Ауренга

МИРНЫЙ КРАЙ

Сборник фанфиков по Warhammer 40.000

Четверо из варпа

Юмор о весёлых приключениях четырёх еретиков.

Рейтинг: PG-13.

Написано на летнюю Фандомную Битву — 2013.

Действующие лица:

Сухарик — культист Тзинча, капитан шлюпа «Неизбежность», колдун и мутант.

Нелль Те-Кай — магос биологис, любимая внучка Дедушки Нургла.

Сестра Амалия — ренегатка ордена Эбеновой Чаши, воительница Кхорна.

Каэн Лири — культист Слаанеш, бесполезный, но симпатичный.

Пролог

Нелль подняла голову и обернулась. За дверями лаборатории прогрохотали тяжелые шаги. Звякнуло стекло. Донесся отдаленный рык. Нелль пожала плечами и аккуратно поставила на место склянку с бактериальной культурой. Там начиналась стадия логарифмической гибели, точно в соответствии с расчетами Нелль.

— Пончик, — сказала она, доставая из ящика чистые пипетки, — не лезь к крысам. Это контрольные крысы, тебе нельзя их трогать.

Пончик обиженно булькнул и слез с клетки. Пытаясь привлечь внимание Нелль, он забрался на стойку к банке с мухами и принялся стучать когтем по стеклу. Мухи зажужжали. Нелль улыбнулась. Открыв новую склянку, она отправилась к шкафу за порцией агара.

Коробка вокса под потолком захрипела и откашлялась.

— Что это за шум? — озабоченно сказал вокс. — Что происходит?

— Только что мимо моих дверей пробежала сестра Амалия, — сообщила Нелль.

— И? — подозрительно уточнил вокс.

— Из одежды на ней был только цепной топор, — прихватив заодно пузырек сафранина, Нелль вернулась к столу. — Делай выводы.

Вокс застонал. Нелль засмеялась.

— Бедный Сухарик! Столько несчастий на твой хвост.

— Каэн? — уточнил Сухарик со вздохом.

— Кто же еще?

Сухарик пробормотал что-то невеселое и отключился. Нелль выпрямилась и поднесла пузырек к свету, проверяя, сколько осталось красителя. Вздохнув, она поставила сафранин на полку, выложила на стол стекляшки с препаратами и задумалась.

— Она ушла? — шумно выдохнули из-под стола.

— Ушла, ушла.

Нелль отступила в сторону, и Каэн Лири выполз наружу. Лицо его озаряли восторг и благодарность. Пончик поглядел на него и покрутил лапой у виска. Нелль покачала головой. Каэн уселся на пол и скрестил ноги.

— Нелль, — начал Каэн торжественно, глядя на нее снизу вверх, — у тебя большие сиськи.

Нелль покосилась на свою грудь и приподняла бровь.

— Далеко не все из этого — сиськи, мой друг.

— А мне нравится! — объявил Каэн. Голубые глаза его сияли. — Некрасивых женщин не бывает.

— Каэн, — строго сказала Нелль, — я не играю в эти игры. Лучше скажи, что ты сделал с Амалией.

Каэн огорчился.

— Нелль. Ты же ее видела. И меня, — он развел руками и поправил на груди кружева. — Что я мог бы с ней сделать? Я только попытался.

Нелль закатила глаза.

— Поэтому сестра Амалия носится по кораблю голая и с топором.

— Она не права, — глубокомысленно сказал Каэн.

— Может быть. Но тебе все равно стоит вести себя потише.

— Ну… наверное, — Каэн пригорюнился. — Нелль, а Нелль. Может, мы хотя бы попробуем, а? Пожалуйста. Ты такая добрая, хорошая. У тебя сиськи больше, чем у Амалии…

— Каэн, я скажу тебе только одно слово.

Каэн обрадовался.

— Если женщина говорит «нет», — провозгласил он, — это значит «возможно», если женщина говорит «возможно», это значит «да», если женщина говорит…

— Нейросифилис.

Каэн сник.

— Ладно-ладно-ладно. Какие вы скучные.

Нелль фыркнула.

— Попробуй соблазнить Сухарика.

— Капитана? — Каэн нахмурился. — Я думал об этом, — объявил он совершенно серьезно.

— И что придумал?

— Одного не могу понять, Нелль. Есть ли у капитана задница, и если есть, то где?

— Я думаю, она должна находиться где-то рядом с хвостом, — Нелль многозначительно подняла палец. — Где-то в окрестностях.

— Не факт! — воскликнул Каэн. — Знаешь, совсем, совсем не факт. Эти тзинчиты вечно все усложняют… Хотя хвост у Сухарика знатный. Богатый хвост.

Нелль не выдержала и наконец рассмеялась.

— Каэн, ты уморителен. Я тоже одного не могу понять: как ты в подулье дожил до своих лет?

— Очень хорошо дожил, — обиженно сказал Каэн и вздохнул, погружаясь в воспоминания. — Жил и горя не знал. А потом планетарный губернатор объявил, что у нас наберут три полка Имперской Гвардии. Целых три! Вообрази только. Два полка набрали, а третий не смогли. Губернатору пообещали приговор за саботаж, у него запекло под задницей, он забегал, запрыгал… и вербовщики начали хватать кого попало. Я шел с ребятами, гулял, никого не трогал! Всех схватили. Обрили налысо и… — Каэн запустил обе руки в отрастающую золотистую гриву.

— И?

— И тут я понял, — вдохновенно сказал он. — Человек не создан для того, чтобы носить каску. Человек создан для счастья.

Двери с грохотом распахнулись.

Нелль вздрогнула.

Один из светильников погас. Плафон треснул. В дверном проеме возвышалась сестра Амалия, лохматая, с перекошенным лицом и с топором в руке. Руна Кхорна на ее голом животе пульсировала кровью.

— Вот он где, этот… крючок, — выдохнула Амалия. Цепной топор завизжал.

Каэн сдавленно пискнул и пополз прятаться куда-то под лабораторный халат Нелль. Нелль пнула его ногой, отпихивая поглубже под стол. Амалия зарычала и пошла на них. Она была похожа на атакующий лендрейдер. Или даже на боевой титан.

— Я сделаю из твоего черепа плевательницу! — орала она.

— Я протестую! — рыдал Каэн.

— Стойте! — кричала Нелль. — Сумасшедшие!.. Пончик! Пончик! Спасай!

Боевая Сестра рванулась вперед. Отважный Пончик прыгнул наперерез. Каэн завизжал от ужаса, и спустя мгновение к нему присоединилась Нелль.

Амалия поскользнулась на нурглинге и с ревом грохнулась в лужу слизи, но все-таки успела швырнуть топор в истошно верещавшего Каэна.

Сестра промахнулась. Топор вырвал кусок измененной плоти из икры Нелль, не причинив ей особенного вреда. Вращаясь, он пролетел еще метр и разнес в щепки опоры лабораторного стола. Стол рухнул. Все стекло разлетелось мелкими осколками. С таким трудом раздобытый микроскоп упал и развалился на части. Склянки с бактериальными культурами ссыпались в одну груду и попереворачивались, смешав агар в кашу. В довершение несчастий со стойки упала банка с мухами и тоже разбилась. С бодрым, немного злорадным жужжанием мухи вылетели в вентиляцию.

Нелль ахнула.

Воцарилось безмолвие. Даже Сорорита-ренегатка притихла и выжидающе уставилась на Нелль, хлопая налитыми кровью глазами.

— Вот теперь, — очень ровно сказала Нелль, — я действительно рассердилась.

…На шлюпе «Неизбежность» начинался новый день.

1.

— Нелль! — восторженно вздохнул Каэн. — Какая ты красивая!..

Вопреки обыкновению, Нелль не отчитала его, а только улыбнулась.

Она была очень довольна. Она трудилась над своим обликом целую неделю и теперь имела полное право гордиться.

Нелль потрогала стену, регулируя прозрачность зеркальной плесени. Этот штамм плесневого гриба был первым, что она сотворила сама, без чьей-либо помощи, и им она тоже гордилась. На первый взгляд плесень казалась безобидной. Она даже ничего не разъедала, только покрывала все доступные поверхности отражающим слоем. Но, занесенная на машинную палубу корабля или в цеха мира-кузницы, зеркальная плесень могла создать там массу проблем… Сейчас плесень затягивала один-единственный простенок и почтительно отражала новый облик Нелль.

Магос биологис Нелль Те-Кай приняла величавую позу. Немного полюбовавшись собой, она сказала:

— Годится! — и засмеялась.

Пончик одобрительно булькнул и показал большой палец.

Вообще-то Нелль нравились дарованные Нурглом опухоли. С ними было уютно. Но все же от них пришлось избавиться. Теперь Нелль выглядела как стройный, грациозный скелет, слегка дополненный очень жесткой, перламутрово-бледной плотью. Ее огромные темные глаза лучились болезненным блеском. Длинное черное платье необыкновенно ей шло. Декольте позволяло видеть соблазнительные очертания верхних ребер, а ключицы, казалось, готовились прорвать кожу. Нелль предвкушала, как у нее начнут выпытывать тайны диет и упражнений. Любая аристократка душу продаст, лишь бы узнать секрет абсолютного похудания… Нелль хихикнула.

— А где же сиськи? — обескураженно спросил Каэн.

Нелль хихикнула снова.

— Я говорила тебе, что это не сиськи.

Каэн огорчился.

— А было так эротично, — сообщил он, немного подумал и прибавил: — Но, правда, и сейчас хорошо. Ты такая красивая! — глаза его восторженно засияли. — Можно, я тебя поцелую?

— Сейчас как плюну в зенки бесстыжие, — деловито посулила Нелль. — Ячмень пройдет, а вот ресницы больше не отрастут.

Каэн в ужасе согнулся, закрывая лицо руками.

— Не надо! Пожалуйста! Я же просто комплимент сделал!

Нелль залилась смехом.

Пончик поскреб пузико когтем, выдавил содержимое кишок, добавил слизи и сала из складок шкурки, плюнул в горсть и принялся лепить из получившейся массы изображение Нелль.

«Неизбежность» — разведывательный шлюп класса «Гадюка» — тихо скользила по течениям варпа. Давным-давно корабль построили по заказу одного вольного торговца. Какой-то по счету рейс оказался неудачным. Весь флот торговца стал добычей пиратов. С тех пор маленький корабль много раз переходил из рук в руки, пока не достался слуге Архитектора Судеб, колдуну по кличке Сухарик.

Корабль сопровождала целая стая демонов. Это были самые безмозглые из порождений Имматериума, хищники, чей разум едва превосходил разум животных. Их мерцающие тела переплетались, проходя друг сквозь друга, вибрировали и корчились, излучая оглушительный цвет и радужные голодные вопли. Со стороны демоны напоминали косяк кильки, плывущей в томате. Привлеченные отсутствием поля Геллера, они бестолково тыкались мордами в борта корабля, не понимая, почему не могут попасть внутрь. Время от времени в обшивке шлюпа открывалась зубастая пасть, цапала одну из тварей и со словами «Неудачники нам не нужны» ею закусывала.

Чеканя шаг, по коридорам «Неизбежности» шел инквизитор.

Нелль вздрогнула, отшатнувшись. Пончик описался от ужаса, обморочно захрипел и рухнул в лужу. Каэн пронзительно заверещал и попытался спрятаться в юбках Нелль.

Прямо перед ними, словно бы ниоткуда, вырос имперский инквизитор — суровый и грозный, гладко выбритый, с ясным взглядом ледяных серых глаз.

Опомнившись, Нелль рассердилась и стала пинать Каэна ногами.

— Ты что, — прикрикнула она, — рехнулся? Совсем дурак. Это же наш Сухарик.

— А где все его глаза? — жалобно спросил Каэн, выглянув из-за ее бедра. — И хвост?

— Это маскировка!

В оставшихся двух глазах «инквизитора» заплясали веселые искры.

— Полагаю, маскировку можно считать удачной, — сказал он.

— Бесхвостый Сухарик, — Каэн расстроился. — С хвостом ты нравился мне гораздо больше!

— Какое горе.

Сухарик обернулся к зеркалу Нелль и оценил свой вид. Выглядел он и впрямь роскошно: мужественная челюсть, коротко стриженные седые волосы, кожаный плащ с серебряными пуговицами и цепной меч у пояса.

— Чудовище, — прокомментировала Нелль. — Настоящий палач Бога-Трупа. Можно одно замечание? По-моему, ты немного перегнул палку. Ты весь какой-то слишком инквизитор.

— Так и задумано, — кивнул Сухарик. — Мы же не собираемся ничего расследовать. Мы просто залезем к Священным Ордосам в карманы и немножечко там пороемся.

Нелль многозначительно подняла палец.

— Для того чтобы воспользоваться банковскими счетами Инквизиции, нужен не только впечатляющий вид.

— Да. Еще нужно это.

В пальцах Сухарика, словно карта в руке шулера, возник некий продолговатый предмет, отливавший мертвенной зеленью. В малахитовой тени мерцало золото, его блеск пропадал и вновь возвращался, смутно очерчивая литеру «I». Звякнула цепочка, снизанная из крохотных стальных черепов. Сухарик отпустил цепочку и немного поиграл ею. Нелль и Каэн следили за движениями его пальцев, как завороженные.

— Надо же! — восхитился наконец Каэн. — Откуда она у тебя?

— Не скажу.

— Суха-арик! — очарованно протянул Каэн. — Ты такой зага-адочный!

— Ты уверен, что подделку не распознают? — забеспокоилась Нелль.

Сухарик таинственно улыбнулся.

— Это не подделка.

Нелль взволнованно вскинулась.

— Как ты обошел гемокод? Она должна была самоуничтожиться!

— Возможно.

— Ты же… — глаза Нелль распахнулись, — ты же не хочешь сказать, что это твоя инсигния?!

— Я вообще ничего не хочу сказать, — ехидно сообщил Сухарик. — И не скажу. Кстати, перестаньте звать меня Сухариком, — велел он. — Зовите меня «инквизитор Элинкос Стефираи».

Каэн поскреб в затылке.

— Сухарик, — пожаловался он, — это очень длинное имя. Его нельзя запомнить.

— Придется.

Каэн еще немного поразмыслил и спросил:

— А можно сокращать до «Элли»?

Нелль прыснула в кулак.

— Нельзя, — с каменным лицом ответил Сухарик.

Каэн тяжело вздохнул. Подумав, он спросил:

— А сестра Амалия тоже идет с нами?

— Да. Она сейчас перекрашивает свой доспех и очень злится. Не надоедай ей.

— Она всегда злится, — печально сказал Каэн.

— Верно подмечено.

Каэн подошел к «инквизитору» поближе, встал за его плечом и принялся глядеться в зеркало Нелль.

— Я вот что хотел спросить, — сказал он. — А что Амалия будет делать со своим одержимым топором? На него ведь нельзя натянуть иллюзию. Неужели она с ним расстанется?

— Видишь, Нелль, — заметил Сухарик, — Каэн вовсе не дурак, он притворяется. Каэн, тебе придется временно сбросить иллюзию дурака и натянуть другую. Будешь моим дознавателем. А с топором Амалии действительно придется расстаться. Полагаю, у нее и без топора будет достаточно свирепый вид.

— Ух! — сказал Каэн, представив себе это и испугавшись заранее.

Сухарик вновь обернулся к зеркалу и стал вносить в иллюзорный облик последние уточнения. На бляшках ремня появились аквилы, на стальном нагруднике — печати чистоты. Немного поколебавшись, Сухарик добавил на лицо пару хорошо заживших шрамов.

— Суха… Инквизитор Стефираи, — поинтересовался Каэн, — а ты пуританин или радикал?

Тот улыбнулся.

— А если подумать?

Каэн наморщил лоб и старательно подумал.

— Пуританин, конечно, — уверенно определил он. — Даже, возможно, монодоминант. Ведь Боевая Сестра не стала бы сопровождать радикала.

Сухарик удовлетворенно кивнул.

— Каэн, мне нравится, когда ты используешь мозг. Постарайся делать это как можно чаще.

— Но Сухарик! — Каэн горестно всплеснул руками. — Это очень изнурительно и далеко не всегда приятно.

Сухарик засмеялся. Приобняв ладонью шею Каэна, он заставил его податься ближе и, понизив голос, произнес:

— Я нахожу это эротичным.

Растаявший Каэн покорно вздохнул.

— Чего не сделаешь ради любимого капитана.

Вокс зашипел, захрипел, завизжал, издал череду странных булькающих звуков, разбудивших Пончика, и наконец сообщил:

— Статус единица.

— Спасибо, Кси, — отозвался Сухарик и обернулся к спутникам. — Через час мы выходим из варпа. Я буду на мостике, займусь переговорами.

— Кси! — позвал тем временем Каэн. — Тебе там не скучно одному?

Нелль собралась было пнуть его ногой, но передумала и дернула за волосы. Каэн возмущенно мяукнул.

— Что?!

— Каэн, утихомирься. Во-первых, Кси избавлен от плоти…

— Ну и что? Мозг-то остался, — Каэн уставился в потолок и сделал умное лицо. — Темный Принц учит нас, что в мозг — это увлекатель…

— Слушай, что тебе говорят, — оборвал Сухарик. — Не приставай к нему. Изменяющий Пути лично благословил нашего механикума, переместив ему руки на задницу. Поэтому у него, как у орка, работает все что угодно, но, в отличие от орка, только тогда, когда на него никто не смотрит.

— Бедный Кси, — загрустил Каэн. — Совсем один там с дурацкими демон — машинами. И руки на заднице! Это, наверное, неудобно…

— Каэн, — Сухарик прищурился, — слушай мою команду: иди наряжаться!

Каэн расцвел и позабыл обо всем.

— Так точно, командир! Будет исполнено, командир!

Он вылетел из лаборатории под смех Нелль и рванулся куда-то по коридору.

Пончик сел и завертел рогатой башкой. Протянув лапку Нелль, он вопросительно булькнул.

— Нет, дорогой, я не могу взять тебя на руки, — сказала та. — Видишь, я нарядилась имперским магосом. Имперские магосы не ходят в испачканных платьях.

Пончик обиделся. Безошибочно определив, кто во всем виноват, он показал когтем на Сухарика и произнес длинную ругательную тираду.

— Да, Сухарик именно то, чем ты его назвал, — согласилась Нелль. — Но, согласись, у него есть и хорошие стороны.

— Чем он меня назвал? — прищурился «инквизитор».

— Прихвостнем Психованного Бога.

Сухарик засмеялся.

— Пончик, — сказала Нелль доверительно. — У меня к тебе важное дело: посмотри, как там мои похудательные черви. Нам потребуется много похудательных червей.

Обиженный нурглинг высказался в том смысле, что насквозь видит все эти хитрости, но все же послушался и уковылял в глубину лаборатории. Нелль покачала головой.

— Сухарик, — спросила она, — что это за место?

— Улакир Секундус. Мир достаточно захолустный, чтобы произвести на него впечатление, — Сухарик приподнял брови. — Как говорил один мой знакомый: с паршивого вульфена хоть шерсти клок.

2.

— О! — сказал инквизитор Стефираи, когда челнок приземлился. Губы его тронула улыбка. — У кого-то рыльце в пушку.

Его команду ожидал на редкость пышный прием. К посадочной площадке подали немыслимой длины кортеж из колесных автомобилей, покрытых позолотой и инкрустациями. Из ближайшего автомобиля высыпала кучка аристократов, расфуфыренных настолько, что даже Каэн сказал: «Ого!» Последним в кортеже следовал небольшой грузовик. Стоило ему притормозить, как из кузова в спешке выехали гусеничные сервиторы. Они занялись разгрузкой багажа инквизитора.

Аппарель челнока дрогнула и загремела под тяжелыми латными башмаками сестры Амалии.

— Чего это они суетятся? — пробормотала сестра, сжимая рукоять нелюбимого ею эвисцератора. Любимый Амалией одержимый топор находился в изолированном контейнере среди багажа. Сестра наотрез отказалась оставлять его на борту «Неизбежности». Она была столь упряма, что Стефираи сдался.

— Мы увидим много интересного, — задумчиво отозвался Стефираи. — Или неинтересного. Зависит от угла зрения.

Каэн пригладил волосы, украшенные золотым обручем. Через плоское запыленное пространство посадочной площадки торопилась высочайшая делегация. Нелль тихо фыркнула. По мере того, как расстояние между улакирцами и инквизитором сокращалось, энтузиазм улакирцев пропорционально угасал. Они шли все медленней и норовили уступить друг другу место во главе колонны. Наконец делегация остановилась. Вперед вытолкнули юношу, который выглядел наименее представительным. Судя по всему, это был чей-то секретарь.

Несчастный секретарь покраснел, побледнел и прижал к груди папку с золотым тиснением так, словно она могла спасти его от ужасной участи.

— Добрый день, — ласково сказал ему Каэн. — Как поживаете?

Секретарь набрал в грудь воздуху и неожиданно ясно и отчетливо произнес:

— Счастливы приветствовать вас на Улакир Секундус, господин инквизитор. Лорд — губернатор ожидает вас и смиренно надеется, что вы уделите ему немного времени.

— Вот как? — высокомерно проронил Стефираи. — Хорошо. Закончим с этим побыстрее. У меня много дел.

Больше он не сказал ничего. Холодно оглядев затрепетавших улакирцев, он сорвался с места и быстрым шагом направился к машинам кортежа. Свита последовала за ним.

Каэн второпях влез в раззолоченный автомобиль следом за Элинкосом.

— К губернатору, — приказал Стефираи и откинулся на спинку сиденья. Дознаватель, напротив, сунулся вперед и убедился, что ведет машину сервитор.

— Сухарик! — воскликнул он.

— Тише.

— Сухарик, — шепотом сказал Каэн, прильнув к его плечу и чуть ли не прижимаясь губами к уху, — Сухарик!..

Инквизитор брезгливо дернул плечом, отпихивая его.

— Что?

— У людей пять пальцев. Только пять. Всегда.

Стефираи тихо выругался, поправил иллюзию и, немного подумав, сказал:

— Спасибо.

— На каждой руке по пять пальцев, Сухарик. — Каэн вздохнул. — Что бы ты без меня делал!

Тот поморщился, но все же одобрительно похлопал Каэна по коленке и сказал:

— Продолжай в том же духе.

В ярко-голубом нарядном небе Улакира плыли белые облака. Мотор автомобиля ровно ревел, дорога летела навстречу. Несколько минут кортеж несся среди зеленых лесов и лугов. Вскоре на горизонте показалась дымная шапка смога, накрывавшая город. Сквозь нее поднимались шпили дворцов и трубы мануфакториумов. Стефираи сощурился, всматриваясь в очертания зданий. «Так-так-так», — пробормотал он, и Каэн, охваченный любопытством, снова подался к нему поближе.

Кортеж пересек черту города. Движение успели перекрыть. Регулировщики на перекрестках приветствовали кортеж взмахами флажков. Автомашины гудели. Приближалось огромное и величественное здание Администратума. Большую часть его фасада занимал простой барельеф в форме аквилы.

— Какая прелесть, — сказал Стефираи и широко улыбнулся. Каэн уставился на него, облизываясь от страстного любопытства.

Стефираи прошептал короткое заклинание и поднял пальцы. Руку его охватило синеватое свечение. Количество пальцев на руке стало неопределенным. На миг в глубине свечения проглянули радужные перья. Губы Сухарика беззвучно шевелились, взгляд не отрывался от каменной аквилы. Наконец он рассмеялся, и свечение померкло.

— Как все просто, — сказал он.

— Ну Сухарик!.. — простонал Каэн, не в силах больше терпеть тзинчитскую таинственность.

— Золото, — объяснил Элинкос Стефираи. — Год назад аквилы на зданиях Администратума были облицованы накладками из литого золота. Сейчас они выкрашены желтой краской.

— И что это значит? — недоумевал Каэн.

Стефираи пожал плечами.

— Лорд-губернатор — жулик и вор.

Каэн закатил глаза. Он был разочарован.

— Тоже мне, новость!

Губернатор сложил пухленькие ручки на груди, вздохнул, закатил глаза и проникновенно сказал:

— Казните.

Ноздри сестры Амалии брезгливо дрогнули, на лице ее выразилось презрение. Магос биологис Нелль Те-Кай удивленно посмотрела на губернатора, потом — на инквизитора. Каэн Лири щелчком поправил кружевные манжеты и переспросил:

— Что?

Сам инквизитор Стефираи, суровый и грозный, не шелохнулся. Только пронзительные глаза его сузились и нехорошо посветлели. Губернатор затрепетал.

— Все это моя вина, — пролепетал он, сбиваясь на шепот. — Я, я должен был взять дело под свой контроль. Администратум объявил тендер… Состоялись торги… Все предприятия представили чистейшую документацию… Был проведен аудит…

Стефираи наклонил голову к плечу.

— Золото сняли… — продолжал стенать губернатор, — временно, временно!.. заменили на крашеный пластек, чтобы заново отполировать плитки. А потом подрядчики исчезли. Просто растворились в воздухе! Все это моя вина, — и он закрыл лицо руками. Плечи его содрогались от рыданий.

Стефираи приподнял бровь. Он молчал.

Тогда, приосанившись, заговорил Каэн:

— Это серьезный промах с вашей стороны, — сказал Каэн губернатору. — Казнокрадство — это просто казнокрадство. Но кража золота с аквил… Вы, надеюсь, понимаете, что это значит.

— Проклятые еретики! — прорыдал губернатор. — Эти подрядчики… Они сделали это нарочно! Чтобы представить меня в дурном свете! Но я клянусь! Клянусь!..

Он вытащил батистовый платок и вытер лицо, размазав пудру. Бриллиантовая мушка отклеилась и упала на пол. Двурогий парик сбился на сторону.

— Клянусь в бесконечной верности и преданности!..

— А почему золотое покрытие не восстановили? — мягко спросила Нелль. — Вы так поиздержались, что не смогли найти на это средства?

Губернатор заморгал.

— А… — выдавил он. — Видите ли… Мы все еще надеемся найти похитителей… Адептус Арбитрес взяли дело под свой контроль…

— Превосходно, — проронил наконец Стефираи. Было ясно, что инквизитор разъярен и с трудом сдерживается. — Пусть Адептус Арбитрес займутся делом. Вы, лорд-губернатор, решили, что Имперскую Инквизицию привела на Улакир обычная кража?!

Губернатор вытаращился на него, открыв рот.

— Я веду расследование, — отрезал инквизитор. — Преследую врага, о котором вам безопасней вовсе не знать. Мне требуется полное содействие со стороны Администратума, а также ваше лично.

Тот сглотнул.

— Да… разумеется… вне всяких сомнений…

— Мне нужна резиденция, — приказал Стефираи. — Лучшее помещение, какое вы можете предоставить. Мои помощники выдадут список необходимого. Я не намерен оставаться здесь надолго. Вы понимаете меня?

— Безусловно!

— Если вы не будете препятствовать расследованию, — Стефираи шагнул вперед, нависая над губернатором, — тогда, возможно… Я подчеркиваю — возможно, я закрою глаза на беспорядок в ваших делах. Поторопитесь.

С тем он развернулся и вышел из кабинета. Амалия пожала тяжелыми наплечниками, скривила рот и ушла за ним.

Каэн полюбовался на свои наманикюренные ногти.

— Приступим, господин губернатор?

Позже Каэн утверждал, что слышал, как в голове губернатора щелкнул кассовый аппарат.

Негромко мурлыкая что-то себе под нос, Нелль возилась с микроскопом. Она была совершенно счастлива. Великолепный древний аппарат привезли ей из столичного университета Улакира. Минут десять Нелль просто ходила вокруг него и восхищалась, и только потом принялась изучать свое сокровище. Скоро она поняла, что ей потребуется помощь Кси. Все эти шлюзы, оптические преобразователи, экраны! Сколько же она сможет сделать, когда освоит такую технику!.. Кое-как ей удалось включить микроскоп. Нелль захлопала в ладоши и засмеялась. Схватив стекляшки для препаратов и скальпель, она надрезала себе запястье и ловко поймала между стекол каплю густой черной крови. В ближайшие часы ее ожидало двойное удовольствие: изучать настройки микроскопа и любоваться Дарами Нургла, наполнявшими ее тело.

