. Казалось, человек, который так улыбается, просто не может хотеть дурного.

— Перейдём к делу, — владыка Залеаны указал на гололит и обвёл пальцем несколько звёздных систем. Условные значки вспыхивали и гасли. — Полагаю, ты в курсе, о чём речь. Каскад Обета полностью отрезан варп-аномалией. Кораблям через неё не пройти. Астропатическая связь почти отсутствует. Это очень сладкий кусок, но нужно действовать быстро. Аномалия краткосрочная, просуществует считанные годы.

— Позволь спросить. Она искусственная?

— М-м… Частично. Форму и размер подправили, — Андарж кивнул неподвижному и безмолвному Сакра-Шумшу, — но создавать такую полностью вышло бы дороговато. Итак… эта Сигма-с-цифрами — мир-кузня, и у неё самый серьёзный военный потенциал. В системе Флорен две населённые планеты…

Лумио весь превратился в слух. Как рядовому бойцу тактического отделения, ему вообще не полагалось присутствовать на советах такого уровня и понимать стратегию кампании так глубоко. Он намеревался воспользоваться удачей и запомнить каждое слово испытанных военачальников.

И они говорили разумные вещи. Они обсуждали стратегию и тактику вторжения в Каскад и делали это… великолепно. Могучий разум Андаржа создавал, казалось, безупречные планы, но Марцеллин находил в них уязвимые места и задавал вопросы, от которых невозмутимый владыка Залеаны сначала вспыхивал гневом, а потом погружался в задумчивость.

Обсуждение стратегии сопровождалось жеманным хихиканьем и обращениями друг к другу в женском роде.

Как же безумно это звучало… Почти так же безумно, как нежные похвалы, которые Камилус расточал рантирским генералам и высшим офицерам своего флагмана. До Лумио вдруг дошло: да ведь это и есть то сочетание крайностей, то противоестественное извращение, которое доставляет удовольствие последователям Князя Наслаждений. Не будь их беседа настолько серьёзной по сути, оно бы не сработало. Но они планировали большую военную кампанию. С каждой репликой лорда Андаржа Лумио убеждался в том, что он выдающийся полководец и мудрый человек… Восхищение его росло. Он решил, что должен поблагодарить Камилуса за возможность быть здесь и видеть настолько утончённый и неожиданный род служения. Что-то придумать и как-нибудь… по-особенному поблагодарить. Конечно, он не сумеет действовать так же изысканно, но он будет учиться!

«А они хороши!» — подумал он для Эл-Зуирэ.

«О да, — засмеялся в его мыслях колдун. — Кому попроще для получения удовольствия достаточно вколоть себе какую-нибудь дрянь. Андарж… удовлетворить леди Андарж намного сложнее. Зато это гораздо интереснее!»

Лумио прикусил губу и попытался выстроить правильную фразу в ответ. Она была невыносимо нелепой, очень смешной и как будто щекотала его изнутри.

«Да, теперь я понимаю, почему… Камилла так ценит подругу».

Сакра-Шумшу, колдун Андаржа, и его механикус Кси с виду оставались совершенно безразличными к этой игре. Железный Воин Заарох смотрел с укоризной и тяжело вздыхал. После особенно печального вздоха Андарж проворковал ему: «Моя дорогая хозяюшка, не страдай ты так». Лицо Заароха стало трагическим. Несчастный прекратил даже вздыхать и терпел происходящее смиренно.

Архонт Ирфеллониан бросал на Марцеллина голодные взгляды. По лицу его читалось, что он готов на всё — признать себя ведьмой, спеть, станцевать, отдаться Марцеллину прямо на столе перед Андаржем. То ли близость источника глаамор действовала на него так, то ли он просто не считал нужным скрывать свои мысли. Разговор мало занимал ксеноса и он с лёгкой досадой ждал чего-то.

— Итак, — сказал Септим Андарж, — последний по счёту и самый интересный мир Каскада — Плюрибус.

— Интересный? — проронил Марцеллин.

— По многим причинам. Я расскажу обо всех. Но во-первых — здесь почти миллиард населения. Они не полностью убили природу, что-то на Плюрибусе ещё растёт, но без поставок с Ханани быстро начнётся голод. И… — Андарж выдержал паузу.

— И очевидное решение тебе не нравится, — угадал Марцеллин.

— Ты права.

Они сошлись в том, что морить планету голодом неизящно, и это если не считать отложенных последствий, а потом начали обсуждать иные, более тонкие и грамотные подходы. Сосредоточившись, Лумио пытался ловить не только слова полководцев, но и то, что скрывалось под ними. Он, конечно, не был знатоком Кодекса, но образ мыслей Андаржа казался очень знакомым. Его доктрина и в самом деле несла следы методов примарха Жиллимана, частью явные, частью… въевшиеся в спинной мозг.

«Эл, — спросил он, — как по-твоему, леди Андарж и правда Ультрамарин?»

«Мне хочется придумать остроумный ответ, но, к несчастью, моя сестра из Легиона Тысячи Дочерей зачем-то пытается влезть мне в голову, а это отвлекает».

«О! Прости».

«Ерунда».

Было любопытно, действуют ли на Андаржа чары глаамор? Выглядело так, будто действовали, только… Андарж с лёгкостью отдавался колдовству Марцеллина, вкушал то удовольствие, которое оно доставляло, принимал радость — и с такой же лёгкостью сбрасывал очарование, когда находил его излишним. Вот уж кто в самом деле был Избранным Князя Наслаждений!

— В идеале, — проворчал Андарж, — они все должны сдаться. Все! Понимаешь, Милли, нам нужны хорошенькие планетки, которые будут платить хорошенькую десятинку. С обугленного камня шерсти не настрижёшь. Я сейчас скажу вещь, которая многих поразила бы до глубины души. Но если не вырезать население и не стирать с земли города, то с одной и той же планеты можно собирать десятину много-много раз!

Оба лорда (или сейчас их следовало именовать «леди»?) рассмеялись.

— Что ж, — заключил Андарж, — пора перейти к насущным вопросам. Твои советы бесценны, но мне потребуется и материальная поддержка.

— Что тебя интересует? — прямо спросил Марцеллин. — Мои титаны?

— Ты удивишься, но — нет. Для того, чтобы титан стал титаном, в нём должен сидеть либо принцепс, либо демон, — голос Андаржа стал суше и жёстче. — Второе нежелательно. Принцепсов нет ни у тебя, ни у меня. Мне жаль, Милли, но твои титаны сейчас — просто груз металлолома.

Марцеллин покривил рот.

— У меня много других достоинств, — сказал он с непонятным выражением — то ли желал свести всё к шутке, то ли прочитать отповедь.

— О да, в этом ты права… Я много с тебя возьму, Милли, и много дам взамен. Тебе понравится.

— Я слушаю.

— Я хочу два корпуса рантирской пехоты с полным оснащением.

— Сколько?! — Марцеллин вскинулся. — Эсси, Рантири — агромир, и они только что отбились от орков!

— Прекрасно, значит, они обстреляны.

— У тебя что, мало мяса?

— Мяса достаточно. Хорошей пехоты мало. Ты зря боишься за них, Милли, они нужны мне не для боёв.

— Вот как?

— Идеальные оккупационные части, — Андарж посмеивался. — Те, кому смертные смогут хорошо и спокойно сдаться. Те, кто установит порядок и будет его поддерживать. Даже мои Залеанские Ловчие не настолько хороши в этих делах. Слишком горячие головы, стоять в охранении им поперёк горла, а сидеть в администрации… Это лучше поручить рантирцам. Идём дальше. Танки, артиллерия и транспорт.

Началась яростная торговля. Безмятежный, неизменно доброжелательный Андарж выжимал Марцеллина так, что тот змеёй извивался в своих доспехах. В это время стало понятней, как здесь вообще очутился Железный Воин. Вопросы снабжения, логистики и в целом материальной части доставляли Заароху столько удовольствия, что он даже «хозяюшку» пропускал мимо ушей.

— Двенадцать тысяч самоходок?!

— Как бишь твои прекрасные дамы назвали свою версию? «Язва»? Они замечательно хороши.

— Лидисфарк не успеет произвести столько!

— Но они уже их произвели. Именно столько их на складах.

— Откуда ты знаешь, что у меня на складах? — Марцеллин кипятился.

Андарж закатил глаза:

— Милли, не будь наивной… Авиация. Если Лаулейса закончила испытания «Тёмных облаков», я готов принять её версию, если нет — сойдут и стандартные.

— Только экспериментальная эскадрилья.

— Передай Архиинженериям, что они могут испытать её в боях. Значит, четыре тысячи «Небесных когтей». Потребуются в сжатые сроки, они нужны для первых ударов. Я хочу увидеть конвой через две недели.

— Минимум шестнадцать дней и срок на погрузку. Иначе не успеют.

— Успеют. Я уже отправил к Лидисфарку грузовой флот. Тебе остаётся только отдать приказ.

Выражение лица Марцеллина было неописуемым.

Заарох встрепенулся и напомнил, что даже пушечное мясо какое-то время нужно чем-то кормить. Рантирцы поступают с полным обвесом, включая пайки, но в дополнение к ним потребуется ещё миллиард дневных рационов. Агромир вполне способен предоставить столько. «Моя дорогая хозяйка заботится обо всех мелочах», — заметил Андарж с нежностью. Марцеллин скрипнул зубами.

— Тебе придётся очень щедро нарезать этот пирог, Эсси, — ноздри его подрагивали.

Андарж улыбнулся.

— Я ведь обещала, что тебе понравится, — сказал он. — Меня никогда не называли жадной. Поэтому…

Он щёлкнул пальцами. Гололит мигнул, над столом снова возникло изображение Каскада Обета. Двенадцать систем светились ярче прочих, и над звёздами тянулись зеленоватые строчки рун: краткие описания обитаемых планет, численность населения, ресурсы.

— В обмен на твоё участие в походе я предлагаю тебе одну из этих систем. Любую.

Глаза Марцеллина расширились. Некоторое время он молчал. На лице его отражалась внутренняя борьба. Наконец он проронил:

— Система, которая будет находиться глубоко внутри твоих владений?

Андарж посмотрел на него очень ласково и ответил:

— Нет. Для этого здесь Ирфеллония.

Оба взглянули на ксеноса. Архонт поймал взгляд Марцеллина и расцвёл. В широкой улыбке его смешались лёгкое злорадство и искреннее желание порадовать господина.

— Наши технологии, — сказал Ирфеллониан, — позволяют перемещать звёзды. У меня достаточно ресурсов, чтобы это проделать. Твоя система, миледи, покинет Каскад и отправится в Благословенный Вихрь.

На несколько секунд Марцеллин застыл над гололитом. Алчный взгляд его обшаривал Каскад Обета, снова и снова, от первой до последней звезды. То одна, то другая притягивала его внимание: мир-кузня Сигма, агромир Ханани, церковные миры Флорен Прайм и Флорен Секундус, ульи Плюрибуса, орбитальная станция Ла-Нинья с сухими доками для ремонта пустотных кораблей… Решения он так и не принял. Со вздохом он покачал головой, сдаваясь, и бросил:

— Я оставляю за собой право сделать выбор после победы. Чтобы моя доля не оказалась вдруг самой пострадавшей.

Андарж кивнул.

— Согласна. А теперь, когда ты довольна, перейдём к самому интересному.

— Что? Это было ещё не всё?

— О, конечно, нет!

Марцеллин уставился на него неверящим взглядом, частью деланным, частью искренним.

— Эсси, — произнёс он с чувством. — Какая же ты расчётливая, циничная, меркантильная стерва!

— И совершенно бессердечная! — радостно подтвердил Заарох.

Андарж тонко улыбнулся.

Он снова шевельнул пальцами. Свет гололитической проекции разбрызгался короткими радугами солнечных зайчиков. Даже преломление света здесь, в Оке, подчинялось воле правителя и отражало его вкусы: фиолетовый цвет в этих радугах был ярче всего, а вместо красного пылал нежно-розовый… Гололит отобразил планету, которую уже показывал прежде. Это был Плюрибус. Разведка у леди Андарж работала так же хорошо, как всё остальное. Масштаб карты изменился. Вместо глобуса световая проекция воплотила вначале один континент, потом один город-улей, потом над столом возникли детали ландшафта и даже отдельные постройки.

— Здесь, — указал Андарж. — Эта крепость старше всех ульев на Плюрибусе. Самые мощные укрепления во всём Каскаде.

— Выглядит так, будто она ничего не защищает.

— Всё немного интереснее. Там засел инквизитор Ордо Ксенос… и истребительная команда Караула Смерти.

— Экая незадача, — в задумчивости Марцеллин взялся за край горжета. — Как же они здесь оказались?

— Явились, когда Ирфеллония проводила разведку боем. Застряли из-за варп-аномалии. — Андарж помолчал. — Это хитрые ублюдки, Милли, и они что-то затевают.

Марцеллин тоже ответил не сразу.

— Эсси, — сказал он, — позволь спросить, почему тебе не нравится очевидное решение?

— Залп с орбиты по этой крепости?

— От них не останется даже пыли.

Андарж усмехнулся — с лёгкой досадой и каким-то иным, нечитаемым чувством.

— Всё немного интереснее, — повторил он. — Инквизитор Готлиб Вальтинг — очень непростой человек. Он большой поклонник методов «мёртвой руки». Обученные им аколиты демонстрировали фантастические вещи… уже после своей смерти. Какая цепочка событий будет запущена убийством Вальтинга, предсказать невозможно. Сейчас он что-то готовит — и мы не знаем, что. Его корабль прячется в астероидном поясе. Почему он сидит в этой крепости? Я бы на его месте сидела на корабле, так разумней… Уверена, что у него есть план. И всё это мне очень не нравится, Милли. Я не хочу иметь дело с его планами. Я хочу, чтобы он бежал или был разбит.

Марцеллин поразмыслил.

— Что-то ещё? — спросил он. — Не верю, что ты не ловишь их переговоры.

— То, что удалось поймать, не содержало ничего, кроме банальностей. И, разумеется, распоряжения астропатическому хору. Вальтинг позвал на помощь.

Марцеллин кокетливо взмахнул ресницами.

— Я поняла намёк, дорогая Эсси. Помощь придёт. Но… ты ведь понимаешь, должно быть что-то ещё. Нечто скрытое.

Андарж развёл руками, признавая бессилие. Марцеллин посмотрел с упрёком. И тот, и другой в этот момент держались несколько театрально.

— А что же твои варповидицы, Эсси? — коротким жестом Марцеллин обвёл застывших у дверей Драконов, слегка поклонился Сакра-Шумшу. — Они не смогли прочесть в Имматериуме что-то о планах Вальтинга?

— Ну отчего же не смогли… — на лицо Андаржа вернулась благожелательная улыбка. — Именно они независимо друг от друга подтвердили то, что я и так знала.

Марцеллин вопросительно поднял бровь.

— Некоторые подвиги, — добродушно сказал Андарж, — по плечу только леди Камилле… и её прекрасным фрейлинам.

Когда двери стратегиума затворились за Марцеллином и его свитой, всех четверых одолел хохот. Они долго не могли отсмеяться. Добраться из залов стратегиума до гостевых покоев было намного проще, чем войти с площади Полудня в истинный Диамант, поэтому Два Дракона остались со своим лордом. Сопровождали гостей безмолвные сервы в серых мантиях с золотым шитьём. Лица их скрывали прекрасные маски, покрытые яркой цветочной росписью по белому фону, а у старшего из сервов маска была золотой. Слуги держались со спокойным достоинством. Вид буйно веселящихся космодесантников был им не в новинку.

— Я не любитель этой игры, — простонал Марцеллин наконец, — но вы видели, какое удовольствие она доставляет Андаржу.

Он немного подумал и прибавил:

— Того, кто попробует назвать меня «леди Камиллой» без разрешения — наряжу в платье. С кринолином.

— Не особенно страшная угроза, — хихикнул Кай.

— А лично ты будешь делать полный макияж. Каждый день, целую неделю.

— О нет, только не это! Приказ понятен, будет исполнено.

Лумио успел задаться вопросом, почему Кай не любит краситься и откуда Марцеллин знает, чего не любит Кай — но легкомысленное настроение быстро оставило его и улыбка сошла с его лица.

Он догадывался, о чём шла речь на совете. Об этом боевые братья говорили на «Амор Имморталис», когда крейсер уже вышел из варпа и продвигался к Залеане. Систему охраняли как зеницу ока и даже корабль испытанного союзника не мог продвигаться по ней свободно. Проверки и обмен протоколами безопасности занимали много времени. Команда на мостике трудилась не покладая рук. Зачастую подтверждения требовали личного присутствия лорда. Марцеллин слегка бесился, но терпеливо восседал на командном троне и отвечал на бесконечные запросы охранения. Все любопытствующие тем временем собрались в трапезной и расспрашивали Эл-Зуирэ, который был с Камилусом много лет назад во время предыдущего союзнического похода и отчасти догадывался, чего ждать.

— Зачем ему понадобился Камилус? — спросил Ликиний.

— Есть три главные причины, — ответил Эл-Зуирэ, — думаю, что важны они все. Во-первых, титаны. Во-вторых, глаамор. Эти чары легко недооценить. Но они действуют на всех. Даже очень неприятные персонажи под глаамор начинают вести себя прилично. Вспоминают, что значит договариваться. Значение слова «дисциплина»… ну, по крайней мере, значение.

— Некоторые вспоминают, как говорить, — фыркнул Киприан.

— И в-третьих, особенности вашего внешнего облика, — заключил колдун.

— Нашего? — переспросил Лумио, не догадавшись сразу.

— Вашего, — подтвердил Эл-Зуирэ, улыбаясь, и пошевелил перьями на затылке.

Да, это были его собственные перья. Конечно, колдун мог изменить облик. Но перья были коварны и норовили проглянуть сквозь любую личину. Когда Марцеллин принимал решение действовать под легендой имперских сил, Рангхар, Эл-Зуирэ и Азроф в этом не участвовали.

…Действовать под легендой имперских сил. Ответить на призыв инквизитора Вальтинга и явиться к нему на помощь. Вот что они собирались сделать. Лорд Марцеллин и его воины внешне ничем не отличались от Астартес, верных Трону Терры. Больше того: они выглядели куда более достойными доверия, чем иные лояльные Ордены.

Лумио не знал, что думать.

С одной стороны, это было именно то, чего он страшился — безусловно изменнические, предательские действия, которые уже ничем нельзя было оправдать. С другой… лорд Андарж не приказывал им устранить бойцов Караула Смерти. Он не потребовал даже голову самого Вальтинга. Его вполне устраивал вариант, в котором охотники на ксеносов просто покидали Плюрибус, воспользовавшись спрятанным кораблём. Андарж не считал их своими личными врагами. Вот только воины Бога-Императора, несомненно, имели другое мнение на этот счёт…

Но операция не была даже диверсионной. Они не собирались атаковать истребительную команду Караула. Камилусу предстояло иное сражение, битва ума и воли, и его противник был инквизитором.

Как Малгиссер.

— Теперь я должен пойти в центр связи и отправить на Лидисфарк и Рантири официальные депеши, — сказал Камилус. — После… что-то мне подсказывает, Септим захочет поговорить со мной без свидетелей. Это может занять много времени. Лумио, жди меня ближе к ночи.

Старший из сервов поклонился лорду и указал на один из высоких коридоров, украшенный знакомыми косыми зеркалами и цветущими лианами. Массивная фигура Астартес в алой броне и белом плаще с золотыми шнурами отразилась в зеркалах, рассыпаясь, и почудилось, что в самых дальних она искажается, преображаясь в что-то другое. Серв в золотой маске уверенно зашагал первым, обозначая путь.

Марцеллин покинул свою свиту, и они отправились в отведённые им арсенальные и личные покои. Призыв был объявлен, смотр завершён и теперь вежливость требовала оставить оружие и снять броню. Ни один другой лорд не потребовал бы такого, многие, как рассказал Эл-Зуирэ, даже сами не могли позволить себе разоблачиться в собственных дворцах. Но в Диаманте царил мир и полная безопасность для всех союзников лорда Андаржа, и все его союзники должны были с этим согласиться.

Спустя пару часов Лумио обнаружил себя в зимнем саду — точней, на тренировочной площадке, которая по совместительству была то ли садом, то ли оранжереей. Она уходила вверх, должно быть, на всю высоту Диаманта и имитировала планету эльдаров-экзодитов — или же попросту была сохранённым фрагментом прежней Залеаны. Стволы могучих деревьев поднимались на сотни метров, их кроны обвивали ленты тумана. Ферроглассовый купол был почти не виден. Далеко в вышине зелёные ветви связывали хлипкие мостики и ненадёжного вида лианы. Упасть оттуда даже в силовой броне означало переломать себе все кости. Лумио задался вопросом, сколько времени они проведут здесь. Успеет ли он пройти хотя бы несколько программ? Кто будет условным противником, только эльдары или есть варианты? Ему просто зудело попробовать.

Тут его ущипнули за задницу.

— Кай!

Дитя Императора засмеялся.

— Хочешь сказать, ты не заметил, как я подошёл? Ни за что не поверю.

Лумио улыбнулся.

— Может, мне просто приятно чувствовать тебя сзади. Во всех смыслах.

— Поглядите-ка на это: наш застенчивый ангел учится говорить пошлости.

— Это не пошлость. Это правда.

— Ты такое золото.

Кай встал рядом и тоже задрал голову, разглядывая искусственный лес и прикидывая тактику его захвата и обороны.

— Учитывая, что Андарж носит терминаторские доспехи, — подумал он вслух, — интересно, что он имел в виду, заказывая такую площадку.

Лумио решил, что деревья такого размера слишком ценны, чтобы разносить их огнём из болтеров и жечь лазерами. Укрытие, которое они дают, ненадёжно. Навряд ли площадка служила для штурмовых упражнений. А вот выслеживание и охота на снайперов… пожалуй, да! Он готов был побиться об заклад, что тренировочные программы посвящены охоте на эльдарских стрелков. Кроны великанских деревьев просто созданы для их засидок. Желание испытать себя стало ещё острее. Оставалось только найти управляющий площадкой когитатор или сервитора… но тут Лумио пришла в голову отличная, как ему показалось, шутка.

— Кай, — сказал он весело. — Я только что понял — да ведь ты цветочек!

— Что?..

— Цветочек сияющего экстаза.

— Нет. Уже много лет, как нет.

— Цветочек, — дразнился Лумио. — Цветочек!

Улыбка Кая пропала.

— Перестань, пожалуйста.

Но Лумио насмешила собственная шутка, к тому же его самого все подряд звали «ангелочком» — он ведь не обижался?.. Он видел, что Кай морщится, но не придал этому значения. Забавляясь, он сорвал с ближайшей лианы пышное розовое соцветие и попытался заложить Каю за ухо.

Кай ударил его по руке так сильно, что Лумио мгновенно опомнился и испугался. Его веселье неуместно? Он по глупости обидел друга?..

Кай резко выдохнул и зашагал под свод нависающих ветвей по едва заметной тропе. Секунду Лумио колебался — может, лучше оставить его в покое? Теперь Кай, наверно, не захочет с ним разговаривать? Но он должен был хотя бы извиниться, и он заторопился следом.

Кай вскоре остановился. Цветущие ветви касались его плеч. Падала роса с листьев. Вокруг не было ничего, кроме зелени. В вышине, невидимые, сновали какие-то зверьки или птицы. Растерянный Лумио набрал воздуху в грудь, но запутался в словах извинений и не успел заговорить. Кай начал, не глядя на него:

— Когда Дети Императора явились на мой родной мир за десятиной, мне было одиннадцать. Я был… — плавная речь Кая прервалась, будто он в последний момент заменил слово: — …служкой в храме удовольствий. Я впервые увидел Астартес. И подумал, что такого я, наверное, не переживу. Но они пришли не за этим.

Он помолчал.

— Священники отобрали двенадцать мальчиков, вывели их на сцену и приказали танцевать. Час, другой. Шесть часов, восемь. Тех, кто падал от усталости, уносили, и что с ними стало, я не знаю. Я продержался тринадцать часов — дольше всех. Вместе со мной увезли ещё двоих. Один погиб во время имплантаций, какие-то органы не прижились. Второй — позже, очень глупо. Я выжил.

Он обернулся. Черты его заострились, на скулах играли желваки. Глаза были почти чёрными. Лумио ошеломлённо молчал.

— Выжил. Выдержал всё. Получил «священный облик», — Кай пригладил белые волосы, провёл пальцами по тонкому благородному лицу. — Я таким не родился. Внешность примарха.

— Я… тоже, — неловко выдавил Лумио.

— Внешность меняется не у всех, — сказал Кай. — Это считается удачей. Мне так не казалось. Инициат со «священным обликом» привлекает слишком много внимания… Я ненавидел их. Они это знали. Но никто не освобождал меня от обязанности танцевать священные танцы. Пока я сам себя не освободил. Убил троих.

— Кай. Тебе же неприятно это рассказывать. Не надо! — Лумио чувствовал, что надо прибавить ещё какие-то слова и неуверенно повторил вслед за Камилусом: — Нежелание священно…

Дитя Императора криво усмехнулся.

— А тебе? — спросил он негромко. — Тебе неприятно это слушать?

Вместо ответа Лумио молча шагнул к нему и крепко обнял. Кай застыл, глаза его распахнулись, из груди вырвался вздох. Некоторое время они стояли неподвижно. Потом Кай тоже обнял его и склонил голову ему на плечо.

— Я больше не буду, — сказал Лумио серьёзно. — Пожалуйста, прости меня.

— Уже простил, — Кай помедлил, обнимая Лумио, и отстранился. Сказал с деланной беспечностью: — Что ж, откровенность за откровенность. Теперь рассказывай о себе.

— О себе?

— Да. На что это было похоже на Ваале Секундус.

Кай уверенно, словно бывал здесь раньше, нырнул под цветущую ветвь. За ней покоился поваленный ствол, настолько мощный, что в диаметре был больше роста Лумио. Его полностью устлал мох, сквозь который уже пробивались стебли травы и молодые деревца. Кай ловко забрался наверх и уселся там. Лумио присоединился. Немного подумав, он сказал:

— Я из племени мусорщиков.

— Сын вождя, конечно?

— Наоборот.

— Это как?

Лумио уселся на стволе поудобнее, скрестив ноги. Его одежда и волосы промокли от росы, по шее уже полз какой-то жучок. Сила жизни прежней, неукрощённой Залеаны напоминала ему о Рантири, и касания этой силы были приятны. Его родная планета выглядела совсем не так.

— В племени есть поверье, — сказал он. — Когда мальчики отправляются в странствие, им сопутствуют удача и неудача. Поэтому вместе с сыновьями вождя нужно отправить кого-то ещё. Неудачник погибнет в пути или не выдержит испытания, а сын вождя вознесётся… Я даже драться толком не умел.

— Не верю.

— Не то чтобы совсем не умел. Просто били обычно меня. — Лумио посмотрел на Кая. — Сирота, — сознался он, — попрошайка. Воровал еду, ловил тумаки. Думаю, меня не убили только потому, что я подходил по возрасту. На роль неудачника.

— И как же ты оказался здесь? — Кай чуть улыбнулся.