Нелль страстно приникла к окулярам.

Спустя какое-то время — может, минуты, а может, часы — она услышала легкие шаги за дверью. Дверь отворилась.

— А, Каэн! — не отрываясь от окуляров, Нелль приветственно махнула рукой. — Хорошо, что ты пришел.

— Да? — восхитился Каэн. — Ты рада меня видеть?

— Я тебя не вижу, так что рада слышать. Ты можешь мне немного помочь? У тебя как раз должно хорошо получиться.

Она и не глядя знала, что Каэн расцвел как роза.

— Я буду счастлив, Нелль, просто до ужаса.

— Хорошо. Видишь клетку с крысами?

— Вижу. И?

— Похендли, пожалуйста, крыс.

Тут она поняла, что изображение на экране можно сделать почетче, принялась крутить верньеры и с первой попытки, конечно, все испортила. Шипя от досады, Нелль стала разбираться с настройками, забыв о Каэне. Только вернув все как было, она осознала, что в комнате подозрительно тихо.

Нелль оторвалась от микроскопа.

Над клеткой с контрольными крысами столбом стоял разряженный Каэн и пялился на Нелль. Что-то, очевидно, изумило слаанешита до глубины души. Нелль нахмурилась.

— Что? — подозрительно сказала она.

— Нелль, — выговорил Каэн несмело. — Я должен сделать с крысами что?

Нелль закатила глаза.

— Ох, придурок! Похендлить — значит, погладить. Почесать. Чтобы крысы привыкли к рукам. Напуганная крыса может умереть просто от страха, и это испортит мне статистику. А я не могу трогать контрольных крыс без перчаток, потому что во мне много Даров Нургла! Поэтому я попросила тебя.

— А, — сказал Каэн. Он еще не совладал с растерянностью. — Понятно. Да, я понял. А то я уж было подумал…

— Каэн, избавь меня от описания твоих фантазий.

Тот не стал спорить, открыл решетчатую крышку клетки и запустил руки внутрь.

— Какие миленькие! — заворковал он. — Такие мягонькие, пухнастенькие. Глазки как рубины. Ой, какие маленькие лапки! Хвостики! Нелль, они лижутся!

— Это хорошо, — буркнула Нелль, снова уткнувшись в окуляры. — Я так и думала. Ты им понравился.

— Какая ла-апочка!.. — продолжал Каэн. — Иди ко мне на ручки. Вот, на плечо. Нелль, посмотри на нас! Правда, мы милые?

Нелль подняла голову. Как она и предполагала, Каэн позировал с крысой на плече, будто с него кто-то собирался снимать гололит. Нелль вздохнула.

— Очень милые.

Каэн осторожно погладил крысу по спинке и вдруг подпрыгнул и пронзительно заверещал. Крыса перепугалась, заверещала дуэтом с Каэном, клубком скатилась с него и шмыгнула куда-то в тень отворенной двери. Раздраженная Нелль провела по лицу ладонью.

— Что еще не так?

— Нелль! — взвыл Каэн. — Они же писаются!

— Так это же очень хорошо. Тебя пометили. Ты им нравишься.

Каэн застонал.

— Надо было предупреждать, — сказал он обиженно.

Нелль пожала одним плечом.

— А что у тебя тут? — изящно вильнув бедрами, любопытный слаанешит проскользнул между ящиками к ее столу. — Что это такое?

— Капсулы для похудания, — устало ответила Нелль. — Подарок для досточтимой матушки губернатора. Я приглашена на прием.

— Это те, что с червяками?

— Да. Дамочка глотает капсулу, и червяк помогает ей согнать жир. А потом она глотает вторую, чтобы его прикончить…

— Но на самом деле во второй капсуле у тебя — второй червяк, — проницательно заметил Каэн.

Нелль хмыкнула.

— Именно.

— Другого пола.

— Вообще-то они гермафродиты. Но по сути ты прав. Вдвоем они будут размножаться гораздо быстрее.

— Червяки сольются в экстазе у них в животе, — вдохновенно сказал Каэн, — и народят червячат, которые тоже будут сливаться в экстазе. Это так романтично!

Против воли Нелль улыбнулась.

Каэн шагнул к ней.

…И почудилось вдруг — солнечный луч упал на золотое шитье его камзола. Бриллианты на пальцах и в ушах Каэна Лири рассыпали радужные искры. Его голубые глаза стали вдруг неописуемо голубыми, а золотистые волосы — до невозможности золотистыми. Каэн поправил кружевной воротник рубашки и вскинул на Нелль лукавый веселый взгляд. Фигура его словно излучала свет. Движения были полны несказанной грации. Он казался самим воплощением очарования…

— Каэн.

— Нелль.

— Каэн, не приближайся! — в панике заорала Нелль, прячась за микроскопом. — Отойди от меня!

— Не надо кричать, — сказал он нежно. — Не надо бояться, Нелль. Тебе будет хорошо…

— Отойди!

— Ты прекрасна. Ты создана для любви и наслаждения, Нелль…

— Каэн, шаг назад!!

Опомнившись, Нелль выставила перед собой длинные ногти. Слаанешит остановился. Он выглядел опечаленным.

— Нелль.

— Знаешь, почему у меня на ногтях черный лак? — выдохнула она в ярости.

— Потому что он идет к твоим глазам? — грустно сказал Каэн.

— Потому что под ногтями грязь. А в ней вирус, который за шесть часов превратит тебя в одну. Огромную. Бородавку!

Каэн тяжело вздохнул. Колдовское очарование рассеялось… во всяком случае, стало не таким явным.

— Я хотел как лучше, — обиженно сказал он. — Честное слово. И вообще! Почему ты можешь развлекаться со своими червяками, а я не могу восславить моего бога?

Нелль скрестила на груди руки.

— Так вот в чем дело! — процедила она. — Хорошо. Давай договоримся. Я отдам тебе жену губернатора. А ты перестанешь домогаться меня.

Каэн взмахнул ресницами и надул губы.

— Только жену? Этого мало, Нелль!

«Сухарик был прав, — подумала Нелль. — Он не дурак, он притворяется. Хитрая маленькая дрянь!»

— Жену губернатора и всех ее фрейлин, — предложила она в ответ.

Каэн закатил глаза и немного подумал.

— Хорошо, — сказал он. — Договорились. Но придумай что-нибудь, чтобы они не глотали твоих червяков. Я собираюсь создать культ. И они должны быть моими, без ваших нурглитских штучек.

— Договорились, — Нелль кивнула. — А теперь убирайся отсюда, иначе я натравлю на тебя Амалию!

Каэн пожал плечами, улыбаясь, и развернулся к дверям.

— Какая же ты зараза, Нелль, — уронил он с деланной рассеянностью.

Нелль мрачно хохотнула.

— Это был комплимент.

— Я знаю, — донеслось напоследок, и дверь наконец закрылась.

Прием в летнем дворце был не слишком официальным и не особенно пышным. Губернаторский пост на Улакире передавался по наследству. За столетия род Такранов, некогда вольных торговцев, пиратов и контрабандистов, успел пообтесаться и обрести некий лоск. Леди Такран-старшая имела слабость считать себя вдовствующей королевой. Стоило отдать ей должное: пустить пыль в глаза она старалась не показной роскошью, а показной сдержанностью.

Смеркалось. После угощения кавалеры удалились в курительную комнату. Компаньонка леди Такран подала знак музыкантам, и вместо бодрой симфониетты, способствовавшей пищеварению, зазвучало нежнейшее адажио, не мешавшее разговорам. Дамы собрались в кружок и увлеченно принялись сплетничать.

Настал час Нелль.

Нелль чувствовала себя на высоте. Накануне она со страшным скандалом отобрала у Каэна жемчужные серьги и ожерелье. Сейчас скромная магос биологис в простом черном платье терялась, конечно, среди разряженных дам. Но, с другой стороны, она была неповторима! А Каэновы сокровища на ней смотрелись ничуть не дешевле драгоценностей губернаторши.

— Это последняя мода, — нежно ворковала Нелль. — В столице субсектора все так худеют! Леди Ильвери столь похорошела, что на балу ее приняли за дебютантку.

— Ах!

— И можно ни в чем себя не ограничивать? — страстно допрашивала Нелль рыжая баронесса. Глаза ее горели, а толстые щеки подрагивали.

— Совершенно! — Нелль всплеснула руками, ненавязчиво продемонстрировав тонкие, как кости, предплечья. — Вы ведете привычную жизнь и день ото дня становитесь краше.

— Невероятно!

— Невозможно поверить!

— Вы можете убедиться, взглянув на меня, — задушевно промурлыкала Нелль. — Можно ли сказать, что всего пару недель назад у меня было сорок лишних килограмм?

Дамы дружно ахнули. Нелль разулыбалась. Особенно приятно было говорить правду в такие моменты.

У дверей тихо звякнул колокольчик. Вошел слуга, но не объявил имени опоздавшего. Вместо того он тенью проскользнул через залу и с поклоном приблизился к дамам.

— Что случилось? — нахмурилась Такран.

— Леди Те-Кай, — прошелестел слуга, — к вам от лорда Стефираи.

Нелль сдержала недовольную гримаску. Не приходилось сомневаться: это Каэн явился за своими жертвами.

— Просите, — распорядилась хозяйка.

…И даже Нелль пришлось стиснуть зубы и перевести дыхание. Каэн врубил чары на полную. Явился, как последний луч заходящего солнца, как девичья греза — стройный и златокудрый, в драгоценностях и кружевах.

В кресле рядом с Нелль глубоко вздохнула молодая жена губернатора. Ее белоснежная грудь обольстительно приподнялась над тугим корсажем.

Каэн приблизился. Теперь все дамы смотрели на него — точь-в-точь кролики на удава.

— Позвольте представить, — сухо сказала Нелль. — Каэн Лири, дознаватель лорда инквизитора. Каэн, Элинкосу нужна моя помощь?

— Да, Нелль, — прошелестел тот. — Инквизитор ждет.

Каэн смотрел только на молодую губернаторшу. Нелль отметила, что бедняжка очень восприимчива к чарам. Она, казалось, уже была на грани обморока. «По крайней мере теперь он оставит меня в покое», — подумала раздраженная Нелль и встала, тихо извинившись.

А Каэн подумал: «Сиськи!»

3.

— Каэн, проснись! — рявкнул инквизитор.

Тот подпрыгнул на стуле, но глаза так и не открыл.

— Но Суха-а-арик! — простонал он. — Я спал два часа!

— На корабле отоспишься!

Элинкос Стефираи восседал за огромным столом в кабинете губернаторской резиденции. Окно за его спиной сияло рассветными лучами. Инквизитор был суров и великолепен.

— Что? Куда? Корабле?! — пробормотал Каэн.

До сих пор шлюп «Неизбежность» мирно крутился по орбите Улакира. Механикум Кси получил по списку все запрошенное и без лишних свидетелей предавался своему непонятному техноколдовству. На корабль доставили припасы и ценности.

— Нам пора, — сказал Стефираи.

Каэн наконец проморгался.

— Но ведь все тихо, — удивленно сказал он.

— Вот именно. Все тихо, все довольны. Как раз в такие моменты следует с достоинством удаляться.

— Но мы не закончили!

Стефираи жестом велел дознавателю замолчать.

— У меня новости, — сказал он. — Ордену Эбеновой Чаши стало известно, что Амалия жива.

Амалия подняла голову.

— Не пошли бы они… — прохрипела она. — Эти сучки бросили меня гнить на поле боя.

— А теперь провозгласили тебя Еретикус Майорис, — кивнул Стефираи. — Канонисса Меропа сочла, что твой выбор — на ее совести.

Боевая Сестра оскалилась.

— И что?

— Меропа оставила свой пост, приняла покаянный обет и отправилась на поиски. Она поклялась собственноручно казнить тебя.

Амалия вскочила на ноги. Кровь бросилась ей в лицо.

— Какой ужас! — искренне сказал Каэн. — Но ты не бойся, Амалия. Мы тебя защитим.

— Арррррр! — ответила сестра Амалия.

Из последовавшего за этим краткого монолога выяснилось, что канонисса Меропа — старая сука и полысела на службе.

— Но как они узнали? — удивлялась Нелль.

— Алтос Прайм, — ответил Стефираи. — Помните, Амалия вылезла драться на арену? Слухи об этом распространились.

— Но на Алтос уже тысячу лет не ступал ни один лоялист!

Стефираи только плечами пожал.

— Отличный был день! — прорычала Амалия. — Двенадцать побед подряд.

— И теперь за тобой охотится канонисса.

— Да! — взревела Амалия. — Иди ко мне, стерва! Я засуну эвисцератор тебе в…

Инквизитор молча поднял руку, и рот Амалии сам собой захлопнулся, а глаза выпучились.

— Интересная мысль, — заметил Каэн, сложив пальцы домиком.

Амалия гневно мычала, потрясая кулаками. Стефираи усилил психическую хватку. Ему пришлось слегка придушить Амалию, чтобы та успокоилась. Тяжело дыша, сестра рухнула на стул, пальцы ее сжались на рукояти эвисцератора.

— Этот бой по праву твой, Амалия, — жестко сказал Стефираи. — Но бой один на один с канониссой, а не со всеми СПО и Арбитрес Улакира за раз. Ясно?

— Ясно, — угрюмо ответила сестра.

Она поднялась, прошла к окну и рывком распахнула его, подставив лицо прохладному ветру. Подоконник хрустнул под хваткой ее латных перчаток.

Инквизитор скрестил руки на груди. Лицо его выражало озабоченность.

Нелль нахмурилась.

— Я понимаю, что это тревожные новости, — сказала она. — Но разве Меропа направляется на Улакир? Каэн прав, здесь тихо. Мы можем спокойно заниматься своими делами. По крайней мере, еще несколько дней. Элинкос, ты дашь нам несколько дней?

— Я хочу создать ку-ульт, — заныл Каэн. — Ну Суха-а-арик!.. Ну пожа-а…

— Хватит звать меня Сухариком. Отучайся.

— Я ничего не понимаю, — Нелль начала сердиться. — Я представляю, как можно бежать от собственной тени, но здесь, выходит… мы побежим вообще ни от чего!

— Мы не побежим. Мы спокойно покинем планету.

— И все бросим? Как же мой ку-ульт?..

— И мои эксперименты! Они требуют времени!

— Тихо! — Стефираи грохнул кулаком по столу. Амалия с одобрением на него покосилась. — Мудрость Изменяющего Пути, — сказал Элинкос, — учит нас, что включать стремительный сваливатель надлежит прежде, чем кто-нибудь включит пинковый раздатчик.

— Я не прочь включить пинковый раздатчик, — процедила Амалия. — Но здесь, как по мне, слишком тихо. Хочу попасть в более оживленное место.

— Вот уж от кого не ждал поддержки, — ухмыльнулся Стефираи.

— Но мне нужно всего несколько дней! — Нелль всплеснула руками.

— Я хочу ку-у-ульт!

— Элинкос!

— Сухарик!

— Хватит! — Стефираи встал. — Никаких возражений. Я дам вам время до завтра. Завтра мы возвращаемся на «Неизбежность».

Нелль и Каэн принялись возмущаться. Сухарик отмахивался от них, огрызался и ругался. Скоро на его пальцах загорелось колдовское пламя, а иллюзорный облик поплыл, обнажая то пару лишних глаз, то венчик радужных перьев.

— Эй! — окликнула Амалия и повысила голос: — Да заткнитесь вы! К нам гости.

У ворот резиденции остановилась машина с эмблемой Адептус Арбитрес.

Когда в роскошный кабинет ворвался улакирский арбитр, все разногласия в свите инквизитора Стефираи были уже улажены. Сам инквизитор, нацепив на нос элегантные очки, перебирал инфопланшеты. Боевая Сестра возвышалась у окна как статуя какой-нибудь имперской святой, а дознаватель и магос биологис задумчиво беседовали.

Арбитр был молод, статен и страшно взволнован. Каэн поглядел на него с интересом.

— Слава Императору, что вы еще здесь! — воскликнул арбитр. — Вы должны меня выслушать.

Стефираи посмотрел на него поверх очков и отрезал:

— Я занят.

— Умоляю, — с достоинством сказал арбитр. — Уделите минуту.

Стефираи приподнял бровь.

— Элинкос, — встрял Каэн, — перед нами преданный слуга Императора. Мы не можем остаться глухи к его просьбе.

Арбитр задрал выбритый до синевы подбородок. Сухарик бросил на Каэна короткий бешеный взгляд и мрачно поджал губы.

— Андрес Оуран, — представился гость, — арбитр-сеньорис. Не смею тратить ваше время, инквизитор, приступлю сразу к делу. Вы должны нам помочь!

— В чем? — хмуро уронил Стефираи.

— Правительство Улакира проворовалось вконец. Много десятилетий губернаторская семья покрывала преступников, потому что они платили Такранам дань. Но сейчас…

— Арбитр!

Оуран вытянулся как струна. Ноздри его раздувались.

— Я верно вас понял? — ровно сказал инквизитор, поднимаясь из-за стола. — Много десятилетий Арбитрес знали об этом и ничего не предпринимали?

— Мы… — Оуран задохнулся и покраснел. — Все, что было в наших силах… мы…

— Вы катастрофически некомпетентны.

Арбитр побелел.

— И теперь хотите прикрыться авторитетом Священных Ордосов? — Стефираи коротко усмехнулся. — Хотите, чтобы я сделал вашу работу за вас?

— Вы должны арестовать губернатора!

Инквизитор вздохнул и покачал головой.

— Разумеется. И остаться на Улакире как минимум на год. Заняться расследованием, отправлять запросы по астропатической связи, пугать мошенников судом и костром… Арбитр Оуран! — рявкнул Стефираи внезапно. Тот рефлекторно щелкнул каблуками и напрягся. — Вы хотите задержать мое расследование? Хотите, чтобы я бросил все ради каких-то… мелких жуликов?!

Инквизитор был воистину страшен в этот миг. Каэн даже рот открыл от восхищения, Нелль заморгала, а Боевая Сестра одобрительно кивнула.

Но арбитр не сдался.

— Вы должны помочь нам, инквизитор! — яростная убежденность пылала в глазах Андреса. — Вы не можете так этого оставить!

— Арбитр, — сурово ответил Стефираи, — каждый должен заниматься своим делом. Я охочусь за еретиками, преследую демонопоклонников, рабов Губительных Сил. Я не стану тратить время на вороватых бухгалтеров.

— Послушайте, — взмолился Оуран. — Адептус Арбитрес здесь слишком мало. Нас не поддерживают. А Улакир в беде! Это должно было однажды случиться, и это случилось. Проклятые Такраны запустили лапу в фонды Имперской десятины. Вскоре за нею придут корабли, а фонды пусты! Есть сведения, что губернатор решил вообще не платить десятину…

— Если это так, через пять-десять лет сюда пришлют полк Гвардии.

— Да, — выдохнул Оуран отчаянно. — И тогда погибнут миллионы невинных людей. Из-за глупости и жадности одного. Инквизитор Стефираи, вы обязаны вмешаться.

Стефираи грозно сверкнул глазами. Он был неумолим.

— Элинкос, — медленно начал Каэн, — быть может, арбитр прав.

— Что?..

На скулах Стефираи заиграли желваки. Он оглянулся на дознавателя и сделал страшное лицо.

Но Каэн его не видел.

Каэн на него просто не смотрел.

Очарованный слаанешит пожирал глазами мужественного арбитра.

— Мы не можем остаться равнодушными, Элинкос, — мягко вклинилась Нелль. — Прежде всего мы должны заботиться о том, чтобы миры и души оставались в лоне Империума.

Сухарика слегка перекосило.

— Конечно, мы не останемся здесь надолго, — продолжала магос, — но на пару дней? Андрес, арбитры смогут организовать акцию устрашения достаточно быстро?

Оуран перевел дух.

— Это будет нелегко, — сказал он, — но мы справимся! Судьба планеты зависит от этого. Благодарю вас, магос. Благодарю, дознаватель.

— Поторопитесь, — величественно распорядился Каэн. — Элинкос?..

— Два дня, — выдавил тот. — Не больше.

Арбитр снова щелкнул каблуками, кратко склонил голову и удалился.

— Вы что, с ума сошли?! — прошипел Сухарик.

— От вас просто искры летели, — восхищенно сказал Каэн. — Это было так эротично!

— Болван! Помяните мое слово, это плохо кончится!

— Не вижу причин беспокоиться, — Нелль пожала плечами.

— Когда увидишь — будет поздно! — злился Стефираи.

— Ну Сухарик! — воззвал Каэн. — Ну попритворяйся еще немножко, что тебе стоит? Я хочу создать культ!

— Ты — идиот!

— Ну и что? Когда это мешало создавать культы?

Стефираи с силой провел по лицу ладонью.

— Я хочу опробовать еще кое-какие разработки, — сказала Нелль. — Элинкос, успокойся. Обещаю, это займет не больше двух дней, а потом я сама отволоку Каэна на «Неизбежность».

Стефираи рухнул в кресло.

— Хорошо, — глухо проговорил он. — Пусть будет по — вашему.

…Приблизительно в это время на границе системы Улакира вышел из варпа еще один корабль.

4.

Сестра Амалия находилась в превосходном расположении духа. Предвкушая драку, она тренировалась с эвисцератором во дворе. Инквизитор Стефираи смотрел на нее из окна. Было нечто завораживающее в том, как стремительно и яростно она двигалась, с рыком поражая незримые цели. Боевое бешенство, дарованное сестре Богом Крови, в сочетании с суровой выучкой Сороритас давало превосходный результат.

Кивнув своим мыслям, Сухарик вернулся в кресло и сплел пальцы в задумчивости.

Пару часов назад они с Амалией вернулись из крепости Арбитрес. На кратком совещании арбитр Оуран с помощью Боевой Сестры составил план операции. Арбитры жаждали взять губернатора Такрана во дворце Администратума, но по здравому размышлению отказались от этой мысли. Здание построили несколько тысячелетий назад, оно было очень большим, коридоры его загромождала мебель, и группе захвата по пути пришлось бы расшвырять добрую сотню занятых работой клерков. Слишком много шума, да и клерки, мелкая сошка, ни в чем не провинились. Кроме того, Оуран имел основания считать, что во дворце есть тайные ходы.

Решено было брать Такрана на одной из его загородных вилл. Предполагалось, что охрана попытается защитить хозяина. Но их боевой опыт ограничивался охотой за браконьерами в окрестных лесах. Отряду Адептус Арбитрес, усиленному закаленной в сражениях Боевой Сестрой, охрана виллы ничего не могла противопоставить.

Пока что все действительно шло гладко… Но тзинчита не отпускало беспокойство. Дурные предчувствия преследовали его, а Сухарик доверял своему чутью. Увы, менять решение было уже поздно.

По крайней мере, Нелль прислушалась к нему и отправила на «Неизбежность» свой драгоценный микроскоп и препараты. Сухарик вздохнул. Умница Нелль. Как жаль, что любовь к биологии привела ее в объятия Нургла. Из нее получилась бы отличная колдунья.

А Каэн куда-то исчез. Наверняка отправился обихаживать свой драгоценный культ. Сухарик усмехнулся. Вот уж кто сделал правильный выбор! Совершенно невозможно было понять, как работает Каэново слаанешитское колдовство, но оно работало. Сам Каэн об этом ни разу не задумывался. Насколько мог представить Сухарик, с точки зрения Каэна божественная сила просто исполняла его капризы — нужно было только выпрашивать поумильнее, а если не помогало, то верещать достаточно противным голосом.

Судя по воплям Амалии за окном, сестра воображала себе поединок с канониссой.

«Что же, — пессимистично подумал Сухарик, — будем готовиться к худшему».

Он встал, извлек из ножен инквизиторский цепной меч и не слишком ловко повторил один из приемов Амалии.

Вечерело. Джемия Такран, супруга лорда-губернатора, зажгла настольную лампу и подошла к окну задернуть шторы. У окна она остановилась. Пальцы Джемии сжали тяжелый шелк занавеси, а взгляд устремился к меркнущему горизонту. Из окон виллы открывался прекрасный вид.

Джемия думала о том, что у мужа вновь гости — торговцы, подрядчики, еще какие-то неприятные люди со скверными манерами. Губернатор заперся с ними в кабинете и запретил беспокоить. Джемию это не то что радовало, скорее, просто не огорчало. Ее многое огорчало в ее замужестве. Она происходила из древнего, но давно обедневшего улакирского рода — обедневшего настолько, что Джемия неплохо владела швейной машинкой. Внимание губернатора Такрана стало для нее высочайшей честью и огромной удачей. Она понимала, что это лишь прихоть могущественного правителя… Ох, ее муж совсем не был похож на кого-то могущественного. Он вечно суетился и потел. По ночам вскакивал и проверял, не спит ли охрана.

Она вздохнула. Когда-то она мечтала о балах и приемах, но пышные празднества не радовали. Жизнь была такой скучной. Совсем недавно Джемия считала, что на ее долю остается лишь ожидание старости… Когда на Улакире появился имперский инквизитор, лорд-губернатор страшно испугался. Теперь он был весь в делах и перестал донимать Джемию. А она… Вначале она ощутила только любопытство. Но события развивались стремительно. И теперь… Нет, Джемия не могла поверить. Неужели ее судьба изменится? Уже изменилась?

Это было бы так прекрасно.

— Джемия…

— Каэн?!

Юная повелительница Улакира обернулась в тревоге.

На пороге ее покоев стоял дознаватель Лири.

Он, как всегда, был ослепительно прекрасен. Нет, сейчас — даже прекраснее, чем в тот день, когда она впервые увидела его. Джемия не могла поверить, что мужчина может быть таким красивым. Он словно появился из самых сокровенных ее мечтаний… Но Джемия слишком испугалась, чтобы просто поприветствовать его.

— Как вы… ты здесь оказался? — выдохнула она.

Каэн улыбнулся.

— Я многому научился у инквизитора Стефираи.

— Никто не предупредил меня, что ты здесь, — пролепетала губернаторша. — Зачем ты…

— Я беспокоюсь о тебе.

Джемия затрепетала. Дыхание ее участилось, колени дрогнули.

— Мне угрожает опасность?

«О Святой Трон! — подумала она. — Как же это… волнующе. Как интересно».

— Тебе нечего бояться, пока я с тобой, — не дожидаясь приглашения, Каэн приблизился и нежно коснулся ее руки.

— Я… так счастлива это слышать…

— Маркус Такран согрешил, Джемия, — доверительно сказал Каэн, — и его ждет суровая кара. Тень его вины падет и на тебя — ведь ты его жена.

— О Боже-Император!

— Я не могу допустить, чтобы ты пострадала.

— Но как… возможно ли…

— Доверься мне.

У Джемии закружилась голова. Золотое шитье на камзоле Каэна мерцало, и будто бы мерцали его золотистые волосы. От него приятно пахло. Его хотелось потрогать… «Да я же готова… — мелькнуло в мыслях у Джемии, и она неожиданно для себя самой смело признала: — Я готова!»

Каэн тихо засмеялся и посмотрел в окно над ее плечом.

Не привлекая лишнего внимания, Нелль следовала за инквизитором.

Хотя Стефираи прислушался к просьбе арбитра Оурана и держался рядом с ним, от Нелль не укрылось, что Сухарик больше не сердится из-за потерянного времени. Он тщательно хранил мрачный вид, но перестал подгонять арбитров. Наверняка хитрый колдун что-то затеял.

Нелль не возражала. Магия магией, а перспективный новый штамм бактерий в пробирке у нее за поясом — это кое-что настоящее. Нелль изучила карту местности и нашла, что сточные воды с губернаторской виллы идут к одной из главных местных рек. Очистные сооружения, конечно, не справятся с ее творением. Никто не сумеет отследить источник заражения, и вскоре… Нелль облизнулась, предвкушая, и подумала: «Дедушке понравится!»

Когда на горизонте показалась нарядная башенка губернаторской виллы, отряд разделился. Амалия вела людей с тыла, Андрес Оуран во главе второй группы направлялся к главным воротам. Арбитрам необычайно повезло. Тайный агент из прислуги губернатора сообщил, что именно здесь и сейчас презренный Такран советуется с подельниками. Негодяи здорово перепугались. Они пытались найти способ обезопасить себя от гнева Священных Ордосов.

— Никто не должен уйти! — приказал Оуран. Глаза его горели праведной яростью.

— Да будет так, — с усмешкой кивнул Стефираи.

…Охрана у ворот сдалась без сопротивления. Это были невинные люди, растолстевшие на своих стульях и ни в чем дурном не замешанные. Но с другой стороны здания раздались выстрелы. Нелль услышала визг эвисцератора и усмехнулась. Она не сомневалась, что угадала верно: там под окнами дежурила охрана деловых партнеров губернатора, и те ребята совсем не приветствовали явление имперского правосудия.

Впрочем, закончилось все довольно быстро.

Арбитры отправились обыскивать здание. Навстречу им из главных дверей выскочила Амалия, забрызганная кровью и чрезвычайно довольная.

Стефираи высился посреди двора. Он скрестил руки на груди и выглядел очень внушительно. Полюбовавшись на него, Нелль улыбнулась и скользнула в сторону.

Ей нужно было в туалет.

Бактерии в пробирке хотели на волю.

Вначале Джемия не обратила внимания на отдаленный шум. Она сочла, что это просто гул крови у нее в ушах. От близости дознавателя Лири ее чувство реальности давало сбой. Она даже не понимала, сколько прошло времени. Но шум приближался. И, кажется, это был рокот моторов.

— Ой-ой, — озабоченно проговорил Каэн.

Осмелев, Джемия прильнула к его плечу. Дознаватель мягко обнял ее за талию.

…Да, это совершенно точно был рокот моторов. Что-то большое приближалось к вилле по воздуху. Джемия напряглась и отвела занавесь в сторону.

Боевой катер!

Святой Трон Терры, сюда летел боевой катер! В ужасе Джемия уставилась на Каэна. «Суровая кара», — вспомнила она. Суровая, неотвратимая и очень скорая…

— Что же делать? — прошептала она.

Каэн посмотрел на нее, нахмурился, подумал и решительно сказал:

— Ложись.

— Как… — Джемия растерялась. — Прямо… сейчас?

— Некогда уговаривать, — заключил Каэн, с неожиданной силой сгреб ее поперек туловища и швырнул на пол, рухнув сверху. Джемия ахнула и забилась в ворохе своих юбок, как рыба в сетях.

Это было слишком быстро! Так… так не принято! Это дурной тон!

— Тихо! — велел дознаватель, сжимая ее запястья.

— Я буду кричать! — красавица набрала воздуху в грудь. — Я позову охрану!..

Каэн закрыл ей рот поцелуем и перебросил Джемию через себя, вкатившись вместе с нею под огромный и тяжелый, как танк, красного дерева стол.

Губернатор Такран осторожно выглянул из-за двери.

В его спальне, под его столом, на его дорогущем психореактивном ковре его молодая жена неистово совокуплялась с хорошеньким дознавателем из свиты инквизитора Стефираи.

Губернатор облегченно вздохнул и осенил себя знаком аквилы, вознеся молитву Императору.

Хотя бы что-то в этом безумном мире оставалось благоприятным.

Стараясь не отвлекать любовников от их занятия, губернатор прошмыгнул мимо и нырнул за портьеру. Там начинался тайный ход. Губернатор благословил тот час, когда не пожалел денег на строительство. Печально, что его карьера на Улакире закончилась, но Маркус Такран полагал, что сможет построить другую — под другим именем и на другой планете.

Не без сожаления Каэн поднялся. Он погладил губернаторшу по пухлой ляжке и послал ей воздушный поцелуй.

— А-а-ах… — простонала Джемия, тая в море блаженства. Веки ее разомкнулись, меж ресниц поблескивали белки глаз. Из уголка припухших губ потянулась нитка хрустальной слюны.

Каэн улыбнулся. Если бы он успел подарить Джемии еще два-три оргазма, она впала бы в кому и, скорее всего, умерла. А так она всего лишь проведет пару месяцев в очарованных снах, созерцая прекраснейшие уголки царства Слаанеш в варпе…

Он все рассчитал. Время судебного процесса Джемия проведет без чувств. Она изменится, одаренная благодатью Слаанеш. А когда она очнется, его культ уже наберет силу и сможет решить маленькую проблему. Прекрасная Джемия возглавит культ и сумеет достойно прославить Князя Наслаждений на Улакире.

Танцующей походкой Каэн приблизился к окну.

Ситуация за окном менялась с ужасающей скоростью.

Боевой катер завис над двором. В брюхе катера открылся люк. По стальному тросу соскользнул человек в силовой броне со знаком Инквизиции, а за ним последовали…

Каэн присвистнул.

…за ним последовали двое Адептус Астартес в синей броне со знаком омеги. Космодесантники были здоровенные как буйволы и очень, очень страшные.

— Еретик! — заорал инквизитор, тыча пальцем в Стефираи, оцепеневшего от потрясения. — Приготовься к смерти!

Как ни странно, первой очнулась Амалия.

Точнее, странно было не то, что реакция у воительницы оказалась быстрей, чем у остальных, а то, что проорала Амалия единственный более-менее разумный в сложившихся обстоятельствах ответ.

— Сам ты еретик! — взревела сестра.

И, недолго думая, бросилась на Астартес с эвисцератором.

— Если бы он был один, — вслух подумал Каэн, — я бы поставил все деньги на Амалию. Но их двое.

Он нахмурился и покачал головой. Сорорита-ренегатка была, конечно, крепким орешком. Сумеет ли она продержаться дольше минуты? Не то что бы Каэн успел к ней привязаться, но он планировал еще хотя бы раз покуситься на ее девственность. Вещи, которые так тщательно оберегают, становятся крайне заманчивыми, а риск — дело благородное и будоражащее чувства…

Тут наконец проснулся Сухарик.

Вечер будто сменился новым днем. Магия варпа обрушилась, как радужный водопад, блеск ослепил, и несколько секунд Каэн пытался проморгаться. Когда зрение вернулось, он обнаружил, что инквизитора в силовой броне отнесло в сторону и здорово приложило об стену, а Сорорита достала-таки мечом одного из космодесантников.

Сухарик свел и развел ладони. Его окружал океан сверкающих молний. Поймав противника в психическую хватку, он поднял его, намеренный размозжить ему голову о камни. Но в последний момент тот пришел в себя — и его псайкерская мощь оказалась ничуть не слабей колдовства Стефираи. Элинкос задохнулся, рефлекторно схватился за горло. Варп-молнии померкли. Мрачно усмехаясь, его противник поднялся на ноги.

— Н-да, — заключил Каэн. — Кажется, Сухарика пора спасать.

На крохотный балкончик второго этажа вышла Нелль и сердито сказала:

— Безобразие!

Некоторое время она наблюдала за неистовой схваткой внизу. Псайкеры сцепились не на жизнь, а на смерть. Неподалеку от них сестра Амалия наслаждалась схваткой — неравной и, вполне возможно, последней для нее, но не менее от того упоительной.

Нелль сокрушенно покачала головой. Конечно, ей и в одиночку на Улакире было бы чем заняться, но «Неизбежность»… но ее прекрасный микроскоп… но ее милый Пончик…

Магос биологис тяжело вздохнула, покусала губу, сосредоточилась и с немыслимой меткостью плюнула в ближайшего космодесантника ядовитой слюной.

Она целилась в визор и почти попала. Керамит зашипел. Поднялась тонкая струйка дыма. Астартес отшатнулся и сорвал шлем.

— Дедушка родный! — воскликнула изумлённая Нелль.

От страшного напряжения у Сухарика темнело в глазах, но мысль его оставалась ясной.

Расклад был очень простой.

Любой из них и все они вместе могут сбежать отсюда только одним способом — на борту «Неизбежности», оставаясь командой инквизитора Стефираи. А значит, имперских ублюдков нужно прикончить. Прикончить как можно скорее, чтобы замолчали навек.

Снова заполыхало опаляющее варп-пламя, и тысячи электрических разрядов низвергнулись с чистого неба, но психическая броня имперца казалась несокрушимой. Он пропустил первый удар Сухарика, потому что не ожидал атаки подобной силы. Сейчас же, казалось, он с каждой минутой обретал новую мощь.

И мощь эта обрушилась на Сухарика, как стопа великана, как астероид, сорвавшийся с орбиты… Сухарик стиснул зубы.

Он держал удар. Но иллюзия поплыла.

Иллюзия почти развеялась. Теперь противник без труда мог различить сквозь тающую тонкую пелену десятки глаз Сухарика и его роскошные перья… Имперский инквизитор рванулся вперёд, перекошенное от ярости лицо оказалось совсем рядом…

И выражение этого лица вдруг изменилось.

Психическая хватка ослабла. Потом исчезла вовсе. Инквизитор отступил на шаг. Даже то, что половина его лица была аугметической, не могло скрыть его ошеломления.

Сухарик тоже не мог поверить глазам. Ни одному из своих многочисленных глаз. Перед ним предстал…

— Простите, коллега! — виновато сказал незваный гость. — Обознался.

5.

— А ведь мы спасли имперскую планету, — сказал Каэн Лири, подперев подбородок ладонью. — Это же уму непостижимо!

Он немного подумал и прибавил:

— Ну, правду сказать, теперь это уже не совсем имперская планета.

Каэн был настолько доволен собой, что никак не мог успокоиться. Время от времени от подскакивал и принимался с визгом нарезать круги по комнате. Он стал настоящим героем дня. Он, именно он сделал самое главное — зачаровал ударный отряд арбитров Улакира, всех как одного, до такой степени, что они попросту не заметили яростной схватки у себя под носом.

Сухарик с его новым приятелем успели не только скрутить и утихомирить сестру Амалию, но даже вчерне согласовать легенды прикрытия. Нелль сумела перестать смеяться и спустилась во двор. Немного успокоившись, все они удивились тому, как тихо было окрест и направились на поиски людей Оурана.

Арбитры мирно сидели на кухне виллы, распивали губернаторский амасек и беседовали по душам. Шум за стенами их совершенно не беспокоил.

Надо сказать, Каэну страшно хотелось заставить этих славных парней выскочить из эротичной черной брони и предаться разнузданной содомии, но он сдержался. Он и так был почти на пределе и сомневался, что сумеет потом стереть им память. Он не хотел создавать Сухарику лишних проблем.

— Ты просто герой, — сказал Сухарик, узнав об этом.

И погладил Каэна по голове.

Каэн уставился в потолок и лирически вздохнул.

Да. Несмотря ни на что, оно того стоило.

Когда Нелль обнаружила, что перед Амалией совсем не Ультрамарины, а, напротив, Альфа-легионеры, момент стал неловким. Амалии было абсолютно все равно, чьи черепа возлагать к Трону Черепов. Она вошла в раж и не думала останавливаться. Счастье, что бестолковые колдуны наконец-то узнали друг дружку и прекратили швыряться молниями.

Пожалуй, препровождение сестры Амалии на «Неизбежность» стало для них наиболее трудной задачей.

Нелль подумала об этом и рассмеялась.

Она неторопливо шла по коридору к капитанскому мостику. Счастливый Пончик прыгал вокруг, булькая о том, как он сильно соскучился. Контрольные крысы остались совершенно чистыми, Нелль собиралась приступить к работе над прионными инфекциями, и жизнь была прекрасна.

Нелль издалека услышала, как Сухарик болтает с коллегой по демонической связи. Демон-связист страдал депрессиями, и потому шутки колдуна-собеседника окрашивались мрачным сарказмом.

Губернатора Такрана арбитры поймали в лесу. Бедняга заблудился среди заболоченных полян и уже готовился принять мученическую смерть.

— …это все ерунда, — уныло бормотал демон-связист. — Помню, один мой знакомый убедил планетарного губернатора монетизировать пару льгот, а через два года на планете поднялось восстание. Вот это была тонкая работа…

— Неплохо, — с усмешкой согласился Сухарик.

Почувствовав приближение Нелль, он не стал оборачиваться, а только поднял хвост. На кончике хвоста тоже имелась пара глаз.

— Нелль?

Пончик рядом с нею несусветно растопырился, пытаясь изобразить придурка-Сухарика во всей его придурочности.

Нелль протянула руку и выдернула из капитанского хвоста радужное перо.

— И все-таки, — сказала она, — это была твоя инсигния.

Каджурао

Cреди миллиона миров Империума есть очень странные.

Рейтинг: PG-13.

Метки: Юмор, Элементы гета.

Написано на летней Фандомной Битве — 2013 по мотивам арта «Любовь сверхчеловеческая»: https://lynxc.deviantart.com/art/In-love-with-Space-Marine-409601418

— И Министорум признал, что это — не ересь? И допустил почитание Императора в таких формах?!

— Они получили весомые аргументы в пользу этого решения, — ответил брат-капеллан Хардек. — Действительно весомые.

Элиас нахмурился.

«Меня испытывают», — подумал он. С каждой минутой он все больше утверждался в этой мысли. Он впервые присоединился к Третьей роте в обрядовом путешествии, всего полгода назад он носил броню скаута. Наверняка к нему еще присматривались. Оценивали, наблюдали за его реакциями.

Но чего от него ждали?

Он не рассчитывал разгадать замысел капеллана. Однако Элиас заметил, что остальные посланники, брат Арака и сержант Бран, подавали друг другу какие-то знаки. Он покосился на Араку. Лицо собрата было непроницаемым. Элиас сдержал вздох.

Он не мог ожидать, что обычный визит вежливости окажется таким… беспокойным.

То была традиция, освященная веками. Раз в двадцать пять лет боевые братья Третьей роты Ордена Серебряных Орлов посещали систему Каджурао, чтобы вновь принять от Царствующих Монахинь клятвы верности и подтвердить тысячелетний союз. Конечно, никакая рядовая система не могла бы удостоиться подобной чести. Агромир Каджурао Секундус кормил многочисленные луны Каджурао Терциус, застроенные мануфакториумами, где производилось оружие. Сама Каджурао Прайм поддерживала численность семнадцати полков Имперской Гвардии, сражавшихся как бок о бок с Серебряными Орлами, так и на других фронтах Империума.

От подобного мира невозможно было ждать ереси и измены.

И все же… это не лезло ни в какие ворота.

Несколько минут назад они миновали огромную статую Императора на берегу реки. Белый мрамор изваяния лучезарно сиял под ярким солнцем… более ничего благочестивого в статуе не было. Где суровый лик? Где, наконец, силовая броня? Повелитель Человечества, облаченный в одну набедренную повязку, непринужденно восседал на туше поверженного чудовища — и улыбался. На коленях статуи играли смуглые дети.

Элиас прикусил губу.

По крайней мере, они свернули с широкого проспекта на эту аллею. Оград здесь не было, но буйная толпа каджураосцев не последовала за ними — осталась позади, и теперь посольство сопровождали лишь далекие радостные кличи.

Местные жители вели себя излишне… экзальтированно. Они приветствовали Ангелов Императора не столько с почтением, сколько с обожанием и восторгом. Под ноги непрерывно бросали цветы. Какие-то женщины посылали воздушные поцелуи, другие высоко поднимали детей, а дети кричали и хлопали в ладоши. Это было непривычно. И странно.

— Они совсем не знают страха, — пробормотал Элиас.

— Верно подмечено, — откликнулся брат-капеллан. — На поле боя — тоже. Не стоит считать их глупцами.

Элиас смиренно склонил голову.

В этих широтах Каджурао Прайм сейчас буйствовало лето. Или то была весна? Кроны деревьев украшали пышные гроздья белых и золотистых соцветий. Четверка Серебряных Орлов приблизилась к высокому храму из розового песчаника. Издали нельзя было различить, что изображали барельефы, сплошь покрывавшие его стены — зеленые ветви заслоняли их. Да и смотрел Элиас более на статую на дальней площади. То, несомненно, был памятник имперскому миссионеру, и он полностью соответствовал привычным канонам.

Потом Элиас разглядел барельефы.

Сначала он не поверил глазам. Но… Нет, ему не показалось.

Этого просто не могло быть!

Право же, полбеды, что на стенах имперского храма игриво сплетались любовные парочки. Полбеды, что развратные акты изображались во всех подробностях, нагие тела соединялись в немыслимых позах… девицы оглаживали круглые груди, мужские органы гордо вздыбливались, местами на сосках и волосах блестела позолота… нет, среди подобных изваяний обязаны были скрываться омерзительные знаки Хаоса! Разве что… Ни одна сцена не изображала насилия. Не было ни цепей, ни кнутов, ни расчленения сладострастных тел. Похотливые грешники только играли, ласкали друг друга и неутомимо совокуплялись — вдвоем, втроем и целыми толпами одновременно.

Полбеды. Элиас готов был поклясться, что по крайней мере некоторые из мужчин, изображенных на барельефах, были космическими десантниками. Он бы рад был списать все на больную фантазию развратных скульпторов. Но мастера Каджурао ваяли Астартес не просто как мужчин огромного роста и силы. Они с исключительной точностью изображали на их телах разъемы для подключения доспехов.

Элиас не выдержал.

— Да здесь же отовсюду несет ере…

Хардек остановился и молча обратил к нему личину шлема. Слова застыли у Элиаса на губах. Брат-капеллан не любил наводить ужас попусту, но уж если наводил…

— Достаточно, — отрубил он. — Решение принимали люди намного более мудрые, нежели ты… или я. С тех пор прошло почти три тысячи лет, и не было дня, чтобы кто-нибудь не благословлял святых отцов за их решение. С Каджурао Прайм происходят не только храбрые солдаты, но и самые успешные миссионеры, и лучшие проповедники сегментума. Мы должны относиться с уважением к их вере.

— Но…

— Помолчи и послушай.

Элиас беспомощно оглянулся и увидел только, как ухмыляются Арака и Бран. Для них все это, конечно, новостью не было. «Безумие», — обреченно подумал он.

— Некогда, — продолжая путь, размеренно заговорил Хардек, — Третья рота во главе с братом-капитаном Медарисом… ты слышал о его подвигах… преследовала космический скиталец, полный орков. Так была вновь открыта система Каджурао. Зеленокожие высадились, но их основные силы успели разбить прежде, чем они разорили Каджурао Прайм. Капитан Медарис отправил сообщение в Миссионариус Галаксия, а сам занялся уничтожением уцелевших орков. Миссионер вскоре прибыл. Как обычно, он начал со сбора местных сказаний. И Царствующие Монахини рассказали ему легенду… Легенду о споре богов.

— Кого?

Хардек проигнорировал вопрос.

— Боги спорили о том, кто из них будет владеть материальным миром, — продолжал он. — Они сражались между собой так яростно, что мир содрогался. Они едва не разорвали его на части. Но в этот миг перед ними возник колоссальный столп золотого света. Столп был так огромен, что боги не смогли найти его начало и не добрались до его конца. Он пылал так жарко, что они не смогли даже приблизиться к нему. Тогда они поняли, что есть бог безмерно более могущественный, чем они. Им пришлось отступить. Они не смирились, по-прежнему бунтуют и посягают на власть золотого бога, но каждому ясно, что это совершенно бессмысленно.

Вдали, там, где цветущие сады таяли в белой дымке, показалась сверкающая золотом процессия. Бран подмигнул Араке, и оба засмеялись.

— Мудрый миссионер тотчас рассказал Монахиням об Астрономиконе, — сказал Хардек. — Монахинь не пришлось уговаривать. Они сами поняли, что речь об одном и том же, пришли в восторг, и вся система приветствовала Империум с огромной радостью.

— Вот как, — выговорил Элиас.

Капеллан немного помедлил и как ни в чем не бывало пояснил:

— Это был член.

— Что? — не понял Элиас.

— Джйотирлингам. Переводится как «сияющий член».

— Что?

— Член Императора.

— Что?!

— Его почитают на Каджурао как опору мироздания.

Повисло молчание.

— Это… шутка? — выдавил Элиас.

Арака легонько стукнул Брана кулаком в плечо.

— Я выиграл.

— Что? — Элиас обернулся к ним с диковатым видом.

— Мы держали пари насчет того, сколько раз ты переспросишь, — пояснил Арака.

— Но это же невозможно… — пробормотал Элиас.

— Я перед тобой и свидетельствую, что возможно, — сказал Хардек. — А теперь мы поприветствуем Царствующую Монахиню.

…Ее несли в роскошных носилках. Элиас уже видел подобные на улицах города, но там носилки крепились к хребтам вьючных животных или к автоматическим тележкам. Держать носилки самой Монахини, несомненно, считалось огромной честью, и ее несли четверо статных мужчин, богато одетых и увешанных драгоценностями. Каджураосцы принадлежали к двум разным человеческим расам. Одни были темнокожими, поджарыми и выбривали головы. Другие, ширококостные, с золотистой кожей, носили длинные косы. Царствующая Монахиня происходила из темнокожей расы. Возле ее глаз пролегли глубокие морщины, гордую голову на длинной шее будто посеребрил иней. Тело, укрытое яркими шелками, от возраста стало скорее худым, нежели стройным. Но двигалась Монахиня с грацией, хотя несколько медлительной.

Носилки опустились. Улыбаясь, Монахиня вышла из них и низко поклонилась Астартес.

Потом совершилось нечто немыслимое.

Хардек поднес руку к воротнику доспеха, донеслось шипение воздуха… и брат-капеллан снял свой череполикий шлем, чтобы совершить нечто еще более немыслимое. Он наклонился, позволив седой Монахине коснуться ладонями его щек, и поцеловал ее в губы. Поцелуй был долгим и отнюдь не дружеским.

Элиас лишился дара речи.

— Рад снова видеть тебя, Ума, — сказал Хардек, распрямившись. — Ты все так же прекрасна.

— А, дорогой! — Монахиня засмеялась. — Это ты милостью Императора неподвластен бегущим годам. Я уже старуха и больше не участвую в обрядах. Я уступила эту честь моим дочерям. Какого славного юношу ты нам доставил!

Она обернулась к Элиасу. Элиас сглотнул. Он испытывал чувство недостойное, неподобающее и даже вовсе невозможное для бесстрашного космического десантника.

— А почему у него такой испуганный вид? — спросила Монахиня.

— По нашим меркам он очень молод, — преспокойно объяснил Хардек под смех Араки и Брана. Капеллан не выглядел ни рассерженным, ни удивленным.

— А! — кивнула Монахиня. — Так бывает. Мы почтим твою стыдливость, молодой воин, и бережно поможем от неё избавиться.

Элиас судорожно втянул воздух. У него горели уши.

— Я… прошу, — надтреснутым, каким-то не своим голосом произнес он, — смиренно прошу объяснить мне… хотя бы что-нибудь.

Монахиня с улыбкой посмотрела на капеллана. Тот покачал головой.

— Три тысячи лет назад, — сказал Хардек, — с радостью принимая власть Империума, Царствующие Монахини испросили у капитана Медариса единственную милость. Адептус Астартес суть Ангелы Императора, мы несем в себе Его священный замысел и Его кровь. В глазах жителей Каджурао мы — Его образ, явленный во плоти. Чтобы Его благоволение всегда царило над плодородными полями мира сего, вечный союз скрепляется узами священного брака.

— Что? — сказал Элиас.

— А жители Каджурао, — докончил Хардек, посмеиваясь, — являют собой совершенный образец добродетели неведения. Они не в состоянии понять, как можно сомневаться в мощи Императора и в окончательной победе Его армий. Даже смерть для Него — лишь способ уединиться и поразмыслить над судьбами мироздания. Так-то, брат Элиас. Во время кампании на Цераннусе один генерал сказал, что никакой комиссар не поднимает боевой дух солдат так, как хорошая попойка с каджураосцами… Теперь понятно?

Элиас попытался что-то ответить и не смог.

— Я не сомневаюсь, что смущение покинет брата Элиаса в должный час, — сказала Монахиня, — и он явит нам во плоти образ Лучшего из мужчин. Теперь я покину вас и примусь за подготовку обряда. Намасте!

Она легко скользнула под навес своих золоченых носилок, крепкие послушники без труда подняли их, и Царствующая Монахиня уплыла вдаль в ореоле светлого блеска. Хардек поглядел ей вслед, вздохнул и надел шлем.

— Тысячи лет они мечтают понести дитя, — сказал он. — К счастью, это невозможно.

— Невозможно… — эхом повторил Элиас и взмолился: — Скажите, что это все шутка! Я не могу…

— С чего бы это? Если ее дочери так же хороши, как она сама, тебя ждет много радости.

— Они тебя не съедят, — подначил Бран.

— Только слегка оближут, — хмыкнул Арака.

Элиас стиснул зубы.

— Но это… это же ересь! — выдавил он.

Хардек посуровел.

— Вот как? Ты уверен? Достаточно уверен, чтобы обвинить в ереси меня, капитана Медариса, святого Альвирту, статуя которого перед нами, и целый Епархиальный совет? Или все же покаешься в грехе гордыни?

Элиас опустил голову.

— Но я… — сдался он, — я даже не знаю, что я должен делать…

Брат Арака захохотал так, что сержант его стукнул.

Капеллан выразительно покосился на барельефы.

— Ну… — глубокомысленно сказал он. — Ты зря волнуешься, брат. Эти женщины все сделают сами. Просто закрой глаза и думай об Императоре.

Мирный край

Долг приводит инквизитора Эдерна на мирную церковную планету. Слишком мирную.

Метки: насилие, элементы фемслэша.

Рейтинг: PG-13

Написано на летнюю Фандомную Битву — 2013.

Кардинал плакал.

Надвратный витраж собора изображал святого Хедду, сокрушающего орочьи орды. С рук святого срывалось пламя. Оттого бледный свет, проникавший в неф, дважды окрашивался алым: бестрепетно сиял огонь Хедды, испепелявший грубые машины и мерзкие туши ксеносов, но плясало и металось пламя снаружи, за окнами.

Город горел. Горел весь Лестаннак III.

Кардинал оплакивал его. Слезы катились по сизым щекам и исчезали в клочковатой подпаленной бороде. Артритные пальцы судорожно сжимали шляпу: кардинальская галеро лишилась кисточек и обтрепалась по краям.

— Я сочувствую вашему горю, — сказал инквизитор.

— Вы не понимаете, — сказал кардинал. — Нет, не понимаете.

— Я искренне стремлюсь понять.

Насколько было известно инквизитору, повелитель Лестаннака III кардинал Ироламо Диеса не видел врага в лицо и не попадал под обстрел. Когда взорвались энергостанции, питавшие город, кардинал распорядился начать всенощное молитвенное стояние при факелах. Служки храма не закрепили их должным образом. Факелы рухнули со стен, полыхнуло священное масло, и пышные одеяния церковников занялись, как сухая солома.

— Pro exaltatione sanctae fidei, — прочел Диеса на высоком готике, — pace et quiete…

Голос его дрожал. Взгляд не отрывался от мрачного заоконного пейзажа, словно вид горящего города гипнотизировал кардинала. «Ради возвышения святой веры, мира и спокойствия», — перевел инквизитор про себя.

— Ваше Высокопреосвященство, — терпеливо продолжил он, — мы вручили судьбу Лестаннака в надежные руки. Нам осталось лишь наблюдать и ждать. Возможно, вы будете столь добры, чтобы объяснить мне? Я верный слуга Бога-Императора. Я буду благодарен за духовное поучение.