— Я внимательно слушал то, что мне говорили. Ну и… я же не умел драться. Все хотели показать себя. Надувались, орали, кидались друг на друга. А я стоял в стороне и выглядел как самый умный.

Кай засмеялся.

— Ты всех перехитрил?

— Это вышло не нарочно! — Лумио тоже смеялся. — Мне повезло. Я не собирался побеждать. Но мне было обидно, что меня назначили неудачником. Я не хотел сдаваться.

Он рассказал Каю всю историю, с начала до конца. Как проходили бои. Как несколько мальчиков постарше решили, что противников нужно убивать — и убивали на арене. Как сам он решил, что никого убивать не станет, не потому что был особенно благороден, а просто приказа такого не давали. Каким стал его последний поединок, когда всё решилось. Ему велели драться с Амароном, который был едва ли не самым старшим и самым сильным из всех. Но Амарона уже крепко побили. У него не работала правая рука и голова кружилась так, что он едва стоял. Весь бой Лумио только уворачивался от атак, пока Амарон просто не упал, измученный болью и жарой. Тогда Лумио оглянулся на огромного Ангела, что наблюдал за боями. Может, уже хватит?.. Фигура в алых доспехах не шелохнулась. Тогда всё повторилось: Амарон вскочил, бросился на противника, Лумио увернулся, Амарон упал. На второй вопросительный взгляд последовал ответ, и ответ был: «Идёте оба».

— А что случилось с сыном вождя?

— Он убил двоих. И его признали негодным. Они не предупреждали, что нельзя убивать. — Лумио помолчал. — Тот, кто меня выбрал — это был сержант Герион. Он потом стал моим сержантом. Незадолго до Мандора. Они оба там погибли, Амарон тоже.

— Амарон был твоим другом?

— Нет. По-моему, они оба терпеть меня не могли.

— У тебя были друзья?

Лумио не ответил. Ему не хотелось говорить «нет», это было как-то неправильно. Капелланы учили, что боевое братство — выше, чем дружба. Но разве можно сказать «он мне не друг» про того, кто прикрывал тебе спину в бою, даже если вы и вправду не были близки? В детстве у него точно друзей не было, кто же захочет водиться с грязным нищим…

Он сгрёб Кая в охапку и зарылся лицом в его волосы.

— Кажется, я понял, за что все так любили Сангвиния, — проговорил Дитя Императора. Лумио чувствовал, как Кай гладит его по голове. — Если ты похож на него…

Лумио грустно улыбнулся.

Маленькие луны Залеаны, едва ли крупнее ближайших звёзд, светили до странности ярко. Одна отливала лиловым, вторая сияла розовым. Они висели в небе, как сигнальные огни или фонарики, и заливали ночные улицы прохладным светом. В Оке Ужаса, где реальность подчинялась разуму и воле, и этот физический феномен, возможно, существовал только по желанию лорда Андаржа.

Гостевые покои Диаманта блистали роскошью: расписные стены и потолок, колонны из узорчатых кристаллов, многоцветные пышные ковры на полах из розового дерева. Откровенная демонстрация богатства угодна Тёмному Принцу, избыток и чрезмерность радуют его взгляд… Дворцовые покои в Элессии выглядели так же пышно. Но там все драгоценные вещи были сотворены не только с великим искусством, но и с великой любовью. Холодный блеск Диаманта не трогал душу.

Вернувшись к себе, Лумио нашёл, что прилежные сервы начали разбирать его вещи. За последние месяцы он обнаружил, что к роскоши легко привыкнуть — принимать обожание смертных куда сложнее. Иные из них поклонялись фавориту лорда не меньше, чем самому Марцеллину. Кажется, они считали, что на Лумио сошла благодать… Излишняя предупредительность слуг до сих порой смущала его.

Шкатулка с драгоценностями стояла на столике перед зеркалом в причудливой раме. Лумио ждал Камилуса, который обещал прийти ближе к ночи. Надеть что-нибудь для него? Господину нравилось наряжать своих возлюбленных в драгоценности, и видеть их облачёнными только в драгоценности — особенно. Чем больше блеска, тем лучше! Лумио улыбнулся.

Он открыл шкатулку. Рука его протянулась к золоту и камням — и остановилась. Поверх сверкающей россыпи лежали серьги в виде рубиновых капель крови — единственные, которые он никогда не надевал.

Единственная ошибка, которую допустил Камилус. Воспоминания о покинутом Ордене не вызывали у Лумио ностальгии. Они причиняли боль. Бойцы его отделения, павшие на Мандоре, не были его друзьями, но братство между ними существовало. Тяжело становилось от мысли, что они прокляли бы его и отреклись от братства, узнай они о том, что произошло с Лумио позже. Но несмотря на это, он хотел отомстить за них. Месть не загладила бы его грехов… и всё равно это было правильным. Тем, что необходимо совершить.

Когда он сможет поговорить с Камилусом? И что ему сказать? Как пройдут его переговоры с Андаржем с глазу на глаз? Что, если он будет не в духе? Тогда снова придётся ждать… Камилус, конечно, смеялся бы до упаду, если бы узнал, но Лумио серьёзно относился к своим обязанностям фаворита. Если его господин ищет отдохновения в его объятиях, значит, так и должно быть.

…Он тревожился зря. Всё вышло легко и просто, как обычно и бывало с Камилусом. Позже Лумио с долей неловкости воспоминал о том, как мало он доверял возлюбленному.

Марцеллин явился далеко заполночь — в превосходном расположении духа, весёлый и с сияющими глазами. Кафтан и рубашку он даже не застёгивал — на пороге сбросил их с плеч и захлопнул дверь. Лумио бросился к нему. Камилус прижал его к себе и начал целовать так жадно, словно они не виделись по меньшей мере несколько недель. Лумио затрепетал от счастья и забыл обо всём.

Теперь господин часто звал к ним Кая, когда бывал в игривом настроении. Ему нравилось обладать любовниками по очереди или смотреть, как они ласкают друг друга. Но Лумио по-прежнему оставался первым в его глазах, и они много времени проводили наедине. Лумио быстро научился угадывать, как будет сегодня. Камилус не всегда хотел играть и не всегда был расположен отдавать себя. Лумио нравилось всё, чем они занимались, но физическая любовь была слаще, если от него ждали нежности и покорности — того, что он лучше всего умел и более всего стремился дарить. Камилус подшучивал над ним за это, но податливость Лумио и вправду его возбуждала. «Ты так под меня кидаешься, — шептал он, — словно жить без этого не можешь, и всё равно выглядишь целомудренным. Ты с членом во рту выглядишь целомудренным, ангел мой прекрасный и драгоценный. Не представляю, как тебя можно не хотеть».

Сейчас их желания совпадали. Не было ни малейших сомнений в том, кто должен овладевать, а кто — отдаваться. Он мог побыть с Камилусом только вдвоём, насытиться его поцелуями и ласками, насладиться служением ему, вновь ощутив неразрывную, непобедимую связь. Он понимал, что не всегда будет первым, что однажды появится кто-то ещё, на кого-то другого Камилус будет смотреть так, как сейчас на Лумио — с острым вожделением и глубокой нежностью. Но пока он целует Лумио так неистово, так по-хозяйски раскладывает его на постели, забрасывает его ноги себе на плечи и вторгается в его тело с таким сладким стоном — нет, ему не нужен другой…

Лумио развёл ноги шире. Ему хотелось, чтобы Камилус склонился к нему, дал себя обнять. Чтобы целовал его и трахал одновременно, и не сдерживал свои чары. Лёгкое одурение от близости источника глаамор всегда было приятным, но во время проникающего секса ощущения становились неописуемыми. Иногда Лумио казалось, что он теряет сознание, словно от первого поцелуя.

Господин исполнил его безмолвную просьбу. Его губы прижались к губам Лумио, язык скользнул в рот. Острая сладость затопила всё существо Лумио, он вцепился в Камилуса, содрогаясь, и кончил первым.

Удовлетворившись, Камилус устроился в его объятиях и безмятежно заснул.

Их усовершенствованным телам сна и отдыха требовалось намного меньше, чем смертным. Через два часа Марцеллин проснулся, довольный и в прекрасном настроении. Лумио тоже спал — после испытанного требовался отдых, — но проснулся раньше и минут десять пытался придумать, что ему сказать.

Камилус отчаянно зевнул, обернулся к Лумио с улыбкой — и насторожился.

— Ангел мой, — сказал он. — У тебя такое лицо, будто без меня тут что-то случилось.

— Я… — Лумио осёкся, покусал губу и вздохнул: — Я думал, можно ли заговорить с тобой об одном неприятном деле… Наверное, лучше мне с этим… позже?

Глаза Камилуса расширились.

— Так, — сказал он строго. — Начинай.

Все усилия подобрать нужные слова оказались тщетными — Лумио разом забыл гладкие фразы, которые успел составить. Но Камилус смотрел на него внимательно и строго и требовал объяснить всё прямо сейчас. Путаясь и сбиваясь, Лумио рассказал про встречу на Коронном проспекте, потом вернулся к самому началу истории, к горящему Мандору и тому, как попал в плен, потом замялся, не смея прямо сказать о том, чего жаждал.

— Я понимаю, что если бы не его предательство, я никогда не оказался бы здесь, с тобой, — пролепетал он, — но из-за него погибли мои братья, и я…

— Он должен сдохнуть, — просто сказал Марцеллин.

Лумио хлопнул глазами.

Между бровей Камилуса залегла складка. В глазах его появился сдержанный огонь, пылавший одновременно радостью и решимостью. Он сел в постели, откинувшись спиной на высокое изголовье. Убрал за ухо прядь волос. Несколько ламп пробудились от движения. Полированный камень отбрасывал блики, лучились бесчисленные золотые прожилки. В комнате стало светло.

— Лумио, — сказал Камилус, — я всё ещё не сделал тебе ни одного настоящего подарка. Ты ни о чём не просил. Я даже угадать не мог, что могло бы стать для тебя настоящим.

— Ты очень много всего мне подарил…

— Оружие. Драгоценности. Не то. Ты дружишь с Элом. Знаешь, наверное, что возможность читать лекции в университете он ценит намного выше, чем флейту. Хотя флейта потребовала целого военного похода, а лекции не стоят ничего. Оружие, даже самое лучшее и редкостное — это необходимость. Блестящие штучки на моём прекрасном ангеле радуют больше меня, чем тебя.

Он протянул руку и пощекотал Лумио за ухом, как зверя. Поддел пальцем сапфировую серьгу.

— А подарок должен радовать, — сказал он задумчиво. — Или избавлять от бремени — это тоже подходит.

Лумио придвинулся к нему. Верно ли он понял? Его просьба принята? Больше того, повелитель как будто сам желает её исполнить?..

— Скажи мне, хочешь ли ты убить его своими руками или просто хочешь его смерти, — распорядился Марцеллин. — Во втором случае я отправлю за ним Фело. Этот придурок жаждет обновить вассальные клятвы, так пусть сначала сделает что-то полезное.

— Своими руками? — едва слышно переспросил Лумио.

Мурашки сбежали по спине. Мышцы напряглись, словно над ним был не балдахин княжеской постели, а полусфера тренировочной клетки. Камилус окинул его долгим взглядом. Сощурился, но на лице его не было насмешки, только хищное обещание.

— Это будет непросто, — проговорил он. — Инквизитор умён и хитёр. Он выполнял правила, и у Септима не было причины его отвергнуть. Мы тоже связаны правилами. Но… — и вдруг он замолчал.

Несколько секунд он сосредоточенно размышлял, а потом широко улыбнулся.

— Лумио, — велел он торжествующе, — забудь о том, что я только что сказал. Это очень просто. Я понял, как всё устроить. Малгиссер будет перед тобой. Ты отомстишь.

Верхняя губа Лумио вздёрнулась, обнажив клыки. Дыхание его сбилось. Несколько мгновений Камилус очарованно созерцал его лицо, искажённое жаждой убийства, потом подался к нему и поцеловал прямо в оскал.

— Твоя нежность восхитительна и лишает меня воли, — прошептал он, — но сейчас я хочу испробовать твою ярость, ангел. Иди ко мне.

Утро уже окрасило покои розовым цветом, когда они оторвались друг от друга и продолжили разговор. Марцеллин коротко рассказал о замыслах Андаржа и о том, как сам он намерен добраться до двух инквизиторов одновременно.

— Сорвать планы Вальтинга можно только одним способом — завоевать доверие его истребительной команды. Это доверие буквально нужно завоевать, сражаясь плечом к плечу. Против кого? Разумеется, Септим выдаст мне тех, кого я с величайшим удовольствием прикончу.

— Цветов Сияющего Экстаза? — догадался Лумио.

Марцеллин весело оскалился в ответ. Его клыки были не такими длинными, как у Лумио, но тоже заметными. Видеть признаки их генетического родства всегда было радостно, но сейчас — в особенности.

— О да! — сказал Камилус. — Они не будут знать. Их используют вслепую. Скорее всего, их не хватит на всю операцию. Септиму придётся кем-то их усилить. Малгиссер великолепно подходит на эту роль. Он колдун — Цветам не хватает колдуна. Он сам был инквизитором, и с точки зрения полководца более чем логично выставить его против бывшего собрата. Испытать его силу, хитроумие и новую верность… Он поймёт это решение и одобрит его. А для нас он станет одной из целей. И когда мы ударим, ты будешь на острие атаки.

Лумио понимающе склонил голову. Губы его снова подрагивали — тянуло разом и улыбаться, и скалиться.

— Не думай, что это будет лёгкий бой, — предупредил Камилус. — Да, тот Лумио, которого я привёл на «Амор Имморталис», не был и вполовину так хорош, как этот, — посмеиваясь, он взял Лумио за подбородок и поцеловал в губы. — Но Малгиссер — псайкер, а с нами не будет Эл-Зуирэ. Не спеши. Помни, что ты в любом случае заберёшь его голову, потому что это мой подарок.

Лумио засмеялся и вернул поцелуй.

…Немного позже он вспомнил ещё один вопрос, который хотел задать — не столь серьёзный, скорей легкомысленный.

— Камилус, — начал он, — когда Андарж говорил о вашем первом походе и о твоей свите, он сказал, что с тобой были Арек и Тейред. Те два воина, статуи на твоём балконе — это ведь они? Я узнал Тейреда, но не второго.

Марцеллин кивнул.

— Да, верно. Второй — это Арек. Он был со мной, когда я взял Рантири. Помогал мне превратить её в рай. Погиб, защищая новорождённый рай от хищников. Это не единственное его изваяние в Элессии. Он стоит на главной площади — в более официальном виде.

— Ты всех помнишь?

— Конечно. Как же иначе.

— Из какого Ордена он был?

— Огненный Орёл.

Лумио вздрогнул.

* * *

Когда Алексис Руис из Багровых Кулаков вступал в ряды Караула Смерти, его предупредили, что некоторые миссии Караула могут казаться унизительными — или быть унизительными, если он понимает разницу.

Он служил Ордо Ксенос уже десять лет и два года вёл за собой истребительную команду «Спата». За это время случалось всякое. До сих пор он полагал, что худшее в его работе — необходимость отступать, оставляя позади тысячи живых ксеносов. Поначалу это ощущалось как богохульство. Потом он стал относиться проще. Да, Караул Смерти уходил, не истребив всю чужацкую мерзость, но эти отродья бессильно смотрели им вслед и корчились от ярости, потеряв своего вождя или свои арсеналы. Каждый удар «Спаты» подрывал их могущество в системе или в целом субсекторе, и дальше работу Космодесанта могли завершить полки Гвардии или эскадры Флота.

Что до инквизиторов Ордо Ксенос с дурным нравом и воспалённым самомнением… во имя Дорна, эти болваны не заслуживали того, чтобы подумать о них лишний раз. Имело значение лишь то, насколько их аколиты хороши в разведке и насколько сами они способны поставить осмысленную задачу. Иногда сотрудники Ордо вели себя оскорбительно. Но необходимость иметь с ними дело была просто частью обязанностей.

Впервые увидев Готлиба Вальтинга в крепости Караула и выслушав его инструктаж, Алексис подумал, что этот, пожалуй, неплох.

Он ошибся.

Вальтинг был худшим из всех.

Последние восемь минут Астартес шагали по пустому транспортному тоннелю. Отсюда выходила линия маглева, которая вела к Каменному Сердцу. Линию не использовали по меньшей мере век (а может, и пять), тёмный тоннель был полон пыли, щебня, кусков осыпавшегося рокрита и в целом представлял собой самую приятную часть маршрута. Надёжные стены, мощные перекрытия. Отличная слышимость. В такой улучшенный слух космодесантника может различить не только шаги врага, но и его дыхание.

Тоннель пустовал. Мародёры здесь не появлялись. Вражеский патруль, бродивший по границам мануфакториумов, «Спата» уничтожила тихо и чисто. Восемь минут покоя перед тем, как выйти на отвратительно открытую местность.

Пятно света впереди становилось всё шире. Они подходили к распахнутым воротам тоннеля. Последний рывок, и задание Вальтинга будет выполнено.

Интуиция Алексиса орала как бешеная. До сих пор всё шло слишком хорошо. Они действовали безукоризненно, не встретили серьёзного сопротивления, довольно быстро отыскали нужный артефакт, их никто не преследовал. Алексис не верил в удачу. Всё, кто в неё верил, плохо заканчивали.

Он поднял руку, подав знак остановиться. Едва слышный шорох рокритового щебня под латными сапогами его бойцов стих. Шагнув вперёд, Алексис остановился на пороге тоннеля.

Город-улей был настолько огромен, что война, сотрясавшая его мануфакториумы и жилые зоны, совершенно не ощущалась здесь, на окраине. Периферийные сектора казались брошенными. Кое-где ещё тлели пожары. Сняв шлем, он ощутил бы зловоние горящей свалки. Но бродили здесь только мародёры и стаи мутантов, вылезшие из подулья. Алексис запретил стрелять по ним и велел включить маскировочное поле. Да, это выглядело так, будто могучие космодесантники прятались от оборванных калек, но следовало мыслить хотя бы на шаг вперёд. Если уж начинать очищение, его следовало проводить очень тщательно и не позволять отродьям разбежаться. Мутанты не хранили верность Империуму. Любой случайно выживший мусор мог привести к ним настоящих еретиков. Времени охотиться на мутантов у Караульных не было.

Инквизитор Вальтинг пожелал получить… ну скажем, артефакт. Проще было думать об этой дряни как об артефакте. В секторе Империалис любого города-улья подобный «артефакт» стоял в каждой жилой ячейке. От сектора Империалис улья Квавар «Спату» отделял всего один километр. К сожалению, это был километр вертикально вверх. Лифты и внешняя спираль маглева давно не работали и частью были уничтожены вовсе. Аварийные лестничные шахты годились для того, чтобы преодолеть несколько уровней, но не сотни. Для поисков оставались окраинные регионы и сектора Механикус.

Найти «артефакт» на окраине можно было только по счастливой случайности. В секторах Механикус шансы были выше. Брат Даар из Железных Рук подсказал, что искать нужно конференц-зал для переговоров с неаугментированными людьми или покои посланника какого-нибудь знатного дома. Он сам эти покои и нашёл, прочитав указатели, которые Алексис даже не распознал как указатели. Нести огромный хрупкий ящик Алексис тоже поручил Даару — тот был единственным, у кого «артефакт Вальтинга» не вызывал отвращения. Механизм есть механизм, слава ему.

Снаружи с белёсого неба сыпал кислотный дождь.

Между ульями Квавар и Цетта пролегала низменная равнина. Ядовитые выбросы мануфакториумов и зловонные отходы ульев оседали здесь. Ветры не разгоняли их, подземные воды не уносили. Равнина была самым отравленным местом на Плюрибусе. Чахлая мутировавшая растительность цеплялась за жизнь, но деревья умирали, и даже травы уступали место жёлто-серым лишайникам.

Дождь не прекращался уже много часов. Пока они добирались в улей, дождь разъедал краску на броне Караульных. Символы на наплечниках исказились и частью исчезли; эта несущественная мелочь почему-то раздражала Алексиса больше, чем всё остальное.

Полуразрушенная линия маглева шла через пустошь от города-улья Квавар к крепости, носившей романтичное название Каменное Сердце. Несколько тысяч лет назад, когда ульев Плюрибуса ещё не существовало, крепость защищала лежавший у её подножия город. Сейчас шпиль улья возносился на несколько километров, и Каменное Сердце стало лишь мелкой неровностью ландшафта возле его окраин.

Многометровые стены и археотечные пушки Сердца могли показаться надёжной защитой. Алексис не обманывался. Крепость не взяли только потому, что не считали приоритетной целью.

Следовало отдать должное жителям Плюрибуса — все шестнадцать его городов-ульев сопротивлялись отчаянно и стойко. Силы планетарной обороны демонстрировали героизм, которого никак нельзя было ждать от необстрелянных добровольцев. Но весь смысл их жертв заключался в том, что погибшие за Бога-Императора не станут рабами Губительных сил и не познают ужас жизни под властью Архиврага. Плюрибус был обречён.

По-хорошему «Спате» следовало либо присоединиться к планетарным полкам и пасть в битве — либо уйти с планеты. Да, второй вариант был унизительным. Гнусным. Позорным. Всё в душе сына Дорна восставало против него. Но Алексис был командиром и умел отличать истинный долг от ложного. За ним следовало шесть бойцов, а в Каскад Обета вторгся флот Хаоса, в котором только линкоров насчитывалось четырнадцать.

Хаос.

Алексис скрипнул зубами.

Разумеется, Ангелы Императора вступят в бой с любыми врагами человечества, которые осмелятся поднять голову. Но Караул Смерти был создан для борьбы с ксеноугрозой. Их готовили и экипировали для сражения с чужаками. Не с Архиврагом.

Он сосредоточился, отбросил лишние мысли и позволил машинному духу брони искать цели.

Кислотный дождь мешал авточувствам, но не настолько, чтобы ослепить их. Алексис осмотрел пустошь. Часть укреплений с панциря города-улья отломилась и упала вниз. Две разбитые башни защитных лазеров лежали теперь посреди пустоши, сами подобные крепостям. Но до них пришлось бы бежать по пустому пространству несколько километров, и ещё несколько — до стен крепости. Не вариант. Придётся возвращаться тем же маршрутом, которым пришли — скрываясь у опор линии маглева. Дорожное полотно осыпалось за века. Горы мусора внизу давали неплохое укрытие. Но идти обратно по собственным следам… Алексису не нравилась эта идея. Впрочем, выбора не было.

«Даар? Заметил что-нибудь?»

«Чисто».

«Рагьян?»

«Слишком чисто», — проворчал тот.

Интуиция Космического Волка работала отменно, не хуже, чем у Алексиса. Было в ней что-то псайкерское. Сам Рагьян это яростно отрицал.

Прежде Алексис обратился бы ещё к Элеву из Гвардии Ворона. Тот был лучшим разведчиком в отряде и умел замечать скрытые мелочи и приметы, которых не видел больше никто. В редкие минуты отдыха Алексис шутил, что Элев и Даар — это такие живые ауспексы, рядом с которыми его душа спокойна. (Элев от этой шутки морщился, а Даар принимал сравнение с ауспексом за комплимент.) Но на Плюрибусе Элева накрыла «пепельная слепота» и теперь его мало волновало, выживет он или умрёт. Дар зоркости его покинул.

Алексис обвёл взглядом остальных. Мортифактор. Чёрный Консул. Кровавый Ангел. Иногда он сожалел о том, что в «Спате» нет других потомков Дорна. Но они отлично сработались. Он не пожелал бы себе другой команды. Он надеялся, что Элев справится с генетическим проклятием.

«Аккуратнее с этой коробкой гроксова дерьма, — передал он напоследок. — Если мы разобьём ящик, Вальтинг пошлёт нас за новым».

«Пикт-транслятор не осквернён, — педантично заметил Даар. — Будь он испорчен еретиками, я разбил бы его без дополнительных указаний».

Алексис коротко ухмыльнулся. Особенности общения с братьями из Железных Рук могут досаждать, пока не поймёшь, сколько твёрдости и верности скрыто за ними.

«Идём», — сказал он и начал путь вниз по внешней оболочке улья. Угол откоса здесь был невелик и спуск на несколько десятков метров по неровной поверхности не представлял проблемы.

Короткими перебежками космодесантники двигались от одной опоры к другой. Каменное Сердце отделяли от Квавара двадцать пять километров — одна станция скоростного маглева, несколько минут пути. Сердце уже давным-давно ничего не защищало. Когда-то там был исторический музей, лекционный зал и библиотека. Всё пришло в упадок после того, как в Кваваре захватила власть секта пелузианцев, осуждавших излишнее учение. К счастью, оружие они почитали, а готовность к битве расценивали как высшую добродетель, потому археотечные турели Сердца каждые десять лет проходили полный ритуал обслуживания. Вальтинг пелузианцев презирал и считал «не еретиками, но идиотами». Сам он охотно делился информацией, которую не считал важной.

Алексис размышлял об этих ненужных и несущественных вещах, чтобы отвлечься от других мыслей. Выполнял ли когда-нибудь Караул Смерти более унизительное задание? Выполнял ли космодесант вообще более унизительное задание?.. Вот, опять. Уж лучше про пелузианцев.

Он бросил короткий взгляд в облака. Шпиль улья скрывался за ними. Идиоты или нет, но пелузианцы не поверили сладким обещаниям еретической пропаганды. Просвещение, разумное устройство общества, лучшая жизнь? Нет. Твёрдые в вере, они стояли насмерть и день за днём упорно сражались, заливая жилые уровни улья своей и чужой кровью.

Алексис предпочёл бы быть сейчас в другом месте. Не так уж далеко отсюда. В секторе Империалис улья Квавар, где суровые священники пелузианцев укрепляли дух своей паствы и благословляли сынов и дочерей Императора на бой с абсолютным злом. К несчастью, истребительная команда Караула подчинялась инквизитору Ордо Ксенос, а Вальтинг и слышать не хотел о том, чтобы оказать жителям Плюрибуса какую-то физическую поддержку. Сам он долго вёл переговоры с планетарным правительством, много времени проводил в поездках, но как только Плюрибус начали обстреливать, засел в Каменном Сердце и больше крепость не покидал. Алексис не понимал его. Конечно, он надеялся, что у Вальтинга есть план, но… Четырнадцать линейных кораблей! Какой план здесь может быть, кроме доблестной смерти?

А если Вальтинг боялся и хотел сбежать, почему не сбежал до сих пор? Еретики ещё не контролировали всё небо Плюрибуса, но относительно безопасные взлётные зоны неумолимо сужались. Защитные лазеры ульев и планетарные зенитные орудия мало-помалу переходили в руки врага. Корабль инквизиции прятался в астероидном поясе, и это укрытие тоже не было надёжным. Рано или поздно его обнаружат и уничтожат, и что тогда? Вальтинг решится покинуть крепость или так и будет сидеть, пока у предводителя еретиков не дойдут до него руки?

Проклятый инквизитор ничего не объяснял. Он не доверял Ангелам Императора… а Алексис Руис из Багровых Кулаков не доверял ему.