Печальная улыбка коснулась губ кардинала. Вздохнув, он отер слезы, отвернулся от окна и прошел по нефу, пересеченному косыми полосами алого света. Каменные святые взирали на него со своих постаментов. Мученица Иолла держала на ладонях собственное сердце, вырванное палачами. Святой Хедда тонул в языках недвижного пламени, а позади него барельеф изображал танк, в котором святой сгорел, протаранив в последней атаке вражескую машину. Молился за человечество слепой исповедник Элет. Дальше в хрустальных ковчежцах покоились реликвии: чья-то заржавленная штурмовая винтовка, полусожженный молитвенник… В глубокой тени над алтарем возвышались статуи Императора-Победителя и его возлюбленных сыновей.

Пока кардинал Диеса собирался с духом и искал слова, инквизитор размышлял над более важным вопросом. Лестаннак III был церковным миром, он находился в полном распоряжении Экклезиархии. Кого-то следовало казнить за то, что Адепта Сороритас, расквартированные здесь, не получали оружия и боеприпасов в необходимом количестве. Это преступление, растянутое во времени, возможно, на столетия, привело наконец к ужасным жертвам.

Инквизитор не без оснований полагал, что адепты Департаменто Муниторум попытаются утопить его в бюрократии и повесить вину на службу снабжения кардинала-камерленго. «Экклезиархия не сдает своих», — хмуро думал он, глядя в согбенную заботами спину Диесы. Случалось, церковники пытались выгородить даже тех собратьев, кто был явно уличен в ереси. На секунду инквизитор допустил слабость, задумавшись о том, на чьи плечи мог бы переложить задачу. Сжав зубы, он отогнал постыдную мысль.

Кардинал пробормотал молитву и, чуть возвысив голос, окликнул:

— Друг мой…

Продолжить он не успел.

Отворилась дверь. Инквизитор обернулся. В проеме высилась закованная в доспехи фигура. Благородные очертания брони подчеркивали формы женского тела, но вместе с тем были исполнены угрожающей мощи.

— Альдегунда, возлюбленное дитя, — сказал кардинал, — что за вести ты принесла нам?

Инквизитор вспомнил, что эта сестра-Серафим осталась старшей по званию и командовала уцелевшими. Игуменья Ландрада пропала без вести; вероятней всего, попала в руки врага — живой или мертвой. Сестры сражались отважно и упорно и ценой своих жизней выиграли достаточно времени, чтобы силы Ордо Ксенос ступили на живой, пускай и пылающий Лестаннак, а не на испепеленное кладбище. Инквизитор неглубоко поклонился Серафиму.

Мертвые выбеленные волосы Альдегунды облепили череп. Некрасивое лицо выражало только усталость. Однако от взора инквизитора не укрылась тень, скользнувшая в глубине глаз сестры.

— Ваше Высокопреосвященство, связь с Лиакаманами восстанавливалась на несколько минут. Получены донесения о положении в городе.

— Да-да.

Сорванный в бою голос сестры звучал грубо, словно она изрыгала ругательства.

— Положение не изменилось. Демонические твари на улицах. Храмы осквернены. Кафедральный собор по-прежнему отбивает атаки, но добровольцы несут тяжелые потери и продержатся недолго.

Кардинал закрыл глаза. Лицо его выражало глубокую скорбь.

— Император защищает, — сказал он. — Его верным слугам довелось перед смертью стать Его отважными солдатами. Они займут места подле Золотого Трона.

Инквизитор пристально наблюдал за выражением лица Сестры. Она была стара, она привыкла к стальной дисциплине ума и тела, и она очень хорошо владела собой. Но сейчас усталость и отчаяние ослабили ее внутреннюю броню, и потому инквизитор читал ее затаенный гнев и ненависть, как эксплоратор читает на пергаменте затертые строки под более поздним текстом.

Из двух сотен Боевых Сестер на Лестаннаке III осталось восемнадцать. Они закрепились в церкви святого Хедды, оберегали жизнь кардинала и ждали подмоги. Долг обязывал Альдегунду повиноваться воле Ироламо Диесы. Боевая задача Сестер сводилась сейчас к бдительной охране духовного отца. «Она предпочла бы разведку боем? — предположил инквизитор. — С какой целью? Она верит, что игуменья жива?» Он очень хотел бы сейчас поговорить с Серафимом, но, увы, не мог покинуть Диесу.

— Я буду молиться о них, — сказал кардинал.

В глубоко посаженных глазах Альдегунды мелькнула ярость, и она скрыла ее, поклонившись. «Злоба на духовного отца, — отметил про себя инквизитор. — Великий грех. В других… в нормальных обстоятельствах сестра, допустившая в сердце своем подобную скверну, скорей всего, по собственной воле отправилась бы в отделение Репентиа… Но сестра Альдегунда не раскаивается».

— Я надеюсь, они еще смогут помолиться Императору сами, — сказал он. Звук собственного голоса показался ему незнакомым.

Черты Боевой Сестры едва приметно осветились. Кардинал выглядел удивленным. Инквизитор сам немного удивился тому, что решил рискнуть. Иногда его профессиональная интуиция опережала ход его рассуждений.

Да. Он должен завоевать доверие Альдегунды.

— Инквизитор.

Теперь уже она изучала его. Он кивнул.

— Александрос Эдерн. Ордо Ксенос.

Вне сомнений, она что-то знала. Либо же у нее были веские причины подозревать. Эдерн нутром чуял, что Диеса не чист перед Императором. Но где найти доказательства? Как заставить Сестру говорить? Силой ответов от нее не добиться. Можно попытаться убедить ее, но это займет время. Инквизитор представил себе, насколько будет недоволен Нкозана, и вновь пережил мгновение слабости. Много легче было бы поверить кардиналу и подчиниться желанию брата-капитана, списать ущерб и потери на несчастную случайность и недосмотр, отправить на эшафот пару растратчиков и успокоиться… «Надеюсь, Нкозана согласится дать мне хотя бы пару суток», — подумал Эдерн.

— Ты можешь идти, дочь моя, — кардинал поднял руку в кратком жесте благословения.

Альдегунда скрылась, и он подошел к Эдерну. Инквизитор сосредоточился.

— Я попытаюсь объяснить, — сказал Диеса.

Набрав воздуху в грудь, кардинал заговорил звучно и ровно, словно читал проповедь. В сущности, так и было. Инквизитор внимал с должным смирением.

— Святая Иолла сказала некогда, что вера — как свет, — Диеса вздохнул. — Чем больше вокруг света, тем больше наш взор различает грязи и мусора. Тот, кто обретает глубокую веру, становится чувствительным к самым мелким грехам. Необходимо большое мужество, чтобы справляться с этим.

Эдерн кивнул.

— Но жители Лестаннака… — продолжил кардинал, и лицо его исказилось от боли, — все паломники, оказавшиеся с нами в это горькое время… Все они глубоко верующие люди. Преданнейшие слуги Бога нашего Императора. Посвятившие Ему свои жизни, свое дыхание, всю свою кровь до капли. Их молитвы питают Его силы на Золотом Троне. Эти люди особенно остро и болезненно чувствуют грех.

Полы шляпы-галеро надломились в его сжатых пальцах.

— А твари… Отродья поганой ксенорасы… Тысячи верующих угнаны в рабство. Их ждут пытки. Нескончаемые мучения. Вы понимаете, о чем я?

— Понимаю.

— Это не просто потери. Это кощунство. Богохульство.

— Вы правы.

Диеса покачал головой.

— Извините меня, инквизитор Эдерн, — сказал он просто и скорбно. — Я смотрю вам в глаза и вижу, что вы соглашаетесь со мной только для виду. Извините. Я все же духовный наставник.

«Проклятье», — подумал Эдерн. Кажется, его задача оказывалась сложнее, чем он полагал. Проницательность кардинала он каким-то образом забыл принять в расчет. «Мне не хватает опыта, — зубы его сжались. — Не хватает ума. Проклятье». Он поклонился, скрывая свои чувства — так же, как совсем недавно кланялась Альдегунда.

— Каждое мгновение эти люди возносили молитвы Императору, — терпеливо повторил Диеса. — И как они вознаграждены за верность? Они стали добычей ксеносов. Вы понимаете? Понимаете?.. Моя паства истова в вере. Они рождены для веры, живут ею и умирают за нее. Но они не более чем люди. А эти… твари, эти ксеносы известны тем, что захватывают рабов не для труда, а только для бесконечных пыток.

— Да.

— Может случиться так, что не один… и не десятеро… многие отрекутся от Императора во время страшной агонии. Проклянут Его за то, что Он не помог им. Люди погубят свои души — и не по своей вине, а по нашей. Грех падет и на нас, инквизитор Эдерн.

«Он очень хитер, — думал Эдерн, ненавидя себя за слабость. — И не достиг бы своего положения, не будь он великолепным притворщиком. По зубам ли мне такой еретик?» Кардинал шагнул вперед, протягивая руку словно для благословения, но только коснулся двумя пальцами лацкана его плаща рядом с медальоном-инсигнией. Эдерн склонился еще ниже.

— Вы пришли спасти нас, — тихо, проникновенно сказал Диеса. — Послушайте. Если удастся отбить пленных, это станет величайшим деянием во славу Трона. Весть о нем укрепит верующих по всему Империуму. Нам нужна эта победа. Но если спасения не будет, тогда пленников необходимо убить. Они должны умереть быстро, вознося хвалу Императору. Поверьте, они будут рады такой участи. Они ждут милосердия. Пусть никто не останется живым во власти ксеносов.

Инквизитор перевел дух.

— Да. Я понял. Благодарю, Ваше Высокопреосвященство. Я передам ваши слова брату-капитану.

— Так должно стать, — столь же тихо, с нажимом повторил Диеса.

— На Лестаннак высадился Караул Смерти, — ответил Эдерн.

Лестаннак III не был ни особенно древним, ни особенно богатым среди церковных миров. Затерянный в малонаселенных областях Сегментум Пацификус, мир был открыт в тридцать седьмом тысячелетии, в тридцать восьмом — отбит у эльдаров, в тридцать девятом отразил натиск орков. Тогда же, в M39 Лестаннак III обрел собственных святых и удостоился внимания Адептус Министорум. За несколько веков его немногочисленные города стали исполинскими соборами. По благословению Экклезиарха была учреждена епархия, и со Святой Терры прибыл первый кардинал-епископ.

Ничем не примечательная планета, одна из тысяч планет Империума, вдобавок расположенная в стороне от основных транспортных путей… Лестаннак III был настолько незначительным миром, что сам обеспечивал себя продовольствием. Одним из частых послушаний для монахов его монастырей был труд в поле. Но, несмотря на удаленность мира, несмотря на скудость его чудес, недолгую историю его и то, что просиявшие здесь святые были далеко не первого ряда, поток паломников на Лестаннак III не иссякал никогда.

Истинное чудо Лестаннака заключалось в другом.

И сама природа планеты, и жившие на ней люди были исполнены мира. Красота и покой владычествовали здесь. Паломники верили, что на Лестаннаке смогут найти не только епитимии и искупление грехов, но и утешение, и надежду. Порой говорилось, что Лестаннак позволяет увидеть образ Империума, каким тот мог стать, если бы Хорус Луперкаль не предал Императора. Или же каким Империум станет однажды — после величайшей победы, абсолютной победы над всеми врагами… Те, кто слыхивал подобные речи, исповедовались святым отцам, боясь, что приблизились к ереси. Но святые отцы с улыбками отпускали грех.

Доводилось им отпускать и другие грехи. Многие паломники присоединялись к монахам в трудовом послушании. Хилые, сутулые уроженцы миров-ульев спустя два-три месяца каялись, что получают удовольствие от исполнения своего долга. Простая крестьянская работа, хороший климат и свежий воздух Лестаннака позволяли им окрепнуть и обрести здоровье, какое в ульях доступно было лишь богатеям. Сомнения приходских священников привели к тому, что кардинал Альваро, предшественник Диесы, издал внутреннее распоряжение по епархии, повелев, чтобы такие прегрешения прощались немедля, а кающиеся получали от святых отцов лишь ободрение.

Отложив в сторону инфопланшет с краткой историей Лестаннака, инквизитор Эдерн подумал, что подобные идиллии вызывают у Священных Ордосов подозрение, а не какие-либо иные чувства.

Часовню святой Иоллы венчал большой циферблат с недвижными, замершими навеки стрелками. Литые золотые буквы тянулись по фасаду; причудливый, изящный, трудночитаемый шрифт делал их скорей украшением, нежели прямым призывом. Взгляд Эдерна выделил надпись из сплетения цветов и виньеток, и он прочел мельком: «В боли помни, смертный, что страдание праведника конечно. В безнадежности отсчитывай время и твердо шествуй к минуте смерти. Встань одесную Золотого Трона и возрадуйся. Отступник и еретик не узнают конца мучениям». Часовню возвели на месте явления источника: согласно житию, источник забил в тот миг, когда сердце Иоллы было вырвано из груди, и в течение десяти дней исторгал чистую артериальную кровь. Именно этот миг отмечали стоящие часы. Вода источника считалась святой. Говорили, что посредством ее Иолла исцеляла больных, но наибольшую силу вода имела в утешении павших духом. Орден Благородного Сердца отчаянно оборонял часовню и не подпустил к ней осквернителей.

Эдерн прошел в глубину здания и остановился возле мраморной чаши. Вода поднималась по серебряной трубе и тонкой струйкой падала с лепестков каменной лилии. На дне чаши покоилось точное подобие человеческого сердца, выточенное из редчайшего на Лестаннаке минерала реальгара. Его дивная беспокойная алость казалась живой, словно в глубине камня пульсировала кровь. Под солнечным светом минерал стал бы оранжевым, и потому в часовню никогда не проникали дневные лучи.

Инквизитор сложил руки в знамении аквилы и прочел молитву. Полчаса назад он отправил один из своих сервочерепов в башню, с вершины которой сестра-Серафим наблюдала за улицами города-собора. Альдегунда ответила на его призыв. Она согласилась уделить время беседе и сообщила, что спустится в часовню святой Иоллы. «Я должен вызвать ее на откровенность, — размышлял инквизитор. — Что мне сказать ей? Что пообещать?» Он уже решил, с чего начнет. На Лестаннаке есть странности, которые бросаются в глаза. Несомненно, они очевидны и Серафиму. Перечислив их, Эдерн спросит, не наблюдала ли сама Альдегунда за годы службы чего-либо подозрительного.

На этом предварительный план заканчивался. Эдерн не знал, куда повернет беседу дальше. Оставалось положиться на интуицию.

Сервочереп медленно плыл по широкой орбите вокруг Сердца Иоллы.

Скрипнули двери. Инквизитор поднял взгляд. Показались две Боевые Сестры, высокие и массивные в своей черной броне. Альдегунду сопровождала незнакомая Эдерну дева, столь же мрачная обликом, с такими же мертвыми, ритуально выбеленными волосами. Она кратко поклонилась инквизитору и, повинуясь знаку Серафима, затворила двери часовни, сама оставшись снаружи.

— Я слушаю вас, инквизитор, — Альдегунда приблизилась. Ее тяжелые шаги эхом отдавались в тишине часовни.

Эдерн вздохнул.

— Я буду откровенен, сестра. Лестаннак Терциус — странный мир. Его покой нарушен, но до того, как явились ксеносы, этот покой, дух всепрощения… — он прервался, подбирая слова. — Он кажется чуждым Империуму.

— Вы подозреваете ересь? — лицо Альдегунды оставалось бесстрастным.

— Я — инквизитор. Подозрения — моя обязанность. Вы провели здесь много лет. Я уверен, что вас тоже посещали сомнения.

Альдегунда резко выдохнула.

— Узрев ересь, Адепта Сороритас уничтожают ее мечом и болтером.

— Во славу бессмертного Бога-Императора, Пастыря человечества, — кивнул Эдерн. — Но я прочел распоряжения Его Высокопреосвященства кардинала Альваро. И я полагаю, что кардинал Диеса хранит традиции.

— На что вы намекаете?

Эдерн отвел взгляд и заговорил мягче. Он лукавил, но вместе с тем знал, что Боевая Сестра видит его истинные мысли под покровом деликатности. На это он и рассчитывал.

— Традиции священны, — сказал он. — В особенности бережно к ним относятся на церковных мирах. Но всегда есть искушение следовать им слепо. Быть может, под покровом традиций были допущены ошибки. Быть может, святые отцы в какой-то момент оказались слишком добры. Отпуская мелкие грехи паствы, они проглядели преступление. Я не сомневаюсь в чистоте Сороритас, сестра Альдегунда. Но всегда ли вы соглашались с вашим духовным отцом? Не был ли кардинал Диеса излишне милосердным?

— Не был, — отрубила Альдегунда без размышлений.

«У меня получилось, — подумал Эдерн. — Посмотрим, что дальше».

— Но я понимаю, о чем вы, — продолжила Боевая Сестра и подняла руку, указывая на что-то в стороне. — Взгляните.

Сумрак прорезал единственный луч: сервочереп, висевший над плечом инквизитора, включил бледный фонарь и направил свет на усыпанный драгоценными камнями иконостас. Разноцветное мерцание текло и переливалось. Мелькнули лики Иоллы, Хедды, слепого исповедника Элета, и за ним — еще одного святого. О нем Эдерн не успел прочитать. Святых на Лестаннаке III просияло множество.

— Почитание святого Иснарда, — сказала сестра. — Самое подозрительное, что я видела в своей жизни.

Эдерн посмотрел на Альдегунду с безмолвным вопросом.

— Иснард, — продолжала она, — прославился тем, что возвращал еретиков в лоно истинной веры.

— Не понимаю.

Альдегунда усмехнулась.

— Живыми.

Ошеломленный Эдерн не нашелся с ответом.

Экклезиархия допускала почитание Императора едва ли не в любых формах. Ее адепты достигли высот в искусстве изменять местные религии, подчиняя их единой идее. Но среди бесчисленных святых и мучеников Империума вряд ли сыскался бы подобный Иснарду с Лестаннака III. «Это просто невозможно», — подумал Эдерн. Одна мысль о подобном казалась еретической. Дыхание Губительных Сил — не тот яд, от которого можно избавиться. Вставший на путь ереси очистится только смертью. Сожги еретика! Убей мутанта! Изгони нечисть!.. Таков закон, на котором зиждется Империум Человечества.

— Живыми?.. — едва слышно повторил инквизитор.

Взгляд Альдегунды не отрывался от Сердца Иоллы в чаше.

— Вообразите себе культистов Губительных Сил, срезающих омерзительные символы со своей плоти. Вообразите, инквизитор Эдерн, что их ждет не дыба и не костер, а покаяние и монашеская ряса.

— Это немыслимо.

— Согласно житию, — в голосе Альдегунды мелькнула насмешка, — вдохновить на это был способен милостью Императора только святой Иснард. Но его по-прежнему почитают на Лестаннаке. Есть монастыри, посвященные ему. Далеко в горах. И на этом мои знания заканчиваются, инквизитор.

Эдерн поднял голову. Он наконец совладал с изумлением, и потому прочел мысли Альдегунды под умолчанием. Она платила ему его же монетой.

— Возможно, до вас доходили слухи, — понимающе сказал он.

— Только слухи.

— Прошу вас, изложите их.

— Несколько раз… все было похоже на то, будто эти монастыри исчезали. Целиком, вместе с монахами. Спустя какое-то время в тех же горах основывались новые.

— Что за недобрая история кроется здесь…

— Об этом, — тяжело сказала Альдегунда, — было известно игуменье Ландраде. Диеса доверял ей.

«Превосходно», — подумал Эдерн. Формулировка, выбранная Серафимом, и отсутствие титулования перед именем кардинала говорили о многом. Альдегунда не просто подозревала Диесу в ереси, она была уверена в его грехе. Но, не имея доказательств, она не смела прямо обвинить духовного отца. Она оставляла это на долю инквизитора Священных Ордосов. Кроме того, ее иносказание содержало еще одно: просьбу.

Эдерн провел рукой по лицу.

— Вы хотите совершить вылазку, сестра, — проговорил он. — Вы хотите найти игуменью.

Альдегунда подняла на него хмурый взгляд.

— Мы повинуемся приказам кардинала, — сказала она с расстановкой. — Кардинал приказал Сороритас охранять его.

Эдерн покусал губу. «И только я, — думал он, — имею право отдать Сестрам другой приказ».

— Где в последний раз видели игуменью?

Лицо Серафима просветлело.

— Возле храма Света Императора, — быстро сказала она. — Игуменья с четырьмя Сестрами сражалась с превосходящими силами противника. Там осталось семнадцать трупов ксеносов и без счета их охотничьих тварей. Но из пятерых Сестер нашли тело только одной. В доме напротив был свидетель, раненый ополченец. Он сошел с ума и бредит. Но все же мы смогли добиться ответов. Он видел, как игуменью уволокли в храм.

— Оставьте в кафедральном соборе семь или восемь Сороритас, сестра Альдегунда. С остальными мы совершим вылазку. — Эдерн помолчал. — Я свяжусь с братом-капитаном.

Вернувшись в притвор собора, Эдерн сел проверить оружие. Беззвучно шевеля губами, он повторял литании машинным духам. Сервочереп спустился ниже, направив луч фонаря на разобранный болт-пистолет. В стороне лежала карта города. Флажки отмечали собор и храм Света Императора в двух кварталах от него.

Отточенными до автоматизма движениями собирая болт-пистолет, Эдерн размышлял.

Да, находись Лестаннак III немного ближе к столице субсектора, будь он богаче и многолюдней, инквизиторы Ордо Еретикус посетили бы его куда раньше. Но до сих пор силы Священных Ордосов обрушивали свой гнев на иных врагов. Эти силы были велики, и все же не беспредельны. В конечном итоге даже Инквизиции приходилось выбирать. Если среди цветущих лугов и высоких соборов Лестаннака действительно таилась ересь, то опасность она представляла меньшую, нежели опасности, грозившие мирам-ульям и мирам-крепостям.

Истребительная команда Ордо Ксенос оказалась здесь лишь по счастливой случайности. Фрегат «Священная воля» возвращался с миссии на Элифен Секундус, где инквизитор Эдерн потерпел неудачу в попытке завладеть неизученным образцом ксенотехнологии. Артефакт, называемый «Стеклянной башней», охраняли отряды фанатиков, почитавших его как реликвию. «Башню» пришлось взорвать и тем в перспективе вызвать недовольство Адептус Механикус, но ни капитана Экина, ни самого инквизитора это особенно не огорчало. Брат Дион — тот вслух сожалел, что не получил возможности лично уничтожить отвратительное устройство. До крепости Караула Смерти оставалось около недели пути, когда астропат корабля принял отчаянный призыв о помощи…

И вот он здесь.

«Я перехожу дорогу Экклезиархии, — подумал инквизитор. — Я сильно рискую. Кто стоит за Диесой? Что если гниль добралась до окружения Экклезиарха? Милостивый Император, помоги мне, дай мне сил исполнить мой долг… Страх — ничто, ибо вера моя сильна».

Из вокса, закрепленного во втором черепе, раздался хриплый сигнал. Вбросив пистолет в кобуру, Эдерн встал и развернулся. Голопроектор замерцал, настраиваясь. Наконец перед инквизитором возникла уменьшенная копия капитана Экина. Проекция была монохромной, и оттого алые глаза Саламандры казались светлыми и яркими на черном лице.

— Александрос, — сказал капитан, — ты отвлекаешь меня.

Но в голосе его не было настоящей укоризны. Для Караула Смерти разбойная шайка темных эльдаров не представляла серьезной угрозы. Эдерн уже передал Нкозане просьбу кардинала. Он знал, что соратники брата-капитана предлагали ему упростить задачу и без промедления подарить пленникам Милость Императора, но Саламандра, в соответствии с доктриной своего Ордена, отдал другой приказ. Поэтому Астартес действовали с осторожностью. Капитан Экин надеялся вызволить лестаннакцев живыми.

— Я не отниму много времени, — Эдерн поклонился. — Я начинаю расследование, Нкозана. Мне необходимо попасть в храм Света Императора. Со мной будут Сороритас. Насколько опасен путь?

— Ловлю тебя на слове. Не позже чем через сутки я собираюсь вернуться на корабль.

Эдерн подавил вздох. «По крайней мере сутки у меня есть», — подумал он.

— Эта местность зачищена, — продолжил Нкозана. — Но по городу еще бродят твари, вызванные из варпа ведьмой-укротительницей. Вы наткнетесь на них. Они живучие, но медлительные. Вы справитесь.

— Благодарю.

Нкозана отключил связь. Эдерн потер пальцами виски. Он уже слышал гулкие шаги Боевых Сестер, спускавшихся по лестнице. Двери распахнулись. Альдегунда шла первой, гордо вскинув голову. Она почти улыбалась, от мрачной подавленности не осталось и следа. Эдерн кивнул ей. За Серафимом следовали десять соратниц, две из них несли мельты.

— Мы готовы, — сказала Альдегунда.

По пустынной улице ветер гнал обрывки пергамента с каллиграфически выведенными строками литаний. На дорожном покрытии темнели пятна. Кровь? Разлившийся прометий? Священное масло? На обочине застыл сгоревший колесный автомобиль, за рулем горбился труп шофера. Солнце Лестаннака клонилось к закату. Небо заволокла пелена облаков.

Инквизитор шел в центре построения. Он расстегнул крепление на ножнах меча и держал пистолет наизготовку, но не собирался опережать Сестер в бою. Сороритас двигались быстро и тихо, переговариваясь жестами. Мирная жизнь на Лестаннаке не ослабила их тела и не смягчила души. Видеть это было отрадно.

Сестра Эмилиана выдвинулась вперед, к перекрестку, и заглянула за угол. Тяжеловооруженная Ирмина следовала за ней по пятам. Несколько мгновений Эмилиана изучала обстановку, потом подала знак остальным: все чисто.

Перекресток отмечала чудовищная скульптурная композиция из перевитых костей и сплетенных кишок. Эдерн различил в нагромождениях кровавой плоти маленькие детские головы. Он прочел молитву. «Смерть — слишком легкая кара для ксеноса», — думал он. Праведная ненависть заставила его сердце забиться чаще, и он приветствовал ее. Ненависть очищала и окрыляла.

В этот момент одна из Сестер открыла огонь. К ней присоединились другие. Залпы болтеров разорвали тишину. Эдерн кинулся к стене, укрылся за полуколонной и поднял пистолет, выцеливая врага. «Нкозана был прав, — понял он. — Неудивительно». В доме на противоположной стороне улицы прятались твари. Почуяв живую плоть, они полезли наружу через разбитые окна. В первые мгновения казалось, что их множество, едва не десятки. Эдерн успел выстрелить и попасть, но тварь, казалось, даже не заметила этого. Переменив позицию, он выстрелил снова. Тварь спрыгнула наземь, и сестра Ирмина прикончила ее из мельты. Неповоротливая туша осела и развалилась на части.

Пальба закончилась так же быстро, как началась. Эдерн пригляделся и выдохнул: тварей оказалось всего три. Подобие жизни покинуло их, и они разрушились. Тела гнусных отродий составляла гниющая человеческая плоть. Колдовство проклятых ведьм смяло и слепило трупы, подобно глине. Теперь их омерзительные творения распались. Зловонная жижа потекла из-под них, собираясь маслянистыми лужами. Сестра Ирмина сожгла останки под молчаливое одобрение соратниц.

Двинулись дальше. Других столкновений не было. До самого храма на пути их встречали лишь трупы.

Остановившись на пороге храма, Альдегунда поднесла к губам четки. Суровое лицо ее окаменело, и она решительно распахнула двери.