Они преодолели ровно половину пути. Алексис напрягся. Если бы он сам за собой охотился, то замышлял бы нападение именно здесь. Никаких укрытий, кроме рассыпающейся ленты маглева над головой и её опор, превратившихся в руины. В улей уже не вернуться, до зоны, где их прикроют пушки Каменного Сердца, тоже слишком далеко. Огромный ящик на плече Даара почти ничего не весил, но его нельзя было трясти — и поэтому он Даара замедлял.

Целеуказатель рывками бродил по пустоши, выделяя то упавший камень, то крысу-мутанта.

Есть ли шанс, что их не заметили? Шайки мародёров от ужаса склонны орать и метаться. Только подготовленный агент додумается тихо исчезнуть, завидев космодесантника. Квавар ещё воюет, шпиль ещё не пал, могут ли у Архиврага быть агенты в подулье?

Конечно. Они были там ещё до вторжения.

В мануфакториуме Караулу встретился патруль еретиков, и это был очень плохой знак, но солдаты выглядели напуганными и неуверенными в себе. Мануфакториумы ещё не пытались взять под контроль, только отправили туда разведчиков. «Спата» устранила их, не сделав ни единого выстрела — в ход пошли боевые ножи. Успело ли их командование заметить гибель отряда?

Разумеется, успело.

Алексис озирался так беспокойно, что брат Сулем из Чёрных Консулов сложил пальцы в условный знак: его ауспекс не видит поблизости сигнатур крупных живых существ. Чисто. Пусто.

«Если бы Элев был в порядке, — подумал Алексис, — он бы сейчас что-нибудь заметил».

…Он недооценил свою команду.

Космический Волк Рагьян, которого вопли шестого чувства изводили не меньше, чем Алексиса, сорвал шлем и вдохнул токсичный воздух низины. Ноздри его дрогнули. Он оскалился, тревожно оглядываясь по сторонам. Алексис услышал щелчок затвора за спиной и сам взял болтер наизготовку. Выражение лица Рагьяна было таким, что слова не требовались. Пустошь по обе стороны от линии маглева казалась мёртвой и покинутой, но…

— Сверху!

Не задумываясь, Алексис повернул болтер дулом вверх и выпустил очередь…

…в брюхо невозможной, омерзительной, богохульной ядовито-розовой твари, длиной, казалось, во всю линию маглева. Она извивалась под лентой дорожного полотна, совершенно бесшумная и невидимая для ауспекса, настроенного на живых. Её многочисленные конечности заканчивались клешнями. Головы не было видно вовсе, как и хвоста — тварь казалась бесконечно длинной. Под огнём семи болтеров она издала пронзительный визг, взрывы раздирали её плоть, но Алексис уже видел, как эта плоть нарастает обратно. Всё же тварь попыталась улизнуть, перебравшись на полотно пути. Рагьян вбил нож в одну из её клешней и позволил ей утащить себя наверх. Взвыл его цепной меч. Тварь визжала так, что закладывало уши. Наконец она заткнулась. Вскоре вниз свалилась часть розового тела — Рагьян рассёк его в двух местах. Космический Волк спрыгнул следом.

Гнусная плоть, порождённая варпом, таяла. Поднимался и таял розовый дым. На глазах кусок тела твари стал прозрачным и исчез бесследно.

Алексис стиснул зубы.

Их готовили к сражениям с ксеносами. Эти отродья, мерзость перед лицом Императора, всё же состояли из нормального вещества и были (за исключением отдельных видов) безусловно живыми. Караул Смерти знал обо всех врагах человечества, но о некоторых… о некоторых знал недостаточно.

«Зря, — бесстрастно сказал Элев в воксе. — Мы обнаружили себя. Смотрите».

С обеих сторон от истребительной команды, с серой безжизненной пустоши поднимались новые твари. Прозрачные, недовоплощённые, застывшие между материей и нематерией, они тихо лежали, ожидая, — и дождались. Они были огромными, как тяжёлые танки, и бесформенными, их конечности и физиологические отверстия отрастали в случайных местах. Одна из тварей уже двинулась к космодесантникам. Она неуклюже шагала на челюстях одной из своих пастей. Другая, похожая на связку щупалец, начала визжать — но не яростно, как та, что пряталась под дорожным полотном, а тонко, словно жалобно… и призывно.

— Бежим! — приказал Алексис.

Не говоря ни слова, истребительная команда рванулась вперёд.

…Будь всё проклято. Будь проклят Вальтинг и его пикт-транслятор. Они не могли позволить себе сражаться здесь и тратить время на уничтожение варп-тварей. Бой можно дать только там, где пушки внутренних стен Сердца способны стрелять прицельно и прикроют их.

Связка щупалец выла и звала.

Вдалеке, за стеной дождя Алексис различил знакомые, очень знакомые очертания. Шипастые, чёрные низколетящие птицы — гравициклы друкари. Шесть, восемь… тринадцать машин.

От них не убежать.

Что ж, значит, Вальтинг не получит свой ящик гроксова дерьма. А истребительная команда сразится с врагом, за которым и явилась на Плюрибус. Эта мысль заставила Алексиса приободриться… стоп. Откуда друкари на планете, которую неумолимо захватывает Хаос? Эльдары не вступают в союзы с Архиврагом! Те банды налётчиков из Комморры, что тревожили Каскад Обета, сбежали задолго до того, как здесь появился флот вторжения… Тотчас Алексис понял, что гравициклы те самые, а вот всадники — другие: слишком громоздкие для эльдаров, с характерными наплечниками. Краденые ксеносские гравициклы вели десантники Хаоса.

Алексис вызвал по воксу техножреца Вальтинга. Тот сидел в центре управления Каменного Сердца и контролировал турели. Расстояние всё ещё было слишком большим, чтобы пушки внутренних стен могли помочь в бою, но, может быть, внешние?.. Этот сгорбленный человечек, наполовину состоящий из аугментов, обещал восстановить по крайней мере два орудия из тех, что стояли на внешних стенах. Даар проникся к нему большим уважением и помогал ему в работе.

«…картинку», — донеслось сквозь хрип помех.

Глушат вокс? Дерьмо.

Всё это время Караульные мчались вдоль линии маглева со всей скоростью, какую позволяла развить их силовая броня. Даар продолжал аккуратно держать на плече вальтингов ящик.

«Инкви… тинг… передать… понимает желание вступить в бой… требует выполнения приказа».

Алексис хотел бы послать инквизитора в варп ко всем демонам. Вместо этого он ответил:

«Запрашиваю огневую поддержку».

«…расстояние. Продвигайтесь…»

Гравициклы неумолимо приближались. Несколько секунд и откроют огонь.

Алексис занял позицию у опоры маглева, за феррокритовым выступом. С ним остались Элев и Даар, остальные бросились к соседней опоре. Секунды истекли, но залпов не было. Враги обнажили мечи. Занятно. Угнав эльдарские машины, они решили и вести себя, как эльдары? Гравициклисты ценили возможность убивать в ближнем бою, и слаще всего для них был шанс убить самим гравициклом — его острым носом или шипами и лезвиями, закреплёнными на его бортах.

Алексис имел основания считать, что знает эту технику лучше, чем угонщики. Длинное рыло друкарского гравицикла предназначено для того, чтобы врезаться и сбивать. Там прочная броня и амортизационные компенсаторы. Но сзади и с боков защиты почти нет. Это не штурмовик, а машина для гладиаторских гонок. Попасть в любую из четырёх уязвимых точек — трубки охладителя, дюза, крепления боковых рулей — Алексис мог буквально с закрытыми глазами, только по звуку мотора.

А ещё эти машины очень манёвренны — и очень неустойчивы. Для несущегося гравицикла опасны даже незначительные боковые удары.

Теперь Алексис ясно считывал намерения противников. Они хотели пролететь под линией маглева, между опор, и либо срезать его лезвиями гравициклов, либо достать мечами. Алексис прицелился в ближайшую машину. Не иначе сам Император направлял его руку: он попал точно в левый руль и снёс его. Неуправляемый гравицикл вздрогнул, зарыскал и полетел кубарем. Остальные прибавили в скорости. К вою ветра и гудению двигателей прибавился ровный низкий звук, от которого ныли кости. Варп-твари остались далеко позади, их неуклюжие тела и бесформенные конечности не позволяли им угнаться за космодесантниками, но они начали бессвязно и беспорядочно кричать. Визг и скулёж тварей соединился с пением десантников Хаоса в жуткой гармонии…

Алексис не слышал этого. Первая машина поравнялась с ним, он шарахнулся от лезвий, уклонился от потрескивающего энергией силового меча и выпустил очередь в седока. Он промахнулся, но взрывы болтов начисто срезали основной руль, а вторая его очередь пришлась точно в дюзу. Машина встала на дыбы, содрогнулась и опрокинулась кверху брюхом. Антигравитационный двигатель вышел из строя, его векторы исказились и машину расплющило. Алексис слышал надрывный скрежет металла. Взглядом он гравицикл не провожал, потому что всадник успел выпрыгнуть из седла. Его болтер рявкнул, снаряд чиркнул по наплечнику Алексиса. Взрывная волна ударила в спину. Он воспользовался её энергией и бросился вперёд быстрее, чем можно было ожидать. Проклятый еретик парировал его удар. Он не носил шлема. Изуродованное мутациями и ожогами лицо оказалось так близко, что Алексис попытался боднуть его. Он двигался слишком медленно, противник увернулся. За спиной пронёсся ещё один гравицикл. Лезвие балансира едва не рассекло Алексису поножи, уклоняться было некуда, пришлось прыгать.

«Император — наш щит…» — выдохнул Алексис. Краем сознания он отмечал, как сражаются его братья. Казалось, Олдора из Мортифакторов прижали к разрушенной опоре маглева, но это был обманный приём, и Олдор сумел достать двоих сразу; жаль, не насмерть. Рагьян орал ругательства и орудовал цепным мечом так, что к нему опасались приближаться. Даар тоже что-то кричал… Даар? Спокойный как адамантиевая плита Даар вышел из себя? Да, верно. Железные Руки питали особенно жгучую ненависть к Детям Императора.

А это были именно они. Алексису уже доводилось убивать этих ублюдков. Как-то «Спата» охотилась на группу эльдарских арлекинов. Как оказалось, их уже выслеживала варбанда Детей Императора. Раскрашены те и другие были одинаково ярко. Живописная получилась гора трупов. Хорошо бы и сейчас… но сейчас они находились в менее выгодном положении. Элев влез в настолько неудачную позицию, что Сулему пришлось двинуться за ним и прикрыть. Если Гвардеец Ворона не придёт в себя прямо сейчас, есть риск, что они его потеряют…

Эта мысль мелькнула в голове Алексиса и её заглушил грохот болтерной очереди. Чёрный Консул Сулем дрогнул, дрогнул ещё раз, попятился и упал. Взрывы болтов разорвали его почти надвое. С диким воплем Алексис бросился вперёд и вонзил визжащий цепной меч в размалёванное лицо убийцы, но было уже поздно. Истребительная команда «Спата» потеряла бойца.

Что теперь? Алексис наносил и отражал удары, уворачивался от гравициклов, стрелял, уклонялся от выстрелов и снова стрелял. Всё это время часть его тренированного разума анализировала обстановку и строила варианты тактики. Враг несёт потери, но их больше. «Спата» слишком далеко от Каменного Сердца. Если бой продлится ещё минуту, на подмогу противнику подоспеют варп-твари. Что можно сделать в этой ситуации? Удастся ли захватить гравицикл? Отобрать у еретиков краденую эльдарскую машину — единственный шанс закончить этот день чем-то, кроме героической смерти.

Он начал оглядываться в поисках подходящего гравицикла и пропустил удар в бок. Силовой меч рассёк сервомышцы доспеха, потрескивающее энергетическое поле оставило глубокий ожог. Алексис проигнорировал боль. Он увидел нечто многократно худшее. Варп-твари были ближе, чем он думал, и двигались намного быстрее. Выглядело так, будто они привыкали к материальному миру и перенимали движения подлинно живых существ. Он не знал, так ли это. Он никогда прежде с ними не сражался.

Три… четыре с одной стороны от маглева, шесть с другой. Из тринадцати гравициклов на ходу оставалось пять, десантников Хаоса уцелело семеро. «Спата» взяла достойную виру за гибель брата Сулема. Но твари приближались. Их становилось больше. Сколько их будет через минуту? Две?

Часть из них двигалась по направлению к Сердцу. «Спате» отрезали дорогу к крепости.

«Огонь слишком редкий», — вдруг понял Алексис. В них почти не стреляли. До сих пор он полагал, что мечники из Детей Императора просто желают рукопашной схватки, потому что она дарит им острые ощущения. Но теперь… их что, пытаются взять живыми?..

Сквозь хрип помех внезапно прорвался голос техножреца.

«Спата», продвигайтесь к Каменному Сердцу».

«Невозможно. Ведём бой».

«Принято, — в голосе техножреца звучали несвойственные ему эмоции. — Направляю подмогу».

Что?! Алексис не поверил ушам. О какой подмоге речь? С Вальтингом оставался только его техножрец и пара смертных телохранителей, которые не покидали инквизитора никогда…

И Алексис Руис из Багровых Кулаков услышал звук, от которого всё его существо закричало от радости, хотя разум по-прежнему не мог поверить в его реальность. Где-то очень близко выли двигатели «Громового ястреба». Десантно-штурмовой корабль. Откуда? В Каскаде Обета не было других Астартес, кроме «Спаты» и проклятых еретиков. Чему радуется техножрец Вальтинга? К кому пришло подкрепление?..

Но «Громовой ястреб» заложил вираж над их головами и его тяжёлые болтеры заговорили, беспощадно скашивая краденые гравициклы и их похитителей. Один, другой… Алексис увидел, как стрелок с невероятной меткостью избавил Элева от двух противников. Самого Элева при этом задели только разлетающиеся осколки их брони. Потом корабль завис над поверхностью, его рампа гулко хлопнула и с высоты в два десятка метров начали высаживаться космодесантники в аскетично-серой силовой броне. Алексис не узнавал ни расцветку, ни геральдику их Ордена, но это было неважно. Не теряя ни мгновения, братья вступали в бой. Стрелок «Ястреба» тем временем сосредоточился на варп-тварях. Тяжёлые орудия рвали их на части. Даже сверхъестественные способности к регенерации не могли спорить с огнём десантно-штурмового корабля.

Не сдержавшись, Алексис захохотал. Никак доведётся снова увидеть живописную гору трупов! Братьев в серой броне было больше, намного больше — почти три отделения! «Ястреб» пришёл с полной загрузкой.

В живых осталось всего двое врагов, и только один гравицикл на ходу. Эти двое переглянулись так, будто собирались прикончить друг друга… потом один из них вскинул болтер и выстрелил в Рагьяна. На мгновение Космический Волк отвлёкся. Взгляд его был устремлён на «Громовой ястреб», который поливал огнём варп-тварей. Рагьян не успел надеть шлем. Прошедший по касательной болт не убил его, но оставил с половиной лица. Космический Волк пошатнулся.

Обоих еретиков прикончил капитан незнакомого Ордена.

Сердца Алексиса колотились. В какой-то миг он готов был поверить в чудо Императора. Но те, кто верил в чудеса, заканчивали ещё хуже, чем верившие в удачу.

Кто эти Астартес? Как они оказались на Плюрибусе и зачем? Сколько их? Здесь меньше полуроты и с ними капитан… Когда начались странности, Алексис даже испытал некое подобие облегчения. Поверить в чудо было бы куда опаснее.

«Громовой ястреб» не остался рядом. Стрелок даже не добил всех тварей. Двое самых медлительных и неуклюжих по-прежнему продвигались к космодесантникам, пускай тех стало больше тридцати и баланс сил изменился. Десантно-штурмовой корабль прекратил огонь, поднялся выше и улетел к периферийным секторам Квавара.

Капитан отдал приказ, которого Алексис не расслышал. Но суть была ясна: одно из отделений направилось уничтожать оставшихся тварей. Сам капитан безошибочно определил в Алексисе командира и зашагал к нему. Остановился, отдал воинский салют, ударив кулаком в нагрудник. Алексис ответил. Бойцы «Спаты» приблизились. Рагьяну разнесло половину черепа, левый глаз превратился в кашу. Но он оставался в сознании и шагал, хотя ему приходилось опираться на руку Даара.

— У вас нет апотекария? — спросил незнакомец и приказал: — Киприан.

Воин в белой броне молча подошёл к Рагьяну. Тот смерил его взглядом уцелевшего глаза и не стал спорить: преклонил колено, чтобы апотекарию было удобней позаботиться о его ране.

— Кто вы такие? — наконец спросил Алексис.

Предводитель снял шлем, открыв строгое и благородное лицо.

— Капитан Третьей роты Стальных Тигров. Камилус Марцеллин.

Кислотный дождь закончился. От влажной земли поднимались токсичные испарения, но яд с неба больше не сыпался. Поколебавшись, Алексис тоже снял шлем.

— Истребительная команда Караула Смерти «Спата». Алексис Руис.

Он оглядел незнакомых Астартес. Сейчас было бы хорошо вспомнить что-то о подвигах их Ордена и отдать должное заслуженной славе, но Стальные Тигры… Он ничего о них не слышал. На их броне не было трофеев и почётных знаков, только печати чистоты и редкие обетные цепи. Простая расцветка: неровные чёрные полосы на поножах и наплечниках, фон — серо-стальной.

— Мы услышали призыв инквизитора Вальтинга, — прямо сказал капитан, — но явились сюда не ради него. У нас собственное задание. Мы просто оказались рядом и не могли пройти мимо.

Он помолчал.

Они встретились минуту назад, Алексис ничего не знал об этом воине, но всё равно узнавал это молчание и понимал его смысл. Некоторые вещи были общими для всех Астартес. Капитан Стальных Тигров опасался оскорбить бойцов «Спаты», сказав прямо, что они нуждались в помощи.

— Ваш техноадепт в крепости подтвердил, что инквизитор действительно запрашивал подкрепления, — сказал наконец капитан.

— Это так, — согласился Алексис и решительно прибавил: — Караул Смерти благодарен за своевременную поддержку.

Во имя Дорна, он не настолько мелок и жалок, чтобы отрицать очевидное. Никто ещё не переломился, сказав лишнее доброе слово.

— О вашем задании вопросов не задаю, — продолжал Алексис, — но почему улетел ваш «Ястреб»?

— Мы не можем им пожертвовать. Он и так слишком долго пробыл в воздухе, его могли заметить.

— Кто его пилот? Такая меткость заслуживает уважения.

— Смертный. Встроен в системы управления. Прежде был лётчиком истребителя. — Капитан поразмыслил и прибавил: — «Ястреб» должен спрятаться в одном из воздушных тоннелей улья и ждать нас. Мы выполним задание и уйдём.

«Они — тоже истребительная команда, — понял Алексис. — Но кого они должны устранить?»

— Мы сами тоже собирались укрыться в улье, — сказал капитан. — Но наши данные устарели, там уже идут бои. Возможно, есть вариант удобней?

К ним приблизился апотекарий Киприан. Космический Волк следовал за ним, будто на поводке. Голову Рагьяна покрывал тускло поблёскивавший слой гелевой повязки.

— Брат-капитан, есть вопрос, — сказал Киприан. — Я могу извлечь геносемя брата Сулема из Чёрных Консулов, с тем, чтобы его передали в Орден. Но я не сделаю этого без приказа… — и он покосился на Алексиса.

Алексис подавил вздох. Он потерял боевого брата, с которым сражался бок-о-бок несколько лет. Возможность передать Ордену геносемя Сулема была в его глазах истинным даром. Немногие из бойцов Караула Смерти могли рассчитывать хотя бы на такое возвращение домой… Алексис подозревал, что инквизитор Вальтинг будет не очень счастлив встретить гостей, но Вальтинг мог хоть лопнуть со злости. Космодесантники не были его рабами.

— Прошу, — сказал он, — брат-апотекарий, сделай это. Мы передадим Чёрным Консулам геносемя и известие о том, кому они должны быть благодарны за наследие брата Сулема.

Марцеллин молча кивнул. Киприан ушёл.

— Здесь рядом старинная крепость, — продолжал Алексис, — Каменное Сердце. Крепость тревожат обстрелами и атаками, но укрепления надёжны, боезапас орудий почти полон, на складах много полезного. Если расположение вам подходит, почту за честь.

* * *

Итак, их маленький маскарад позволил им войти в крепость.

На самом деле операция была тщательно продумана и срежиссирована, и всех её деталей Лумио не знал. Тяжёлые крейсера «Пленительный» и «Утончённая грация» дали хорошо рассчитанный залп по «Амор Имморталис» — не причинив никакого вреда, только для того, чтобы замерцали его пустотные щиты. Корабль Марцеллина выслал единственный десантный шаттл и отступил в астероидный пояс. За ним отправилась театральная погоня. Изящный танец притворного преследования завершился неудачей, корабли Андаржа вернулись на позиции как будто ни с чем. Всего этого было достаточно, чтобы техножрец Вальтинга получил необходимые данные и поверил в то, что пришла подмога.

…Стальные Тигры были странствующим Орденом корабельного базирования, двадцать четвёртого Основания. Они набирали рекрутов на разных мирах, потому носили имена на разных вариантах низкого готика. Основные сведения о вымышленном Ордене Лумио и его братья закрепили в памяти с помощью несложных мнемонических приёмов, но имена не меняли. Ничтожное опоздание в реакции на чужое имя могло стать решающим в бою — или, что ещё опаснее, в мирной беседе.

— Нас ждут очень острые ощущения! — объявил Марцеллин.

Собравшись в трапезной на «Амор Имморталис», они целый вечер изобретали Орден и его историю, и смеялись до упаду. Лумио не ожидал, что это окажется настолько весело — выдумывать несуществующие победы в никогда не гремевших кампаниях и странные традиции и обычаи. Впрочем, недавнюю оборону Лидисфарка и Рантири он предложил позаимствовать во всех деталях и с ним согласились.

Камилус почти не вмешивался в этот праздник буйной фантазии, только аккуратно следил за общей линией и отказывался от слишком смелых идей. Он сидел в стороне, на широком диване, левой рукой обнимая Лумио, правой — Кая. Впервые он так открыто позвал Кая к себе, на глазах у всех. Как обычно, он притянул к груди Лумио, а потом весело потребовал:

— Где второй? Ко мне.

Кай несколько секунд не мог поверить, что это было сказано ему. Изумлённый, растерянный и пьяный от счастья, нетвёрдой походкой он подошёл к господину и упал к нему в объятия. Ничего придумывать он не мог и, кажется, едва слышал, о чём вокруг говорили. Он лежал у Камилуса на плече, ласкал его руку и жмурился, когда Камилус целовал его волосы.

— У тебя нет штифтов выслуги, Камилус, — сказал Ликиний, когда история в целом была завершена и они начали обсуждать детали. — У капитана должны быть штифты.

— Я слишком красив для этого дерьма, — Марцеллин поморщился, тихонько зарычал и вынужденно согласился. — Ладно. Штифты.

— Ну почему вы не берёте меня с собой, — ныл Азроф. — Я бы мог притвориться приблудным Гвардейцем Ворона.

— Ты очень плохо притворяешься, Ази, — развеселился Камилус. — Ты можешь притвориться только самим собой. Но не грусти. У тебя будет личное задание.

Вёл их «Громовой ястреб», управлял его пушками и заслужил похвалу от Караульного, разумеется, Повелитель Ночи. Теперь, скрывшись в улье, Азроф выжидал удачного момента, чтобы выполнить приказ Марцеллина.

— Как говорят на моей любимой Рантири, — заключил Камилус перед высадкой, — «у идеального садовника грязные руки».

Когда лорд Андарж манипулировал подчинёнными, то делал это так же безупречно, как делал вообще всё. Лумио, конечно, не знал, какие именно приказы были отданы Назиксу Орестею. Но, судя по всему, Цветам Сияющего Экстаза позволили какое-то время не чувствовать себя назначенными в жертву. Гравициклы были подарком Ирфеллониана, варп-тварей призвала псайкерша-диаболистка из свиты Малгиссера. Ни эльдарская техника, ни демоническая поддержка не спасли маленький разбойный отряд, но вряд ли это были лучшие бойцы Орестея.

Теперь гулкий топот латных сапогов по феррокриту наполнял залы Каменного Сердца. Следуя за Караулом Смерти, Стальные Тигры спустились на несколько этажей. Там, в бывшем лекционном зале инквизитор Вальтинг устроил свой штаб.

Сильно потрёпанную истребительную команду Тигры превосходили и вооружением, и числом. Если бы сейчас они открыли огонь, то, несомненно, уничтожили бы противника. Но замысел был сложнее. Игра требовала большего.

И Камилус уже начал игру. Сняв шлем перед командиром «Спаты», он пустил в ход глаамор. Чары подействовали. Было заметно, как Багровый Кулак вмиг растерял свой скепсис, а удачная реплика Киприана заставила его тотчас принять решение. Лумио было его немного жалко. Он надеялся, что этого достойного воина и в самом деле не придётся убивать.

Они вошли в полутёмный зал. Некогда учёные читали здесь лекции, и слушать их собирались сотни просвещённых жителей Квавара. Сейчас ряды поломанных стульев оттащили к стенам зала. Густой слой пыли на полу пересекали во всех направлениях цепочки следов. Древний проектор выводил на пластековый белый экран карту части континента, с четырьмя городами-ульями: Квавар, Цетта, Агарвен, Ягья. Поверх линий высот мерцали, сменяясь, алые и зелёные руны. Намётанный взгляд Лумио обнаружил, что карта отличается от карт Андаржа, скорей всего, здесь были данные, которые могли бы заинтересовать военачальников… но сейчас это не имело значения. Планы СПО Плюрибуса не беспокоили лорда Андаржа, его интересовал только инквизитор Вальтинг.

— Алексис? — коротко сказал инквизитор и умолк.

Человека, которого сам лорд Андарж именовал «непростым», следовало считать человеком легендарным. Готлиб Вальтинг был высок, худ и совершенно лыс. Острые глаза смотрели с непроницаемого бледного лица. Тонкие губы наискосок пересекал старый шрам, придавая им выражение вечного недовольства. Инквизитор был облачён в чёрное, и только инсигния на его груди блестела золотом. Его сопровождали двое смертных бойцов в форме Гвардии, один из них держался как гвардеец, осанка второго выдавала наёмника — или, возможно, ассасина. В глубокой тени у экрана что-то зашевелилось и оттуда поднялся, неловко качнувшись, третий член свиты. Техножрец выглядел как обычный смертный с аугметическим глазом — ни красной рясы, ни мехадендритов.

— Я получил донесение «Гадюки», — сказал Вальтинг. — Это и есть обещанное нам подкрепление?

— Мы не враги, — очень мягко ответил Марцеллин. — Но мы вам ничего не обещали.

Инквизитор окинул Астартес взглядом пристальным и придирчивым. Так он мог бы осматривать не вполне исправную технику.

— Меньше полуроты, — отметил он. — Где остальные?

— Наши братья сражаются на других фронтах.

Вальтинг склонил голову к плечу. У него был удручённый вид.

— Лучше, чем можно рассчитывать, но хуже, чем можно надеяться, — сказал он. — Имя и звание?

Багровый Кулак шагнул вперёд. Предводитель истребительной команды явно чувствовал себя не в своей тарелке. В пути они с Марцеллином о чём-то переговаривались, и теперь, несомненно, Алексис Руис видел в нём доброго товарища. Откровенная непочтительность Вальтинга задевала и злила его.