Даже закопченный и разрушенный, храм оставался прекрасным. Войдя, Эдерн обвел его нефы долгим взглядом. Сервочерепа устремились вглубь помещения, обшаривая его лучами. Когда-то это была, несомненно, одна из красивейших церквей Лестаннака. Немногочисленные иконы и статуи отличались изысканностью работы. А по стенам, колоннам, потолку от алтаря к вратам шли величественные, украшенные тончайшей резьбой зубчатые веера — снопы и нимбы Божественного сияния. Ближе к вратам они были каменными, у алтаря — литыми из чистого золота. То был Свет Бога-Императора, исходивший от единственного изваяния Его в алтарной части. Теперь статуя рухнула, лучи покрылись копотью, и окаменевший свет померк.

Но еще прежде того он был осквернен. Ксеносы вымазали свет кровью и украсили шипы каменных вееров частями человеческих тел. Благодатная ненависть вновь осенила инквизитора своими крылами.

Сервочереп издал пронзительный сигнал. Сестры напряглись. Альдегунда вскинула болтер.

— Постойте! — торопливо окликнул Эдерн и быстрым шагом направился к алтарю. Сервочереп начал двигаться там по неширокой орбите, очерчивая лучом некую фигуру на полу.

Подойдя, Эдерн глубоко вздохнул и осенил себя знамением аквилы.

Она была здесь.

Благородная душа игуменьи Ландрады отлетела здесь.

Ее доспехи раскололись на много частей. Белая подкладка плаща стала бурой от крови. Засохшая кровь была всюду. Тело игуменьи осквернили и страшно изуродовали. Отрешившись от всех чувств, кроме ненависти, инквизитор оценивал вид ран. Кожу вспарывали, судя по всему, еще на живом человеке. Мышцы вытягивали и вырывали. Плоть с головы сняли целиком, оставив скалиться окровавленный череп. Невредимы остались лишь обнаженные бедра. В омерзительном оскорблении тело развернули лоном к статуе Императора. Узнать игуменью можно было лишь по доспехам.

Альдегунда молча смотрела на труп через плечо Эдерна. Он физически чувствовал, как полыхает ярость в душе Боевой Сестры. С минуту она стояла неподвижно, лишь ноздри раздувались от гнева. Потом из груди ее вырвался рык:

— Это не она!

— Что?

— Это не Ландрада!

Эдерну стало не по себе. Боевая Сестра, закаленный ветеран, отрицает очевидное? Не может смириться с потерей предводительницы? Не похоже на нее. Интуиция инквизитора вновь опережала его рассудок. Он еще не мог внятно назвать причину своей тревоги, но холодок уже скатился по его спине. Мышцы напряглись. Эдерн усилием воли заставил себя не класть руку на рукоять меча.

— Почему вы так решили, сестра?

Альдегунда медленно вдохнула и выдохнула. Взор ее не отрывался от изувеченного трупа, нижняя челюсть ходила ходуном. Зубы Альдегунды скрипнули. Она сказала:

— Игуменья проводила дни в молитвах и была воздержанна во всем, кроме веры. Она непрестанно тренировалась в путях войны. У этого тела слишком много жира и слишком мало мышц. Это не Боевая Сестра, а обычная женщина.

Желудок Эдерна сжался.

Инквизитор ощутил недостойный его звания страх.

Он полагал, что только долг заставлял Сороритас подчиняться Диесе и скверным традициям Лестаннака. Он верил, что Сестры остались чистыми, незатронутыми порчей.

Он ошибся.

Очень спокойно, почти отрешенно Эдерн произнес:

— Эту женщину замучили и оставили среди обломков доспеха игуменьи. Чтобы никто больше не искал саму Ландраду.

— Да, — отрубила Альдегунда, быстро и пристально оглядывая алтарную часть. — Куда ее могли уволочь? Сестры! Обыщем все! Нам нужна зацепка!

Эдерн сглотнул.

«Сестра Альдегунда, вы лжете, — думал он. — Тело слишком сильно изуродовано. Вы уверены, что можете узнать Ландраду по виду ее половых органов… Сладкий яд Лестаннака отравил даже вас. Ересь здесь куда глубже и крепче, чем мне казалось. Но тогда откуда столько ненависти к Диесе? Размолвка между еретиком и еретичкой?.. Что мне делать? Да поможет мне Император. Слава Ему, что здесь Караул Смерти. Мне нужно добраться до Нкозаны».

Сервочереп, вернувшийся к его плечу, подал знакомый сигнал вызова, и инквизитор вновь поспешно возблагодарил Императора. Капитан Экин связался с ним сам. Эдерн вышел в неф, где было светлее, и ответил.

— Эльдары отступают, — без вступлений сказал Нкозана. — Бегут. Бросают не только пленных, но и своих.

— Хорошо.

— Часть пленных они успели вывезти на корабль. Нам остается лишь даровать им Милость Императора.

Эдерн молча кивнул. Низкокачественная проекция плохо передавала детали, но даже по ней было заметно, насколько мрачен брат-капитан.

— Мы попытались связаться со «Священной волей», — сказал Нкозана. — Связи нет. На линии шумы. Это странные шумы, Александрос.

— Что? — выговорил Эдерн.

Сердце его екнуло. По изображению прошли помехи.

— Брат Маурус слышит голоса. Что ты успел обнаружить в своем расследовании?

Кулаки Эдерна сжались. Сквозь полупрозрачное изображение брата-капитана на него смотрела сестра Агнесса. Она хмурилась. Эдерн вдруг увидел, что сестра Агнесса очень красива. Сейчас ее красота показалась ему грозным предзнаменованием.

— Ничего определенного, — сказал Эдерн. — Ничего, что могло бы объяснить голоса.

Нкозана что-то ответил, но помехи вернулись, звук пропал. Потом вокс задребезжал, пытаясь вновь найти частоту.

Александрос Эдерн не был псайкером. Его много раз тестировали, он сам долго считал, что его обостренная интуиция ведет происхождение от скрытого псайкерского дара. Но это было не так. Его потенциал держался на среднечеловеческом уровне.

И все же сейчас даже он услышал голоса.

Никаких слов. Лишь интонации. Нежное, бархатное, воркующее нашептывание, похожее на колыбельную или, верней, на благодарности возлюбленной, размаянной и счастливой после радостей ложа… Тысячи благодарностей, тысячи очарованных голосов… Эдерн содрогнулся. Он уже понимал, что происходит, но не мог поверить.

Изображение Нкозаны исчезло. Вокс издал долгий надрывный хрип.

Сестра Агнесса решительно шагнула к инквизитору, взяла его за плечи и от души встряхнула.

— Что происходит? — потребовала она. — Что с вами?

Она смотрела сурово. Она была бестрепетной и непреклонной.

— Спасибо, — сказал Эдерн и выпрямился. Вид непорочной Сестры ободрил его. Он обнажил меч и извлек из кобуры болт-пистолет, тряхнул головой, избавляясь от остатков проклятых чар.

— Что происходит? — повторила Альдегунда, выскочив из какого-то закоулка. Целеустремленная сестра-Серафим напоминала кибер-мастиффа, выпущенного по следу. Если ее и коснулась порча, то сейчас этого не было заметно.

Эдерн перевел дух и ответил:

— Нас ждет новый враг.

И зазвонили колокола.

Начавшись от кафедрального собора, звон распространился по всему городу. Кто мог так быстро взобраться на звонницы опустевших храмов? Кто так слаженно откликнулся на призыв? Чудилось, колокола подают голос сами. «Уцелели сервиторы?» — предположил Эдерн и в сомнении покачал головой. Работа звонаря на церковном мире была слишком ответственной и почетной, чтобы оставлять ее безмысленным сервиторам.

Звон нарастал. Вскоре он превратился в гром, грохот, нестерпимый для слуха. Альдегунда надела шлем, подав пример остальным Сестрам. Эдерн выругался, не услышав собственного голоса. Несомненно, включились громкоговорители кардинала Диесы, отменного качества громкоговорители, которые прежде транслировали речитативы и хоры церковных служб, слова восторга и покаяния, хвалы Бессмертному Императору… Но как работали эти устройства сейчас? Электростанции взорвались, в городе не было света! Большие колокола низко бухали, задавая ритм, голоса мелких слились в покачивающийся переплеск, и над всем господствовал жуткий истерический визг и скрежет громкоговорителей. Он напоминал вопли демонов. Инквизитор стиснул зубы. Усилием воли он заставил себя забыть о боли в ушах. Тем временем Альдегунда распахнула двери. Грохот, ворвавшийся с улицы, ударил, как взрывная волна.

И стих.

В наступившей пронзительной тишине раздался голос кардинала Диесы, тысячекратно умноженный репродукторами.

— Падите ниц! — провозглашал кардинал. — Господин, наш господин вернулся!

— Что за… — выдохнула сестра-Серафим. С уст ее сорвалось ругательство. Движения Альдегунды замедлились, по ее осанке и жестам Эдерн понял, что она ошеломлена. Она не ждала ничего подобного и не знала, о ком речь. «Возможно, я был несправедлив к ней», — подумал инквизитор, но мысль не принесла утешения. Он слишком ясно сознавал, что случится в ближайшие часы.

— Господин откликнулся на наш зов! Приветствуйте нашего господина! Падите ниц!

Боевые Сестры высыпали наружу. Они тревожно оглядывались. Эдерн остановился за створкой двери. Едва заметный, на грани видимости по улице плыл розоватый туман. Сервочерепа инквизитора непрерывно пытались связаться со стратегиумом «Священной воли» и с братом-капитаном Экином, но безуспешно. Инквизитор попытался успокоить себя мыслью, что их не застали врасплох, и они сражаются. «Я искал разгадку, — подумал он мрачно, — но она нашла меня раньше». Как бы то ни было, Эдерн собирался дорого продать свою жизнь.

— Ироламо Диеса, — произнес он, не заботясь о том, будет ли услышан. — Волей Священных Ордосов объявляю тебя Еретикус Экстремис. Ты проклят. Кара за твои преступления настигнет тебя рано или поздно. Да поразит тебя гнев Императора.

Альдегунда смотрела на него. Когда Эдерн договорил, она указала в сторону кафедрального собора дулом болтера.

— Смерть еретику, — хрипло сказала она.

Сороритас мгновенно восстановили боевое построение. Они сей же миг готовы были рвануться в бой. Инквизитор предостерегающе поднял руку.

— Постойте, — сказал он. — Наш долг — не только погибнуть с честью, но и забрать с собой как можно больше врагов. Кто противостоит нам сейчас? К кому взывает проклятый Диеса?

Сестра-Серафим сняла шлем. Она хмурилась.

— Сестра Альдегунда, — поторопился Эдерн, — вы больше не несете никаких обязательств перед кардиналом. Вы можете открыто сказать о своих подозрениях. Вы можете прямо обвинить отступника…

— Я уже все сказала, — та мотнула головой. — Диеса знал о монастырях святого Иснарда. Что-то было известно игуменье. Я не стремилась к лишним знаниям. Они ведут к ереси.

— За мной есть грех, — внезапно сказала сестра Эмилиана.

Сороритас вскинулись разом, будто единое существо. Лицо Альдегунды исказилось в гневном неверии.

— Грех лишнего знания, — сухо сказала Эмилиана. — Скоро я смою его кровью.

— Продолжайте, — попросил Эдерн.

— Я знаю, кто был монахами в тех монастырях, — Эмилиана пожала плечами. — Не паломники. Не старики, не женщины, не взрослые мужчины. Это были мальчики возрастом от двенадцати до шестнадцати лет. Священникам, чьи приходы посещали эти мальчики, сообщалось, что праведные души решили удалиться от соблазнов мира. Я слышала, как один из священников удивлялся этому. Знакомый ему мальчик был далек от праведности. Священник не раз налагал на него епитимии за непослушание и жестокость, — Эмилиана помолчала. — Это все.

— Мальчики от двенадцати до шестнадцати лет? — вслух подумал Эдерн. — И на что же это похоже?..

Альдегунда внезапно оскалилась. У нее были крупные желтые зубы.

— Я могу подсказать.

Эдерн смутно удивился тому, что сестра допустила проявление столь грубого и мирского чувства, как сарказм.

— Возраст, пригодный для создания космического десантника, — сказала она. — Набор рекрутов в армии Губительных Сил.

— Немудрено, что от них побежали эльдары, — закончил Эдерн. — Нам пора. Хотел бы я добраться до Диесы прежде, чем он укроется в тени этих чудовищ.

Альдегунда вскинула болтер.

— Вперед, сестры. Мы несем Его гнев!

Розовый туман сгущался. В небе скользнули призрачные темные крылья.

Свет вел себя странно. Как будто солнце сошло со своей вечной дороги и приблизилось к планете, а иллюзорная вогнутая полусфера неба обрела отражающие свойства. Закатные лучи стали не ярче, но гуще. Они смешивались с розовым туманом. Эдерн потер пальцами веки. Видимость неуклонно снижалась. И вместе с реками медленного плотного света тек очарованный шепот, многоголосый, напевный. Теперь инквизитору чудилось, что он различает слова.

Одно слово. И это слово заставляло его все крепче браться за оружие. «Даже тот, кто твердо шествует к минуте смерти, — думал Эдерн, — не хочет получить удар в спину».

Одно имя.

«Альде… — окликали голоса. — Возлюбленная сестра… Альдегунда….»

Искоса Эдерн поглядывал на сестру-Серафима. Ее лицо искажалось, она раздраженно мотала головой. Эдерн был почти уверен, что она тоже слышит это. Но, судя по ее виду, сестра пыталась не внимать зову. Безмолвно Эдерн пожелал ей стойкости.

Отряд добрался до перекрестка.

Щелкнул предохранитель чьего-то болтера. Инквизитор вздрогнул. Обернувшись, он увидел, что Ирмина уже поднимает мельту. Зрение сестры Агнессы оказалось острей, чем у прочих.

— Впереди! — хрипло крикнула она. Сороритас рассыпались, прижимаясь к стенам. Укрывшись за массивным наплечником сестры Эмилианы, инквизитор взял на мушку темное пятно, прорисовавшееся в текучих сплетениях золотого и розового.

Агнесса выстрелила и промахнулась. Фигура не дрогнула. Но ударная волна, созданная движением болта, разорвала туман. Видно стало яснее.

— Так-то вы приветствуете игуменью, — усмехнулась Ландрада.

Мать игуменья Адепта Сороритас шла, пошатываясь от усталости. Цепной меч в ее руке высекал искры из дорожного покрытия. Вес оружия был рассчитан на сестру, облаченную в силовую броню, и, несомненно, измотал игуменью не меньше, чем сражение. Ландрада была одета в лохмотья с чужого плеча. Ткань заскорузла от крови.

Альдегунда бегом кинулась к игуменье, подставила локоть. Улыбнувшись, Ландрада оперлась на ее плечо.

— Что случилось? — воскликнула Агнесса. Она выглядела виноватой. — Мы видели тело и доспех…

— Ксеносы готовили ловушку. Я очнулась… поздно, но не слишком поздно, — Ландрада приподняла меч.

Откинувшись спиной на стену здания, Эдерн молча смотрел на игуменью. Сестры были счастливы видеть настоятельницу. Они воспряли духом. Но дурное предчувствие, ощущение близкой скверны по-прежнему преследовало Эдерна. Неблагочестивая, пожалуй, была мысль… Ландрада выглядела чересчур блистательной. Даже утомленная и забрызганная кровью, она ступала как могучая, великолепная победительница. Так не держатся люди, готовые к мученической смерти.

Или Эдерн ошибался?

Быть может, это его глаза застила скверна?

Известно ведь, как крепки в вере Боевые Сестры. Они несокрушимы в бою. Вдруг перед Эдерном будущая Живая Святая Империума, а он потонул в подозрениях и отвергает явленный свет?

— Диеса объявлен Еретикус Экстремис, — сказала Альдегунда. — Мы казним его.

— Да, — Ландрада кивнула. — Но прежде я хочу очистить душу. Покаяться перед вами, сестры. Все это моя вина.

— Что?

— Вы не должны брать все на себя… — начала Агнесса.

— Любой грех смоется кровью в бою с тварями Хаоса, — перебила Эмилиана.

Ландрада подняла руку.

— Мой грех — в стыдливости и самонадеянности.

— Не понимаю, — сказала Альдегунда. Брови ее сошлись к переносице.

«Ее волосы», — вдруг понял Эдерн. В горле встал ком. Ритуально обесцвеченные волосы игуменьи — благочестивая седина, означавшая скорбь по Императору — теперь серебрились подобно шелку и бесконечно вились на несуществующем ветре. На лице Ландрады не было морщин. Кожа ее сияла ровно и молодо.

— Я позвала на помощь лишь тогда, когда все мы оказались в безвыходном положении, — Ландрада скорбно склонила голову. — Я должна была сделать это раньше.

— Помощь? — растерянно повторила Альдегунда.

Инквизитор Эдерн поднял болт-пистолет и выстрелил в грудь игуменье.

Болт ударился о незримую преграду в паре метров от цели и взорвался, никому не причинив вреда. Ландрада вздохнула.

— Заберите у него оружие, — властно приказала она. — Мы доставим его как подарок.

Эдерн отрешенно отметил, что на первой фразе сестра Агнесса рефлекторно подалась к нему, а на второй замерла. Содрогнувшись, Альдегунда отступила от игуменьи.

Сестры были в смятении. Не приходилось сомневаться в том, что Ландрада погубила свою душу, свидетельства были слишком очевидны. Но сестры не могли принять эту мысль. Они хотели бы атаковать, но лишь стояли в ошеломлении.

Ландрада улыбнулась.

Простерев руки к сестрам, она сказала:

— Доверьтесь мне. Доверьтесь, как доверяли всегда. Все будет хорошо.

— Это невозможно, — с болью выговорила Альдегунда. Лицо ее словно погасло, и тем ярче в сравнении стал исходивший от игуменьи колдовской свет. — Нет. Ланда, опомнись. Ты не вольна над собой…

— Альде, — рука игуменьи нежно коснулась ее одоспешенного плеча. — Я знаю, ты будешь со мной. Ты любишь меня. Не бойся. Он прекрасен. Он ласков, как весеннее солнце…

Лицо Альдегунды стало страшным. Ее раздирала жестокая внутренняя борьба.

— Я знаю, что тебя смущает, — сказала Ландрада. — Ты не хочешь больше терпеть Диесу. Забудь о нем! Он не нужен. Наш господин избавит нас от его досадного присутствия.

Голова Альдегунды медленно склонилась, Серафим накрыла горло латной перчаткой. Облик ее выразил предельное отчаяние.

Эдерн услышал, как сестра Эмилиана болезненно сглотнула.

Потом Альдегунда подняла руки — словно бы в жесте растерянности. Улыбаясь, Ландрада подалась к ней. Осторожно Альдегунда опустила руки ей на плечи и внимательно, пытливо заглянула в глаза. Пальцы Ландрады с лаской коснулись ее щеки.

Неуловимо быстрым и сокрушительно мощным движением Альдегунда свернула игуменье шею.

— Твой господин, — сказала она, швыряя труп наземь. И, будто лишившись сил, рухнула на колени сама. Сестра Агнесса кинулась к ней, но Серафим встала прежде и отстранила Агнессу.

— Надеюсь, — пробормотала она, — Император простит мне грех промедления.

Эдерн с силой провел по лицу ладонью и вышел вперед.

— Нам пора, — сказал он. — Мы потеряли много времени.

Последняя битва была короткой, но славной. Эдерн стрелял, почти не целясь, и каждый болт его пистолета находил жертву. Когда боезапас подошел к концу, он отбросил пистолет, ставший обузой, и взялся за меч. Усердные тренировки не прошли даром. Убивая и убивая, Эдерн успевал молиться. На краю сознания брезжило смутное удивление: как быстро и в каком множестве объявились рабы Губительных Сил! Почуяв близость своего гнусного «господина», культисты позабыли о страхе. Поистине, Лестаннак Терциус давно стал их оплотом.

Время освящает традиции. Империум зиждется на неизменности. Сколько благочестивых обычаев скрывают гнилое нутро? Сколько еще еретических культов процветает под видом монашеских обителей и крепостей Экклезиархии?

Больше всего Эдерн сожалел о том, что не сможет передать послание собратьям. Планета заслуживала самого сурового приговора. Но скоро ли он осуществится?

Сколько душ еще погибнут, обольщенные сладкими нашептываниями Хаоса?..

…Он услышал краткий и страшный крик. Эвисцератор сестры Агнессы отлетел в сторону, проскрежетав зубьями по камням. Над Агнессой воздвиглась лиловая тень, извращенно-грациозная и ужасающе быстрая. Сестра Альдегунда ринулась на помощь. Несколько мгновений Серафим сражалась с отродьем Хаоса на равных. Потом заостренная конечность демона пробила ее тело насквозь. Культисты взвыли. С дюжину их бросилось на сестру Агнессу, пытаясь пленить ее, и Агнесса разбивала черепа бронированными кулаками. Порождение варпа не обращало на них внимания. Подняв тело Альдегунды над землей, оно как будто любовалось им. Пасть с частоколом зубов приоткрылась в омерзительном подобии улыбки. Альдегунда содрогнулась, ее рука слабо приподнялась: она все еще жаждала нанести удар. Рука упала; тело Серафима обмякло.

«Благородная смерть», — подумал Эдерн и занес меч, устремляясь вперед.

Он рассчитывал на такую же.

Инквизитор Эдерн открыл глаза.

Он был жив.

Сознание этого вселило в него ужас, подобного которому он никогда прежде не испытывал.

Голова разламывалась. В глазах плыло. Порыв его праведной ярости пресекли ударом дубины по затылку. Оглушенного, его связали и отволокли в кафедральный собор. Эдерн видел над собой его стены и башни. Они кренились и вздрагивали, грозя обвалиться и раздавить его. Эдерн сожалел о том, что этого не случится. Он лежал на ступенях собора. Преодолевая боль и тошноту, он осторожно повернул голову, и ближайший еретик со смехом ударил его ногой. Тяжеловесный, полысевший, он успел грубо размалевать лицо. На голых жирных руках были вырезаны гнусные символы. Кровь едва запеклась.

Другой еретик обернулся и поприветствовал кардинала. Ироламо Диеса приближался с достоинством. Эдерн попытался сесть, и, против ожиданий, ему помогли. Его развернули лицом к кардиналу. Задыхаясь от ненависти, он смотрел на предателя.

— Вот так, — лирически сказал Диеса, — волею истинного Бога все обернулось к лучшему.

Он возвел глаза к розовому небу и прочитал омерзительное восхваление.

— Нас постигло множество злоключений, — продолжил он, вздохнув и облизнув губы. — Но благодаря им Лестаннак Терциус преподносит возлюбленному господину драгоценный подарок. Выводок эльдаров, — он загибал пальцы, — нескольких Адепта Сороритас, имперского инквизитора и даже почти целый фрегат. Очень жаль, что нашу возлюбленную Ландраду постигла печальная судьба. Господин будет скорбеть по ней. Ах да! И жаль, что Астартес не смогли взять живыми. Но и без них мы предложим нашему прекрасному господину множество развлечений…

— Будь ты проклят! — хрипло выкрикнул Эдерн. — Еретик, демонопоклонник, предатель!

Его снова ударили по голове, и он со стоном склонился к ступеням оскверненного храма. Рот наполнился рвотой.

Оставалась последняя надежда. Он уповал, что милосердное безумие придет прежде, чем он утратит твердость и под пытками забудет о клятвах верности. Пытаясь найти в душе точку опоры, он подумал о том, что сестра Альдегунда не предала. Дыхание Губительных Сил ослабило ее, она опустилась достаточно, чтобы отдать дань извращенным удовольствиям, но удержалась на краю пропасти и сражалась отчаянно…

Нечто двигалось по улице. Он кожей ощущал жуткое дыхание варпа, предвестья проклятия. Нечто ужасающее приближалось. Его охватила дрожь, внутренности будто сковал лед. Но вместе с тем страх показался… дразнящим. Щекочущим нервы… в нем крылось предвкушение…

Культисты рухнули ниц. Ироламо Диеса торжественно преклонил колени, лицо его сияло.

И Александрос Эдерн увидел их господина.

Он надеялся, что перед ним предстанет чудовище — омерзительный, извращенный мутант, гнусная пародия на космического десантника. Но природа Хаоса — в том, чтобы разрушать надежды.

Древний доспех пылал алым и золотым. Белый плащ вился за плечами подобно крыльям. Над изукрашенным воротом доспеха мерцало золотое свечение. Прекрасное лицо в солнечном ореоле не имело ни единого признака порчи и вырождения. Оно было задумчивым, и лишь изредка колеблющийся свет придавал ему выражение странного и жуткого любопытства.

— Расслабьтесь, инквизитор Эдерн, — услыхал тот низкий напевный голос. Этот голос сопровождало эхо, то самое эхо бесчисленных нежных голосов. У Эдерна закружилась голова. — Забудьте тревоги. В ближайшее время вам предстоит заниматься любовью, а не войной.

Случай на аграрной планете

Микродетектив с зимней Фандомной Битвы — 2015.

— Видишь?

— Где?

— Вон, в камышах.

— Да это мусор какой-то.

— Ну да, теперь он — мусор… Или она?

— Не морочь мне голову. Это пакет какой-то.

— Поаккуратней, парень. Я тебя старше в полтора раза. И я повидал утопленников. Это жмур, вот это что.

— Тьфу…

— Вот-вот.

— Ну, что теперь делать… Давай вызывать медикэ мортис. Что за невезение! Откуда он приплыл? Кто это вообще? Как его опознавать? Статистику теперь поднимать по пропавшим…

— В верном направлении мыслишь. Мысли дальше.

— Чего?

— Статистика. Что у нас теперь со статистикой произойдет?

— Святой Трон! Дрянь произойдет, что! Жмур неведомый на нашем участке!

— Нам это надо?

— Как ревизию из столицы субсектора нам это надо.

— Вот-вот. Поэтому давай, скидывай броник, лезь в воду и буксируй его на тот берег.

— Что?!

— Что слышал. На том берегу — уже не наш участок, смекаешь? Там — ответственность городских. Пускай они его найдут и оформят. Ну? Почему его к нашему берегу прибило? По чистой случайности. А мы тихо, осторожно эту случайность поправим. И жизнь наша будет спокойна, а статистика чиста. Не лупай на меня глазами так. Что жмешься?

— Я по уставу не могу во время несения патрульной службы броник снимать. И автоган в руках держать обязан.

— Орис, очнись. Пять часов утра. Птички поют. Ты вокруг видишь кого-нибудь? Давай по-быстрому. Ну, что еще?..

— Да холодно же! Там лед плавает.

— Головная боль наша там плавает. А ты не купайся, ты шевели конечностями. Раз-раз и готово.

— Да чтоб тебя… Ай. Ай, холодно! Простужусь к гроксовой матери…

— Я тебе амасеку поставлю. У дядюшки Лоджа в кабаке, самого лучшего. За героическое избавление участка от лишней работы.

— Ну и раздуло же его! Фу, мерзость… Дженкас. Дженкас, слушай, это же… тут… на нем… он…

— Ты что, рехнулся? Что ты там торчишь в воде? Судорога будет! Еще мне тебя выволакивать не хватало! Орис, двигайся, не стой.

— Дженкас, это не утопленник. Прирезали его.

— А нам-то какая разница? Пусть городские выясняют, кто его приласкал. Орис, что ты делаешь? Куда ты полез в нем копаться?

— Странно как-то прирезали, ох, странно… Боже-Император, помилуй нас, взгляни на нас с добротой, призри за слугами и солдатами Твоими, защити от опасностей…

— Хватит причитать, вылезай из воды. И жмура тащи. С того берега на нас рыбаки смотрят. Связался с тобой, с дураком…

…Да, господин инквизитор, я знаю Дженкаса Кирра. Я знаю его давно. Я знаю его с самого рождения. Это мой троюродный дядя. Господин инквизитор, мы с дядей в одном звании, потому что у дяди были взыскания за нерадивость, и он оттого не получал повышения за выслугу лет. Да, господин инквизитор, у меня нет взысканий… до сих пор не было. Могучий Боже-Император, простри Свой священный свет, дабы служил мне опорой… Простите. Простите, господин инквизитор. Да. Да, я понял. Отвечать по существу.

Господин инквизитор, мы тут на Элеме люди простые, гроксам хвосты крутим… Да, да, я служу в полиции! Простите. Отвечать по существу.

Дженкас Кирр — мой троюродный дядя. Семья наша большая. Мы, Кирры, десять поколений как управляющие гроксовыми фермами. Нет, фермы казенные, принадлежат Муниторуму. Мы только управляющие. Почему я пошел в полицию? Я хотел служить! Я хотел в Гвардию записаться, но с Элема не набирают.

Господин инквизитор, дядя меня старше. Я младше. Я должен его слушаться. У нас на Элеме так принято, старших слушать. Да, у него взыскания, а у меня нет, но я же младше! Да, мы в одном звании…

Господин инквизитор, дядя мне велел лезть в воду, тащить утопленника на тот берег, чтобы на нашем участке статистика чистой осталась. Только поэтому. Только поэтому, клянусь!

Нет, я не псайкер. Нет, я не знал, что думал дядя. Он так сказал. Святой вечный Император, один Ты владычествуешь… Простите.

Да, я снял бронежилет и оставил автоган на берегу. Я нарушил устав. Это я понимаю. Готов понести наказание.

Да, господин инквизитор, я увидел знаки. Как я узнал? Я… я не знаю… они жуткие какие-то… Кто еще будет вырезать на живом человеке знаки, кроме еретиков?

Что?

Нет, господин инквизитор, я не проходил курс Медикэ. Но нам читали введение в курс. Прижизненная рана от посмертной отличается по кровотечению. Нет, господин инквизитор, труп был старый, гнилой, раздутый, ничего на глаз определить нельзя.

Я не знал! Я не знал, что он был живой!.. или нет… Я ради красного словца приплел! Клянусь, клянусь, господин инквизитор, Святым Троном клянусь, просто обмолвился, по глупости обмолвился.

Нет, я не сказал дяде. Я никому не сказал, кроме исповедника. Как смена закончилась, я пошел помолиться за упокой. У нас редко убийства бывают. На всем Элеме за год одно-два, может, три, если очень плохой год. Что? Что значит «плохой год»? Эпизоотии, падеж, план не выполняем. Люди злые становятся и пьют много. Бывают убийства. Нет, господин инквизитор, я не видел отчетов по этим делам, я просто так думаю… Почему дяде не сказал? Дядя на меня сердился, я с ним разговаривать не хотел. Меня жуть взяла. Ноги сами в церковь понесли.

Что? Как я себя чувствую? Боюсь я вас очень, господин инквизитор, оттого дрожь у меня, а так хорошо чувствую, спасибо… Может, я правда простыл, пока в воде лазил. Дрожу сильно и пелена в глазах.

Могу идти? Правда? Невиновен? Спасибо! Спасибо, господин инквизитор, я знал, я верил, что вы… Да. Простите. Всего хорошего.

Аграрный мир Элем, Субсектор Геликан, Сектор Скарус, Сегментум Обскурус.

Дата: 998.М39.

Раскрыт и уничтожен культ поклонников Нургла. Целью культистов были поставки в Имперскую Гвардию консервированного мяса грокса, зараженного возбудителем так называемой «серой вертячки». Будучи носителями бациллы, культисты приносили человеческие жертвы ради продления инкубационного периода. Не представляется возможным выявить всех зараженных людей и животных. Рекомендую очищение огнем и повторную колонизацию планеты по истечению двухсотлетнего периода карантина.

Леди-Инквизитору Эмилии Корсо на утверждение.

Инквизитор Атэус Леммар, Ордо Еретикус.

Борт корвета «Ярость праведных», Субсектор Геликан, Сектор Скарус, Сегментум Обскурус.

Дата: 998.М39.

Утверждаю.

Леди-Инквизитор Эмилия Корсо, Ордо Еретикус.

Дзира

Весёлая миниатюрка с зимней Фандомной Битвы — 2015.

Грохот гигантских молотов Терраватт смолк. Много секунд угасало эхо: дрожь воздуха, вибрация металла и камня. Подгорные заводы остановили работу ради обрядов профилактики. Эти обряды отправлялись раз в сутки, строго в одно и то же время, и все-таки невозможно было привыкнуть к внезапному наступлению тишины.

Феррус не знал, для чего предназначалась комната. Здесь стояли длинные столы с прикованными к ним скамьями и ничего больше. Слишком голо для зала совещаний, а для рабочей столовой — слишком далеко от кухни. Но комната пустовала, и он свернул сюда, предусмотрительно оставив двери распахнутыми.

Он вытащил стальную фляжку и снял рюмку, привинченную поверх крышки. И для обычного человека это был бы не слишком большой стакан, а в пальцах примарха он выглядел крохотным.

— Ну, — пробормотал Феррус, — благословенная…

В конце коридора он уже слышал знакомые шаги: слишком упругие для спокойной походки, словно танцевальные. Донесся голос:

— Наконец я нашел тебя!

— Я не скрывался, — хмыкнул Феррус, не оборачиваясь. — Ты управился с ними быстрей, чем я думал.

— С кем? — удивился Фулгрим. Он успел избавиться от рабочей одежды и снова вырядиться во что-то яркое и драгоценное.

— С этими, — Феррус сделал жест, как будто наматывал себе проволоку на ухо.

— С косичками?

— Я был уверен, что у них есть специальное изысканное название.

— Просто косички, — Фулгрим засмеялся. Скамья дрогнула, когда на нее уселся второй примарх, надрывно скрипнула, но выдержала. Фулгрим с любопытством уставился на фляжку.

— Что это? Ты собирался выпить в одиночестве? Угостишь?

Феррус ухмыльнулся. Не сказав ни слова, он нацедил несколько капель прозрачной жидкости, протянул брату рюмку и с некоторым азартом принялся ждать реакции.

Фулгрим пригубил и зажмурился.

— Знакомый вкус! — сказал он. — Напоминает мне о детстве. Похоже на «Тоннельную слезу»… нет, все же больше — на «Медный выпаренный». Их было два сорта — «Медный» и «Железный». В «Железный» счищали ржавчину с труб охлаждения, а «Медный» настаивали на обрезках медной проволоки. Утверждалось, что это полезно для здоровья, можешь себе представить!

Феррус слушал все это, и его глаза медленно округлялись.

— Что? — Фулгрим наконец заметил, что выражение его лица изменилось. — Что я такого сказал?

Феррус моргнул и уставился прямо перед собой.

— Эта Галактика никогда не будет для меня прежней, — сказал он. — Мой брат Фулгрим… вот этот парень в шелках, косах и с полированными ногтями… пьет самогон.

Фулгрим тихо, почти неслышно захихикал и сделал вид, что оценивает свои ногти.

— Если угодно, — мурлыкнул он, — это был изысканный, совершенный в своем роде самогон.

Феррус глядел на него обескураженно.

Фулгрим улыбнулся.

— Хемос был довольно сумрачным местом, брат, — сказал он. — Те немногие, кто мог позволить себе вино, пили его в тайне, опасаясь возбудить всеобщую ненависть. Я изменил Хемос, но это случилось не за один день и не за один год.

— И ты разбираешься в сортах самогона, — Феррус явно никак не мог свыкнуться с этой мыслью.

— Больше того, — Фулгрим подался к нему с заговорщицким видом. — Я умею его гнать.

Ему пришлось отодвинуться, потому что Феррус выражал свой восторг чрезвычайно бурно. Его хохот гремел так, будто раньше времени заработали молоты кузней. Он хлопнул ладонями по столешнице, и та треснула. Склонив голову к плечу, Фулгрим с улыбкой любовался братом. Добрые чувства Ферруса Мануса были столь же грозными и неистовыми, как его неудовольствие или гнев.

— Ты не так бесполезен, как кажешься, — брякнул наконец Феррус, морща лоб и сжав пальцами переносицу.

— Что?

Голос Фулгрима был холоднее ледника. Феррус вздрогнул и покосился на него не без опаски. Это могло бы выглядеть забавным… в другой ситуации.

— Тебе. Кажется. Понравился. «Крушитель стен», — бесстрастно отчеканил Фулгрим.

Феррус крякнул, насупившись от неловкости.

— Прости, — пробурчал он. — Это была глупая шутка.

— Хорошо. Забудем.

Феррус обеими руками взялся за фляжку. Ее металл был чуть темнее, чем живой металл его рук.

— Вот уж не думал, что у нас найдется нечто общее в таком… ключе, — пробормотал он и посерьезнел. — Это дзира, — сказал он. — Не просто напиток. На Медузе он по-особому важен. Его пьют, чтобы установить связь между людьми… Чтобы примирить братьев во время распри.

Фулгрим вздохнул. Он коснулся пальцев Ферруса своими, потом мягко отобрал у него фляжку и снова наполнил стальной стакан.

— Надеюсь, все наши глупые ссоры будут заканчиваться миром, — сказал он.

— Как иначе?

— Твое здоровье, брат.

Королева

Это капитан Кхарн и у него был секс. А чего добился ты?(ТМ)

Рейтинг: NC-17.

Написано на зимнюю Фандомную Битву — 2015.

«Он был очень, очень, очень обижен. Думаю, он рассчитывал сам оказаться на его месте, когда придёт час. Час пришёл, и им пренебрегли. Он расстроился. Сначала я не поверила, что слышу всё это, а потом решила, что окончательно схожу с ума».

— Что? — забывшись, Лотара произнесла это вслух, и на неё обернулись. Заметив взгляды, капитан Саррин нахмурила одну бровь. Всё внимание дежурных офицеров тотчас сконцентрировалось на тактических экранах.

Сказать по чести, в этом не было необходимости. На мостике «Завоевателя» царила непривычная тишина. Выйдя из варпа, флагман медленно приближался к сухим астероидным докам Софронии Асены. Лотара разглядывала обзорный экран, делая вид, что размышляет. На самом деле она болтала с корабельной провидицей. Лералла была хирургически встроена в центральную консоль ауспика, поэтому развлекаться беседами приходилось в не самой уютной обстановке… Во время одного из подобных безумно унылых переходов Лотара нечаянно обнаружила, что Лералла не только мастер своего дела, но и приятная собеседница. Её спокойствие и неистребимая жизнерадостность внушали симпатию, она была умна и знала куда больше, чем можно ожидать от человека, прикованного к корабельным системам.

«Доминирующая самка», — сказала Лералла.

«Что?» — снова переспросила Лотара, вначале убедившись, что скажет это мысленно.

«Королева. Это древняя терранская легенда, кажется, M3, а может, M4, я не помню. Человечество столкнулось тогда с расой ужасающих ксеносов. Их орды уничтожали всё на своём пути. Пожирали целые миры. Все они были мужчинами, воинами. Но правила ими единственная доминирующая самка. Королева. Она могла выглядеть как огромное ящероподобное создание или как прекрасная человеческая женщина, великая воительница. Одни легенды говорят, что её звали Эллен. Другие — что Сара. Есть какое-то созвучие, не находишь?»

Лотара Саррин беззвучно засмеялась.

Болтая с ней, Лералла всегда создавала ментальное отражение, мысленный образ иной себя. Чуть моложе, чем Лотара, немного стройнее и самую малость красивей. Это было смешно и грустно. Повернув голову, Лотара могла увидеть подлинное тело Лераллы, иссохшее и безногое. Ради справедливости в такие моменты она вспоминала, что у провидицы красивый человеческий голос и удивительные глаза.

«Ах, оставь, — Лералла как будто отмахнулась от неё мыслью. — Как тебе легенда?»

«Откуда ты всё это знаешь?»

«Я не родилась в гнезде жизнеобеспечения. Что ж, продолжу: лишь королева решает, кто из воинов приблизится к ней. Остальные могут чувствовать по этому поводу всё, что угодно, но не посмеют оспорить её решение и не вправе даже проявить недовольство. Именно так это и выглядело».

«Что выглядело?»

«О, Лотара, не прикидывайся наивной, я уже истощила свои способности к намёкам. Примарх обиделся, потому что тем вечером ты выбрала другого. Он постарался не подавать виду. Это было настолько на него не похоже, что я испугалась. Думала, моему разуму пришёл конец. Видишь ли, я узнаю сотни оттенков его гнева, злобы, ярости, недовольства, но впервые за всё время я ощутила его обиженным».

Лотара моргнула.

«Подожди. Что?!»

«Да. Ты правильно поняла».

Лотара прикрыла глаза ладонью. С ума сойти! Нет, Лералла просто шутила. Отличная шутка. Вполне в её духе. Хотя…

Если быть до конца честной, всё же интуиция что-то подсказывала ей. Недостаточно, чтобы оформились подозрения, недостаточно для понимания или догадки, но… Было что-то такое. Пожелания Лотары слишком охотно исполнялись, к ней прислушивались с необычным для Пожирателей Миров почтением, порой ей подчинялись даже тогда, когда она не имела права отдавать приказы. Однажды это привело к опасному и будоражащему приключению, о котором было приятно вспоминать. Но она и подумать не могла, что всё так серьёзно.

Пожирателям Миров не требовалось яблоко раздора. Они постоянно примеривались разодрать кого-нибудь.

«Подожди-подожди, — вскинулась она. — Откуда он узнал?! Кто и зачем мог бы передать Ангрону подобную… чепуху?»

«Никто не передавал. У Кхарна на лбу было написано, что между вами всё случилось».

«Замолчи».

«Я молчу. Это у тебя рот открыт».

У Лераллы был такой невинный вид, что Лотара ей даже позавидовала.

«Замолчи! — растерянно повторила она. — Просто забудь об этом и никогда не вспоминай…»

«Лотара! — взмолилась провидица, в мыслях её звучал смех. — Я хочу всего лишь немного посплетничать. Мне так редко удаётся этим заняться. Знаешь ли ты человека, чьи желания были бы скромнее?»

Лотара снова покосилась на неё. Лицо Лераллы казалось безмятежным и совершенно непроницаемым. Лотара мысленно отдала дань её самообладанию — и услышала: «Теперь расскажи, как ты трахалась с капитаном Кхарном».

«Что? О, да чтоб меня на абордаж… Это было не то, что ты себе представляешь».

«Вы читали друг другу стихи или пили чай? Или он всё-таки взял тебя на абордаж?»

«Послушай… Он был в броне!»

«Как же вам удалось?»

Лотара закатила глаза и сползла вперёд по своему трону.

«Помнишь тот корабль? Здоровенная медленная лоханка, он так разворачивался, словно его вёл полный идиот. Конечно, я дала залп, и ещё пару раз. Оказывается, его собирались взять на абордаж. Бессмыслица! Несколько часов возиться с этим корытом только ради того, чтобы расстрелять вагон болтов и потерять несколько зубьев от цепного оружия. Но с точки зрения Пожирателей я впустую выкинула в космос несколько тысяч человек. А ведь их всех можно было перебить в рукопашной!»

«Ты начала очень уж издалека», — съехидничала Лералла.

«Кхарн пришёл сказать, чтобы я больше так не делала. Вломился в мою каюту. А у меня в каюте такой бардак… Он слегка порычал на меня, потом вдруг успокоился и спросил, почему я не прикажу слугам прибраться. А я ненавижу, когда трогают мои вещи».

«И?»

«Я так и ответила. Тогда он сказал: «Простите», — и положил на место мой лифчик. Я так старалась не хохотать, что чуть не лопнула».

«Кружевной?» — со вкусом уточнила Лералла.

«Не выношу кружева. Я от них чешусь».

«Что было дальше?»

Лотара умолкла. Ей не хотелось пересказывать всё в подробностях и не хотелось показывать подруге картины из памяти. Кое-что было слишком личным. Не секс. Не то подобие секса, которым они умудрились заняться… когда люди чего-то хотят, то бывают очень изобретательными.

Когда-то её капитанская каюта была просторной и роскошно обставленной, но сейчас её заполнял хлам, а мебель покрылась пылью. Стойки для оружия громоздились рядом с манекенами для парадных платьев, боевые награды вперемешку с украшениями высыпались из резных шкатулок. Кресла использовались вместо вешалок, а клавикорды (да поразит вортексная граната того, кто приволок сюда клавикорды!) давно нужно было откопать. И выкинуть за борт.

Лотара скрестила руки на груди.

— Что-нибудь ещё, капитан?

Кхарн возвышался у дверей её логова. За несколько шагов она чуяла, как от него несёт горячим металлом и старой кровью. Но это ей нравилось.

Он разглядывал весь этот беспорядок со странным выражением на лице — не то чтобы настороженным, определённо не брезгливым, скорей испытующим.

— Странное чувство, — сказал он. — Что-то другое.

Лотара улыбнулась.

— Понимаю! — ответила она. — Чувствую то же самое, когда возвращаюсь сюда после особенно долгого боя. Как будто попадаешь в обрывок чужой судьбы. Или в иную реальность, где всё не так, и сам ты — другой человек.

Вышло многословно, но почему бы и нет?

— Я хотел бы задержаться в таком обрывке, — сказал он.

А это поначалу удивило её по-настоящему. Но она догадалась. Догадалась и показала пальцем на затылок. Кхарн ничего не ответил, посмотрел в сторону, но она уже всё поняла.

— Если здесь с вами всё хорошо, то оставайтесь.

Он шагнул вперёд. Его лицо просветлело. Он выглядел озадаченным.

— Как долго это продлится? От чего это зависит?

— Я не знаю. Жаль, что не знаю.

— Мне кажется, это запах, — решил он.

«Он начал принюхиваться, — сказала Лотара. — Он делал это совершенно серьёзно. Выглядело смешно. В конце концов он стал обнюхивать меня. И тогда мы поцеловались».

«Дальше!»

Лотара вздохнула.

«Это было странно. Просто дьявольски странно. Если бы я тогда знала твою историю про гигантскую ящерицу, мне не было бы так странно… Я сижу на столе совершенно голая, передо мной стоит на коленях Астартес в броне, как будто так и надо, и он мне отлизывает, а я смотрю на Гвозди в его затылке и гадаю: рванёт? Не рванёт? Это было как трахаться с фугасным снарядом. Ох. Сейчас-то я от одной мысли об этом чуть не кончаю, а тогда мне было скорее странно, чем приятно. Думаю, я всю оставшуюся жизнь буду дрочить на это воспоминание».

«У него хорошо получилось?»

«Он старался. И ему нравилось».

«Что это значит?»

«Неизвестно, как насчёт членов, а языки у них настолько же большие, как всё остальное тело. Это был полноценный секс с использованием языка. Понимай как знаешь. Нет, я не буду показывать тебе картинки из памяти. Обойдёшься. Я и так разболтала слишком много…»

Она была почти уверена, что Лералла всё же успела зацепить, самым краешком, её потаённые воспоминания.

Слова Лотары звучали цинично, но чувства, которые она испытывала в тот вечер, были далеки от цинизма. Вожделение? Не слишком сильное. Восторг? Вряд ли. Жалость? Определённо нет. Нежность? Да. Нежность и очень много адреналина. Безумное сочетание.

Его кулак был размером с её голову. Он разжал кулак, и латная перчатка прикоснулась к её волосам, к нескольким выбившимся на виске прядкам. Огромные пальцы сомкнулись на её плече. Одним движением он мог раздробить её кости. Кровь зашумела в ушах так, что она ничего больше не слышала. Азарт и жгучее любопытство сводили с ума. Охватившее её возбуждение не было эротическим, но могло им стать. Она знала, что происходит нечто невозможное. Разве Лотара могла струсить и отступить?

Она стащила рубашку через голову.

Латная перчатка на её обнажённой груди. Это было… зрелище.

Всё остальное время Кхарн держал руки по швам.

Он встал на колени, сравнявшись с ней ростом. Лотара протянула руки, не решив, к чему и как прикоснуться, и он поймал губами её палец. Это было стремительным хищным движением рептилии. Она вздрогнула и хихикнула, смутилась и поцеловала его снова.

Запах был — как целовать заведённый танк.

Она осторожно прикоснулась к его лицу, погладила лоб и виски, дотронулась до сомкнутых век. Потом запустила кончики пальцев под горжет доспеха, почти обжигаясь о кожу. Это оказалось жестом настолько интимным, что он поморщился и покачал головой. Тогда она тоже убрала руки и подалась к нему телом — грудью, животом, бёдрами.

Его рот был слишком горячим. Ей даже почудилось, что это следы кислоты, и она сейчас получит кислотные ожоги, как получают засосы менее безумные женщины.

Позже, глядя на склонённую голову между своих бёдер, ощущая первые осторожные прикосновения его губ к своим половым органам, она подумала, что он мог бы прийти к ней в обычной одежде. Даже полуголым, после тренировки… И ничего бы не вышло. Она, конечно, попыталась бы вызвать в нём обычное мужское желание, и потерпела неудачу, и всё закончилось бы отчуждением и неловкостью. Да он бы и не приблизился к ней. Он сделал шаг только потому, что в своей керамитовой скорлупе чувствовал себя в безопасности. Укрытым от голоса неумолимой природы, заключённого в её теле.

Когда это закончилось и он поднял взгляд, облизывая губы и улыбаясь, она ответила улыбкой и поняла вдруг: во время этого странного и половинчатого подобия плотской близости он испытывал абсолютный покой. Подобная реакция обычного мужчины стала бы оскорблением, но сейчас это было величайшим комплиментом её женственности. На миг она почти поверила в свою силу.

— Это всё, — сказал он.

— Стоять, — велела Лотара и поцеловала его ещё раз.

— Теперь действительно всё, — его голос стал бесцветным, левое веко дёрнулось.

Лотару охватила печаль. Эта нечаянная пауза могла бы продлиться немного дольше. Но уже то, что она была, представлялось чудом… Хорошо. Иногда нужно довольствоваться немногим.

«Лералла».

«Да?»

«Ты сказала, это было написано у него на лбу? То есть… Это поняли все? Вообще — все?!»

«Большинство из тех, кто не разучился соображать».

«У меня скверное чувство».

«Лотара, честное слово, тебе не о чем беспокоиться. Королева может любого одарить своей благосклонностью, это её священное право».

«Забудь сказки, не в них дело. Лералла, я буду считать, что ты неправа. Не спорь. Иначе я свихнусь. Всё время буду думать: а вдруг от меня что-то зависело? Может, ему стало бы лучше? Хотя бы хуже становилось немного медленнее…»

«Лотара, теперь я не понимаю, о чём ты».

Лотара встала с капитанского трона. Снова села. Ей нестерпимо хотелось сказать это вслух, но такого даже она не могла заявить во всеуслышание. Дежурные по мостику и так-то прилагали все силы, чтобы не обращать на неё внимания. Лералла в своём гнезде жизнеобеспечения щурила прекрасные глаза и улыбалась.

Тогда Лотара прикрыла губы ладонью и беззвучно произнесла:

— Может, я и правда должна была трахнуть примарха?..

Рената

О вопросах веры и природе греха.

Фемслэш. Рейтинг: R.

Написано на зимнюю Фандомную Битву — 2015.

1.

Во время ужина на доску во дворе схолума вывешивают результаты экзаменов.

Ужинают в панике. После ужина классные наставники без разбора лупят стеками по рукам и спинам, загоняя на вечернюю службу. Им стоит немалого труда совладать с ордой крепких подростков. По обычаю, за сегодняшние проступки не будет назначено наказаний; об этом, конечно, не объявляли, но все это знают, и потому буянят, переполненные азартом и страхом. Несколько парней слаженно прорываются к воротам во двор. Ворота заперты. Возле них хохочет инструктор по рукопашному, говорит: «Хорошая попытка».

Рената терпеливо выстаивает службу, перебирает выщербленные бусины чёток. Она ждала этого дня вместе со всеми, но сейчас у неё тошнотно сосёт под ложечкой. Гордиться ей нечем. Хорошо, если она хотя бы выдержала экзамены. А если нет? «Пожалуйста, — шепчет она, — пожалуйста… — и не решается произнести просьбу даже мысленно, и прибавляет благочестиво: — Пусть всё будет по воле Твоей». Святые сурово взирают на неё со стен. Образ Бога-Императора, окружённый слепящим светом, расплывается в глазах. Рената смаргивает.

Во двор она выходит последней. Она слышит беспокойный гул голосов, чьи-то восторженные вопли. Мимо проталкиваются те, кто уже узнал всё… Ещё несколько минут назад возле доски была давка, но сейчас свободно можно подойти вплотную.

Взгляд Ренаты скользит по аккуратным строчкам.

Тиир, Рената. Языкознание — посредственно. Всеобщая история — посредственно. Математика — посредственно. Химия — плохо. Теория аугметики — посредственно. Анатомия человека — плохо…

Физическая культура — отлично. Закон Божий — отлично.

Из груди Ренаты вырывается вздох.

На оценку по военной подготовке она даже не смотрит: она — лучшая.

Список назначений висит рядом, слева, до него несколько шагов. Под списком Джан Кратек отплясывает праздничный танец своего родного мира, и все смеются. Наверно, его мечта сбылась: он хотел стать арбитром… Есть ли в списке имя Ренаты? И если есть, то где её судьба? Официо Комиссариат? Адептус Арбитрес? Адептус Министорум?

Сердце Ренаты гулко стучит. В первый миг она путается в списке. Замирая, она медленно перечитывает фамилии и наконец находит свою. Неосознанно она расправляет плечи. Позвоночник звенит как струна. Рената выпрямляется во весь свой немалый рост.

Сороритас, орден милитант.

Сестра Битвы.

Сестра Рената.

И взгляд Ренаты скользит по строчкам дальше: Реффель, Клеменция… Напротив имени Клеменции нет назначения, только «просьба подойти в комнату такую-то». Рената хмурится. Клеменция выдержала экзамены, в этом нет никаких сомнений, она блестящая ученица, она помогала Ренате готовиться. Сказать по чести, всеми «посредственно», особенно по языкам и истории, Рената обязана ей.

Что это значит — «просьба подойти»?

Холодные пальцы касаются её руки: Клеменция стоит рядом. Её белокурая голова вровень с плечом Ренаты, тонкие губы сжаты, серые глаза затуманены. Рената заглядывает ей в лицо. «Инкви…» — беззвучно начинает Клеменция и умолкает. Рената проглатывает комок. Клеменция бледно улыбается ей.

— Может быть, — говорит она, — может быть, однажды мы ещё встретимся.

Это странные слова, и от них Ренату пробирает жутью.

Они вовсе не расстаются. До этого ещё далеко! Ещё целых два года они проведут в Схоле Прогениум, только учиться будут по разным программам. Но Клеменция так смотрит на Ренату, словно видит её последний раз в жизни. Рената кусает губы. Ей становится жарко.

— Тебе нужно идти, — шёпотом говорит она.

— Проводи меня.

— Что?

— Проводи меня до развилки, где поворот на стрельбище, и жди там, — голос Клеменции внезапно наполняется властностью.

Мурашки сбегают у Ренаты по спине.

У неё напрочь отсутствуют какие-либо признаки псайкерского дара. Для чудовищных взоров варпа Рената мало отличается от бревна. Озарения, предчувствия, вещие сны — всё это не про неё, об этих грешных делах она даже никогда не задумывалась. Но сейчас ей кажется, что она прозревает будущее. Её охватывает холод. Надвигается тень. Минули десятилетия; быть может, даже века… Сестра-целестинка, суровая и огромная в своей силовой броне, выслушивает приказ леди-инквизитора.

Рената вздрагивает так сильно, что это похоже на судорогу. Тени рассеиваются.

Клеменция опирается на её руку. Не говоря ни слова, Рената послушно ведёт её к повороту на стрельбище.