— Инквизитор… — тяжело начал Караульный.

— Моё звание вы видите на моей броне. Меня зовут Камилус Марцеллин.

— Что ж, брат-капитан, — сказал Вальтинг спокойно. — Именем Священных Ордосов я привлекаю ваш отряд и все имеющиеся у вас силы к обороне Каскада Обета. Император защищает.

Марцеллин вздохнул и сложил аквилу.

— Император защищает, — ответил он, — и я готов вас выслушать. Но вряд ли вам удастся отдавать мне приказы.

— Отказываетесь подчиняться Инквизиции? — рассечённые шрамом губы Вальтинга усмехнулись.

Следовало отдать ему должное: этот смертный был абсолютно бесстрашным. Он, казалось, провоцировал незнакомого капитана космодесанта, готовясь бросить ему в лицо обвинение в ереси — так, словно за его спиной стояли не шестеро бойцов Караула Смерти, а целый конклав Инквизиции и несколько верных Орденов.

…за спиной?

Бойцы истребительной команды Караула и в самом деле прошли к стене зала и встали рядом с инквизитором. В их движениях не было угрозы, они не занимали сторону, они просто сделали то, что должны были. Олдор из Мортифакторов снял шлем, демонстрируя миролюбие.

Алексис из Багровых Кулаков всё ещё стоял рядом с Марцеллином.

— Мне странно видеть, что вы хотите конфликта здесь и сейчас, — Марцеллин говорил очень спокойно, слишком спокойно для Астартес, которому бросают вызов. — Есть причины, по которым я не буду вам подчиняться, инквизитор Вальтинг. Стальные Тигры прибыли на Плюрибус с определённой миссией. Прежде всего мы должны выполнить поставленную задачу. Я ещё раз повторяю, что я готов вас выслушать. Может оказаться, что наши цели частично совпадают. Тогда всё станет проще.

Не оборачиваясь, он подал знак: снять шлемы. Ему повиновались не только Тигры, но и бойцы Караула. Незримый ореол глаамор плеснул в стороны, наполняя тёмный лекционный зал. Марцеллин поднял голову. Губы его едва заметно улыбнулись, глаза сияли. Телохранители Вальтинга смотрели на него как завороженные. Техножрец в стороне, кряхтя, присел на уцелевший стул.

Черты Вальтинга не дрогнули. Взгляд его оставался неприязненным и холодным.

Но было заметно, как осветились лица бойцов Караула. Сейчас они осознавали вновь: в самый тяжёлый час негаданно к ним явилась подмога — словно сам Император ответил на молитвы. Чары действовали исподволь, аккуратно и нежно. Никаких шёпотов варпа. Никаких тёмных искушений. Облегчение чуть полнее и глубже, чем следовало бы. Благодарность немного острее. И надежда, надежда, сладкая и окрыляющая — так и тянуло насладиться ею, хоть на миг забыть о невзгодах… Все эти чувства были естественны и не вызывали никаких подозрений, глаамор лишь подчёркивал их — дар бесконечной мудрости божества.

По лицам воинов легко читалось, насколько они чувствительны к чарам — или нет. Багровый Кулак смотрел спокойно и открыто. Он, казалось, готов был немедля признать Марцеллина своим капитаном. Мортифактор несколько мгновений казался пьяным, но потом как будто отбросил дурман, лицо стало непроницаемым. У Гвардейца Ворона поначалу был такой же расфокусированный взгляд, но сменился он не холодностью, а выражением глубокой тоски. Космического Волка мучила рана, но он всё равно улыбался, скаля клыки. Брат из Железных Рук оставался безразличным.

И лишь на одном лице было потрясение… и ярость.

— Лумио?!

— Герион?..

Герион из Кровавых Ангелов шагнул вперёд. Он был в таком гневе, что кулаки его сжимались, а верхняя губа вздёрнулась в оскале. Изумлённый Алексис сделал движение наперерез, но не закончил его: он увидел, что Кровавый Ангел не собирается нападать.

Сержант Герион собирался устроить разнос своему бойцу.

— Как ты здесь оказался? — рявкнул он. — Почему в чужих цветах? Лумио! Ты надел доспех чужого Ордена? Почему ты его не перекрасил?

Лумио хлопал глазами и не мог сказать ни слова.

…На самом деле всё было ещё хуже. Герион не успел разглядеть. Лумио не просто облачился в серое с чёрным. Он выглядел как Стальной Тигр, потому что собирался играть боевого брата из этого вымышленного Ордена ровно так же, как остальные. Как все Стальные Тигры, он носил длинные волосы, гладко зачёсанные и заплетённые в косу. Как все, он вдел в уши гравированные стальные кольца… Подобные вещи отнюдь не были несущественными мелочами. Каждый Орден космодесанта строго хранил собственные обычаи и ритуалы. Никто не подражал чужим обычаям. Никто не перенимал их. В редких случаях к чужим обрядам можно было присоединиться, выражая глубочайшее почтение, но Лумио сейчас выглядел так, будто сменил Орден.

Невозможно.

Недопустимо.

Немыслимо.

Лумио беспомощно оглянулся на Марцеллина. Что им делать теперь? Как всё это объяснить?! Несколько мгновений он ждал приказа открыть огонь. Он не представлял себе другого выхода…

Марцеллин по-прежнему улыбался.

Его латная перчатка легла на наплечник Лумио. Капитан Стальных Тигров оставался безмятежно спокойным. Произошла неловкость, не более.

— Перекрасил? — он одновременно смеялся и извинялся, и смех звучал добродушно, а извинения — искренне. — Боюсь, почтенный воин, у нас не было ни алой краски, ни времени её искать. Я сожалею, если мы оскорбили древний и славный Орден, выдав брату Лумио броню из наших хранилищ. Но мы и прежде, и теперь находимся в положении, когда важен каждый боец.

Герион понял, что ляпнул глупость. Он смутился и отступил, но продолжал сверлить Лумио гневным взглядом. Повисло напряжённое молчание.

— Кажется, брат-капитан, вы должны объясниться, — заметил Вальтинг.

Он внимательно наблюдал за происходящим. На лице его читалось удовлетворение — словно чего-то подобного он и ожидал.

— Да! — бросил Герион с сердцем. — Что происходит? Почему вы появились в Каскаде именно сейчас? Почему с вами Кровавый Ангел? Лумио считали мёртвым. Все думали, что он погиб на Мандоре Секундус.

— Я тоже думал, что ты погиб на Мандоре Секундус, Герион…

Марцеллин сдержанно вздохнул. Лумио прикусил язык. Судя по лицу повелителя, тот знал, что делать. Лумио должен был заткнуться и не мешать ему спасать положение.

— Согласен с вами, инквизитор, — так же спокойно заговорил Камилус. — Сейчас проще сказать правду. Ответ на все ваши вопросы один.

У Лумио во рту пересохло. Камилус вынужден был на ходу изобретать новую легенду, и всё из-за него! Он застыл, опасаясь выдать что-то неосторожным взглядом или выражением лица. Остальные Тигры безмолвствовали.

— Я могу объяснить, как мы оказались здесь, — сказал Марцеллин. — Мы выслеживаем предателя.

— Вот как? — Вальтинг выглядел заинтересованным. — Предателя из вашего Ордена?

— Нет. Не так давно изменник был инквизитором Ордо Еретикус, — Марцеллин бросил на Вальтинга многозначительный взгляд. — Сейчас он назван Диаболус Экстремис. Его имя Коуран Малгиссер.

— Малгиссер не сдох?! — вскинулся Герион. — Я надеялся, что ублюдка давно прикончили. Но он приговорён — это тоже хорошая новость!

Вальтинг коротко посмотрел на Гериона и отвёл глаза. По долгу службы инквизитор подвергал сомнению любые слова; усомнился бы и сейчас, но резкий ответ Кровавого Ангела убедил его. У Гериона не было причин соглашаться с капитаном Стальных Тигров — иных, кроме правды.

Теперь лицо Вальтинга не выражало ничего.

— Позволь спросить, брат-капитан, — сказал он, — а чего ты объяснить не можешь?

— Каким образом мы его выследили, — охотно ответил Марцеллин. — Видите ли, инквизитор Вальтинг, Малгиссер — не какой-то радикал, немного перегнувший палку в деле защиты Империума. На том самом Мандоре Секундус, о котором здесь уже упоминали, он завёл в засаду два отделения космодесанта. По сути, продал их Губительным силам в обмен… не знаю, на что, и знать не хочу. И понимаете ли, вы на Плюрибусе находитесь ровно в том же положении, что ваш бывший собрат на Мандоре. Поэтому доверять вам я не буду, подчиняться — тем более.

Вальтинг открыл рот, но сказать ничего не успел. Багровый Кулак повернулся к нему с таким видом, что слова замерли у инквизитора на устах. Похоже, и в самом деле были причины для подозрений.

Лумио старался не встречаться взглядом с Герионом, но внимательно следил за ним боковым зрением. Его бывший сержант не разделял чувств Алексиса. Капитан неведомого Ордена, высадившийся на осаждённой планете с тремя отделениями и одним десантным кораблём, вызывал у него больше подозрений, чем инквизитор Ордо Ксенос. Однако Герион оценил, как непринуждённо Камилус опустил название Ордена, бойцы которого потерпели унизительное поражение на Мандоре. Это было очевидно… и всё же он не сказал «Кровавые Ангелы».

Марцеллин больше не смотрел на Вальтинга. Теперь он обращался к Алексису Руису и его Караульным.

— Я начал охоту с полуротой моих братьев. Он по заслугам назван Диаболус Экстремис, это звание не даётся мелкой сошке. Мы взяли на абордаж корабль, на борту которого он должен был находиться. Он ушёл от нас, но с тех пор к нам присоединился брат Лумио.

— Что с остальными? — потребовал Герион. — Там были другие?..

Марцеллин помолчал.

— Были те, кому нам пришлось даровать Милость Императора, — ответил он. — Но из других Орденов.

С глубоким вздохом Герион склонил голову.

До Лумио начало доходить, насколько простым и гениальным оказался ответ на смертельно опасные вопросы. Марцеллин как будто пересобрал головоломку — за пару секунд, в одно движение пальцев. По сути он не придумал ничего нового, кроме небывшего абордажа. Но роль самого Лумио теперь становилась намного сложнее. Он отчаянно надеялся, что сможет поговорить с Камилусом в безопасном месте.

— Возможно, мы поступили неправильно, брат Герион, — в голосе Марцеллина звучало сочувствие. — Возможно, мы должны были отправить Лумио на Ваал… найти какой-то способ это сделать. Но мы гнались за предателем, мы потеряли многих братьев, каждый меч и болтер были для нас на вес золота…

— Герион, я хотел отомстить! — горячо воскликнул Лумио. — За Экроса, за Амарона, за тебя — тоже! Выйти из погони за Малгиссером? Хватит с меня позора!

Этим признанием он точно не мог ничего испортить. Он сказал чистую правду и оказался прав. Марцеллин кивнул ему ресницами, а Герион… Сержант крайне редко, да что там — никогда не смотрел на Лумио с таким одобрением.

— Если я допустил ошибку, — твёрдо сказал Марцеллин, — я готов принести извинения в любой форме, какую укажут мне уважаемые Кровавые Ангелы.

Герион ответил так же твёрдо:

— Лумио проявил неповиновение. О прочих его грехах будут судить капелланы Ордена на Ваале. Но будь я проклят, на его месте я поступил бы точно так же. Тебя, брат-капитан, я могу только поблагодарить. Меня самого раздирает желание присоединиться к вам в вашей миссии. Этот инквизиторский ублюдок должен сдохнуть. Он ведь здесь, на Плюрибусе?

— Да. И очень близко.

— Но я сейчас не сержант Кровавых Ангелов, — продолжал Герион. — Я боец Караула Смерти и должен выполнять другие приказы.

— А у нас есть более достойная задача? — спросил Алексис Руис.

Вальтинг, похоже, многое хотел бы ответить ему на это, однако момент выдался неудачный. Инквизитор добивался правды и услышал её, но эта правда поставила под удар его самого. Он решил поступить благоразумно и больше не злить Астартес. Вальтинг подал знак своему техножрецу. Тот торопливо принял из рук Даара огромный ящик пикт-транслятора, бегло осмотрел его и поволок в угол. Там он снял заднюю стенку ящика, с тихими щелчками подсоединил кабели и что-то переключил. Динамики пикт-транслятора зашипели, линза засветилась и успела отобразить чей-то смутный силуэт. Техножрец тотчас выключил аппарат. «Превосходно, — сказал ему Вальтинг, — я вернусь позже», — и скрылся в неосвещённых коридорах крепости. Смертные телохранители последовали за ним.

Марцеллин проводил его взглядом.

— Алексис, — спросил он, — здесь есть помещение, где мы с братьями могли бы проверить наше оружие и провести ритуалы?

Тот улыбнулся.

— В крепости поместится пара Орденов. Идёмте, я покажу.

Стальные Тигры двинулись за своим капитаном, Караульные последовали за Алексисом. Все вместе они миновали несколько перекрёстков. Ржавые двери открывались с тихим скрежетом. Влага оставила тёмные потёки на феррокритовых стенах. Повсюду висел неистребимый запах химикалий. Алексис коротко рассказал союзникам о внутренней структуре Каменного Сердца — несколько линий обороны, когитаторный узел, казармы, командный центр. Говорил он только о наземных строениях, но упомянул и о существовании подземелий. Свита инквизитора и истребительная команда Караула заняли лишь небольшую часть одного этажа. Алексис показал Камилусу импровизированные арсеналы, где можно было найти снаряды для болтеров и энергетические ячейки для мечей. Прежде это были служебные помещения и архивы. Кое-где до сих пор сохранялись посты секретарей, в одном из них темнело иссохшее тело безжизненного сервитора.

Лумио шагал в последних рядах и затылком чувствовал сверлящий взгляд Гериона. Тот наверняка уже заметил, что молодой Кровавый Ангел откровенно подражает чужакам. Он обязательно потребует от Лумио ответа, и Марцеллин не придёт на помощь, ведь это дело между двумя Кровавыми Ангелами… Что сказать Гериону, что? Как хоть на минуту остаться с Камилусом без ненужных свидетелей?

Невольно Лумио искал взглядом Марцеллина. Его улучшенный слух сосредоточился на беседе между Камилусом и Алексисом. Багровый Кулак закончил с важными вещами. Теперь, понизив голос, он спрашивал:

— …странным. Ты капитан, но у тебя нет ни одного наградного знака.

Это был очень щекотливый вопрос. Они успели настолько сблизиться буквально за час? Но кто-кто, а Камилус умел и так… Донёсся тихий смешок Марцеллина.

— И ни у одного брата здесь их нет. Таков обычай, Алексис. Отправляясь на охоту, мы снимаем награды. Тигр должен быть голодным и сосредоточенным. Напоминания о прежних победах будут отвлекать.

— Непривычно, — сказал Алексис, — но понятно!

«Обычай» этот изобрёл Эл-Зуирэ — наверно, в минуту одного из колдовских озарений. Если бы Лумио нацепил выдуманную награду, это было бы очень сложно объяснить Гериону… Впрочем, Марцеллин выкрутился бы в любом случае, сомневаться не приходилось.

— Здесь! — сказал Алексис и толкнул дверь.

За ней царила совершенная тьма, но дуновение воздуха и звук эха говорили, что помещение за дверью довольно велико. Пахнуло запустением, истлевшей бумагой и немного кислой сыростью: ветерок извне просачивался сюда, по залу бродил сквозняк. Даар скрылся во мраке и через несколько секунд на стенах засветились две связки люмонитей: слишком тускло для глаз смертных, но не для улучшенного зрения Астартес. Мало-помалу они собрались в пустой комнате, пыльной и замусоренной, и всё же достаточно просторной, чтобы вместить всех. Кажется, здесь был читальный зал. Его стены когда-то украшали картины и росписи, но сырость погубила их безвозвратно.

— Благодарю, — сказал Камилус. — Теперь мы хотели бы совершить обряд сосредоточения. Наша цель перед нами.

Алексис кивнул. Караульные двинулись к выходу. Лумио не шелохнулся. Ещё мгновение, и он наконец сможет выдохнуть! Камилус скажет, как ему вести себя, что говорить и что делать…

— Ты собираешься присоединиться к чужим ритуалам?

Герион сказал это почти с угрозой. Лумио вздрогнул.

Он не знал, что ответить и снова искательно оглянулся на Марцеллина. Но на помощь неожиданно пришёл Алексис.

— А к кому он должен присоединиться, Герион? — спросил командир «Спаты». — К Караулу Смерти? Это тоже не очень хорошая идея.

Герион невнятно проворчал что-то и вынужденно согласился.

— Пожалей парня, не оставляй его без братьев, — продолжал Алексис. — Если ты сомневаешься, я уверен, что… — он обменялся взглядами с Марцеллином и тот кивнул:

— К нашим ритуалам может присоединиться любой воин Бога-Императора. Даже смертный.

В его словах не было ни грана лжи. Несколько ритуалов изобрели именно с этой целью. Значит, предстоял один из них. Лумио сдержал вздох. После этого Тигры начнут чистить свои болтеры и цепные мечи — хотя бы тогда Герион оставит его в покое?

С лязгом Камилус извлёк из ножен силовой меч и плавным движением опустил его плашмя на пол. Приблизился Ичирэн. Преклонив колено, лексиканий поставил на обнажённое лезвие пирамидку благовонного вещества и зажёг её усилием воли.

Стальные Тигры встали вокруг этого импровизированного алтаря. Ближе всех к нему были капитан и трое сержантов. Они расступились и Марцеллин жестом пригласил к себе командира Караульных. С полуулыбкой Багровый Кулак шагнул к ним. За ним последовал Рагьян и остановился рядом с Киприаном. Остальные тоже решили присоединиться. Олдор посмеивался — кто-кто, а Мортифактор хорошо знал, что такое предосудительные ритуалы. Герион не приближался, но стоял в дверях и наблюдал за происходящим.

— Предадимся молитве, — сказал Марцеллин.

Космодесантники опустились на колени и сложили аквилы на груди. Никто не произнёс ни слова. Ароматическое вещество тлело и над ним поднималась тончайшая прядка дыма.

Рагьян долго принюхивался, а Герион долго и внимательно за ним следил. Но вот черты Космического Волка разгладились, он прикрыл уцелевший глаз и погрузился то ли в медитацию, то ли просто в размышления. Тогда успокоился и Герион.

В аромате не было наркотика. Этот шедевр сотворили парфюмеры Рантири. Он навевал воспоминания о лучших днях жизни, о невозвратно ушедшем. Он не укреплял и не подтачивал — лишь умиротворял душу и открывал её для ласки глаамор.

Лумио знал о его действии, и всё же поддался ему сам. Печаль коснулась его сердец. Что, если бы произошло чудо и всё это стало правдой? Орден Стальных Тигров, его Третья рота, честные и верные Империуму боевые братья, благородный капитан Марцеллин… Лумио любил бы его так же сильно, как сейчас, но вряд ли они хоть раз прикоснулись бы друг к другу. Обменял бы он поцелуи и содрогания на возможность никогда не размышлять о предательстве? Никогда не покидать Империум? Ему пришлось бы проститься с Камилусом навсегда, оставить Стальных Тигров и вернуться домой…

Лумио понял, что теперь на чашах весов лежат уже совсем иные вещи. Если в самом начале он потерял всё и видел в объятиях Камилуса своё единственное прибежище, то сейчас его удерживало множество цепей. Его положение фаворита было даже не самой прочной из них. Он должен был расстаться не с единственным возлюбленным, пусть самым прекрасным на свете. Лумио полюбил свой новый дом и знал, что Рантири нуждается в его защите. Он чтил своих новых братьев, ему были дороги его друзья, и у него был Кай. Как он мог оставить Кая?..

Лицо брата Даара из Железных Рук обыкновенно мало что выражало, но сейчас он косился на Кая с явным подозрением. Должно быть, белые волосы и фиолетовые глаза этого Стального Тигра вызывали у него самые неприятные ассоциации.

Мортифактор улыбался: ритуал оказался самой невинностью. Космический Волк бесхитростно нюхал приятное. С Гвардейцем Ворона что-то происходило. Он дышал чаще прочих, губы его подрагивали, на чёрных глазах блестели слёзы.

И, возможно, Марцеллин действовал слишком напористо. Возможно, Алексис из Багровых Кулаков был особенно восприимчив к глаамор. Быть может, среди чувственных склонностей, задавленных в нём века назад во время вознесения в Астартес, была и склонность к мужчинам… но несчастный командир Караульных влюблялся. Это было видно. Он старался сосредоточиться, но не мог. То и дело он бросал на Марцеллина короткие взгляды, словно любовался украдкой, и каждый ответный взгляд заставлял его вспыхивать от радости и смущения. Его смуглое грубое лицо, изрубленное шрамами, становилось моложе и мягче. Серые глаза под тяжёлыми густыми бровями светились преданностью.

Марцеллин встал. Изящным движением он поднял меч и вдавил руну активации. Остатки ароматического вещества обратились в ничто. Он отсалютовал мечом кому-то невидимому и вернул его в ножны. Космодесантники поднялись с колен. Рантирские мастера превзошли сами себя — было заметно, как у всех улучшилось настроение, а Элев казался проснувшимся: в нём будто что-то ожило. Олдор с улыбкой хлопнул Элева по наплечнику.

Неведомо, каких усилий это стоило Алексису, но он восстановил самообладание и теперь выглядел просто дружелюбным.

— Мы оставим вас, — сказал он. — Нужно переговорить с инквизитором, а после собраться и обсудить план действий.

Марцеллин согласился с ним. Караульные ушли и дверь закрылась за ними. Тогда он встал спиной к двери и предостерегающе поднял палец. Ещё несколько минут капитан Стальных Тигров внимательно прислушивался к удаляющимся звукам. Фразу Алексиса «Герион, ты так и собираешься караулить тут Лумио? Идём» расслышали все. На многих лицах появились усмешки.

Наступила минута тишины. Истекла ещё минута. Неверный свет люмонитей помаргивал, тени бродили вокруг. Лумио дрожал от нетерпения и пожирал Камилуса взглядом. Тот бестрепетно ждал…

И наконец лицо его украсилось весёлым оскалом.

Марцеллин вовсе не был встревожен или раздосадован. Он был в восторге. Он наслаждался безумным риском, словно лучшим вином. Глаза его широко распахнулись, зрачки в них расширились, словно от употребления стимуляторов. Ему потребовалось время, чтобы просто отдышаться. Скалясь и неслышно смеясь, он встряхивал головой и дышал на счёт, пока немного не пришёл в себя. Заговорил он беззвучно, чётко артикулируя, чтобы Тигры могли читать по губам.

— Чтобы выразить мои чувства словами, нужны таланты Азрофа, — сообщил он. — Поэтому просто скажу, что у меня нет слов… Так. Планы меняются.

Он снова глубоко вздохнул и бессвязно прибавил:

— Вот поэтому я и утверждаю, что наши братья в лоне Слаанеш ничего не смыслят в острых ощущениях!

— Железнорукий меня узнал! — едва различимо воскликнул Кай.

— Спокойно, мой сладкий. Я расслышал, как брат Даар произнёс одно слово. Это было слово «показалось».

Кай содрогнулся от приступа задавленного смеха.

Лумио бросился вперёд и чуть не налетел на Марцеллина — тот ловко выставил перед собой ладони и не позволил их нагрудникам стукнуться друг о друга.

— Камилус, что мне делать?! — умоляюще прошептал он.

— Успокоиться, мой ангел. Всё будет хорошо.

— Что?..

Марцеллин помолчал. Сощурившись, он любовался взволнованным Лумио и размышлял, потом слегка отстранил его и обратился ко всем:

— Вы слышали новую историю. Наша основная цель — Малгиссер, и мы получаем указания от Ордо Еретикус… — ему пришлось сделать паузу, чтобы отсмеяться. — Это очень хорошо, потому что на любой неудобный вопрос о нашей миссии можно ответить «это дело другого Ордо». Пользуйтесь аккуратно.

Он глянул в сторону и прибавил:

— Ещё и Ордосы между собой перессорить. Просто праздник.

— Они и сами справляются, — заметил Альбин.

— Пусть Вальтинг думает о другом. Полезно. — Марцеллин заговорил ясным шёпотом. — Свежая часть сюжета, абордаж. Судно класса «Меч», называлось «Глорификата». На борту его каждый видел что-то своё и никто не хочет об этом рассказывать. Лумио нашёл я. Лумио, теперь ты.

Лумио переступил на месте, заглядывая Камилусу в глаза. Тот вздохнул.

— Герион. Не сомневаюсь, ты увидел в нём сильную неприязнь и гнев. Но это лишь прикрытие для истинных чувств. Ему стыдно, Лумио. Похоже, сержант вернулся с Мандора без отделения. Именно поэтому он здесь. Можешь при случае… предположить вслух, что это так.

— Служба в Карауле Смерти — это честь, — растерянно сказал Лумио.

— О да! А ещё с этой службы мало кто возвращается. Так что обычно честь оказывают очень продуманно. Помни: когда он злится — он злится на себя самого. — Камилус снова вздохнул. — Понимаю, ты слишком простосердечный для этих игр, мой ангел. Я не хотел бы взваливать это на тебя, но вариантов нет. Алексис уже мой, но для наших целей он почти бесполезен. Между ним и Вальтингом доверия не было никогда. В истребительной команде есть кто-то ещё, другой боец, которому Вальтинг доверяет больше. Что-то подсказывает мне, что это Герион… Поэтому твоя роль так важна. Не пытайся ничего выведать, Лумио. Будь собой. Он расскажет всё сам.

Лумио медленно кивнул. Он чувствовал себя беспомощным и загнанным в ловушку, но Камилус приказывал. Значит, он должен был справиться.

Камилус снова беззвучно фыркнул и заметил:

— Хорошо, что я не поддался искушению нарядить Лумио капелланом. Вот это в самом деле была бы огненная шутка.

Лумио не выдержал и прикрыл ладонью глаза.

Планам Алексиса не суждено было сбыться. Вальтинг отказался разговаривать. Инквизитор полностью сосредоточился на том, что передавал пикт-транслятор. Смысла в этом никто не видел, но и спорить никто не собирался. Когда-то в ульях работали тысячи пикт-каналов. Сейчас единственный уцелевший канал СПО передавал военные сводки (главным образом про «организованный отход на заранее подготовленные позиции»), а остальные заполнила отборная еретическая пропаганда. «Его инквизиторская светлость желает смотреть вечерние новости, — сказал на это Алексис. — Что ж, сегодня брат Сулем отдал жизнь за проклятый пикт-транслятор. Какое… оскорбление». Марцеллин сочувственно кивнул.

Обнаружив, что Элеву стало лучше и «пепельная слепота» начала его отпускать, командир «Спаты» проникся к Стальным Тиграм ещё большим доверием и благодарностью. К несчастью, именно это делало его бесполезным. Вероятно, прежде Вальтинг считал его просто ненадёжным. Теперь же в глазах инквизитора Багровый Кулак стал подозрительным.