Она ждёт стойко и бдительно, как часовой. В столовой, в актовом зале и во дворе схолума — танцы. Эхо криков и музыки разносится по гулким коридорам. Праздник продлится до полуночи, а побудку завтра протрубят на два часа позже… Рената слушает эхо и ждёт, когда мелькнёт за ним шелест лёгких шагов.

Клеменцию отпускают через два с половиной часа. Издалека Ренате мерещится, что её шатает. Она бросается навстречу, и Клеменция с облегчением падает ей на грудь. Но она улыбается. Она торжествует.

— Пойдём, — тихо говорит она и указывает рукой, не поднимая головы с плеча Ренаты, — пойдём…

Рената улыбается.

Они минуют перекрёсток и спускаются к спортивным залам. Рената ногтем открывает слабый замок. Здесь нет ни души. Свет трёх лун льётся сквозь потолочные окна. В углу свалены гимнастические маты.

Клеменция кидается Ренате на шею, сжимает так крепко, что у Ренаты голова идёт кругом. Жаркая кровь тяжело бьётся в её теле. Рената отрывает Клеменцию от пола и вталкивает в стену, наваливается на неё. Узкую форменную юбку не так просто задрать. Клеменция тыкается лицом куда-то под ухо Ренате, словно котёнок. Её дыхание щекочет кожу. Клеменция маленькая и костлявая. У неё всегда мёрзнут руки, и она ловит по две простуды за сезон. Ренату преследует желание отогреть её, поделиться с ней силой, жизнью, горячей кровью. Но волей и твёрдостью скорее Клеменция может поделиться с ней… Рената целует её холодные губы. Зажмурившись, Клеменция откидывает голову. Их зубы щёлкают друг о друга. Рената целует Клеменцию в шею, под ухом. Кажется, это единственное тёплое место на её теле… нет, не единственное. Юбка наконец подалась. Клеменция сдавленно всхлипывает.

Ренате не хватает чуткости, она не понимает намёков и не способна угадывать желания, зато она очень дисциплинированна и, раз запомнив что-то, не забывает уже никогда. Она хорошо помнит, что нужно делать, а чего нельзя. Грудь Клеменции можно ласкать только через рубашку, иначе ей больно. Бёдра следует сжимать грубо, не страшно даже, что останутся синяки. Клеменции нравится, что Рената такая большая и сильная, она возбуждается, когда Рената поднимает её и держит на весу, и Рената кружит её по залу, улавливая отдалённые звуки музыки, пока Клеменция целует её восхищённо и страстно. Рената просчитывает движения и ловко, легко роняет Клеменцию на гимнастические маты. Клеменция смеётся. Её юбка задрана до пояса, ноги расставлены, под складками серой ткани виден белый край парадной рубашки и белоснежные трусики. Рената падает на неё сверху, и Клеменция обхватывает её ногами. Некоторое время они извиваются, пытаясь прижаться друг к другу как можно плотнее. Потом Рената просовывает руку между их телами. Клеменция глубоко вздыхает и расслабляется, закрыв глаза.

Не надо больше смеяться и возиться, теперь нужна тишина и верные движения в верном ритме. Рената знает, как правильно сложить пальцы, куда надавить. Она может очень долгое время провести в неудобной позе, опираясь на одну руку. Клеменция почти не шевелится, не издаёт ни звука, только прерывисто дышит, и по телу её пробегает дрожь. Наконец она резко выгибается, рот открывается в беззвучном стоне. Рената замирает. В этот миг Клеменцию нельзя трогать. Нельзя ей мешать.

Обессиленная Клеменция прикрывает глаза ладонью. Только теперь Рената расстёгивает и снимает мундир Схолы. Почему-то после оргазма у Клеменции мучительно мёрзнут плечи, их нужно прикрыть.

— Моя Рената, — Клеменция улыбается. — Моя…

Она протягивает руку и обхватывает ладонью грудь Ренаты. Ренату леденит смущение. Ей неловко, когда Клеменция делает для неё то, что делает для Клеменции Рената. Каждый раз, каждый раз это так, она не может привыкнуть, и оттого ей неловко вдвойне. Когда же это закончится?.. Подогнув ноги, она сидит неподвижно, пока Клеменция расстёгивает её рубашку. За последний год груди Ренаты ещё выросли, они круглые и с курносыми сосками. Клеменция говорит, что это красиво.

Рената зажмуривается, когда Клеменция сжимает губами её сосок. Холодные руки касаются её тела, и, кажется, это должно быть неприятно — но это приятно. Обычно Клеменция тороплива, неосторожна и часто делает ей больно, но не в этот раз. Она притягивает Ренату к себе, целует долго и нежно, укладывает навзничь. Её язык такой твёрдый и острый, каким, наверно, не должен быть человеческий язык… Рената ахает и содрогается, её пальцы ритмично сжимаются на плече Клеменции.

…Потом она пытается понять — как Клеменция угадала? Она знала что-то? Или прислушалась к интуиции? Или всё это вышло случайно? После ласк они долго лежали, прильнув друг к другу, и слушали далёкую музыку. Но вдруг Клеменция подхватилась на ноги и очень быстро принялась приводить одежду в порядок. Удивлённая Рената последовала её примеру. Они как раз закончили, когда в зале зажёгся слепящий свет, и классная наставница леди Мерит грубо потребовала:

— Что вы здесь делаете?

Должно быть, старуха ожидала увидеть девушку с парнем, потому что лицо её стало глупым от недоумения.

Все ненавидели Мерит, многие — боялись. Хитрая и жестокая, она как кибермастифф выслеживала провинности и нарушения дисциплины и назначала самые суровые наказания. Рената смотрела, как подрагивает трость в её руке, и молча злорадствовала. Сестра Рената, орден милитант. Леди Реффель, аколит Инквизиции. Старуха больше никогда не посмеет их ударить.

— Что вы здесь делаете? — вновь пробормотала та.

— Леди Мерит?.. — Клеменция встала и сложила руки на юбке. — Мы с Ренатой беседовали о нашем будущем. Вы ведь знаете наши назначения?

И тогда старуха до глубины души поразила их обеих. Мерит тяжело опёрлась на трость и произнесла слова, которых они никогда не слышали от неё прежде:

— Простите, — сказала она. — Простите, девочки. Благослови вас Император…

Она ушла, а они ещё целую минуту стояли и потрясённо смотрели вслед.

2.

В монастыре холодно. Кутаясь в тонкое одеяло, Рената думает, что к утру в казарме станет теплей от дыхания, и хорошо, что послушницам по уставу не положено отдельных келий. Но сейчас слишком зябко, а она слишком взволнована, чтобы заснуть. Завтра она принесёт клятвы, завтра её лицо будет отмечено священной лилией, знаком её веры и верности… Взгляд её беспокойно бродит по стенам, пересечённым тенями. Золотом мерцают оклады икон: Бессмертный Бог-Император, под Его изображением — святой Себастьян и святая Алисия Доминика, а в нижнем ряду — соратницы святой Алисии: Арабелла, Мина, Люсия, Сильвана, Катерина… Теперь благословенная мать и покровительница Ренаты — святая Арабелла Освободительница, но взгляд её снова и снова возвращается к Доминике. На иконе она стройна, белокура и прекрасна, как Клеменция… Рената закрывает глаза, и в смутном, тягостном полусне Алисия сходит к ней со стены. Она печальна, и руки у неё холодные, как у Клеменции Реффель. Святая Алисия гладит послушницу по щеке и беззвучно шепчет: «Я с тобой, дитя моё, я с тобой…»

Потом она склоняется над Ренатой, её образ дрожит и расплывается — Клеменция, Алисия, снова Клеменция — и святая целует Ренату в губы, страстно и покровительственно, требовательно и твёрдо.

Рената просыпается в ледяном поту.

Задыхаясь, она смотрит в потолок. Она хотела бы помолиться, но не смеет. Что это? За что?.. На ум ей приходят слова проповеди: чем крепче вера, тем сильней ярость демонов, и тем страшней искушения, которые ждут праведного. Она никогда не примеряла эти слова к себе. Казалось, это может говориться лишь о тех, кто стоит на пороге святости. Но сейчас… Она в монастыре Адепта Сороритас, она готовится принять лилию, спустя несколько лет она облачится в боевую броню и будет сражаться за Императора. Лицом к лицу она встретит приспешников Губительных Сил и принесёт им возмездие.

Погибель рядом. Демоны в ярости. Адские отродья попытаются столкнуть её с праведного пути.

— Я слаба, — шепчет Рената. — Вечный Император, помилуй меня. Я должна укрепиться.

Твари варпа вынюхивают любую слабость. Стоит им отыскать малейшую трещинку в броне души, они проникнут в её сердце, они принесут скверну. Слёзы бегут по щекам Ренаты. Клеменция озаряла её жизнь словно звезда, любить её было так прекрасно. Но эта любовь должна превратиться в воспоминание. Иначе она станет слабостью Ренаты, её потаённым грехом, и душа Ренаты погибнет.

Рената рывком вскакивает с кровати и бросается на колени перед иконами. Сжав пальцы до боли, она читает молитву.

Доносится какой-то шум. Вздрогнув, Рената оборачивается.

Оказывается, в казарме никто не спал. Увидев её порыв, послушницы как одна последовали за нею. Все теперь молятся. Многие лица заплаканы… Рената удивлённо моргает. Чувства её двойственны. Не только её душа смущена, и это приносит слабое облегчение. Но так непривычно и лестно вести других за собой, подавать пример… Это новое искушение, понимает Рената. В числе её слабостей — не только любовная страсть. Глубоко в её сердце ждут своего часа семена гордыни.

Раскинув руки, Рената падает на пол лицом вниз.

Рената физически крепче большинства послушниц, суровые тренировки не изнуряют её, и она много времени проводит в часовне — так много, что это привлекает внимание сестры-наставницы.

Час поздний, все уже спят. Часовню освещает пламя свечей, оно трепещет, отражаясь в золоте и драгоценных камнях, и сумрачный воздух наполнен золотым мерцанием. Сестра-наставница Абигайль ходит очень тихо, но Рената издалека слышит пощёлкивание её аугметических стоп. Когда-то, полвека назад, сестра Абигайль в поединке повергла чудовищного альфа-псайкера, но варпово пламя до кости сожгло её руки и ноги и выело ей глаза. Ещё десять лет после этого сестра провела в боевых частях и лишь потом посвятила себя воспитанию послушниц.

Все её боятся. Рената, конечно, тоже боится, но не так сильно. Сестра Абигайль напоминает ей классную наставницу леди Мерит. Они словно родня между собой — обе сухие, нечуткие, неумолимые. Но если Мерит всю жизнь сражалась с учениками Схолы Прогениум, то Абигайль огнём и болтером уничтожала еретиков. Абигайль не воюет с детьми.

Сестра-наставница показывается в дверях. Зелёные линзы её аугметических глаз мерцают отблесками золотого пламени. Морщинистые, пересечённые шрамом губы сложены в скептическую гримасу.

— Что за грехи ты замаливаешь, Рената?

Рената поднимается с колен. Она мучительно пытается подобрать ответ. Она становится вполоборота, чтобы не поворачиваться спиной ни к Абигайль, ни к иконам.

— Я…

— Отвечай быстро!

Рената сглатывает.

— Я… я прошу святую Алисию.

— О чём?

Рената впивается ногтями в ладони.

— Прошу… Прошу помочь мне соблюсти себя в чистоте.

Сестра-наставница удовлетворённо кивает и уходит.

Рената дрожит. Она солгала. Она повторила ложь, придуманную когда-то Клеменцией, сама она ни за что не сыскала бы такого ловкого ответа. В Схоле Прогениум Клеменция говорила, что отвечает так на вопросы «о чём ты задумалась». Ренате становится холодно, ещё холодней, чем обычно. Она солгала удачно — и это пугает её больше, чем наказание, которого она боялась минуту назад. Она пытается утешить себя мыслью, что сказала не совсем неправду. Она действительно молилась святой Алисии — о том, чтобы снова увидеть её во сне. Увидеть Клеменцию…

Но ведь это плохо. Это ещё хуже, чем солгать наставнице. Молиться о том, чтобы святая потакала твоим мелким порочным желаниям… Это ужасный грех.

Рената болезненно морщится, прижимает ладони к лицу. Её руки холодные, и это снова напоминает ей о Клеменции, но ещё — о сёстрах Репентиа. Послушницы видели их до сих пор только издалека, во время служб. Кающиеся не смели входить в церковь и молились у врат. Но они будут рядом, когда придёт время идти в бой, и из боя они не вернутся…

Должна ли она покаяться?

Насколько плохо будет, если она не покается?

О, если бы она была умной, как Клеменция!.. Рената вновь опускается на колени и смотрит в пол, забыв о молитве. Говорят, размышления порождают ересь. Но чего стоит вера, если не можешь отличить добро от зла?

«Скорей бы», — думает Рената. И вдруг, охваченная вдохновением, оборачивается к иконостасу и возносит молитву, чистую и искреннюю: скорее, о Бог-Император и все святые Его, пусть скорей ей дадут оружие и укажут врага, чтобы сокрушить! У неё получится. Она будет верной и ревностной. Она сможет не думать.

А сейчас она думает о том, что однажды врага будет указывать ей Клеменция, леди-инквизитор Клеменция, и это прекрасно и ужасно настолько, что разрывает её душу на части.

Послушниц бросают в бой раньше, чем то диктует устав. Мир суров и время не ждёт. Ещё по меньшей мере полгода они должны были провести в тренировках. Но Орден Священной Розы почти в полном составе сражается с силами Хаоса на Азлении Терциус, когда грозная весть достигает монастыря. Церковный мир Селиан умоляет о помощи. Планета поражена ересью, местные силы не справляются, в опасности древние реликвии и миллиард душ. Но даже это не самое худшее. На Селиан высадилась Имперская Гвардия — и целый полк в полном составе переметнулся на сторону врага. Теперь еретики не только яростны и жестоки, но также хорошо вооружены и организованы. Епископ в отчаянии.

Целых полдня палатина Лауренсия спорит с сестрой Абигайль. В конце концов они решают дело поединком.

Это невероятно. Охваченные волнением послушницы толпятся по краям плаца. Палатина и сестра-наставница в одинаковых белых платьях салютуют друг другу мечами.

— Пусть Император и святая Арабелла решат, кто из нас прав! — произносит Абигайль.

Лауренсия сильна и быстра, и кажется, что совсем не соперница ей искалеченная старуха. Но даже Рената видит, что палатина лишь повинуется приказу канонессы и уставу Ордена, а на стороне Абигайль — ненависть к врагу, верность долгу и упование на Императора. И обе поединщицы понимают это.

Лауренсия атакует как вихрь, наносит удары словно бы сразу со всех сторон, но Абигайль без труда отражает их. Она почти не сходит с места, неприступная, точно крепость. Рената пытается отслеживать их движения, и у неё разбегаются глаза. Палатина нападает. Абигайль наконец шагает вперёд, и Лауренсия отпрыгивает. Она выглядит растерянной.

«Аугметика, — шепчет Клеменция в голове у Ренаты. — Её аугметика…» От изумления Рената открывает рот. Как она не догадалась сама? Сёстры сражаются до первой крови. Но руки и ноги Абигайль — железные. Ей не так-то просто пустить кровь. Для этого палатине пришлось бы добраться до остатков её тела. А тело Лауренсии — живое полностью, и Абигайль куда легче поставить ей царапину.

Сестра-наставница в выигрышном положении. Кроме того, она хитрее и опытней. Несколько минут она изображает медлительность и когда наконец атакует, первый же выпад достигает плеча Лауренсии. Белый рукав окрашивается алым.

Абигайль останавливается и поднимает меч остриём к небу.

— Мы не бросим в бой послушниц! — восклицает Лауренсия. — Они погибнут! Как ты, наставница, можешь жертвовать ими?

— Как ты, палатина, можешь не верить в них? — сухие губы Абигайль улыбаются, и она бросает: — Рената!

Тело Ренаты повинуется прежде, чем она осознаёт приказ. Она выступает вперёд.

— Возьми мой меч, — говорит наставница, — и держи его крепко. Нападай, Лауренсия. Ты увидишь, чего стоят мои девочки.

Рената глупо хлопает глазами. Она стоит как громом поражённая, меч вот-вот выскользнет из руки. Палатина качает головой.

— Я вижу, — хмуро говорит она.

Её удар стремителен, клинок мчится со скоростью пули. Рената всё ещё ничего не соображает. Без единой мысли в голове она блокирует выпад палатины и, уклоняясь, бьёт её ногой под колено. Лауренсия пошатывается. Рената огибает её, меч взлетает, взятый обратным хватом, и острие прикасается к спине Лауренсии между лопаток.

— Стой! — командует Абигайль. — Сестра Лауренсия! Ты видишь, что это решение принял сам Император.

Палатина оборачивается. Она видит лицо Ренаты, по-прежнему глупое и удивлённое, и начинает смеяться.

— Осмелюсь ли спорить! — говорит она.

…Абигайль ведёт их, и она сокрушительна как буря. Уже всем ясно, что она выделяет Ренату среди прочих. Но пока это означает — быть там, где опасней всего, и не знать отдыха, Рената думает лишь о том, чтобы оправдать доверие. Её разум свободен от размышлений о грехе. Скверна и грех — это те извращённые орды, которые Боевые Сёстры встречают огнём и болтером. Это убийцы и каннибалы, кровожадные чудовища, служащие абсолютному злу. Вот — скверна; и как можно называть тем же словом нелепые сны?..

Лишь много недель спустя, когда главные битвы позади, Рената задумывается о том, какую ужасную ошибку совершила Абигайль. Как могла она, такая старая и мудрая, решить, что раз Рената сильна телесно, то сильна и её душа? Перед всеми она выставила Ренату орудием Самого Бога-Императора, а потом вела её в боях, передавая свои знания и опыт, и сделала её первой среди молодых Сестёр. Она как будто нарочно взращивала в ней гордыню!

Опыт сражений уничтожил в Ренате детские страхи. Кроме того, она искренне полюбила Абигайль как мать и командира, и чувствовала, что не может её подвести. На обратном пути к монастырю она решилась и призналась Абигайль в своих сомнениях.

Старуха только улыбнулась и хлопнула её по плечу.

— Девочка моя, — сказала она, — тебе ли не знать, что если не упражнять мышцы, они станут слабыми? То же и с нашей душой. Та, кто наивна и не знает сомнений и искушений, может однажды оступиться — и этим погубить себя. Сомнения делают нас осмотрительными. Ты можешь сделать неверный шаг — и раскаяться, и вернуться на прямой путь. Нет человека без греха. Ты грешна, и я, и канонисса Элаида, а сколько грешила наша мать Арабелла, прежде чем свет Императора озарил её? Знай о своих грехах, помни о том, как побеждала саму себя, и иди к новым победам.

Рената смущённо улыбнулась в ответ. Сердце её колотилось. Плечи расправились, словно за ними раскрылись крылья…

Следующей ночью она снова видела во сне Клеменцию.

3.

Солнце лучится в высоких стрельчатых окнах. Его свет падает на белокурую голову леди-инквизитора и широкий стол, на котором разбросаны пергаменты и инфопланшеты. В ярком свете планшеты почти невозможно читать. Клеменция вертится в кресле, пытаясь найти тень.

Рената стоит перед нею, безмолвная и бесстрастная, но мысли её смеются и прыгают, как солнечные зайчики. Когда Клеменция догадается, что нужно задёрнуть шторы?.. Один из пергаментов перед ней не имеет отношения к ведьмовскому культу на Гвеноле, это любовное письмо. Насколько нужно обезуметь, чтобы посылать записочки инквизитору?.. Канонисса Лауренсия ничуть не удивилась, когда леди-инквизитор потребовала не просто отряд Боевых Сестёр, но отряд под командованием сестры Ренаты. Канонисса была недовольна, но только потому, что инквизитор, по её мнению, переоценивала опасность культа. Для того, чтобы очистить Гвеноле, не требовалась помощь столь опытной и славной воительницы.

Лет тридцать назад подобные мысли смутили бы Ренату и погнали бы её в церковь — молиться и бичевать себя. Сейчас она просто позволяет им скользнуть по краю сознания и истаять.

В тот миг, когда, спустя столько десятилетий, она снова увидела Клеменцию, её первой мыслью стало: «И всё-таки у меня нет дара предвидения».

Теперь она сдерживает улыбку, думая об этом.

Она не забыла ту единственную, похожую на прозрение иллюзию, которая посетила её у доски с результатами экзаменов; ту странную тень, что придвинулась ближе, когда Клеменция попросила её проводить. Тогда Ренате примерещилось, как леди-инквизитор Клеменция отдаёт приказ ей, ветерану Адепта Сороритас. И она, Рената, возвышалась над хрупкой Клеменцией в своей боевой броне.

Инквизитор Реффель тоже носит силовую броню. И в ней она ростом почти с Ренату.

«Это разумно», — думает Рената. Клеменция родилась слабой и болезненной. Насколько возможно, она постаралась исправить это с помощью упорных тренировок и превосходной медицины Ордосов. Но она всё равно не могла бы равняться в бою с теми, кто с детства был крепок и ловок — и уж тем более с теми, чьи тела усилены омерзительной магией варпа.

Рената смотрит в окно. Наконец она бесшумно двигается с места.

Падают шторы. Падает тень. Клеменция вскидывается.

— О!.. Да. Спасибо. — Положив планшет, она продолжает: — Мы наконец получили данные разведки. Была бы моя воля, я бы просто сожгла эти города с воздуха. Там нет ни единого камня, чтобы остался неосквернённым. Но заводы… Если они пострадают, Механикус сожгут нас всех. Их придётся штурмовать.

— Ясно.

Прошлое кажется таким далёким… И таким близким. Рената ловит себя на том, что любуется Клеменцией. Инквизитор выглядит намного моложе своего возраста. Возможно, это просто каприз. Возможно, она сохраняет юность с определённой целью. «Записочки», — углы губ Ренаты подрагивают. Она далеко не та простодушная влюблённая девочка, которой была когда-то. Она кое-что знает об инквизиторе Реффель… помимо того, что инквизитор Реффель необычайно привлекательна.

— Там огромные хранилища прометия, — говорит Клеменция. — Придётся быть очень осторожными.

— Ясно.

— Рената… — Клеменция поднимает глаза. — Вот уже битых полчаса я пытаюсь понять, о чём ты думаешь, и не могу. Признаться, это впечатляет.

— Такая грубая лесть не в твоём стиле.

— Это не лесть. О чём ты думаешь?

Рената хмыкает.

— Для начала — о твоих зубах.

Лицо Клеменции становится озадаченным. Нахмурившись, она приподнимает верхнюю губу.

У неё стальные зубы.

Рената пальцем оттягивает угол собственного рта и показывает: с правой стороны у неё точно такие же.

Несколько мгновений они смотрят друг на друга и наконец обе заливаются смехом. Отстранённость рассеивается, напряжение исчезает. Становится так легко, словно с ними исчез груз прожитых лет.

— Кто? — спрашивает Рената почти с азартом. — Где?

— Элейфа Терциус. Тау.

— Тау? Но как?

— Я до сих пор бешусь, едва вспомню, — Клеменция отмахивается, улыбаясь. — Я решила, что «Жизнь в радости» — это культ, посвящённый демонам порока. А это оказалась политическая партия, выступавшая за мир с тау. Пришлось спешно вспоминать всё, что я знала о ксеносах… В конечном итоге я сожгла их всех. Но перед этим лишилась в драке зубов и нижней челюсти. Теперь твоя очередь!

— Отродье Губительных Сил, — Рената пожимает плечами. — Мутант, вероятно. Эта тварь была вообще ни на что не похожа. Размером с танк. Мне пришлось поработать, прежде чем я развалила его на куски.

— О! — Клеменция протягивает руку. Рената бьёт ладонью в ладонь, и их латные перчатки встречаются с грохотом.

Они снова смеются. Глаза у обеих блестят.

— Чьё это письмо? — продолжает Рената, указывая на любовную записку.

— О! Это допрос?

— Меня одолевает любопытство. Кто оказался настолько смелым? Или настолько безумным?

Клеменция разводит одоспешенными руками.

— У меня слава довольно легкомысленной особы.

— В Схоле Прогениум ты не была легкомысленной.

— И никогда не была. Но обстоятельства потребовали применять… неконвенционное оружие. Любое доступное оружие.

— Вижу, — говорит Рената. Улыбка уходит с её лица. — А теперь скажи мне правду.

— Что?

— Одни видят инквизитора, которая переоценила опасность. Другие — легкомысленную дамочку в приступе сентиментальности. Для чего я тебе понадобилась на самом деле?

Клеменция опускает глаза. Помолчав, она встаёт и подходит к окну, смотрит вниз, во двор, чуть отведя тяжёлую ткань шторы.

— Ты права, — говорит она очень тихо. — Культ действительно опаснее, чем это представляют нынешние доклады. Одержимая ведьма — лишь прикрытие. За ней стоит человек по имени Ксандар Эмерсон. Он… был учеником моего учителя. Он был моим другом, Рената. Я обязана ему жизнью. Уже понятно, или нужно продолжать?

Губы Ренаты кривятся в угрюмой гримасе.

— Если он выйдет на свет, то бросит тень на всех, кто был с ним рядом и не распознал в нём предателя.

Клеменция молча кивает.

— Нужно, чтобы он не успел заговорить и опорочить вас, — продолжает Рената. — Чтобы никто не опознал его труп.

Из груди Клеменции вырывается вздох.

— Довольно нелепо просить одну из Сороритас сохранить подобную тайну, — говорит она. — Позорную тайну. Но мне больше не к кому обратиться. Мои люди надёжны, но у нас не хватит сил, чтобы справиться с Эмерсоном. Ты поможешь мне?

— Хранилища прометия, говоришь? От него не останется даже костей.

Клеменция вскидывает глаза. Она выглядит изумлённой, будто не верит в то, что услышала. Пальцы её сжимаются на складках шторы, ткань сдвигается, и на её лицо падает солнечный луч. Рената смотрит с усмешкой. «Позорные тайны, — думает она. — Кому как не мне знать об этом?»

— Моя наставница, — говорит Рената, — которой я обязана всем, учила, что нет человека без греха. Смиренно принимая это, мы становится ревностными и стойкими. Только одержимый гордыней считает себя безупречно чистым, и Губительные Силы уже нашли путь к его сердцу.

Клеменция улыбается.

— Звучит как проповедь.

— Ещё бы. Представь, сколько проповедей я выслушала в своей жизни.

Обе тихо смеются. Потом Клеменция поднимает руки и кладёт латные перчатки ей на наплечники. Рената подаётся вперёд. Горжеты их доспехов сталкиваются. Не так просто дотянуться до губ друг друга, но им удаётся. Это лёгкое, едва ощутимое касание. Прошлое остаётся в прошлом, они не намерены воскрешать его. Они лишь признают его важность.

— Я обязана тебе, — говорит Клеменция.

— Ты даже не представляешь, сколь многим я тебе обязана.

Техножрец приносит им карты законсервированных технических тоннелей и настаивает, что пойдёт с отрядом. Рената испытующе смотрит на него. Слуга Омниссии выглядит молодым и почти не аугметированным, только часть его затылка закрывает стальная пластина.

— Ты уязвим, — прямо говорит Рената.

— Я — не меч, — отвечает он. — Я — ключ.

В его разум загружены коды доступа, отворяющие подземные двери. Эти коды Механикус не согласны предоставить никаким иным образом. Даже сам техножрец не в состоянии осознать их — только ввести, подключившись к дверям физически, через кабель. И это единственный способ сделать то, что хочет Рената, — нанести удар в самое сердце ереси. Бить в лоб, штурмовать ворота завода, прорубаться сквозь орды культистов — доблестно, но бессмысленно. Эмерсон успеет сбежать. Старые тоннели позволят подобраться к нему ближе.