Что до остальных Караульных… истина отличалась от видимости. Очнувшийся Элев смотрел внимательно и пытливо — но лишь потому, что ловил каждое слово Марцеллина. Даар с виду казался безразличным к чарам, однако уверенно занимал сторону Стальных Тигров. У Олдора от воздействия глаамор глаза закатывались, но это не мешало ему относиться к происходящему скептически. Он тоже не доверял Вальтингу, но коль скоро оба они чуяли неладное, Мортифактор предпочитал следовать за инквизитором. Рагьян и в самом деле оказался невосприимчив для чар. Он верил Тиграм искренне, особенно — Киприану.

Ярость Гериона застила ему глаза. Он мог бы представлять опасность, но единственное, что его волновало — поведение Лумио. Казалось, один вид его бывшего бойца в серой броне доводит его до исступления. Герион навязчиво следил за Лумио и был совершенно невыносим.

Всё это выяснилось в боях.

Алексис считал, что Элев прав — выиграв стычку под маглевом, они обнаружили себя. Часть внимания Архиврага, прежде сосредоточенного на захвате города-улья, теперь обратилась на незначительную крепость у его подножия. С помощью Даара маленький техножрец в самом деле вернул в строй две археотечные турели на внешних стенах Каменного Сердца. К ним даже успели подтащить боезапас — и немедленно израсходовали его, обороняя стены. Враг прощупывал почву, призывая тварей варпа. Эти гигантские мерзкие отродья возникали из небытия где-то в пустошах, выли с тошнотворно понятной горечью — будто жаловались на жизнь — и слонялись вокруг Каменного Сердца. Их разум едва ли превосходил разум животных, но злая воля гнала их внутрь. Твари лезли прямо в бойницы навстречу огню или пытались просочиться сквозь щели в вентиляционных решётках. Уничтожение каждой требовало времени и целой горы снарядов. Арсеналы Каменного Сердца были велики, но не бездонны. Простой и по-инквизиторски коварный план Малгиссера быстро стал ясен всем. Военнопленных, чтобы приносить их в жертву, достаточно. Колдуны призовут столько тварей, сколько потребуется. Бесконечно отстреливаться Сердце не сможет… Враг больше не хотел рисковать, сталкиваясь с воинами Императора в открытом бою, и уж тем более не собирался лезть на несокрушимые древние стены. Враг никуда не торопился.

— Нам нечего дожидаться, — сказал помрачневший Марцеллин. — Мы должны планировать вылазку.

— Как вы собираетесь их искать? — поинтересовался Герион. — Пустошь огромна, подножие улья — ещё больше.

— Сейчас колдуны Малгиссера создают новых варп-тварей. Или скоро начнут. Наш библиарий медитирует, отслеживая вспышки… направленных смертей.

— Его могут заметить?

— Его заметят. У нас нет причин медлить, мы выдвинемся сразу, как только брат Ичирэн укажет цель.

— Мы пойдём с вами, — тотчас сказал Алексис.

— Вы не должны.

— У нас нет более достойной задачи.

С командиром согласились все Караульные. Герион не меньше Лумио жаждал отомстить за своё погибшее отделение и за свой постыдный провал.

На охоту за Малгиссером Стальные Тигры отправились ночью. В зловонном мраке токсичной пустоши бродили отсветы прожекторов. Высоко над облаками улей Квавар продолжал сражаться. Канонада не доносилась вниз. Ни защитники, ни войска еретиков не желали обрушить колоссальный шпиль улья, уничтожив его опоры огнём тяжёлой артиллерии. Алексис сказал, что пелузианцы не сдадутся. Когда надежда покинет их, они подорвут геотермальную шахту в сердце города. Падение Квавара станет чудовищной катастрофой для всей планеты, но всё же это лучше, чем склониться перед Архиврагом.

Ментальный поводок, на котором колдуны держали варп-тварей, не мог быть длинным. Предсказуемо еретики устроили логово в руинах башен защитных лазеров. Башни падали шпилями вниз и вонзились в землю, как неразорвавшиеся ракеты. Пустошь по направлению к ним теперь рассекали глубокие колеи. Пленных, назначенных в жертву, везли из улья грузовиками.

Вылазка оказалась неудачной. Малгиссера они не нашли. Задача была слишком мелкой для него, пастухом варп-тварей оказался один из его прихвостней. Герион позже подтвердил, что инквизитор держал в свите несколько псайкеров, и это один из них. Теперь непросто было узнать бойца Ордо в однорогом мутанте с гроздьями беспорядочно выросших глаз. Колдуна охраняла свора гвардейцев-отступников в драной форме и отделение десантников Хаоса — достаточно, чтобы отразить атаку истребительной команды Караула, но определённо недостаточно, чтобы иметь дело со Стальными Тиграми. Однако враги успели вызвать подкрепление, цель была потеряна и Тиграм пришлось отступить под защиту турелей Каменного Сердца.

Внутренние помещения башни, опрокинутые потолками вниз, наполняла нестерпимая вонь гниющего мяса. Выпотрошенные, расчленённые тела защитников Квавара лежали там грудами. Их кровью на стенах вычертили омерзительные заклинания. Призыв каждой бессмысленной и безмозглой варп-твари стоил десятков жизней. В руинах ещё оставались живые — полдюжины истощённых грязных людей, прикованных к стенам. Вначале они смотрели на космодесантников с надеждой, потом стали умолять о быстрой смерти. «Пелузианцы?» — зачем-то спросил Алексис, доставая гранату.

На обратном пути Тигры потеряли одного из своих. За сотню метров до простреливаемой турелями зоны брата Ликиния скосила очередь. Во тьме, разрезанной лучами прожекторов, раздался вой прыжкового ранца. Раптор Повелителей Ночи спикировал вниз, со звериной ловкостью увернулся от нескольких выстрелов, вцепился когтями в наплечники Ликиния и уволок его во мрак. Ликиний не сопротивлялся. Оставалось лишь надеяться, что он уже мёртв.

— Нет причин падать духом, — сказал Марцеллин, когда они возвратились в Каменное Сердце. Он выглядел хмурым и сосредоточенным. — Мы в шаге от завершения миссии.

— Ты так в этом уверен?

— Малгиссер уже много раз от нас скрывался. Мы убили нескольких его подручных. Он очень хочет от нас избавиться. Сейчас для этого настал удобный момент. Он окружён союзниками и может полагаться не только на свою свиту.

— Он будет слишком самонадеян? — понимающе спросил Алексис.

— Рассчитываю на это. Завтра же стоит ждать контратаки.

Алексис кивнул. Помолчал и сказал тише:

— Камилус, раз времени мало… Прошу. Я хотел бы поговорить с тобой наедине.

Марцеллин взглянул на него с удивлением, но согласился, и они исчезли в сумрачных коридорах крепости.

— Лумио.

Тот поморщился и обернулся. Герион задержал его на одном из перекрёстков. Теперь он стоял перед Лумио с угрюмым видом и, похоже, собирался за что-то его отчитать. Сержант и в прошлой жизни был постоянно им недоволен. Лумио успел забыть, насколько же это утомляло.

Он глянул через плечо. Его братья уже скрылись за поворотом. Камилус ушёл раньше, Алексис хотел о чём-то поговорить с ним. Никто не выручит… Лумио взглянул на Гериона и выпрямил спину — будто, как в прошлой жизни, перед ним стоял его сержант. Нужно сохранять самообладание и укрепиться духом. Камилус велел Лумио быть собой и говорить правду всякий раз, когда это будет возможно.

Герион не собирался ходить вокруг да около.

— Твой стиль боя изменился, — резко сказал он.

— Я много тренировался с Тиграми. И сражался тоже.

— Слишком быстро ты перенял чужой стиль, Кровавый Ангел.

Говорить правду?..

— Когда капитан Марцеллин спас меня, — сказал Лумио, — я выглядел довольно жалко. Мне было стыдно. Я хотел улучшить свои навыки. Сравняться с Тиграми. Найти Малгиссера и отомстить. О стиле я не думал, брат-сержант.

— И поэтому теперь выглядишь как один из них? — рассечённая шрамом бровь Гериона приподнялась. — Ты не думая начал во всём подражать бесславному и никому не известному Ордену? В тебе осталось что-то от Кровавого Ангела, Лумио? Осталась гордость?

— Герион, что ты несёшь? — не выдержал Лумио. — По-твоему, я должен был брезговать ими? Братьями, которые меня спасли? Не надевать их броню, не тренироваться вместе, не идти с ними в бой? Как бы это выглядело, а? Достойно Кровавого Ангела?

Его тирада не произвела на сержанта никакого впечатления.

— Пока что это выглядит так, будто ты хочешь сменить Орден, — ответил он холодно. — Я должен объяснить тебе, почему это безумная мысль, или ты сам сообразишь?

— Герион…

— Неуважению и неповиновению тоже Стальные Тигры тебя научили? Это их традиция — не знать почтения к командирам? Слово «субординация» им знакомо?

Лумио скрипнул зубами. Знай он Гериона чуть хуже, решил бы, что сержант злит его нарочно, чтобы заставить сорваться и наговорить лишнего, подобно тому, как инквизитор Вальтинг пытался злить Марцеллина. Но Герион был устроен гораздо проще. Он всегда так себя вёл. К счастью, гнев его длился недолго и угасал столь же быстро, как вспыхивал. А зачастую и причина гнева была не той, что казалась сперва. Вот и теперь Герион неожиданно успокоился и помрачнел. Вздохнул, как зарычал.

— Придётся признать, — сказал он, — Стальные Тигры и в самом деле хороши в ближнем бою. Как они только смеют… сущее оскорбление. Это Марцеллин переучил тебя?

— Что?

— Ты двигаешься иначе. Бьёшь иначе. Прыжки, развороты, парные приёмы… такое нельзя просто подсмотреть, такому надо было намеренно учить, — Герион покривился. — Капитан какого-то захолустного Ордена посмел переучивать Кровавого Ангела? И Кровавый Ангел это стерпел?

Лумио очень хотелось огрызнуться в ответ. Он покусал губу.

— Ты сам сказал, что они хороши, — ответил он ровно. — На время я стал их боевым братом. Я не мог оказаться слабее и медленнее, чем Тигры. Вот что стало бы позором для нас, Герион. Вовсе не новые приёмы.

Сержант снова испустил рычащий вздох.

— Прости, — сказал он внезапно. — Я переживаю собственный позор. Этот твой Марцеллин оказался сильнее меня как боец… и лучше как наставник. Если бы я подготовил тебя так, как он, ты бы не попал в плен.

«Твой Марцеллин». Иногда «твой обожаемый Марцеллин». Один раз «твой любимый Марцеллин». Лумио каждый раз дёргался, слыша это от Гериона. Неужели настолько заметно?..

Да, настолько. Потому сержант и тыкает его носом в его неуместную и постыдную привязанность к чужаку. Герион думает, что это привязанность к наставнику, спасителю, может быть, к другу. Ещё он думает, что если застыдить Лумио достаточно, то это поможет делу. Напомнить молодому воину о тысячелетней славе и бесчисленных победах родного Ордена, укрепить его дух и раненую после плена гордость и добиться того, чтобы он начал смотреть на своих новых братьев свысока. Может, они и хороши в драке, но о них же ни один грокс не слышал.

Всё это читалось у Гериона на лице, как написанное буквами. А ещё он порой размышлял вслух. «Он расскажет всё сам», — заметил Камилус; как, интересно, он сумел раскусить Гериона, один-единственный раз его увидев?..

— Как ты на него смотришь, парень, — буркнул Герион. — Ты на лорда Данте так не смотрел.

Лумио не ответил.

— Я понимаю, почему ты скачешь перед ним на задних лапках, — пробормотал Герион. — Ты молодой, глупый, тебя героически спасли. Но ведь Алексис начал исполнять тот же танец… Это настораживает.

Лумио поколебался. Камилус предупреждал его, чтобы он не пытался ничего разузнать. Но полное отсутствие любопытства тоже выглядело бы странно. Некоторые вопросы он просто обязан был задать.

— Брат-сержант, если об этом нельзя спрашивать, то скажи, — начал он. — Мне ведь нужно вернуться на Ваал. Караул Смерти собирается уходить с планеты? Я подумал, что вернуться с вами было бы проще и быстрее…

— Мы подчиняемся инквизитору, — отрезал Герион, — а он не делится своими планами. Если он решит уйти, я заберу тебя и отправлю домой из крепости Караула. Это и в самом деле верная мысль. Но пока приказа не было. И… — Герион поморщился и произнёс через силу: — Алексис прав. Ты не должен присоединяться к Караулу Смерти, это требует особых клятв и особой подготовки. Можешь пока держаться за своего Марцеллина. — Неожиданно он ухмыльнулся. — Научись у него ещё каким-нибудь штукам, потом покажешь братьям.

Против воли Лумио представил себе, как держится за Камилуса и проделывает некоторые из этих «штук»… хорошо, что Герион уже развернулся и уходил восвояси, иначе увидел бы на лице своего бывшего бойца самое неуместное выражение.

Что ж, не ведая того, своими нелепыми придирками Герион только помогал Лумио избавиться от сомнений. С каждой подобной беседой Лумио всё твёрже убеждался в том, где и с кем он хочет быть. Поначалу зов долга в самом деле беспокоил его, но теперь… Вздорная старая тётка изводит юную фрейлину, дурно отзываясь о леди Камилле. Возмутительно! Он улыбнулся. Что сейчас планирует леди Андарж? Камилус совершенно уверен, что предстоит контратака…

Возвращаясь к своим, он уловил краем уха отголосок далёкой беседы. Алексис из Багровых Кулаков говорил чуть громче, чем следовало, а эхо в пустых коридорах разносило его слова дальше, чем он рассчитывал. Оно усилило бы и звук шагов, поэтому Лумио застыл, опасаясь помешать.

— Понимаешь, Камилус, — горячился командир «Спаты», — мы — пятая истребительная команда, выданная инквизитору Вальтингу. Четыре предыдущих исчезли бесследно.

Ответ Марцеллина был не слышен.

— Каждый из нас готов умереть за Императора, — продолжал Алексис. — Но одна мысль о том, что наших братьев, словно скот, сдали Архиврагу… Это худшая из мерзостей. Когда мы вылетали на Плюрибус, то думали, что отправляемся на охоту за друкари. Мы не ждали, что встретим здесь силы Хаоса, да ещё настолько широкое наступление. И когда я услышал историю этого проклятого Малгиссера… вообрази мои чувства. Как нам узнать правду, Камилус? Как вывести его на чистую воду?

— Ты так задаёшь этот вопрос, Алексис, как будто я могу на него ответить… Понятия не имею. Они из разных Ордосов. Расследовать это дело мог бы разве что другой инквизитор.

Донёсся смешок Алексиса, мрачный как ночь.

— Что мне делать, Камилус? — сказал он тише; Лумио больше угадал, чем расслышал эти слова. — Что нам всем делать?

Несколько мгновений в коридорах Каменного Сердца царила полная тишина.

— Я не твой капитан, Алексис, и уж тем более не твой капеллан, — донёсся ответ, полный спокойного благородства. — Я не могу давать тебе указания. Это неправильно.

Тот выдохнул так громко и болезненно, словно пропустил удар и получил рану.

— Осторожней, Алексис, — прибавил Марцеллин. — Мы знаем, что такое Инквизиция. Ты усомнился. Это может дорого тебе стоить. Пойдём-ка лучше осмотрим внешние стены и прикинем, надолго ли их хватит.

Внешние и внутренние стены Каменного Сердца в плане представляли собой неправильные многоугольники с разным числом углов. Пространство между ними должно было стать смертоносной огневой ямой для тех, кто сумел бы прорваться через внешние стены. Несовпадающие выступы башен разрезали его на тесные ячеи, один вид которых вызывал озноб у опытного воина. Сейчас лишь две низкие, грузные башни внешних стен были в строю, но археотечные турели внутренних стен работали исправно.

Марцеллин сказал, что враг готовит нападение. Но какими силами? Даже крупнокалиберная артиллерия должна была бы вести огонь много дней, чтобы расколоть сплошную массу укреплённого феррокрита. Бить корабельными орудиями с орбиты лорд Андарж не собирался… тогда как? Неужели он погонит Цветов Экстаза в бессмысленную лобовую атаку?

Стоя на вершине башни, Лумио оглядывал пустошь и гадал, с чем они столкнутся. Над его головой испускали жар остывающие стволы огромной, как танк, турели. На тяжеловесном корпусе орудия тускло желтели бронзовые аквилы; Лумио сам вытёр с них грязь, больше рефлекторно, чем сознательно. Всего несколько минут назад турель сразила последнюю из тварей — многоголовую рыбу, медлительно барахтавшуюся на бесформенных плавниках. Эти порождения варпа тревожили крепость, не представляя особенной опасности для неё. Но они не давали отдыха ни защитникам, ни пушкам. Усталость металла и истощение боезапаса пока что казались самой серьёзной угрозой.

Камилуса он узнал по звуку шагов — лёгкой, почти танцевальной поступи. Тот поднялся по узкой винтовой лестнице, ни разу не задев наплечниками стены, и встал рядом с Лумио.

Лумио привык видеть своего господина в блеске. Облачённый в княжескую мантию, в великолепную боевую броню или только в своё физическое совершенство, Марцеллин был одинаково прекрасен. Но сейчас… сейчас в его облике чудилось нечто особенное. Он выглядел аскетичным и суровым — словно был плоть от плоти Каменного Сердца. Могла ли мрачная расцветка Стальных Тигров и вправду быть частью его замысла? Может, и так. Не только истребительная команда Караула Смерти, но и сама древняя, изуродованная временем крепость должна была принять его и примириться с обманом. Выступить на его стороне…

— Любуешься видом? — сказал Камилус.

Лумио хмыкнул. Любоваться пятнистой, точно лишайной отравленной низиной было сложновато. За пеленами болезненно-жёлтого тумана вздымалось подножие многокилометрового улья Квавар, такое же уродливое, как всё остальное.

— Пытаюсь понять, как они собираются брать эту крепость.

— Колдовством, — просто ответил Камилус. — Они не Железные Воины, чтобы рыть подкопы и бросать бомбы. — Он хихикнул. — Железные Воины с огромным удовольствием устроили бы тут правильную осаду, такую же бессмысленную, как всё, что они делают… но нет, у Орестея есть Малгиссер, а у Малгиссера даже аколиты чего-то стоят.

— Малгиссер будет с ними? — жадно спросил Лумио.

— Да. И у тебя есть личное дозволение Андаржа.

— Что ты ему сказал?

Марцеллин состроил жеманную гримасу.

— Что я могла ей сказать? Что одна из моих фрейлин желает выцарапать этой суке глаза лично, своими прекрасными ручками.

Оба рассмеялись, одинаково приглушая голоса.

— Дурацкая шутка, — прошептал Лумио, — но смешит каждый раз как в первый.

Камилус склонил голову к плечу, глядя на него с нежностью.

— Лишняя серьёзность ни к чему, — сказал он, — и всё же не слишком поддавайся искушению. Предстоит трудный бой. Ты столкнёшься с грозным врагом. Помни, что я тебе говорил. Не спеши. Я хочу увидеть, как ты будешь гордиться победой.

Лумио потупился. Щёки его пылали. Марцеллин умел говорить такие сладкие вещи, что у него хотелось немедленно повиснуть на шее. Лумио почувствовал, что ему ужасно этого не хватает — возможности стиснуть Камилуса в объятиях и осыпать поцелуями любимое лицо. Он знал, что Камилус не разбрасывается словами любви, и если он хотел услышать в ответ «я тоже», то должен был выбрать другое слово. И он прошептал:

— Я хочу тебя.

Марцеллин улыбнулся.

— Я тоже хочу тебя, мой ангел. Придётся немного потерпеть. Потом наша радость будет слаще.

В силовой броне невозможно поцеловаться. Камилус отстегнул перчатку доспеха, порывистым движением поднял руку и коснулся лица Лумио. В голове у Лумио помутилось. Чувство, пронзившее его с этой лаской, было острее, чем наслаждения тысячи страстных ночей. Камилус взял его голову в ладонь, большим пальцем разжал ему зубы. Лумио обхватил палец губами, глаза его закатились…

Внизу на лестнице раздался тяжёлый топот.

Марцеллин беззвучно выругался и надел перчатку. Лумио прикусил губу, стараясь побыстрее прийти в себя.

— О чём это вы здесь шепчетесь? — буркнул Герион, взобравшись на орудийную площадку.

Голос Камилуса стал ледяным.

— Осторожно, Караульный. Я могу посчитать это оскорблением.

— Не время оскорбляться.

— Не время оскорблять.

Герион смерил Лумио осуждающим взглядом и отвернулся с неприятно знакомой гримасой, которая означала «будешь наказан, никчёмный мальчишка».

— Я пришёл осмотреть турель, — сказал он грубовато, — не заклинит ли её и насколько деформированы стволы. А вы почему здесь?

— У Лумио нет опыта сражений с колдунами, — ответил Марцеллин с подчёркнутым спокойствием. Так он разговаривал с Вальтингом. — У меня есть. Я собирался поделиться опытом, когда ты нас прервал.

— Твой опыт нужен Алексису там, — Герион мотнул головой, указав подбородком на внутреннюю крепость.

— Алексис может на меня рассчитывать и знает об этом. Лумио рвётся в бой, и я… Герион, давай честно. Сейчас я — его командир. И я хочу позаботиться о своём бойце.

Лумио незаметно поёжился под доспехом. Не было ли это сказано слишком прямо? Но Марцеллин знал, куда бить. Герион помрачнел, пробормотал что-то неразборчивое и скрылся, будто забыв о турели. Несколько минут они молчали, дожидаясь, пока сержант уберётся достаточно далеко.

— Он и раньше был таким невыносимым? — морщась, беззвучно проговорил Камилус.

Лумио тяжело вздохнул.

— Понял, — сказал Камилус, — дальше можешь не объяснять.

Выждав ещё немного, Лумио рассказал ему обо всём, не утаив и того, что случайно подслушал его беседу с Алексисом. Камилус не рассердился, он даже не выглядел удивлённым.

— Ах, Алексис, наш бедный усомнившийся кусочек… Жаль, что от него не будет толку. Пусть Герион считает, что заберёт тебя с собой. Он немного размякнет от этой мысли, и это хорошо.

— Думаешь? — не сдержавшись, Лумио закатил глаза. — Он уже меня замучил. Бегает за мной и следит, как… как…

— Дуэнья, — сказал Марцеллин и повеселел. — Это называется «дуэнья». Пожилая леди очень озабочена вашей нравственностью, моя дорогая, ведь репутация для девушки — это всё.

И он зажал рот ладонью, чтобы не хохотать вслух.

Техножрец Вальтинга включил два прожектора и все уцелевшие люмосферы на башнях крепости. Немногие из них выдержали испытание временем. Системы прицеливания работали по тепловым сигнатурам и по движению. Варп-твари не излучали тепла, а в попытках отследить их перемещения когитаторы словно давились. Их показания путались и смещались, снаряды ложились мимо. Эффективней было целиться вручную.

Контратака началась в самый глухой ночной час. Тёмная низина между городами-ульями наполнилась густым туманом. Вести прицельный огонь можно было только почти в упор. Марцеллин был прав — на этот раз в игру вступил сам проклятый бывший инквизитор. Созданные им твари были неправдоподобно огромными; ужасала мысль о том, скольких жертв потребовал призыв этих колоссальных туш. Горы богохульной розовой плоти неуклюже ворочались и перекатывались в мареве едкого отравленного тумана. Они не уворачивались от артиллерийских снарядов, только выли и рыдали от боли — по-человечески жалобно, словно дети. Первая тварь добралась до внешних стен точно посередине между двумя работающими турелями. Даже сверхъестественная регенерация не спасла её при такой плотности огня. Навалившись на толстую феррокритовую стену, тварь стонала в десяток клыкастых пастей, пока взрывы рвали её на части, и наконец издохла…

И её розовая кислотная кровь начала растворять феррокрит. К запахам отходов и химикалий добавилась вонь горящего песка и опалённого металла.

Алексис яростно выругался.

— Мы в любом случае потеряли бы внешние стены, — хладнокровно заметил Марцеллин.

— Но не так быстро и глупо!

— Забудь о них. Твари, которых создаёт Малгиссер, слишком тупы, он должен держать их на очень коротком поводке. Он где-то совсем рядом. Нам нужна одна удачная вылазка. И его голова.

Алексис мрачно ухмыльнулся.

— Что он будет делать теперь? Новых тварей, растворять стены и перегревать пушки? Это займёт дни. Прорываться в брешь при такой плотности огня — самоубийство.

— Будь он здесь только со свитой, возможно, он поступил бы именно так, — ответил Камилус. — Ему некуда торопиться. Но с ним союзники. Они очень нетерпеливы, а ему очень нужно произвести на них впечатление. Они полезут вперёд, Алексис. Наблюдай и жди. Я подам знак.

Молча командир «Спаты» кивнул и надел шлем.

Наблюдать?.. Ауспексы сходили с ума. Они отображали то пустое пространство без единой жизненной сигнатуры, то всех уничтоженных прежде тварей сразу, видимыми и живыми, то мешанину бессмысленных рунических значков. Без помощи обезумевших машинных духов удавалось разглядеть лишь клубы тумана или пара, которые бродили по пустоши, словно призраки. Ичирэн сказал, что за ними поднят психокинетический щит, и по нему можно стрелять, выматывая псайкера. Марцеллин велел ждать. Лумио подумалось, что Эл-Зуирэ сейчас мог бы вступить в колдовской поединок и победить, но Эл-Зуирэ был далеко. Лексиканий Ичирэн не обладал подобной мощью.

Над пустошью снова зарядил дождь. Он был чёрным. Высоко над облаками горел улей Квавар, и его сожжённая плоть падала вниз с водой. Когда дождь иссякал, с неба, кружась, опускался пепел.

Алексис ушёл к своим. На верху внешней стены остались только Стальные Тигры. Любой бы заметил теперь, что бестрепетное спокойствие и железная выдержка Камилуса — по большей части искусная актёрская игра. Его истинной целью был не Малгиссер. Голову бывшего инквизитора он отдавал в подарок и более о нём не тревожился. Перед ним, совсем рядом был его заклятый враг, ненавистный Назикс Орестей. Жажда схватки изводила Камилуса не меньше, чем Лумио.

— Ну же, Эсси, — прошипел он, — не жадничай. Если эта Жиллиманова дочка не даст мне покрошить Цветов Экстаза, я буду очень разочарован!

Медленно светало. Вглядываясь в жёлто-серые пелены тумана и пепла, Камилус расхаживал из стороны в сторону, как зверь в клетке. Губы его подрагивали, открывая клыки. Желание сокрушить врага именно в ближнем бою было свойственно как Кровавым Ангелам, так и всем Орденам-преемникам. Камилус обладал безднами терпения — что было дважды невероятно, как для потомка Сангвиния, так и для Избранного Князя Наслаждений, — но сейчас и его взгляд туманила «красная жажда».

— У меня дурное предчувствие, — едва слышно сказал Кай.

Лумио вздрогнул. Захваченный собственными кровавыми грёзами, он даже не заметил, как Дитя Императора подошёл к нему.

— О чём ты?

Кай прикусил губу. Он тоже смотрел в завесы тумана, которые мало-помалу разводил в стороны слабый утренний ветер. На его прекрасном бледном лице читались лишь осторожность и беспокойство. В бой он не рвался.

— Назикс, — сказал он, — омерзительный старый ублюдок, но очень, очень хороший воин. Только поэтому он прожил так долго. Он не хочет убивать подругу леди Андарж, потому что тогда леди Андарж применит к нему свои особые методы воспитания, а они пугают даже его. Но если Камилус полезет в поединок, а он полезет…

— Неужели ты думаешь, что Камилус не одолеет его? — такое Лумио даже в голову не приходило.

Кай посмотрел на него.

— Не знаю, — сказал он с тенью горечи. — С Камилусом сложно сражаться, но в тренировочных схватках мне удавалось его достать. Назикса — ни разу. Правда, это было давно, я был совсем не тот, что сейчас… — он покачал головой и повторил: — Не знаю.

Туман взрезала вспышка света.

Скрываясь равно от органических и механических глаз, прикрывшись психокинетическим щитом, колдун подобрался к стенам крепости на опасное расстояние. Понимал ли он, что его намеренно подпускают поближе? Возможно, понимал. Но его гнала вперёд воля, которой он не мог и не желал сопротивляться. Наверняка лорд Андарж во всеуслышание потребовал голову Вальтинга. Теперь Малгиссер жаждал проявить себя, а Орестей жаждал завоевать себе новый корабль. Ради такой цели его Цветы даже проявили несвойственную им дисциплинированность. Никто не пытался прорваться в брешь на дареном гравицикле и насладиться экстазом собственной гибели под огнём крупнокалиберных пушек. Сейчас, когда полыхание пси-света разогнало туман, можно было различить даже то, как нервно враги сжимают рули своих летучих машин. Они чего-то ждали. Ждали молча, что было удивительно вдвойне. Орестей собрал для атаки все свои силы — несколько десятков Астартес и толпу оборванного отребья в форме разных цветов. Частью это были его культисты, но несколько рот гвардейцев-отступников, несомненно, выдал ему Андарж.

— Не стрелять, — приказал Марцеллин. Он уже не скрывал того, что принял командование Каменным Сердцем. Никто не спорил с ним. — Дайте стволам остыть. Им скоро придётся поработать.

— Чего мы ждём? — спросил Герион с досадой.

— Увидите.

С новой вспышкой света стало ясно, что теперь колдун полагается на мощь своего посоха. Его психокинетический щит мерцал, разгоняя клочья тумана. В центре полусферы набухало размытое пятно, чёрное, как провал в бездну космической пустоты. Поначалу оно было размером с кулак, потом — с линзу пикт-транслятора, потом — с осадный щит и продолжало расти, подрагивая и изгибаясь. Кристалл на вершине посоха светился всё ярче. Малгиссер был очень, очень близко — всего несколько сотен метров. Его как будто никто не охранял, рядом с ним высилась только одна болезненно худая женщина — его псайкерша-диаболистка. Психокинетический щит трепетал, словно под порывами потустороннего ветра — или под очередями пушек, которые не стреляли… Лумио напрягся. Клыки его ныли. В последний раз он видел своего врага так близко только на Коронном проспекте.

Так близко!..

Он различал даже черты лица. Казалось, инквизитор был на расстоянии вытянутой руки. Призраки «красной жажды» бродили на границе зрения, всё существо Лумио превращалось в единую, раскалённую докрасна иглу устремлённой воли. Он видел цель. С виду Малгиссер как будто ничем не напоминал Вальтинга. Он был ниже ростом, с сетью морщин на подвижном лице, он постоянно щурился, будто у него болели глаза, его седые волосы прорезали высокие залысины, и сейчас точно на этих залысинах темнели дарованные ему демонические украшения — пара асимметричных рогов. Но выражение его лица и сверлящий взгляд были теми же, что у собрата из Ордо Ксенос.

Бывший инквизитор ухмыльнулся и поднял посох. Ударил им в землю.

Реальность дрогнула.

Тусклый свет корчился и бился в судорогах. Воздух шёл волнами от наполнившей его мощи. За пределами слуха возник тонкий зудящий звук, от которого ныли кости. Толпа прихвостней Орестея торжествующе завопила. В считанных сотнях метров от Каменного Сердца, точно напротив бреши пространство рассёк варп-разрыв и из него хлынули демоны.

— Огонь! — приказал Марцеллин.

Что произошло потом, Лумио помнил плохо. Кровь шумела в ушах, он едва слышал приказы. Он увидел единственное, что имело значение. Все силы проклятого инквизитора и, по-видимому, его спутницы сосредоточились на одном. Они гнали Нерождённых вперёд, только вперёд, прямо на брешь и на огонь пушек, не позволяя им свернуть с пути и позабавиться с куда более доступными жертвами. Это требовало от колдунов чудовищного напряжения. Психокинетический щит упал. Их больше ничто не защищало.

…нужна одна удачная вылазка.

Малгиссер был прямо перед ним. Лумио чётко видел его рогатую башку. Больше он не видел и не слышал ничего. Разум его помутился от ненависти. Ярость Кровавых Ангелов, изъян его геносемени, бросила его в бой. Он перемахнул через бруствер и спрыгнул наземь. Над его головой с воем проносились снаряды, мир вокруг мерцал от дульных вспышек. Пустошь содрогалась от взрывов. Полуреальные тела демонов вмиг оказались рядом, цепной меч в руках Лумио завизжал, рассекая их. К нему протянулись бесчисленные челюсти, когти, шипы, клешни. Взмах, удар, разворот, ещё удар, уклонение и новая атака. Рывок. Вперёд, только вперёд! Будь он тем же Лумио, что прежде, его жизнь могла бесславно оборваться в этот момент, но он изменился. Он стал намного быстрее, намного искусней и… не только. Он танцевал, сражаясь, и его танец нравился Нерождённым. Это были уже не безмозглые варп-твари, полностью покорные колдуну, эти создания обладали разумом и неким извращённым чувством прекрасного. Демонические противники Лумио не желали ему мгновенной смерти. Они наслаждались сражением. Они тратили ничтожные доли секунды, чтобы исполнить фигуры танца, они жаждали погибнуть красиво, расстаться с физическим миром в пляске, ощутить миг предельной, невозможной гармонии… Леди-Всадница оказалась прямо перед ним. «Как ты хорош, милый!» — крикнула она. Цепной меч в руке Лумио развалил демонетту надвое вместе со скакуном, но они, кажется, не особенно возражали. Другой, неоседланный скакун бросился на него, длинный розовый язык хлестнул как плеть. Изящным движением Лумио увернулся и перепрыгнул демоническую тварь, словно неподвижное препятствие.

Он не думал о том, что это веселье не может продолжаться долго, не думал, что его задавят числом. Он видел только Малгиссера. Секунда. Несколько метров. Ещё один рывок.

Смутно он ощутил, что натиск слабеет. Кто-то был рядом и прикрывал ему спину. Кто-то ещё нарушил приказ, чтобы поддержать Лумио. Он не оборачивался, полностью сосредоточенный на собственном танце. Малгиссер уже осознал, что происходит. Гримаса ужаса исказила его лицо, он поднял огромный посох, пытаясь защититься от воплощённой расплаты, от воздаяния за предательство, но было поздно. Оскалив клыки, Лумио нанёс удар и рогатая голова покатилась по болотистой земле низины…

Псайкерша Малгиссера издала дикий вопль.

Обезглавленный труп оседал. Посох с кристаллическим навершием вырвался из бессильной руки и понёсся к колдунье.

Кровь кипела в жилах Лумио. «Красная жажда» поглощала разум, мысли путались, и Лумио упустил тот миг, когда мог прервать её колдовство. Псайкерша хрипло завопила снова. Она схватила посох обеими руками, кристалл налился мучительно ярким потусторонним сиянием — и взорвался.

Всё вокруг стало светом.

Потом — тьмой.

* * *

Его крылья разворачиваются на всю ширину спальни, и он чувствует, как кончики маховых перьев касаются стен.

Здесь очень тихо, и тишина кажется странной, внезапной — словно только что вокруг грохотало поле боя. Но это лишь видения. Видения не выбирают времени. В последние месяцы они как будто стали беспокоить его чаще… Не страшно, он справится. Ему помогут. Он больше не один. Эта мысль заставляет его улыбнуться.

Возлюбленный опускает его на спину и склоняется, чтобы поцеловать. Он отвечает, вкладывая в поцелуй всю нежность сердца. Оба знают, что сейчас произойдёт, и он благодарен, так благодарен, что не знает, как выразить это. Поцелуй длится долго, и по его телу пробегает дрожь предвкушения. Он обнимает возлюбленного и гладит его могучую спину, тяжёлые плечи, бычью шею, исчерченную старыми шрамами…

…это происходит не так, как нравится Лумио. Не так, как он привык. Ему не знаком тот, кто страстно целует его и сжимает в объятиях. У любовников Лумио длинные волосы — за них так удобно держаться, в них так сладко путаются пальцы. А сейчас под его ладонью бритый затылок. Щетина на нём колется. И ведёт себя бритоголовый неправильно, не так, как надо. Его не назвать ни опытным, ни умелым. Он очень взволнован, восторг и желание сводят его с ума. Он сомневается. Боится допустить ошибку, вызвать неудовольствие. Чистое обожание сияет в его широко расставленных светлых глазах.

Лумио любит по-другому. Он хочет быть добычей завоевателя, а не подарком для оробевшего очарованного щеночка. Но сейчас его разум рассеивается и тает. Он — капля крови, упавшая в океан. Его всё меньше. Его уже почти нет. От него остаётся ничтожный след, плёнка поверхностного натяжения воды, эхо отдалённого эха. Теперь есть только тот, крылатый.

И крылатый считает иначе. Он предпочитает именно так, и его возлюбленный из кожи вон вылезет, чтобы сделать всё верно.

…Однажды тому запретили трогать крылья, и он до сих пор слушается запрета. Ему хочется, его взгляд часто замирает на пуховых перьях под локтем крыла… нет, нет. Не надо. Люди считают, что крылья прекрасны. Но они — мутация, уродливая мутация, оскорбление для человеческого облика. Он отдал бы всё, что угодно, чтобы не быть мутантом. Когда третья пара конечностей не требуется для дела, он предпочитает держать её плотно сложенной, никогда не красуется ею, не расправляет без нужды. Крылья существуют, не нужно притворяться, что их нет. Как минимум, они мешают трахаться — слишком велика подъёмная сила, он ведь не только может летать в полном доспехе, но и поднять ещё два собственных веса. Так что один судорожный взмах — и оба любовника окажутся на потолке… Крылья существуют. Просто не надо ласкать и целовать их.

Возлюбленный отрывается от его губ. Целует веки и щёки, обманчиво невинным братским жестом прикасается лбом к его лбу. Запалённое дыхание обжигает лицо. От тяжёлого, огромного тела исходит жар. Никакая опасность, ни один самый трудный бой не заставляют сердца этого могучего создания биться так часто. Иногда крылатому становится неловко от мысли, что он не любит в ответ так же сильно, что он в их паре — тот, кто позволяет себя любить. В самом начале он был счастлив просто от мысли, что кто-то пожелал быть с ним, несмотря на все его отклонения… Но он очень, очень благодарен и постарается отдать так же много, как получает.

Возлюбленный наконец вытягивается над ним, улыбаясь, и наклоняет голову набок, подставляет широкое, увитое мышцами плечо. Предлагает шею клыкам.

— Не сдерживайся, мой ангел, — шепчет он хрипло. — Со мной можно.

Вот он, тот дар, за который не расплатиться, и который так щедро продолжают ему вручать. Он старается не спешить, он хочет сначала поцеловать предложенную ему плоть — и не может. Клыки ноют, словно вытягиваются из челюстей, жажда крови слишком велика и в глазах темнеет.

Сила его укуса прикончит кого угодно, но только не его возлюбленного. В целой Галактике не сыщется равных для такой мощи… Крылатый чувствует, как его клыки вспарывают кожу и погружаются в мускульную ткань. Это так сладко, что в его горле рождается тихий стон. Возлюбленный только выдыхает сквозь зубы. Он усмехается. Наполовину перекушенное горло как будто вовсе его не тревожит. Такой элемент эротической прелюдии, не более. Он ложится сверху и даже слегка расслабляется, позволяя крылатому хищнику терзать его тело.

Кровь из разорванных сосудов толчками наполняет рот. Он глотает. Это не человеческая кровь. В ней что-то особенное. Она пряная. Она дурманит. Опьянение от неё легкое и радостное, голова кружится, по телу проходит волна тепла. Удары сердец сливаются в единый ритм. Туманится взгляд. Его челюсти разжимаются не потому, что он хочет прекратить это, а просто потому, что он пьян.

И очень сильно возбуждён.

Теперь он действительно хочет выразить благодарность, доставить любовнику такое же удовольствие. Жутковато выглядящая рана мгновенно закрывается, едва клыки покидают плоть. Остаются тонкие, едва заметные шрамы. Их много на этом могучем теле — на шее, на плечах. Всё происходит не в первый раз.

Возлюбленный целует губы, обагрённые собственной кровью. Шепчет мечтательно:

— Как же тебе хорошо… — и повторяет: — Как хорошо.

Крылатый облизывается. Вкус поцелуя с пряной кровью слаще всего на свете.

— Когда ты так причмокиваешь, я просто с ума схожу, — говорит его возлюбленный, наклоняется ближе и спрашивает: — Вкусно? — таким дурацким голосом, что оба заходятся от хохота.

Отсмеявшись, крылатый притягивает его поближе.

Дело не в том, хотел бы сказать он, что тебя можно укусить по-настоящему и с тобой от этого не случится ничего плохого. Или обнять по-настоящему и не бояться, что у тебя хрустнут кости. Дело в том, что мне можно валяться в твоей постели голым и пьяным, с видом совершенно не возвышенным и не благородным, слушать, как ты несёшь чепуху, и глупо смеяться — и от этого тоже не случится ничего плохого.

Если честно, сейчас он хотел бы проглотить ещё кое-что. Эссенцию, в которой заключена природа живого существа в наиболее концентрированном и чистом виде. Эффект семени сильнее, чем эффект крови. Он полностью, до самого дна стирает все странные тревожащие предчувствия, отключает непостижимые тёмные шёпоты, закрывает колодец, в котором кипят видения. Дело не в наркотическом воздействии этой жидкости, хотя и в нём тоже. Благодаря своей нечеловеческой физиологии, когда они делают это, то открываются друг другу полнее и глубже, чем могут открыться обычные смертные существа. Мысли, чувства, намерения — всё настежь. Нужна сверхъестественная, трансцендентная мера доверия, чтобы заниматься этим просто ради удовольствия.

Такая, которая есть между ними.

Но он не будет предлагать. Не в этот раз. Есть и другие эротические практики. Одна из них доставляет его возлюбленному особенное удовольствие, но тот настолько боится сделать что-то неприятное и неугодное, что часто не решается даже просить. Его омофагия не настолько активна, и предельным воплощением близости ему кажется другой вид любовного соединения…

Поэтому крылатый разводит ноги и подставляется, приглашая.

…Сделай то, что тебе нравится больше всего, я хочу. Ещё я хочу снова увидеть это выражение лица, на котором написано «дорвался!» Ужасно смешно. Я намерен орать как карнодон в период гона и разнести тут всё, что ещё цело, потому что у меня во время секса крылья дёргаются и я это не контролирую… впрочем, ты в курсе, и я могу не тревожиться ни о чём, ни о чём, совсем ни о чём…

Ничего плохого никогда не случится.

* * *

Лумио пришёл в себя в каком-то тёмном и тесном помещении. Его пробудил запах — запах книжной пыли и ядовитой воды, запах Плюрибуса. Зрение возвращалось медленно. Упрямые галлюцинации догорали внутри. Он видел что-то светлое… яркое, чувственное, полнокровное… полное крови. Кровь. Вкус странной, нечеловеческой крови на губах задержался надолго, но, наконец, истаял и он. Проморгавшись, Лумио понял, что сидит на полу в крохотной выгородке, образованной двумя голыми феррокритовыми стенами и парой полуразрушенных стеллажей, сложенных из гнилых досок и сотен погибших от влаги книг.

Перед ним на коленях стоял встревоженный Кай.

— Лумио? Лумио, ты меня видишь? Ты меня узнаёшь?

— Кай… — прошептал он. Тело подчинилось не сразу.

Фиолетовые глаза вспыхнули радостью. Кай поднялся на ноги.

— Камилус! — окликнул он, не понижая голоса. — Он очнулся!

— Я же говорил, что всё будет хорошо.

В просвете между двумя книжными гробницами появился Марцеллин. Он заметно побледнел и выглядел изрядно побитым, его доспехи покрывали выщербины от ударов меча, но голос звучал по-прежнему, спокойно и бодро. При виде господина Лумио начал вспоминать, что произошло и что он натворил. Оба сердца охватил холод. Камилус протянул ему руку — левую, и Лумио оледенел, увидев, что его правая рука отрублена в запястье.

Это из-за него? Его вина? Он не слушал приказов, не подчинился, поддался «красной жажде», а ведь Камилус предупреждал его, чтобы он сохранял выдержку! В ужасе Лумио вскочил, не приняв руки, и уставился на Камилуса с открытым ртом. Он пытался найти слова — слова покаяния, ведь извинений за такое не могло быть. Он заслужил наказание. Он примет любую кару, которую господин пожелает ему назначить. Даже… даже изгнание, если Камилус больше не желает видеть его…

Марцеллин окинул его пытливым взглядом. Он посмеивался. Во рту у него не хватало зубов, скулу и верхнюю губу разрезала свежая рана. Прицепленный к бедру шлем был наполовину разбит. Но ни удручённым, ни разгневанным Камилус не выглядел.

— Ах да! Я же должен отругать вас. — И он состроил недовольную гримасу. — Я приказывал ждать! Вы двое слышали меня?

Раздражённо он толкнул Кая в наплечник и взялся уцелевшей рукой за горжет Лумио.

— Что это было, а?

Лумио не раз уже видел, каким хорошим актёром он может быть. Сейчас он изображал злость из рук вон плохо. Кай даже не пытался подыгрывать, глаза его весело блестели.

— Выебу обоих, — прошипел Камилус.

У Лумио уголки губ задрожали и потянулись наверх. У Кая было такое же выражение лица.

— Простите, милорд, — церемонно осведомился Дитя Императора, — следует ли нам расценивать это как… угрозу?

Марцеллин покатился со смеху. Оттолкнул Лумио, и тот стукнулся ранцем о стену. Недоумевающий, Лумио смог выговорить только:

— Ты… не сердишься?

— Сержусь? — изумился Марцеллин. — Наш божественный возлюбленный сегодня свалился с трона от хохота. Энлиль душу продаст за эту историю. Лучше расскажи, как тебе оно. Понравилось?

— Что?.. — Лумио поперхнулся. — Я помню… только как добрался до Малгиссера, потом… — он помотал головой. — Что-то очень странное…

— Ты прикончил его, мой ангел, а потом попал под псайк-вопль его женщины, — сообщил Камилус. — Не знаю, чего она хотела добиться, возможно, ничего конкретного, но половину турелей Каменного Сердца заклинило, демонический кристалл взорвался, а ты… причастился святых тайн Князя Наслаждений.

— Что это было?.. — выдохнул Лумио.

Марцеллин развёл руками.

— Чёрная Ярость, — сказал он. — Тот её вариант, которым мы благословлены. В глазах нашего бога мы слишком прекрасны, чтобы потерять нас так глупо. И он создал для нас особенный дар.

— Для нас?..

— Мы же родичи, Лумио, — весело сказал Камилус. — Разве это не очевидно?

— Я… догадывался, но… что это было? Как? И… кто?..

Язык у Лумио заплетался. Галлюцинацию память не сохранила целиком, но сейчас, когда Марцеллин говорил о ней как о чём-то очень определённом — о чём-то, что он видел и сам — чувства и события восстанавливались, срастались воедино, как срастается разорванная плоть. Он видел… он был своим святейшим генетическим отцом, ангелокрылым примархом Сангвинием, так же, как тысячи Кровавых Ангелов до него, но всё остальное… Лумио беспомощно нахмурился. Всё остальное было неправильным. Не тем, что полагалось созерцать и ощущать. И к тому же — он вернулся. А ведь из Чёрной Ярости не возвращаются…

— Один древний мудрец на Терре, — поведал Марцеллин добродушно, — как-то заметил, что «оргазм — это маленькая смерть». Наши бедные родичи мучаются и гибнут от Чёрной Ярости. Они видят битву Сангвиния с Хорусом и его смерть от рук Архипредателя… Ты видел битву между ними, случившуюся в другое время и в других обстоятельствах. Видел смерть нашего прекрасного примарха — только не большую, а маленькую. Но тоже от рук Архипредателя. И, м-м… не только рук.

До Лумио наконец дошло.

— Это был… — он в ужасе подавился вдохом, — Хорус?!

— Ну и как он тебе?

Лумио не нашёл слов. Он таращился на Марцеллина с таким потрясением на лице, что тот снова расхохотался.

За его спиной уже толпились прочие Стальные Тигры. В тесной выгородке для них не было места. Зариэль и Ичирэн сдвинули один из стеллажей в сторону и гнилые доски с грохотом развалились, а отсыревшие книги ссыпались кучей.

Зариэль из Тёмных Ангелов обычно отличался спокойствием и был немногословен, но сейчас даже он откровенно веселился.

— Каких трудов нам стоило не подпустить к тебе Гериона! — воскликнул он.

— Киприан совершил подвиг, — отозвался Элко.

— Киприан совершил чудо!

Апотекарий смеялся и отмахивался.

— Бросьте! Я просто занял стратегически выгодную позицию — в дверном проёме.

— И что? — пролепетал Лумио. Он представил себе, что увидел и подумал его бывший сержант, и содрогнулся.

— Я сказал ему, что это с тобой не в первый раз, — Киприан пожал плечами. — Что в прошлый раз ты справился. И что в прошлый раз никакого Гериона рядом не было. А потом подошёл Камилус и процедил, — Киприан принял театральную позу и откашлялся: — «Моё терпение может показаться безграничным, но это не так».

— Не надо, Кип, я не настолько рисуюсь! — Марцеллин смеялся вместе со всеми. — Ну ладно, я рисуюсь, но не настолько!

Мало-помалу Лумио приходил в себя, но чем лучше он соображал, тем больше терялся. Камилус был ранен! Он лишился руки и получил удар в лицо, а ведь он так дорожил своей красотой. Но он выглядел довольным, радостным и даже беспечным, как будто произошло что-то хорошее. Как будто некая тяжесть покинула его плечи… Смерть Малгиссера не могла быть тому причиной, судьба бывшего инквизитора не заботила его настолько. Значит, пока Лумио был не в себе, случилось что-то ещё?

— Кай, — тихо спросил он, — что здесь произошло… без меня?

Кай захихикал.

— Боюсь, если я полезу в битву впереди лорда, меня накажут.

— О, кстати! — Камилус снова обернулся к Лумио. Его улыбку рассекал шрам, от чего она не становилась менее торжествующей. — Не перебивать меня! — приказал он. — Я хочу насладиться этой историей сам.

Дружный смех был ему ответом.

Камилус помолчал.

— Сегодня Кай спас тебе жизнь, Лумио, — сказал он. — Запомни это. Нам пришлось рвануться со стен следом за тобой, но Кай был первым. Без него даже благословение не позволило бы тебе уцелеть. Что ж… представим себе эту незабываемую картину. Лумио спрыгивает со стены и несётся на Малгиссера как безумный, Кай бросается за ним, оба показывают всё, на что способны, и я прямо вижу, как у наших друзей из Караула Смерти под шлемами делаются сложные лица. Пока я соображаю, что ещё мне им соврать, Малгиссер лишается головы, а его колдунья начинает орать от горя. Леди действительно расстроена, так что в крепости вырубаются все когитаторы, дохнут турели, а кристалл на посохе детонирует как граната. К счастью, дальше орать леди не может, потому что взрывом ей сносит голову. Варп-провал закрывается. Казалось бы, дела идут на лад, и тут… здравствуйте, Лумио впадает в Чёрную Ярость — в благословенный её вариант. Кай тащит его обратно, но скотина Герион намётанным глазом даже издалека видит, что у Лумио галлюцинации. И именно в этот момент мой цветочек Назикс решает, что терять больше нечего и пора обсудить наши маленькие разногласия.

Марцеллин перевёл дух. Обвёл Лумио и Кая лукавым взглядом.

— Кто-то в варпе очень вас любит, мои дорогие, — сказал он. — Потому что пока я был занят и не мог вмешаться, один из вас додумался подобрать голову Малгиссера и притащить её с собой. Вы хоть помните об этом? По глазам вижу, что не помните. И, конечно, не помните, что на ней была инсигния. Идиот Малгиссер вставил её себе между рогов, боги его знают, зачем, видимо, чтобы оскорбить Императора. Так вот, теперь другой идиот с инсигнией трясётся от страха, потому что наши караульные собратья очень впечатлились от вида этой головы. Мой верный друг Алексис не вполне уверен, что дело в этом — возможно, пока мы разбирались с нападением на крепость, Вальтинг просто смотрел новости и высмотрел там что-то, чего давно ждал. Но его история здесь завершена. Он покидает Плюрибус.

Лумио невольно выдохнул. Всё закончилось? Они возвращаются? «Я не хочу иметь дело с его планами, — вспомнилось ему, — я хочу, чтобы он бежал или был разбит». В глазах лорда Андаржа инквизитор Ордо Ксенос и истребительная команда Караула Смерти были не противниками, а досадной помехой. Если они отступали, признав поражение, он готов был их отпустить. Вначале Лумио просто порадовался тому, что Караульных не придётся убивать. Потом сомнение прокралось в его мысли. Марцеллин уверен, что Вальтинг бежит? Что инквизитор отчаялся? Но это скорей выглядело как часть плана. Вальтинг упрям и хитёр, не верится, чтобы он просто сдался… Лумио решил, что Камилусу известно больше, чем ему. Возможно, Алексис из Багровых Кулаков доверился новому другу и раскрыл какие-то секреты. В этом Лумио всецело полагался на мудрость Камилуса. Самого же его сейчас волновал совсем другой вопрос. Он наконец набрался смелости и смог выговорить:

— Камилус, где твоя рука?

Марцеллин прикусил рассечённую губу.

— Это другая история, — сказал он кратко, — и я ею не горжусь.

Сам он делиться подробностями не стал. О том, как повелитель получил свои раны, Лумио рассказал Кай. «Все уже знают, — заметил Дитя Императора, — нет смысла скрывать».

Когда турели Каменного Сердца заглохли, Назикс Орестей решил, что лучшего момента для атаки не будет. Он погнал свою орду вперёд. Марцеллин увидел заклятого врага на дистанции ближнего боя — и наследие генетического отца взыграло в нём точно так же, как в Лумио. Он ринулся в схватку, забыв обо всём.

Поединок продлился чуть больше минуты. Оба воина были невероятно быстрыми и двигались так, что казались размытым пятном. Даже их цвета, чёрно-серый и пурпурно-золотой, в глазах сливались в нечто единое. Не то что смертный — не всякий космодесантник сумел бы различить, что происходит. Но Кай мало уступал лордам и в скорости, и в искусстве, так что смог пересказать Лумио историю в деталях.