Рената недовольно кривит рот. Клеменция кивает.

— Пусть так, — говорит она.

Предстоит долгий путь во тьме.

Как только стало ясно, что города-заводы в южной части континента перешли в руки еретиков, линии подземных поездов остановили и выставили посты. Теперь здесь не горят даже люмосферы. Культисты не раз пытались атаковать через эти тоннели. Сороритас переступают через трупы. Фонарей не включают, пользуются системами ночного видения. «Как это несвойственно для Сестринства, — думает Рената, размеренно шагая по шпалам. — Нападать из темноты. Из тишины». Она усмехается. Насколько достойней принести воздаяние в открытом бою, в буре пламени обрушить Гнев Императора на головы порочных изменников! В этом много чести и много неоправданного риска. Абигайль открыто обвиняла тех, кто жертвовал жизнями Сестёр лишь ради того, чтобы предстать в великолепии. «Грешно то, что снижает боеготовность войск Императора, — учила она, — ибо первейший наш долг — победа».

Абигайль признавалась Ренате, что готова умереть от старости, хоть это и печальная кончина для такой, как она. Но Бог-Император любил её и позволил ей погибнуть в бою.

…Сестра Элена, идущая в авангарде, замирает, подняв ладонь. Но шум производит всего лишь местная разновидность крыс.

До первого столкновения с противником остаётся четыре часа.

«Он был обучен как агент Инквизиции, — по воксу говорит Рената Клеменции. — Где он может прятаться?»

«Среди простых рабочих, — приходит ответ. — Если есть те, кто ещё верен Императору, лишь запуган культистами, — то среди них».

«Скверно, если он станет прикрываться ими».

«Он обязательно станет ими прикрываться».

Рената молча нащупывает рукоять эвисцератора.

Мгновение спустя Клеменция кидается куда-то вбок. Опустившись на одно колено, она проводит пальцем по сырой, покрытой плесенью стене тоннеля. Рената присматривается. Она готова увидеть еретические письмена, гнусные символы Губительных Сил, но внимание инквизитора привлекло, кажется, простое скопление царапин. И всё же это письмена, потому что Клеменция читает их и понимает. Поднявшись, она ускоряет шаг, обгоняет Ренату, Элену, техножреца, её латные сапоги грохочут по шпалам. «Тише! — окликает её Рената. — Это опасно!»

— Конечно, опасно! — вслух отвечает Клеменция.

Сороритас вынуждены поспешить за ней.

У самого выхода из катакомб она находит то, что искала. Это техническая комната, душный каменный мешок. В ней стоят несколько грубых скамеек. На дальней стене изображена аквила. «Здесь были молитвенные собрания», — понимает Рената и благочестиво складывает руки. Живы ли люди, молившиеся в этой комнате?.. Клеменция снова ищет что-то в углу, у самого пола. «Он был здесь, — слышит Рената. — Теперь я знаю, где он».

…Много позже, очищая зубцы эвисцератора от клочьев мяса и ткани, Рената спрашивает инквизитора:

— Что это было? Там, на стенах?

Клеменция не спешит отвечать. Она словно любуется закатом — закатом и тем, как слаженно работают техногвардейцы Гвеноле, прочёсывая район внизу. Они с Ренатой стоят на высоком балконе часовни Механикус, и ветер треплет их табарды. Белые доспехи Ренаты стали багровыми от крови еретиков, а силовая броня Клеменции и до того была красного цвета. Ведьма казнена. В шкатулке, спрятанной под нагрудником Клеменции, таится нечто, вырезанное из мёртвого тела Эмерсона. Об этой вещи Рената тоже хотела бы спросить, но понимает, что ответа не получит. Она спрашивает о том, что кажется ей менее секретным:

— Это был шифр? О чём там говорилось?

Клеменция улыбается.

— Ещё немного проповеди, моя Рената, — произносит она и цитирует: — «Знание — сила. Опасайся лишнего знания».

Рената не возражает. Она отвечает усмешкой. Далеко не впервые она имеет дело с Ордосами; и она — солдат. Ещё в Схоле Прогениум у Клеменции были свои секреты, и Рената знала, что та никогда ничего не расскажет ей до конца… Любовь проявляется в том, чтобы с этим мириться. Долг состоит в том, чтобы хранить неведение. Теперь Ренате доверен один из подлинных секретов инквизитора Реффель, и это на один больше, чем следовало бы. Клеменция смотрит на неё, и Рената чувствует близость, возникшую между ними. Эта близость коренится в прошлом, но её природа совершенно иная, лишённая сентиментальности и куда более прочная.

— Ясно, — говорит Рената и опирается на меч.

За каждым из героев стоит тёмная тайна. И на бездне тайн высится Империум Человечества во всём своём победительном блеске.

В поисках

«Для группы приключенцев преград серьёзных нет» ©

Написано на зимнюю Фандомную Битву — 2015. Использована реальная средневековая легенда.

— Стойте! — крикнула Лиз.

С трудом она побежала вперёд, оскальзываясь на горе влажной бумаги.

— Стойте!

Каждый из троих кинул на неё короткий взгляд. Целиться друг в друга они при этом не перестали.

Лиз остановилась, тяжело отдуваясь, и упёрлась руками в колени.

— Слушайте меня! — хрипло проговорила она. — Давайте всё упростим. Мы все здесь — подозрительные типы. Не больше, не меньше. Тут нет конченых еретиков и нет светлых праведников. Если кто-то считает себя таковым — пусть съест грибов, его попустит.

Фолл ухмыльнулся. Джеб и Альтор продолжали стоять с мрачными лицами.

Лиз выпрямилась и едва не завалилась на спину — набитый рюкзак потянул назад.

— Дальше, — выдохнула она. — Нам здесь нечего делить! Каждый второй из этих фолиантов стоит бешеных денег на чёрном рынке, а фолиантов тут, вашу мать, континенты! Мы не сможем увезти много. На каждого найдётся свой десяток самых дорогих.

Альтор опустил свои главианские игломёты. Джеб опустил стаббер. Фолл поглядел на одного, потом на другого и, наконец, опустил болт-пистолет.

— Ну не-е-ет! — протянул хемопёс. — Я не знаю, какие из них дорогие, а он знает! Я собирал золотые обложки, а он — какие-то ветхие книжонки. Ясно, что они-то и есть дороже всех!

Лиз вздохнула.

— Джеб, даю тебе совет. Бесплатно. По дружбе. Выбирай рукописные и те, что выглядят постарше. С узорчиками. Даже если там написана полная чушь, коллекционеры всё равно отвалят за них больше, чем за золото.

Фолл выглядел обескураженным.

— Могла бы и раньше сказать! — укорил он, бросил пистолет в кобуру и свалил с плеч тяжёлый рюкзак.

С минуту Лиз смотрела на то, как Фолл и Джеб выбрасывают из рюкзаков золотые с драгоценными камнями обложки. Потом села на гору гниющих книг, обняла колени и опустила голову.

С Фоллом всё шло просто. Татуированный громила, честный дезертир любил деньги, а читал в своей жизни только Устав и молитвенник. Альтор отличался от него как небо от земли, а ведь был таким же наёмником. Лиз успела сто раз пожалеть, что связалась с ним. Слишком гибкий ум, слишком острое чутьё, слишком глубокие знания. Никто из них не рассказывал о своём прошлом и не спрашивал других, но в прошлом у Альтора определённо были не только беготня и стрельба.

Но хуже всех оказался Джеб. Савларский хемопёс только выглядел простоватым воришкой. Что было у него на уме на самом деле, Лиз уже не пыталась даже вообразить.

«Никто не обещал, что будет просто, — подумала она. — Я сама подписалась на это. С открытыми глазами».

Подошёл Альтор и сел рядом.

— Думаю, опасно задерживаться на одном месте.

— Прости. Я очень устала.

— Глоток амасека?

Лиз подняла голову. Альтор достал фляжку, демонстративно отхлебнул из неё и протянул Лиз.

— Спасибо.

— Лиз, почему мы ещё здесь? — Альтор покосился на остальных. — Эти придурки всё перебирают добычей, но мы-то с тобой… Я уже нашёл себе книг на безбедную старость. Уверен, что ты тоже. Я бы сказал, самое время вернуться к челноку и смотаться отсюда как можно быстрее и как можно дальше.

Лиз сбросила с плеч лямки рюкзака и стала разминать затёкшие мышцы.

— Я бы сказала, отличная мысль. Но — нет. Мы должны найти одну вещь.

— Очень дорогую? — понимающе спросил Альтор.

— Безумно дорогую. Дороже всей этой проклятой планетки.

— Ты уверена, что ради неё стоит рисковать жизнью?

Лиз посмотрела на него. Он был красивым мужчиной, Альтор, — худой, высокий, с ясными глазами и чистой кожей. Лиз всегда западала на умные глаза и свежую кожу.

Она вздохнула. Она хотела бы придумать хорошую ложь, но понимала, что Альтора обмануть не сумеет. Она сделала ошибку, наняв его. Исправить это было уже нельзя. Оставалось только сказать правду.

— Эти книги стоят денег, — сказала Лиз. — Многие из них стоят больших денег. Некоторые — очень больших. Но есть вещи, которых ни за какие деньги не купишь. Зато их можно выменять на другие вещи.

Альтор помолчал.

— Было бы неделикатно спрашивать, что ты хочешь получить в итоге…

— Я и не отвечу.

— Но что мы должны найти?

Лиз усмехнулась.

— Поурочные планы.

— Что?!

Лиз встала, бросив рюкзак на склоне из слежавшихся книг, и принялась прохаживаться, массируя себе поясницу.

Дождевые тучи ушли или рассеялись, но в небе осталась белая пелена. Жгучие лучи местной звезды таяли в ней, превращаясь в ровный приглушённый свет. Кое-где брезжили едва заметные радуги. Радуги нервировали Лиз. Здесь они могли возникнуть вовсе не от преломления света в воде.

Город был пуст. Он вымер задолго до рождения Лиз. Вся планета была пуста — ни единой живой души. Но книги… Казалось, что книги ещё живы. Они разговаривали. Будь Лиз псайкером, она, верно, сумела бы разобрать слова. Но она только чувствовала их. У тишины, словно у ткани, была подкладка из их неслышимой речи.

— Это был университет, — сказала Лиз. — Огромный университет. Очень давно на планете соперничали двадцать великих городов с великим университетом в каждом, а потом они слились в один. Все библиотеки здесь — это библиотеки университетов.

Альтор обернулся и смерил взглядом книжную гору.

Они остановились в тени высокого здания, которое, несомненно, было одной из таких библиотек. Здание разрушалось. Одна из его стен упала и книги высыпались — тысячи, сотни тысяч книг. За десятилетия под дождём и снегом они срослись в подобие горной породы. Но среди них были книги в хрустальных шкатулках, книги в термопласте, золоте и даже в адамантии, и они уцелели.

— Здесь выступали миллионы самых лучших профессоров. Они слетались отовсюду, а за ними слетались студенты.

— Так что мы ищем?

— Поурочные планы. Или как они там называются… — Лиз остановилась. — Записи одного из профессоров, наброски к лекциям. Подойдут конспекты его студента.

Альтор издал возглас восхищения.

— Вокруг драгоценный антиквариат, — сказал он, — и даже святые реликвии, а мы ищем наброски к лекциям?

Лиз посмотрела на него. Казалось, что он всерьёз увлечён её историей. Притворялся или нет? Она улыбнулась.

— Думаю, тебе понравится, если я зацитирую на память… «Он казался человеком лет сорока пяти; лицо у него было доброе и приветливое; глаза светлые и ласковые. Приятная улыбка почти беспрестанно блуждала на устах его; он говорил прекрасно, голосом сладкозвучным; амасек всегда разбавлял водой с мёдом».

— Кто? — жадно спросил Альтор.

Лиз сощурилась и продолжила:

— «Он утверждал, что магия есть не что иное, как возможно более точное вычисление сил, производимых известным сочетанием слов, смешением некоторых веществ, которые принуждают невидимые могущества производить некоторые непроизвольные действия; степень этого повиновения, зависящая отчасти от большего или меньшего могущества вызываемого духа, может быть подведена под законы, столь же точные, как те, которые управляют движением небесных светил».

Закончив, она выдохнула и пояснила:

— Заказчик заставил меня выучить это.

Ясные глаза Альтора сияли азартом. Он смотрел на Лиз почти влюблённо. Она почувствовала тень грусти: понятно было, что он заинтересован вовсе не ею, а её загадкой.

— А что-нибудь ещё было?

— Только одно. Его лекции были бесплатными.

— Отступник? Еретик? Колдун?

— Бери круче — демон.

— Ага! — заорал вдалеке Джеб. — Нашёл! Вот она, родная!

— Я нашёл первым! — прорычал Фолл.

— Не передеритесь там, — крикнула Лиз и схватилась за горло: кажется, сорвала голос.

— Да вот ещё четыре штуки! — радостно ответил Джеб.

Альтор усмехался.

— А что случилось потом? — спросил он.

Лиз вернулась к своему рюкзаку и со вздохом подняла его на плечи.

— Планета расплатилась за лекции. Все жизни учёных и все их знания стали платой. Демон поглотил их и обрёл могущество. Он ушёл. Но конспекты остались.

— Почему планету не сожгли?

— Загадка, — Лиз приподняла бровь. — Сам как думаешь?

Альтор хмыкнул — почудилось, что с долей уважения.

— Кто-то очень важный всё ещё надеется найти здесь что-то очень важное.

— И я так думаю. Пошли?

— Куда? Я бы сказал, что нам нужно искать в университетских аудиториях. Но их же здесь миллионы. Жизни не хватит, чтобы обшарить все.

Лиз помолчала.

— Заказчик об этом позаботился. У меня есть шанс… и у нас есть ещё семнадцать часов до того, как мы должны будем вернуться к челноку. Идём. Вот это здание, смежное с библиотекой, — мне кажется, оно подходит.

Не говоря больше ни слова, Альтор поднялся и последовал за ней.

Джеб и Фолл бросили копаться в книгах и присоединились. Всё же Лиз была нанимательницей, а они обязались её охранять. С оружием в руках Лиз чувствовала себя немного нелепо. В университетских коридорах было тихо, очень тихо и совершенно пусто; в кого стрелять?..

…Наёмники вот-вот обо всём догадаются. Альтор наверняка уже понял. Джеб наверняка чует неладное. Что они собираются делать? Лиз справится с Фоллом, но эти двое не дадут прикончить себя так легко. Чем она только думала, когда нанимала их!.. «Это были единственные, кто согласился», — напомнила себе Лиз. Поздно было волноваться из-за этого.

Камень, вживлённый ей под кожу между грудей, беспокойно пульсировал. Стоило большого труда одновременно прислушиваться к нему и следить за спутниками.

Они потратили два часа бесценного времени и обшарили несколько этажей, когда Альтор вдруг хлопнул себя по лбу:

— Я болван! Мог догадаться и раньше. Лиз, нам нужно посмотреть расписание! Оно внизу, у входа. Я пойду?

— Один ты никуда не пойдёшь, — буркнул Фолл.

— Тут стрёмно, — поддержал савларец. — Поодиночке ходят герои, не мы.

— Ребята правы, — сказала Лиз. — Идём вместе.

Как только она повернулась спиной к открытым дверям, в пустой аудитории прозвучал гулкий хлопок. Будто книга упала с парты.

Фолл мгновенно занял позицию для стрельбы лёжа. Джеб столь же стремительно замаскировался створкой дверей. Альтор всем телом врезался в Лиз, прикрыв её и отшвырнув подальше. Ни один из них не выстрелил в белый свет, и Лиз охватило восхищение. Может, она наняла слишком опасных парней, но это были настоящие профи.

Камень под кожей бился в одном ритме с её сердцем.

— Всё ещё нужно расписание? — пробормотал савларец. — Или ты искала как раз эту чертовщину? Если так, то иди. Мы подождём.

Лиз вздрогнула.

«Вот и всё, — подумала она, ёжась. — Всё пошло не так. Я знала, что так будет. Так и должно… Лизелла Урбан, возьми себя в руки!»

Она рассчитывала, что один из наёмников возьмёт конспект в руки первым. Это существенно упростило бы ситуацию. Но когда, во имя богов, ситуации упрощались?

— Ты в порядке? — обеспокоился Альтор. — Я не слишком сильно ударил?

— Я в порядке… Хорошо. Хорошо, — Лиз выпрямилась. — Сейчас я пойду туда.

Она сняла рюкзак и начала выполнять дыхательные упражнения, чтобы успокоиться.

— Я пойду, — пояснила она спустя минуту. — Следите… за всем, и стреляйте во всё, что движется — кроме меня.

— А что там может двигаться? — спросил Фолл.

— Ясно, — коротко ответил Альтор.

Хемопёс что-то невнятно забормотал — то ли сквернословил, то ли молился.

Лиз переступила порог аудитории.

«Девять мнений о душе мира, — шептала она, медленно продвигаясь между столов. — Девять способов точного определения места, где находится ключ от сокровищницы невозможного. Девять простых средств изменить судьбу…» Это были темы лекций. Перечисляя их, Лиз пыталась умиротворить конспекты и подать знак: она своя.

Ничего грандиозного не происходило. На партах лежали раскрытые тетради. Рукописные строчки в них слегка извивались. Слишком слабо, чтобы Фолл заметил это и принялся стрелять… Воздух был затхлым и неподвижным.

— Девять курений, необходимых для вступления в сообщение с духами. Девять знаков, располагающих открываться тайные ходы. Девять камней, необходимых для создания истинного круга…

Она наконец добралась до кафедры. Сердце отчаянно колотилось. Лиз расстегнула рубашку, достала из кармана перочинный нож и маленький тюбик синтекожи. Стучали зубы, дрожали руки. Она выругалась и решительно вырезала из собственной плоти колдовской камень. Было почти не больно, он сидел совсем неглубоко.

Лиз стояла спиной к наёмникам. Те не должны были видеть, что она делает. Торопливо она заклеила рану и застегнула рубашку. Перемазанный кровью камень пульсировал у неё в ладони. Лиз поднялась на кафедру и положила камень на один из разбросанных, покрытых изящными лёгкими письменами листков…

Дальше всё происходило словно в тумане.

…Протянулась рука, очень тонкая и очень розовая.

Прогремел выстрел.

Раздался тошнотворный надрывный свист.

Арочные окна аудитории задрожали и поплыли, выгибаясь, сворачиваясь.

Бледные радуги в небе налились яркостью.

Множество глаз смотрело на Лиз с любопытством.

Вокруг неё парило множество улыбок.

Выстрелы пошли очередями. От парт и скамей летели щепки. С жалобным звоном рухнула люстра.

Зазвучал голос. Ровный и спокойный, он перекрывал грохот пальбы. Нельзя было разобрать слов.

Лиз ждала. Если она хотела чего-то достичь, то обязана была отличать реальную угрозу от собственного страха.

И она дождалась.

Поднялся и загремел второй голос. Столкнулся с первым…

Здание содрогнулось. Стены рушились. Лиз вцепилась в край кафедры. Преодолевая робость, она начала собирать исписанные листки.

Третий голос! Всесильный Тзинч, третий!..

Глаза Лиз полезли на лоб.

И она наконец крикнула:

— Стойте!

Джеб парил в воздухе и хохотал так, что хватался за живот. Савларец стащил свою дыхательную маску и очки и оказался несомненным савларцем, только с несколькими рядами чешуек вокруг рта. Его тело охватывали спиральные потоки лилового пламени. Студенческие тетрадки мало-помалу поднимались со столов и летели в это пламя.

Фолл тоже хохотал, икая, и продолжал швыряться в Джеба огненными шарами, только теперь не всерьёз. Шары разбивались и осыпались на пол разноцветными искрами. Татуировки Фолла сменили форму и расположение и продолжали менять их с каждой секундой.

Альтор уже не мог смеяться и только тихо постанывал. Он не производил световых эффектов, но его пальцы шевелились, и выпавшие из стен камни возвращались на место.

Лиз стояла за кафедрой и смотрела на них, жалобно моргая.

— Мне кажется, мы знаем твоего патрона, — сказал наконец Альтор. — Он жадный и совсем тебя не ценит.

— Прежде чем отправлять ученицу в такие места, — Джеб важно приподнял палец с двумя когтями, — нужно было лучше её подготовить.

— Как насчёт взгреть его? — предложил Фолл. — Для науки.

Лиз растерянно пискнула. «Ой, — подумала она. — Ой-ёй-ёй».

— Леди наняла нас, — улыбаясь, Альтор присел на край уцелевшей парты. — Коллеги, предлагаю выступить за её честь.

Рекрут

Как известно, войска Кровавого Договора отличаются выучкой и дисциплиной. Где и из кого они набираются?

Рейтинг: R.

Мак пытался заснуть целый час.

Снизу на нарах пердел дед, на соседних храпела и стонала во сне бабка. Второй дед напротив спал тихо, но над ним отец пристроился сношать мать, и хлипкая деревянная конструкция начала спазматически поскрипывать. Стояла лютая жара, Мак плавал в поту. Через форточку задувал ветер, вонявший выхлопными газами. В это время года настоящая ночь наступала часа на два. Было отвратительно светло. Сквозь грязное окно Мак видел строй труб мануфакториума, изрыгавших чёрный дым. По дороге мимо них с рёвом проходили грузовики. «Ублюдство», — думал Мак. Хотелось спать, но глаза не закрывались. Мак уставился в щелястые доски нар над собой. Верхняя полка принадлежала сестре, Еве, но Ева куда-то уволоклась. Мак попытался подсчитать, сколько должен Крысам и сколько — фабричным, и можно ли слупить столько у Жирного, если подписаться на год. Но способности к счёту отказали ему, как и способность уснуть в кругу семьи.

— Ма-а-ам! — вдруг завыл Ерик. Мак вздрогнул и выругался. — Ма-а-ам! Этот урод опять обоссался! Я лежу в луже!

Судя по звукам, отец остановился на пару секунд, а потом продолжил.

— Мак! — донёсся равнодушный голос матери. — Встань и убери за братом.

— Пусть Ева уберёт, когда вернётся, — огрызнулся Мак.

— Она сегодня не придёт, у неё ночная смена.

«Потаскуха, — подумал Мак. — Знаю я эти смены».

— Встань и убери за братом, — повторила мать с интонациями сервитора.

Нары скрипели. Отец делал Маку ещё одного младшего. Дед внизу во сне мощно пёрнул, обдав Мака отравляющими газами. «Ненавижу вас, — подумал Мак. — Ненавижу вас всех. Хоть бы вы все сдохли». Сердце его охватил с этой мыслью приятный холод — будто кусок льда положили на рану.

— Мак. Встань и убери за братом.

Мак действительно встал. Он спрыгнул с нар, схватил свои штаны, всунул ноги в расшнурованные ботинки и прошипел:

— Сейчас вернусь.

Коридор встретил его тьмой и прохладой. Здесь царила та же духота, что в комнате, но время перевалило заполночь, все уснули, коридор опустел. Захлопнув за собой дверь, Мак несколько секунд наслаждался подобием одиночества. Одиночество было самой большой роскошью, какую он мог представить. Ради того, чтобы вволю побыть в одиночестве, Мак совершил бы любое преступление, пошёл на любую низость, на что угодно. Но парень, выросший в рабочем бараке, мог только поменять один барак на другой. Мак хорошо это знал.

Именно это он собирался сделать.

Ночью к терминалу общественной вокс-сети почти не было очереди. Мак подождал, пока жирная тётка обсудит с другой жирной тёткой свои жирные проблемы, подождал, пока незнакомый ему горбатый алкоголик убедится, что какой-то другой алкоголик ещё жив, и судорожно вцепился в грязную чёрную воронку вокса. Ответила ему ещё какая-то тётка, которая прокляла его за то, что он разбудил её среди ночи. Но тётку скоро отпихнул Нирр. Мак понял, что тот тоже не спал.

— Я в деле, — сказал он Нирру. — Идём завтра же.

— Давно пора, — со смешком отозвался приятель. — Хоть пожрём нормально.

Утром они отправились к призывному пункту. Очередь к нему оказалась самой длинной, какую только видел Мак, а он повидал в своей жизни очередей. Он много раз пытался устроиться рабочим на мануфакториум, но даже пердячий дед с его связями не смог помочь внуку. Дед был достаточно хитёр, чтобы стать начальником цеха, поэтому прожил так долго, и поэтому семья жила в отдельной комнате. Остальные отгораживались занавесками. Отец не смог выбиться в люди и уже харкал кровью. Но это не мешало ему делать матери детей одного за другим. Глядя, как из дверей призывного пункта бредут хилые и сутулые ровесники, Мак думал, что надо было ходить в качалку, найти денег хоть где-нибудь, хоть у Жирного, хоть на улицах побираться… Сейчас им с Нирром откажут за недобор веса и общую ублюдочность.

По крайней мере, эта очередь двигалась быстро.

Ближе к полудню она остановилась. Из дверей показался жуткий урод в форме и погонах лейтенанта. Судя по его виду, он горел в танке. Летёха привалился спиной к стене и засмолил папироску. Мак испытал странное чувство. Он и ужасался участи лейтенанта, и завидовал ему. Обожжённый танкист смотрел вокруг так, словно… словно был хозяином всего. Ни Жирный, ни предводитель Крыс не выглядели такими спокойными и уверенными.

Нирр пихнул Мака в бок.

— Чего такой унылый?

— Да пошлют нас… — тоскливо сказал Мак, разглядывая лейтенанта. — За недовес.

— Не, — сказал Нирр без особой убеждённости, — не пошлют.

— А не пошлют — тоже край, — окончательно затосковал Мак. — Выдадут по три гранаты. И штык. И вперёд…

Лейтенант вдруг посмотрел на Мака и ухмыльнулся. У Мака задрожали поджилки. Обожжённый отделился от стены и зашагал прямо к нему. Папиросу он зажал в зубах и перекидывал из одного угла рта в другой. Очередь дрогнула, будто единый организм, и расступилась перед героем.

— Выше нос, парень, — сказал, подойдя, лейтенант с неожиданным добродушием. — Отребье, которое погонят в штыковую, набирают не на этой планете. Ты вступаешь в Кровавый Договор, а не в говно.

Мак ничего не ответил. Просто не смог. Он вытянулся в нелепом подобии стойки «смирно», и все кандидаты окрест тоже вытянулись. Лейтенант окинул их насмешливым взглядом, бросил докуренную папиросу себе под ноги и отправился обратно к дверям.

Дальше всё было словно во сне. Маку велели раздеться. Армейский медикус ощупал его ледяными влажными пальцами. На стенах пылали алым штандарты с золотой каймой. Изуродованный лейтенант усмехался щелью чёрного рта. Голова у Мака слегка кружилась. Впервые в жизни он поверил в лучшее. С детства знакомая руна Бога метнулась ему в глаза. Чувство причастности к чему-то большему захлестнуло его сердце, полное ненависти, и ненависть загорелась, будто прометий, в который кинули спичку — высоко, жарко и ярко…

— Годен, — сказал медикус.

Не веря своему счастью, Мак второпях натягивал одежду.

— Клянись, — сказал лейтенант.

Кроваво-алое знамя плеснулось перед глазами Мака. Чьи-то руки опустили древко, венчанное восьмиконечной звездой. Мак преклонил колено и поцеловал знамя. Слова клятвы вырвались из его груди как звериное рычание, изменяя, преображая его, навеки отгораживая от ненавистной семьи, ненавистного барака, ненавистной грязной планеты:

— Кровь Кровавому Богу!..

Content

Ауренга
МИРНЫЙ КРАЙ

Четверо из варпа

Пролог

1.

2.

3.

4.

5.

Каджурао

Мирный край

Случай на аграрной планете

Дзира

Королева

Рената

1.

2.

3.

В поисках

Рекрут