Владыки сошлись. Никто не смел приблизиться к ним. Оба были избраны, оба удостоились благословений Тёмного Принца. Это была схватка лучших мечников на Плюрибусе, вероятно, и во всём Каскаде Обета. Помешать ей было бы не только непростительным и опасным, но и просто нелепым поступком. Невольно два отряда окружили место поединка, охваченные благоговением и восторгом. Странное, противоестественное перемирие могло бы вызвать подозрения у Караульных, а то и разрушить легенду на корню — но всё происходило слишком быстро. Достаточно быстро, чтобы показаться случайным совпадением.

В первые секунды Орестей лишился плаща из золотых цепочек. Но его доспеха Марцеллин коснуться не смог — а вот сам получил несколько выщербин на наплечниках.

Орестей сплюнул. Шлема на нём не было.

— Хреново видишь на правую сторону, да, Камилус? Этот маскарад может обмануть труполюбов, которые вчера родились. Меня не обманет.

Марцеллин не ответил. Он снова бросился в схватку. Его преимущество стремительно таяло. Видел это в тот момент только Кай, но сам лорд, конечно, понимал, что происходит.

У Марцеллина было царство. У него были армия и флот, могущественные союзники и божественные дары, и Астартес, готовые отдать за него жизнь. Орестею пришлось унижаться перед Андаржем, чтобы просто попасть сюда — на роль пушечного мяса. Бойцы его банды только и ждали случая, чтобы предать его и занять его место. Как правитель и командир, в сравнении с Марцеллином Орестей был попросту жалок.

Но лезть в поединок с ветераном Долгой войны Марцеллину не стоило.

Несколько секунд он держался наравне с Орестеем, но отнюдь не благодаря своим боевым навыкам. Преимущество обеспечили ему Механикус Лидисфарка: броня Марцеллина не только находилась в идеальном состоянии, но и несла на себе отпечаток гения Архиинженерий. Древние доспехи Орестея часто перекрашивали, но ритуалами обслуживания явно пренебрегали.

Этих секунд хватило, чтобы в жилах Орестея закипели боевые наркотики.

Марцеллин презирал наркотические стимуляторы и никогда ими не пользовался. Сейчас ему пришлось расплатиться за высокомерие. Мощным рывком Орестей достал его. Он целил в глаз и промахнулся, но оставил глубокую рану на лице противника и лишил его половины зубов на верхней челюсти. Марцеллин сорвал разбитый шлем под издевательский хохот.

Ему пришлось уйти в глухую оборону — и здесь преимущество Орестея закончилось. Снова и снова тот нападал, но добраться до врага не мог. Однако Орестей видел, что Марцеллин выгадывает время для контратаки, и не давал ему шанса. Так минуло ещё несколько секунд.

Орестей умел бить не только оружием. Он хрипло засмеялся.

— Вот как? — сказал он, пока силовые мечи встречались с тошнотворным зудящим звуком. — Я догадывался, зачем Андарж отправил нас сюда. Но знаешь, даже эта ультрамарская сука не приказывала нам здесь сдохнуть. Ты попросил у неё мою голову, цыплёночек?

С холодным гневом Марцеллин нанёс удар — и пошатнулся от встречного приёма.

— Знаешь, что я сделаю? — Орестей наступал. — Я вытащу твой второй язык у тебя из пасти и вырву его. Твои наложники знают, что ты мутант? Нет, не знают. Ты стесняешься.

Глаза Марцеллина полыхнули. Он оскалился, показывая клыки. Его удар мог бы развалить Орестея надвое, но тот уклонился безо всякого труда.

— Хочешь заткнуть меня? — Орестей почти пропел это. — Тогда подойди ближе, Ка-ми-лус. Давай, давай, ещё ближе. Итак, второй язык. Он прячет его в глотке…

Язвительный укол достиг цели. Разъярённый Марцеллин утратил осторожность. Теперь он бросался на Орестея почти безоглядно, открывался для ударов и получал всё больше выщербин на броне.

Наблюдавший за схваткой Кай напрягся. Беспокоился не он один. Он обменялся взглядами с Зариэлем и Ичирэном. Вмешиваться в поединок лордов было неправильно, но Камилус рисковал жизнью! Ещё немного, и Орестей достанет его всерьёз. Они не могли позволить ему погибнуть. Безмолвно они согласились друг с другом — пусть лучше Камилус рассердится и накажет их за непрошеное вмешательство…

Они не успели.

— Это здоровенная штуковина, похожая на щупальце, — продолжал Орестей. — Он может засунуть его тебе в…

В бешенстве Марцеллин нанёс грубый безрассудный удар — точно в руках его был не силовой меч, а дубина. Орестей уклонился. Лезвие его клинка плавно метнулось. Правая кисть Марцеллина отлетела в сторону вместе с мечом. Марцеллин отступил, ошеломлённый. Следующим ударом Орестей прикончил бы его. Он уже шагнул вперёд…

…Раздался болтерный выстрел и голова Назикса Орестея разлетелась на части.

Караул Смерти подоспел на помощь союзникам.

— Идиот! — заорал Герион. — Нашёл время поединки устраивать!

Он не опускал болтер — противники перед ним стояли чуть ли не строем. Каждый снаряд находил цель. Рядом вели огонь остальные.

Стальные Тигры словно очнулись. Дружно и слаженно они перешли в атаку. Вскоре гвардейцы-отступники беспорядочно побежали. Космодесантники Орестея не отказались бы от красивых поединков, но Алексис и его Караульные не собирались оказывать им такой чести. Лишившись предводителя, остатки банды отступили к подножию улья.

— Ты прав, — позже сказал Гериону Камилус. — Я повёл себя как полный идиот.

Герион посмотрел на него ошарашенно. Такого ответа он не ждал.

— Ещё немного, и я бы сказал, что шутка затянулась, — заметил Альбин Ругеру. — Но как по мне, она заняла ровно столько времени, чтобы не надоесть.

— Предвкушаю, как буду возвращать Камилусу его красоту, — весело говорил апотекарий. — Хотя на мой вкус он и сейчас прекрасен. Может, оставить тебе пару шрамов на память, а?

— Кип! — Марцеллин поднял руки. — Пощади. Я и так с ужасом жду выволочки от Эл-Зуирэ.

— О нет, я не буду ругаться. Я буду укоризненно вздыхать.

Стальные Тигры вновь засмеялись.

Всё это звучало так… по-домашнему. Улыбка тронула губы Лумио. Мысль о возвращении на «Амор Имморталис» радовала его. Куда они отправятся потом? Он был бы счастлив снова оказаться на Рантири, но это случится, если на Рантири нападут, а такой участи бедной планете он совсем не хотел.

Его враг, предатель Малгиссер был мёртв. Пал от его руки. Лумио не чувствовал торжества или ликования, ничего большого и громкого, но глубокое облегчение охватило его. Он исполнил свой долг — последний долг перед Кровавыми Ангелами. Он освободился от старых цепей и ему было хорошо. Он доверял своим новым братьям. Их повелитель, их общий возлюбленный был лучшим в мире. Никто не мог с ним сравниться. И некоторые… особенности телосложения его совсем не портили. У Эл-Зуирэ есть перья, и разве они делают его хуже?

— Второй язык? — пробормотал Лумио. Он вдруг понял, что именно Камилус ввёл ему в верхний позвоночный разъём — в ту ночь, когда они впервые занимались любовью. — А откуда Орестей знал про второй язык?

Кай предостерегающе приложил палец к губам.

— Об этом спрашивать запрещено.

Но судя по задорному блеску фиолетовых глаз, он был в курсе.

— Камилус совсем не выглядит расстроенным.

— А это потому, что мы его уже утешили, — Дитя Императора лучезарно улыбнулся.

— Утешили?

— Среди Стальных Тигров нет ни одного боевого брата, который не хотел бы, чтобы ему засунули… ну, ты понимаешь.

Лумио начал разбирать смех.

— Внесите меня в списки, — сказал он. — Кай… я понял одну важную вещь.

— Да?

— Мы все… — начал он и неудержимо захихикал: — Мы здесь все — полные придурки!

— Прекрасная компания! — откликнулся Кай.

* * *

Лумио глубоко вздохнул и решительно направился вперёд. Перекрёсток, ещё один. Эйдетическая память подсказывала путь. Впереди брезжил едва видимый свет: единственная люмонить, уже выгоревшая наполовину. Коридор сужался. Из вентиляционных отверстий стекала ядовитая влага. Она оставляла на тускло-сером феррокрите неровные тёмные полосы. В Каменном Сердце повсюду царили эти цвета, те же, что на нынешней броне Лумио: чёрные тигриные полосы, грубо намалёванные по серому полю. Лишённые украшений, доспехи ничем не напоминали его роскошную раззолоченную броню, оставшуюся на «Амор Имморталис». Но выдуманная геральдика Стальных Тигров странным образом гармонировала с тяжеловесными, уродливыми постройками Сердца. Прежде Лумио не заметил бы подобных тонкостей. Теперь он видел, как красива эта неслучайная иллюзия. Здесь таилась история, сюжет, которые так любил Камилус.

Соперники Марцеллина безыскусно искали ощущений в ярких красках и громких звуках. Они были примитивны, однообразны и просто глупы. Марцеллин предлагал Тёмному Принцу необычайное, несравненно увлекательное зрелище. Восхищённый бог внимательно следил за приключениями своего Избранного на театральной сцене и творил один драгоценный дар за другим — не в качестве благодарности, несвойственной жестоким богам варпа, а только чтобы представление не прекращалось.

Лумио был частью сюжета. Частью изысканного, многоуровневого замысла — спектакля «Посрамление Готлиба Вальтинга» и эпопеи «Падение Каскада Обета». Он играл второстепенную роль, но сейчас был его выход. И он не хотел ударить в грязь лицом.

«Не подведи меня, Лумио», — сказал Камилус. «Ты должен справиться», — сказал он.

Его доверие было сокровищем. Самым драгоценным из украшений.

— Операция ещё не завершена, — проговорил он. — Остался последний этап. И здесь всё зависит от тебя.

Камилус положил левую руку на его наплечник. Лумио смотрел ему в глаза, затаив дыхание.

— Караул Смерти уходит с планеты, — продолжал господин. — Герион хочет поговорить с тобой. Он оказался в сложном положении. Он думал, что заберёт тебя в крепость Караула. Но по всем известным ему правилам сейчас ты должен быть глубоко безумен. Он убедится, что это не так… и в этот момент он будет готов рассказать тебе всё.

— Да?

— Всё о планах Вальтинга. Вообще всё, что ему известно. Но его нужно будет вызвать на откровенность. Чуть-чуть подтолкнуть. Это — самое сложное, — Камилус вздохнул: — Как жаль, что я не могу сделать это за тебя…

— Почему ты так уверен, что он всё расскажет? Ты как будто наперёд знаешь.

Марцеллин улыбнулся и едва заметно подмигнул.

— Я старше, чем выгляжу, — сказал он, — и я хорошо знаю людей. А твой бывший сержант устроен проще, чем болтерная гильза. Ему очень хочется поделиться. Единственное, что его останавливало — ему не нравился я и не нравилось, что ты мне доверяешь. В каком-то смысле он тебя ревновал.

Лумио покривил губы. Камилус фыркнул.

— Но теперь, после того, как Герион по сути меня спас — я уже не кажусь ему таким зловредным. Он готов. Мы должны этим воспользоваться.

…Миссия Стальных Тигров была выполнена. Каменное Сердце, чьи пушки пострадали от псайк-вопля проклятой колдуньи, уже не могло эффективно защищать себя. Оба отряда собирались покинуть Плюрибус. Для обоих это было тяжёлое решение: планета находилась под ударом, считанные дни отделяли Каскад от падения в объятия Архиврага, и его миры как никогда нуждались в космодесантниках. Но и Караул Смерти, и Стальные Тигры подчинялись инквизиции, а приказы Ордосов звучали ясно. Плюрибус нельзя отбить имеющимися силами. Нужно отступить. Спустя несколько десятилетий или столетий варп-аномалия рассеется. Тогда, возможно, в Каскад Обета вступит настоящий Крестовый поход и миры вернутся в лоно Империума. Но это произойдёт не сейчас.

Техножрец Вальтинга отправился готовить к вылету инквизиторский катер, спрятанный на верхних этажах крепости. Маскировочные системы, лучшие технологии, что находились в распоряжении Ордо Ксенос, давали катеру шанс проскользнуть мимо флота, осаждавшего Плюрибус. Стальных Тигров ждал их десантный корабль. Им нужно было преодолеть дорогу до подножия улья, поэтому воины капитана Марцеллина выдвинулись первыми. Они навсегда простились с братом Лумио из Кровавых Ангелов, который несколько месяцев носил чёрно-серую броню их Ордена. Тигры от души желали ему удачи.

Лумио снова вздохнул, теперь — неслышно. Сейчас он должен был всем своим существом верить в легенду и напрочь забыть о скрытой под ней истине. Он в самом деле покидает Стальных Тигров. Он готов вернуться на Ваал и предстать перед судом… Да, ему есть чего стыдиться, но он отомстил за своих братьев, казнил изменника Малгиссера, и брат-сержант Герион, ныне служащий в Карауле Смерти, может это подтвердить.

— Герион?

Тот поднял голову и окинул Лумио настороженным взглядом. В командном центре Вальтинга он остался один. Остальные, верно, ушли к катеру… Это было странно. Лумио шагнул ближе и Герион выпрямился. Чёрный доспех Караула Смерти на нём выглядел ободранным — кислотные дожди Плюрибуса растворили краску.

Ещё более странным выглядело то, что он возился с пикт-транслятором. Разве техника не была вотчиной Даара или техножреца?

Проектор выключили, пластековый экран стал белым пятном на стене. Теперь бывший командный центр освещали только связки выгоревших люмонитей и серо-белая линза пикт-транслятора. Ящик по-прежнему работал. Его динамики молчали. Изображение было ясным и Лумио заметил на линзе знакомые лица: лорд Андарж и его соратник, Заарох из Железных Воинов. Владыка Залеаны что-то говорил. На его губах играла полуулыбка, дружелюбная и безмятежная, как всегда.

— Лумио? — напряжённо спросил Герион. — Это ты?

Лумио озадаченно моргнул.

Герион подошёл к нему, оставив пикт-транслятор. Он пристально вглядывался в лицо Лумио и казался встревоженным.

— Ты помнишь, кто я? Где ты сейчас?

— Герион, я в порядке. Это… это было не то, что ты подумал.

— Ты был не в себе. Любой бы заметил. — Герион помолчал и спросил резко: — Что ты видел?

— Не помню, — солгал Лумио, помедлил и сказал часть правды: — Я помню вкус крови. Всё остальное… путано и темно.

— Их апотекарий сказал, что это с тобой не в первый раз.

— Да. Меня долго преследовали воспоминания о плене. Первый раз был на корабле Тигров, во время тренировки. Им пришлось меня запереть, но капитан Марцеллин говорил со мной, — Лумио улыбнулся. — И я слышал.

— Они доверяли тебе после такого? — Герион заломил бровь.

Лумио неслышно перевёл дух. Он даже не думал, что его ждёт подобная удача. Реплика бывшего сержанта была идеальной для того, чтобы перейти к самой важной части плана.

— Да, — ответил Лумио коротко. — Доверяли. — Помолчав, он продолжил: — Я много размышлял о твоих словах и решил, что должен сознаться.

Герион подобрался по-звериному.

— В чём?

— Ты прав, — сказал Лумио. — Я во всём подражал Стальным Тиграм и держался как один из них, потому что я не хотел возвращаться. Я знал, что должен. Постоянно напоминал себе об этом. Но я хотел отложить возвращение, так долго, как получится. Тигры приняли меня. Они доверяли мне, несмотря ни на что. То, что я побывал… на самом дне бочки со скверной, их не отталкивало. Но на Ваале…

Бывший сержант слушал его, не перебивая, и только мрачнел с каждым словом всё больше. Упоминание родного мира заставило его сжать кулаки.

— Лумио, — сказал он, — будь я проклят, я не должен этого говорить, но… ты тоже прав. Они выпотрошат тебя. Вывернут наизнанку. Они найдут в тебе скверну, просто потому что не остановятся, пока не найдут. Я кое-что знаю о том, как это делается, — он покривился, — и об этом я не должен даже думать.

Он тяжело вздохнул.

— Я понимаю тебя. Не могу представить себе смерти гаже, чем в пыточном подвале от рук своих, которые так одержимо ищут скверну, что… — он умолк. Махнул рукой, хмурясь.

Лумио смотрел на него в изумлении. Меньше всего он ожидал услышать от Гериона подобное признание. Впрочем, Камилус говорил, что Герион жаждет разоткровенничаться; так и произошло, этому не стоило удивляться. Но сержант продолжал говорить и слова его звучали всё более странно.

— Есть другой путь, Лумио, — сказал он.

— О чём ты?

— Прежде мне в голову не пришло бы предлагать. Твои навыки были и вполовину не так хороши. Но теперь, благодаря Тиграм, ты сможешь. Чёрные Щиты Караула Смерти.

Герион заговорил быстрее. Он спешил. Истекал некий, ведомый ему одному срок.

— Никто не спросит тебя о том, что случилось. Никто не спросит, что ты видел и испытал. Твоё покаяние будет только твоей заботой. Тебе будет проще, чем другим Чёрным Щитам, потому что Алексис поддержит тебя. Примет как своего. Будет за тобой приглядывать. В память о вашем любимом Марцеллине он вообще сделает что угодно.

Глаза Лумио расширились. Что значит «Алексис будет приглядывать»? Почему Герион посылает его к Алексису, куда собрался он сам?

И что значит «в память»?!

— Тебе не нужно возвращаться на Ваал, — сухо распорядился бывший сержант. — Сейчас ты пойдёшь к катеру и скажешь Алексису, что вступаешь в Чёрные Щиты. Он видел тебя в бою. Он за тебя поручится.

— А как же ты? — выговорил Лумио.

— Я остаюсь здесь.

Герион выключил пикт-транслятор. Стало темно.

— Иди, — велел он. — Времени мало. Я не буду ждать. Катер — тоже. Как только он поднимется… всё.

— Герион, объясни! Что происходит?

Лумио почти выкрикнул это. Он был искренним в своей растерянности, он почти злился, и это подействовало. Герион в самом деле хотел поделиться, а сейчас, когда он готовился к смерти, он хотел, чтобы кто-то услышал его последние слова. И он заговорил.

…Еретики любят болтать, будто всякий инквизитор только и ищет повода сжечь планету. Вальтинг сказал, что Экстерминатус — чудовищное решение, которое каждого из них преследует в кошмарах до конца жизни. Но Архивраг наступает, Плюрибус скоро падёт, и это становится неизбежным. Чтобы в ужасной жертве было больше смысла, нужно не просто уничтожить Плюрибус — нужно уничтожить его вместе с лордом Хаоса. Дождаться, пока он спустится на планету. Именно для этого инквизитору понадобился пикт-транслятор — понадобился столь остро, чтобы послать за ним Караул Смерти. По вокс-касту можно передать что угодно, а еретики лгут в каждом слове. Пикты надёжнее. Много часов Вальтинг отсматривал каналы еретической пропаганды и следил за их новостями. Улей Агарвен пал, Цетта сдалась незадолго до этого, жалкие остатки пелузианцев в жилых секторах Квавара блокировали и беспощадно уничтожали. Поняв, что скоро верные слуги Императора будут выбиты до последнего, проклятый лорд Хаоса посчитал, что он уже победил — и высадился на Плюрибусе со своей свитой. Как и ожидал Вальтинг, пропагандисты наперебой рванулись запечатлеть явление их правителя и властелина, с разных точек и в прямом эфире. Миг, когда латный сапог лорда коснулся земли Плюрибуса, в глазах его богохульных последователей, несомненно, был историческим.

Время пришло.

— Таков окончательный план Инквизиции, — сказал Герион и поднял руку. В пальцах его тускло блеснул крупный, длиной с его ладонь, металлический ключ. — На Плюрибусе заложены заряды. Циклонных только два, остальные — ядерные. Это не будет полноценным Экстерминатусом. Но какая разница, если все эти ублюдки подохнут. Наш последний удар. Мы уничтожим все отродья Хаоса на этой планете и с ними — самого их богомерзкого лорда.

Основное сердце Лумио болезненно ёкнуло.

— Но… Стальные Тигры? Капитан Марцеллин? Он же здесь. Нужно дать им шанс уйти…

Герион мрачно усмехнулся.

— Ты так и не догадался? — сказал он. — Это была самоубийственная миссия. Они высадились на обычном «Громовом ястребе», без особенной маскировки. Их пустотный корабль наверняка уничтожен. У них не было шанса вернуться и они это знали. Приемлемые потери.

«Нет, — завопило всё существо Лумио, — нет, нет, неприемлемые!»

— Герион, подожди!

— Нечего ждать.

Вальтинг неслучайно выбрал для своей ставки Каменное Сердце. Здесь скрывался центр управления. Дистанционно подобные приказы не отдавались из соображений безопасности. Один безукоризненно верный воин Императора исполнял великую миссию, жертвуя собой, чтобы вручную провернуть ключ в пусковом аппарате. Вальтинг доверил задачу Гериону.

В воксе Гериона что-то хрипло и неразборчиво прорычало. Он усмехнулся.

— Плюс ещё две минуты, — сказал он, поигрывая смертельным ключом. — У них дверь заклинило.

Жутковатая усмешка не покидала его лица.

— Знаешь, где этот когитатор? — сказал он. — Я сам думал, что в подземелье. Нет.

Он зашагал в темноту коридора. Растерянный и потрясённый, Лумио последовал за ним. Распахнув ржавую дверь пинком ноги, Герион вошёл в архивный зал. Несколько дней комната служила арсеналом, но сейчас в ней остались только пустые ящики из-под боеприпасов. Посреди разрухи и беспорядка высился секретарский пост: полугнилая конторка, кресло, в котором сидел высохший мёртвый сервитор. Парой резких ударов Герион раскидал этот мусор. У трупа отвалилась голова и укатилась во мрак. Под столом стоял простой металлический ящик, неотличимый от прочих ящиков, с такими же трафаретными надписями. Герион откинул крышку. Показался когитатор с единственным примитивным экраном и замочной скважиной. По экрану бежали зелёные строчки рун. Когитатор работал.

Лумио чувствовал себя так, будто в его ранце отключился реактор и вся тяжесть силовой брони опустилась на его плечи. Дыхание его сбилось. Да вот же он, тот план, который подозревал Андарж, который намеревался обнаружить Марцеллин! Ради этого они оказались здесь. Всё, что происходило на Плюрибусе до сих пор, было лишь вступлением к этой сцене.

Он должен остановить Экстерминатус.

Но как? Лумио не был ни политиком, ни шпионом, он был рядовым бойцом тактического отделения! Что он мог сделать? Его пальцы потянулись к болтеру — и замерли. Перед ним был Герион. Перед ним был его брат-сержант, Кровавый Ангел.

Если бы только здесь оказался кто угодно другой. Если бы рядом с Лумио стоял кто-то из его новых товарищей, ничем не связанный с Герионом, способный выстрелить без колебаний…

Лумио всё-таки попытался обойтись словами.

— Герион, — сказал он. — Отдай мне ключ и уходи.

— Что?

— Ты ведь понимаешь, что мне не стоит возвращаться, — Лумио заглянул ему в глаза. — Если кто-то должен остаться здесь, пусть это буду я. Сколько времени тебе нужно, чтобы добраться до катера?

Он протянул руку за ключом.

Зрачки Гериона дрогнули. Его пугающая усмешка стала шире.

— Не лги, — он покачал головой. — Ты не собираешься этого делать. Ты слишком боишься за жизнь. Не свою. Своего любимого Марцеллина.

Что ему возразить? Как переубедить его? Лумио искал слова и не мог их придумать. Он никогда не был хорош в этом. Он не умел спорить и не хотел спорить с Герионом.

Он просто не хотел его убивать.

Герион поразмыслил и досадливо прищёлкнул языком.

— Я сказал тебе, что ты должен делать! — внезапно заорал он и Лумио вздрогнул. — К катеру, быстро!

Это был голос его сержанта. Крик, которому он привык повиноваться — тогда, в прошлой жизни. Но всё, что связывало его с прошлой жизнью, ушло. С казнью Малгиссера распались последние узы. Судьбой Лумио теперь правили иные силы. Он подчинялся другим приказам и его верность принадлежала другому человеку.

Он не двинулся с места.

…Герион тоже не был ни политиком, ни шпионом. Когда страшная догадка поразила его, он не поспешил вложить ключ в скважину. Он схватился за болтер.

— Что?.. — выговорил он ошеломлённо. — Нет… Не может быть… Да вы же все…

— Герион. Просто знай, — Лумио с трудом перевёл дыхание. — Я не хотел тебя убивать.

Давным-давно — казалось, тысячу лет назад Лумио сказал Каю, что не сможет выстрелить первым. Так и случилось.

Герион был сержантом Кровавых Ангелов и бойцом Караула Смерти. Смятение не лишило его решимости, не замедлило его движений. Он шептал «нет, Лумио, нет» — но шептал, поднимая болтер и нажимая на спуск.

Гений Тёмных Механикус и благословение Слаанеш сделали Лумио вдесятеро быстрее. Он ушёл от выстрела танцевальным движением. Болт разорвался в темноте позади. Герион палил очередью, дульные вспышки разрезали сумрак. Лумио видел каждую из них, словно в замедленном просмотре на разборе учебных стрельб. Прыжок. Разворот. Тёмные залы крепости сотрясались от взрывов, но сквозь грохот он слышал, как с крыши поднимается катер. Теперь инквизитор в самом деле бежал. Наконец Лумио вскинул болтер, поймал ничтожное мгновение идеального прицела и выстрелил.

«Горе тому, кто отринет свои обеты, — гласила древняя клятва. — Трижды проклят будет он за своё богохульство: в первый раз, когда братья отвернутся от него и не потерпят присутствия более; во второй раз, когда примарх откажется благословить его, а Орден отречётся от него; и в третий — когда бессмертный Бог-Император отвернёт от него лик свой»…

Лумио переступил через труп сержанта и взял из его руки ключ Экстерминатуса. Не меч, не болтер, но орудие убийства, куда более устрашающее. Миллиард смертей. Население целой планеты.

Стало очень тихо.

Время нарушило свой бег. Одно за другим проходили тысячелетия. В недрах бывшей имперской крепости Лумио, слуга Губительных сил, Лумио, десантник Хаоса стоял неподвижно и смотрел на тусклый металлический ключ.

Изношенные световоды вспыхнули и погасли. Во тьме возник золотой очерк. Лумио поднял глаза. В нескольких шагах от него, у дальней стены архивного зала прорисовался жёлто-золотой силуэт. Поначалу полупрозрачный, он медленно наливался свечением и блеском. Иллюзорное сияние не распространялось вовне, не давало теней, не отражалось бликами в металле. Единственным подлинным источником света в комнате оставалась строчка рун на чёрно-зелёном экране когитатора.

Постепенно золотая фигура обретала плоть. Она облекалась керамитом и адамантием. Всё отчётливей становилось лицо — худое, изрезанное шрамами и болезненно знакомое.

Перед Лумио стоял Хедрик.

Лумио не удивился. Каким-то образом он знал, что Хедрик должен появиться снова — именно таким и именно в таких обстоятельствах.

Когда он видел призрак Огненного Орла в последний раз, Хедрик выглядел горделивым, несокрушимым бойцом. Но его свежевыкрашенная броня была просто жёлтой — не золотой. Лицо его оставалось живым, на нём играла ухмылка. Сейчас на светящемся лике не было осуждения, насмешки или досады, лишь отстранённая печаль, как на лике статуи. Лумио догадывался, что за свет окружал Хедрика. Тот же свет сиял над Галактикой в Астрономиконе и горел в сердцах верных слуг Бога-Императора. Священный свет Трона Терры.

Прежний Хедрик утверждал, что он — только часть Лумио, что разум Лумио создал его, чтобы слышать неприятную правду.

Этот сверкающий праведник не был частью его души никогда.

С усилием Лумио разлепил губы. Он не узнал собственного голоса: из горла его вырвался сухой шелест.

— Что, Хедрик? Назовёшь меня предателем?

Когда-то он готов был яростно спорить с призраком, отстаивая свою невиновность. Теперь ему нечего было сказать.

— Ты сам знаешь, кто ты, — ответил призрак. И вдруг нечто прежнее, живое мелькнуло в его глазах. Он подался вперёд: — Лумио, очнись. В твоих руках — искупление.

Лумио поднял ключ Экстерминатуса и уставился на него, будто видел впервые. Странное чувство забрезжило внутри.

— Андарж здесь, — сказал Хедрик. — Плюрибус пал, имперский мир в этот час перестаёт быть имперским. Орды Хаоса захлестнули планету. Уничтожь их.

— Что?..

— Вставь ключ в скважину. Поверни. Это просто.

Лумио не смотрел Хедрику в лицо, но всё равно видел, что губы призрака не шевелятся. Как будто воин ещё существовал, но его суть, его личность истаивала, сливаясь с вечным Светом Императора. Так же истаивала и рассыпалась его речь. Одни слова звучали ясно, с напором и напоминали о живом Хедрике; другие падали безучастно и холодно, словно гремел голос воплощённого долга.

…Там, в этих ордах — все, кого ты любишь. Когда ты убьёшь их, тебе станет незачем жить. Но ты и не будешь жить. Ты упокоишься, зная, что искупил грехи смертью. Только смерть важна, Лумио. Пламя Экстерминатуса сожжёт проклятие и испепелит скверну. Ты очистишься. Ты будешь достоин своего примарха.

Лумио глубоко вздохнул. Шагнув к когитатору, он опустился на одно колено и вгляделся в зелёные руны. В бегущей по экрану строке повторялись одни и те же символы, которых он не понимал. Он ничего не смыслил в технике, это было дело Механикус. Но сержант Герион сказал, что достаточно повернуть ключ, всё остальное уже готово…

Безмолвные губы призрака усмехнулись. Снова проглянуло живое.

…Вспомни свои видения. Варп изоврался так, что обманул сам себя. Любовь к Архипредателю не помешала твоему святейшему примарху остаться верным. Свет Императора был для него важнее, чем возможность кусаться в постели, не правда ли? Ты должен поступить так же. Ты сможешь поступить так же.

Медленно ключ в руках Лумио двинулся к замочной скважине.

Он знал, что обязан совершить. Проклятие сдавило его горло как петля, и только праведный огонь Императора мог стать избавлением. Но что-то всё-таки останавливало его… останавливало… словно кроме Хедрика здесь был кто-то ещё. Невидимый, но прекрасный… любимый.

Голос призрака зазвучал глуше. Холодней стал золотой свет.

…Опомнись, Лумио. Ты любишь не его. Ты любишь образ, созданный его колдовством. Всего несколько минут ты мог видеть настоящего Марцеллина — прежде, чем чары глаамор захлестнули твою душу и заставили тебя думать, будто он твой друг. Помнишь, как он выглядел тогда, в череде гостей над ареной Иффраса? Лорд Хаоса, развращённый до предела, жестокий и хищный. Его прекрасная внешность не могла скрыть его гнилого нутра… а вот чарам его это оказалось под силу. Но глаамор развеется в пламени. Огонь уничтожит его, как уничтожит всё.

Хедрик ошибся.

Сейчас Лумио думал не о Марцеллине. Он даже не помнил о его существовании. Сквозь реальный сумрак и призрачный свет он видел минуту иного дня. Он видел свои покои на «Амор Имморталис», бархатный полог, подхваченный витыми шнурами, мерцающие узоры росписей и инкрустаций. На смятой постели они с Каем лежали голова к голове и разговаривали о чём-то. Завитки волос Кая отливали перламутром. Улыбнувшись, Лумио вынул прядь из-за уха и скрутил из их волос бело-золотой шнурок.

Этот шнурок оплёл его запястье и потянул назад.

Призрак попытался сказать что-то ещё, но голос его был не слышен. Золотые очертания распадались. Светящееся лицо исказилось в крике, крик поглотила тишина. Какое-то время в комнате клубилось световое облако, но оно померкло и наконец исчезло совсем.

Тьма и безмолвие царили в Каменном Сердце.

Лумио встал и выпрямился.

По воксу он кратко доложил Стальным Тиграм о произошедшем. Потом отключился и отправился наружу, прочь из крепости. Он миновал башни внутренних стен, дошёл до проделанной Малгиссером бреши и сел на землю среди руин и осыпавшегося феррокрита.

Там его нашли спустя пару часов его братья, и Марцеллин осторожно забрал ключ из его рук.

Эпилог

Когда сопротивление имперцев было сломлено, лорд Андарж распорядился отозвать трансчеловеческие войска. Тех, кто не подчинился приказу, перебили. Таких безумцев нашлось немного: правила Андаржа были просты, понятны и известны всем. Теперь в дело вступали смертные — полки Залеанских Ловчих и Сынов Рантири.

Начиналось истинное завоевание Каскада.

Узнав о том, что произошло в Каменном Сердце, Марцеллин заявил права на Плюрибус. Андарж сдержал обещание. Он выполнял собственные правила, потому что это просто доставляло ему удовольствие. Кабал Двух Часов начал готовить светило Плюрибуса к перемещению в Благословенный Вихрь.

Вместе с генералом Хенли на Плюрибус прибыла рантирская леди-губернатор. Повелитель оказывал ей высочайшую честь: именно ей предстояло принять мир под свою руку и показать жителям Плюрибуса, что такое хорошо управляемая планета. Леди Арантья очень волновалась, но была полна решимости и всей душой стремилась к совершенству.

Рантирцы играли свои роли идеально. От них не ждали меньшего. Вокс-касты разнесли по всей планете голос генерала Хенли, который отдавал должное отваге и стойкости противника и гарантировал наилучшие условия капитуляции. Пикт-хроника запечатлела невероятные кадры — после подписания капитуляции последовало рукопожатие, и победители, встав по стойке смирно, отдали честь побеждённым.

Никого не потрошили на площадях. Нигде не рисовали лишнего. Под личным надзором леди Арантьи пропаганда начала работать мягче. Теперь использовались по возможности только окольные пути. Церкви Бога-Императора заперли и укутали сетками. Они выглядели как закрытые на ремонт. Трезвые, хорошо оснащённые бригады рабочих демонтировали аквилы со зданий. Между делом в криминальной хронике показали опустившегося бродягу, который бросился на рабочих с лазпистолетом, выкрикивая проклятия. Крепкие парни скрутили его и сдали блюстителям порядка. Дальнейшая судьба бродяги вряд ли кого-нибудь волновала.

Миллионы жителей Плюрибуса приводили в порядок свои разрушенные дома, чистили дороги, восстанавливали инфраструктуру. Рантирцы искренне сочувствовали пострадавшим. С леди Арантьей прибыло множество добровольцев, прежде всего медикусов. Многие бедняки и обитатели подульев впервые в жизни получили шанс обратиться к врачу.

Леди-губернатор крепко брала бразды правления в свои руки. Пройдут считанные годы и в короне её властелина наравне с Рантири и Лидисфарком загорится новая драгоценность — третий прекрасный мир.

В тот час, когда Лумио и Камилус стояли на огромной крытой галерее в улье Агарвен, всего этого ещё не случилось.

Галерея соединяла два колоссальных шпиля. В высоких окнах плыли облака. Далеко под ними зеленели немногочисленные уцелевшие леса Плюрибуса и вились реки. Прежде шпили принадлежали имперскому дому Сатта-Агарвен. Лорд Сатта уступил своё роскошное жилище новому повелителю. Сатта был мудр и сдался одним из первых, потому его владения пострадали меньше всего.

Камилус говорил, что Лумио должен отдохнуть, но тот не мог думать об отдыхе. Несколько дней он не спал. Кусок не лез в горло. Воспоминания о случившемся терзали, как кошмары наяву. Своими глазами он видел, что Камилус сказал правду — Каскад не стал добычей кровожадных безумцев, повсюду кипела работа, возвращалась мирная жизнь… Сомнения не покидали его. Снова и снова он видел потрясённое лицо Гериона, лик Хедрика, светлый и мрачный одновременно, строчку зелёных рун на экране когитатора и ключ.

Ключ Экстерминатуса.

Ключ искупления.

…Правильно ли он поступил?

Неправильно.

«Горе тому, кто отринет свои обеты. Трижды проклят будет он за своё богохульство…»

Лумио создали для того, чтобы в тяжелейших испытаниях он оставался верным. Его вознесли над человечеством и избавили от большей части человеческих слабостей ради того, чтобы дух его укрепился, а зов долга в его сердцах звучал ясней. И Лумио забыл обеты, преступил клятвы, предал всё, чем он был. Ради чего?..

— Ты снова не здесь, — тихо сказал Камилус.

Солнце блестело на его алой броне, искрилось в золотой филиграни. Белый плащ как будто лучился собственным светом. Сейчас Лумио тоже был облачён в алое, но остро чувствовал на доспехе чуждую ему геральдику. Фанаксийский вьюнок был его проклятием, печатью позора, а не гербом. Он давно утратил право на символы Кровавых Ангелов, но боль потери ранила, как впервые.

И всё-таки Лумио не мог увидеть в Камилусе врага. Рядом с ним был не только его командир и сюзерен, но его возлюбленный, близкий человек, который тревожился о нём.

— Ты можешь поделиться со мной, — сказал Камилус; кажется, он уже говорил это прежде. — Ты можешь сказать мне о том, что тебя волнует.

С его лица исчез шрам, оставленный Орестеем. Правую руку ниже локтя Киприан и Эл-Зуирэ заключили в стеклянный цилиндр; там, в амниотической жидкости, наполненной целебными веществами и колдовскими зельями, восстанавливалась его кисть. Жидкость подкрасили, чтобы она стала непрозрачной. Быстро регенерирующая плоть выглядела не слишком красиво.

Штифты Марцеллин решил оставить. Их уже вызолотили и украсили бриллиантами. Две драгоценные искры над бровью необычайно ему шли.

Он печально улыбнулся. Зубов в его улыбке всё ещё не хватало.

— Лучше сказать, Лумио, — посоветовал он. — Будет легче.

Лумио посмотрел на него.

— Я его убил, — прошептал он. — Я убил моего сержанта.

Камилус покачал головой. Лумио повторял эти слова как безумный, не заботясь о том, слышат его или нет. Кто угодно на месте Марцеллина уже потерял бы терпение, но тот оставался внимательным и спокойным.

— Подумай о том, сколько жизней ты спас. Ты спасал меня, мой ангел, верно? Но ты спас их всех. Миллиард бесполезных смертных болванов на Плюрибусе. Все они обязаны тебе жизнью.

Лумио отвёл глаза. Яркие лучи солнца били прямо в лицо.

— Я… всех… предал.

— Кого?

— Орден. Магистра Данте. С-святейшего примарха. Бога-Императора…

Марцеллин не попытался прикоснуться к нему, не стал больше переубеждать и приводить доводы. Он долго размышлял молча. Потом глубоко вздохнул.

— Тебя ждёт триумф, Лумио, — сказал он мягко. Голос его наполнился обертонами, красками, эхом, которого не было прежде. — Именно ты — спаситель Плюрибус Прайм. Смертные хотят приветствовать и благодарить героя, который избавил их мир от Экстерминатуса. Они хотят почтить тебя. Воспеть… Потом мы устроим пир и отменно повеселимся. А потом я поведу тебя в спальню.

Сладкое предвкушение отдалось в теле Лумио волной тепла… и собственная порочность предстала перед ним во всей откровенной мерзости. На что он променял Свет Императора, боевое братство, воинскую честь? Сам Марцеллин тоже был предателем, но он-то по крайней мере хотя бы отомстил врагу, обрёл силу и власть, а не…

Марцеллин испытующе смотрел на него. В глубоком и мелодичном голосе его пела бесконечность, когда он произнёс:

— Я люблю тебя, Лумио.

Он сказал это!.. Он это сказал!

Обжигающий прилив чистого счастья захлестнул Лумио, уничтожив сомнения, разогнав тягостные мысли. Более ничто не имело значения. Все терзания и угрызения совести показались пустым звуком, чем-то незначительным и временным по сравнению… Вскинувшись, сияющими глазами Лумио уставился на Камилуса. Тот улыбался снисходительно и с лёгкой лукавцей. Он был здесь. Всё время, которое Лумио провёл полубезумным и потерянным, возлюбленный не покидал его. Камилус не двинулся с места, но Лумио почувствовал себя так, словно его крепко обняли. Слова, которые он услышал, трепетали в нём, как третье сердце. Лумио знал, что они останутся с ним навечно, даже если Марцеллин никогда их больше не повторит.

Но он повторит. И будет торжественный парад и пир. И они отправятся в спальню…

Все чувства Лумио словно обновились, стали острее и ярче. Он заново увидел солнечный свет, причудливые формы белоснежных облаков за высокими окнами, цветные лучи, падавшие от витражей. Он услышал, как свирепствует ветер вершин и едва различимо гудят сервомоторы в броне. Он почувствовал восхитительный аромат волос Марцеллина и тонкий пряный дымок, что распространяли золотые кадильницы. Алый доспех повелителя украшали пергаменты со строками певучих стихов. «Дань священным забавам в темноте опьянённой, — прочёл Лумио. — Слава сладкому праву оставаться пленённым!» — и улыбнулся. Он часто путал стихи Ичирэна с творениями древних терран. Камилус смеялся над ним за это. Но сейчас он с уверенностью узнал строки их лексикания.

Прошло немного времени и первое потрясение отхлынуло. Словно тень проходящего облака накрыла простые незамысловатые ощущения и открыла дорогу более изысканным. Лумио снова начал испытывать любопытство. Вся их история на Плюрибусе была сюжетом — не прямолинейным, а со множеством ответвлений. Что случилось, пока он метался между жизнью и смертью в Каменном Сердце?

— Камилус, — спросил он, — а что с Караулом Смерти и Вальтингом? Лорд Андарж говорил, что готов их отпустить. Мне в это не верится.

Марцеллин тонко улыбнулся.

— Септим не любит прямую ложь. Его стиль — умолчания. Так что… По их катеру немного постреляли, чуть-чуть поцарапали, но всерьёз не подбили. Алексис и все наши добрые друзья вернутся в крепость Караула живыми. Эта история будет иметь очень интересное продолжение… Жаль, что мы о нём не узнаем.

— Узнаем!

Узорчатые, украшенные нефритом и бронзой двери распахнулись. Показался новый повелитель Каскада Обета. Грозные очертания терминаторской брони контрастировали с изящной цветочной росписью. Издалека лорд Андарж напоминал драгоценную шкатулку — очень большую и тяжеловооружённую драгоценную шкатулку.

Лумио слегка поклонился и отступил, чтобы держаться за плечом Марцеллина. Он знал своё место и не желал помешать разговору владык.

В этот раз Андаржа сопровождал не Заарох. С ним был высокий белокурый воин с отрешённым лицом, в белой броне с серебряными украшениями. Он мог показаться красивым, если бы не мертвенная неподвижность черт: как будто его внешность недавно восстанавливали после тяжёлых ранений и он ещё не до конца привык к ней. Взгляд его ярко-синих глаз был прикован к господину, словно он не видел никого больше.

— Мне самому крайне интересно, чем продолжится наша партия с инквизитором Вальтингом, — сказал Андарж.

— Продолжится? — проницательно заметил Марцеллин. — Не закончится?

— Весьма на это надеюсь. Ты не разочаровал меня, Камилус.

— Не хочу присваивать чужие заслуги, — тот весело улыбнулся и оглянулся на Лумио. — Герой дня перед тобой, Септим.

Тёмные глаза Андаржа сощурились. Их блеск напоминал блеск морской глади под солнцем.

— Твой избранник заслуживает всех почестей, которые его ждут. Но я о другом. В партии появилась новая фигура.

Лорды обменялись долгими многозначительными взглядами.

— Септим, — промолвил наконец Марцеллин. — Неужто у тебя есть глаза и уши в крепости Караула?

— Это сложный вопрос, — ответил тот, посмеиваясь. — Но в Ордо Ксенос есть очень приятные люди.

Они заговорили о другом, вспомнили о делах прочих миров Каскада, и Лумио отвлёкся. Он смотрел, как солнце играет в облаках и как далеко внизу на зелёной земле чередуются свет и тени. Галерею снаружи украшали огромные хрустальные фонари. При дневном свете полированный хрусталь рассыпал яркие радуги. Серый отравленный Плюрибус становился красивым — не столь обворожительным, как Рантири, не таким великолепным, как Лидисфарк, но гостеприимным и мирным, располагающим к себе. И это было только начало.

— Твой новый шедевр, Септим? — спросил Марцеллин, кивнув на безмолвного белого воина.

Андарж польщённо улыбнулся.

— Заготовка для шедевра. Очень многое ещё предстоит сделать. Но то, что получается… да, виден потенциал.

— Благодарю вас, милорд, — голос белого воина звучал едва слышно и неуверенно, как будто он заново учился разговаривать.

— Некогда был одним из Какофонов, — сказал Андарж. — Я взял образец самого отвратительного вырождения, приложил усилия, применил мои особые методы воспитания и сделал из негодного материала… то, что радует мой взор. Получил массу удовольствия в процессе, — он прижмурился, будто даже воспоминания дарили ему блаженство. — Запомни мои слова, Камилус. Однажды я верну человеческий облик Отродью.

— Уверен, ты сможешь!

— Да, ещё один вопрос, который меня мучает, — Андарж шагнул ближе. — Раскроешь тайну? Что ты сделал с Ирфеллонианом? Я не верю в такой потрясающий эффект от простой сексуальной привязки.

Марцеллин захихикал.

— М-м… Что ж, это не тот секрет, который я жажду сохранить. Ты ведь понимаешь… я самый сладкий мальчик нашей Большой Мамочки, и она разрешила мне немножечко… поиграть с едой.

— О боже! — Септим покатился со смеху.

— Да, именно. Фело — единственный в Галактике друкари, которого не мучает Губительная жажда. Поначалу был просто игрушкой, но я решил, что от архонта будет больше проку, и он справился. Из него получился хороший слуга. Можешь представить, он предлагал мне помощь своих гемункулов, чтобы восстановить тело. Но ксеносам не следует доверять настолько.

— Кстати о ксеносах, — улыбка Андаржа стала одновременно и суше, и загадочней. — Я хочу кое о чём тебе рассказать. Идём?

— Интригуешь! — Марцеллин, напротив, улыбнулся шире. — Что ж, как всегда, устоять я не в силах. Лумио, прогуляйся на сотню уровней ниже. Там сейчас строят триумфальную магистраль — для тебя. Погляди, всё ли тебе нравится.

Лумио счёл, что получил приказ, и охотно отправился его исполнить.

За рождением триумфальной магистрали наблюдали его братья. Завидев Кая, Лумио перешёл на бег. Кай выглядел смущённым, но с радостью ответил на его объятие и повёл показывать стройку.

Эта часть улья Агарвен сильнее всего пострадала во время боевых действий, потому её решили не восстанавливать, а перестроить полностью. Кай сказал, что даже брешь в панцире улья закроют не пласталью, а прозрачным ферроглассом, чтобы на триумфальную магистраль отныне и всегда падали лучи солнца. Он по-прежнему поглядывал на Лумио с лёгким смущением, точно не верил, что прославленный герой и вправду дорожит его обществом. Заметив это, Лумио растерялся. Он столь многим был обязан Каю! Он попробовал найти подходящие слова, но как обычно, не преуспел и решил, что они смогут поговорить позже.

— Мануфакториумы перенесут на несколько уровней ниже, а здесь останется площадь и прогулочные улицы, — говорил Кай. — Вокруг разобьют сады и построят дворцы. Архитекторы уже перессорились из-за проектов.

— Рантирцы? — Лумио представил себе, как в улье Агарвен появится кусочек прекрасной Рантири.

— Представь себе, нет. Эти идеальные люди решили уступить Плюрибус жителям Плюрибуса.

— О!

Они дружно рассмеялись.

Порядок в городах-ульях сейчас обеспечивали безупречные рантирские части. Повсюду грохотали строительные машины, их стук и скрежет разносился на километры. Там и тут сновали гусеничные сервиторы с клещами и бурами вместо рук. Рабочие были из местных. Они с опаской косились на космодесантников, замолкали и старались не отвлекаться от своего труда. Надзиравшие за ними адепты Механикус вовсе не обращали внимания на посторонних.

Рантирские регулировщики и солдаты охранения сверкали белоснежными улыбками и отдавали честь. Здесь, где кипела работа и велись приготовления к параду, было сейчас самое безопасное место в улье Агарвен, и потому медикусы разбили полевой госпиталь неподалёку.

Лумио увидел, как из огромной палатки выходит истощённая, согбенная работой женщина. За ней, хромая на новенькой аугметической ноге, худой ребёнок нёс свои костыли. С ними на воздух вышел рантирский врач — осунувшийся от усталости, но по-всегдашнему подтянутый и элегантный. Он подозвал маленького пациента и вручил ему сладкий брикет. Малыш отдал угощение матери. Самого его больше интересовала новая нога. Он шагал всё увереннее и твёрже, потом осторожно подпрыгнул и наконец побежал. Хохоча, мальчик оглянулся на бегу — и чуть не налетел на Киприана, который как раз шёл в госпиталь. Разинув рот, малыш задрал голову.

Его мать издала хриплый вопль ужаса. Она инстинктивно бросилась к ребёнку, но страх остановил её на полпути. Перед нею был космодесантник Хаоса — самое кошмарное чудовище, которое она могла вообразить.

Киприан замер, по опыту зная: лучшее, что он может сделать в такой ситуации — просто не шевелиться.

Рантирский врач, наблюдавший за её сыном, дотронулся до её руки. «Спокойно, — сказал он, — это свои».

Завоевание Плюрибуса шло своим чередом.

Лумио с Каем прошли мимо огромных, как терриконы, гор мусора, миновали несколько лежавших в руинах кварталов и дошли до обрыва. Перекрытия двух десятков уровней обрушились, образовав исполинскую пропасть — не менее километра высотой. Что-то, упав, разрезало тело Агарвена и живая плоть улья открылась во всей беззащитной наготе. Видны были шахты лифтов, ангары, воздуховоды, жилые ячейки с уцелевшей кое-где мебелью. Брешь в панцире улья находилась выше. Оттуда задувал ледяной ветер. Усовершенствованное зрение позволяло Лумио различить, как на панцире суетятся ремонтные сервиторы. Они выглядели и действовали как насекомые. Брешь уже опоясала кромка из феррогласса. Отполированная, она сверкала словно хрусталь. Казалось, что отверстие в панцире улья, как проталину, затягивает лёд. Местных здесь не было. Высота этого уровня составляла около четырёх километров, температура возле бреши опустилась слишком низко, смертные замерзали.

У обломка стены стоял Ликиний из Сынов Жиллимана, целый и невредимый. Над ним сидел, цепляясь когтями, Азроф из Повелителей Ночи и с ухмылкой смотрел на него сверху вниз.

— Ублюдок, — говорил Ликиний, — ты отсосёшь мне по разу за каждый болт, который ты в меня выпустил.

Ухмылка Азрофа стала шире.

— Ты что, испугался?

Ликиний поперхнулся. Секунду подумав, он нагнулся и подобрал здоровенный кусок рокрита.

Если поблизости всё же прятались какие-нибудь испуганные жители улья, то в следующую минуту они могли наблюдать поражающую воображение картину: Ликиний гнался за Азрофом и метко швырялся в него камнями, а Азроф улетал от него на прыжковом ранце спиной вперёд, пока наконец от хохота не сумел нормально приземлиться. Тогда Ликиний с широкой улыбкой шагнул к нему и протянул руку, которую Азроф принял.

— Они что, вместе? — шепнул Лумио Каю.

— Ну как тебе сказать… — Кай беззвучно засмеялся. — Азроф гадал Ликинию перед высадкой. Для него это очень интимное действие.

— Гадал?!

— Это традиция Повелителей Ночи. Они гадают на картах. Только никому не слова! Азроф стесняется, потому что Эл-Зуирэ над ним за это смеётся.

Лумио улыбнулся. Неожиданно обнаружившаяся склонность Кая разносить сплетни казалась ему трогательной и от души забавляла.

Уже не верилось, что когда-то Кай выглядел подавленным и печальным. Теперь он много и искренне улыбался и часто шутил. Лумио ещё не привык к его новому образу, и каждый раз это казалось маленьким чудом — взглянуть на Кая и увидеть его весёлое лицо и сияющие глаза. Он обзавёлся собственной шкатулкой с украшениями и начал наряжаться. Лумио залюбовался им. При ярком солнечном свете он казался особенно красивым — пылающий пурпур и золото доспехов, смеющиеся фиолетовые глаза, заколки с камнями в сложной причёске из множества тонких кос. Улыбающиеся губы — розовые, словно подкрашенные, но на его лице никогда не было краски. Уголки глаз тоже розовые… Лумио представилось, как он будет расплетать все эти косички, осторожно вынимая из них драгоценности, а потом поцелует Кая в губы и глаза. Им будет хорошо вместе; замечательно, если придёт Камилус, но вдвоём — тоже хорошо.

И он подумал: неужели там, в Каменном Сердце он в самом деле допустил мысль о том, чтобы убить их? Сжечь в пламени Экстерминатуса? Киприана? Ичирэна? Этих двоих придурков, Азрофа с Ликинием? Кая? Он правда хотел убить Кая?

А ведь в какой-то миг это казалось ему правильным и достойным. Благородной смертью, почти подвигом. Искуплением грехов.

Не может быть.

Должно быть, какое-то существо из варпа, демон, принявший образ Хедрика, искушал его, подталкивая к чудовищному поступку. Только зло могло обещать ему очищение в обмен на миллиард смертей. Но Лумио устоял. Не обрёк жителей Плюрибуса на гибель. Остался верен своему господину, своему возлюбленному другу и братьям.

Потому что он не был предателем.

Он не предал.

Content

Ауренга
ТОРГИ

Иффрас

«Амор Имморталис»

Плюрибус

Эпилог