Ауренга

(Ольга Онойко)

Путь не виден

Глава 1

Аэнфарра ожидал встретить молчаливую скорбь.

…ладно, пускай не скорбь, но хотя бы приличествующее случаю молчание.

Вместо этого маленький флигель посольской усадьбы, на время ставший дворцом принцессы Малль, ходил ходуном. Праздничных гирлянд и фонариков вокруг, кажется, не развесили только оттого, что Малль собиралась к отъезду.

При дворе принцессы всегда царил беспорядок, а сейчас тут и вовсе позабыли о благонравии. Шумели, смеялись, высовывались из окон. Какой-то мальчишка устроился за большим коробом и, пыхтя от натуги, отстукивал на его крышке неистово быструю плясовую. Слуги и придворные, не разбирая чинов, носились туда-сюда с охапками и коробками и лихо закидывали груз в повозки. Спрятавшись за высоким бортом одной из них, пару минут Аэнфарра наблюдал за суматохой. Хмурое настроение его рассеивалось. Несмотря ни на что, ему приятно было видеть соотечественников — так много сразу и такими счастливыми. Когда Малль уедет, в посольстве снова станет очень тихо…

Поняв, что ожидание затянулось, он выпрямился и вышел из тени. Его заметили. Несколько голосов громко позвали Малль. Вскоре с крыльца слетела сама принцесса и понеслась к Аэнфарре, подпрыгивая на каждом шагу.

— Дядя Фар! — Малль кинулась ему на шею. Аэнфарра подхватил её на руки и закружил. Малль упоённо завизжала и чмокнула его в щёку.

Аэнфарра аккуратно поставил принцессу наземь. Поправил ей очки.

— Совёнок, — взмолился он, — пожалуйста, вели своим быть потише! Нас вообще-то страшно оскорбили, а вы тут радуетесь.

— Радуемся? — Малль залилась смехом. — Дядя Фар, я поняла, зачем людям боги! Я не верю ни в одного из четверых, но клянусь, я закажу службы во всех главных храмах и все их отстою!

— Маленькая богохульница!

— Большой дядька! — Малль снова, как в детстве, померила ладошками разницу в росте. Теперь она была Аэнфарре не по пояс, а… чуть повыше. Немножко.

Аэнфарра рассмеялся.

— И всё-таки, — сказал он, — пожалуйста, будь серьёзней. Пусть ты уже не невеста, но ты всё ещё посланница Этары и должна вести себя с достоинством.

Малль поправила на носу очки и выпрямилась во весь свой невеликий росток.

— Как только здесь появится хоть один мерванец, — доложила она, — я немедленно превращусь в достоинство. Но их нет, слава несуществующим четверым.

Аэнфарра только головой покачал.

— Знаешь, что они сказали? — Малль неудержимо захихикала. — Они сказали, что у меня неблагоприятное имя! А ещё у нас с господином Младшим Принцем скверно сочетаются гороскопы, что обещает раздоры у трона, неурожаи и рождение слабых детей. А ещё они сложили цифры в датах рождения и в сумме получили отсутствие единства, мятеж и распад. Ужас-то какой!

Аэнфарра вздохнул.

— Малль…

— Что?

— Пойдём поговорим где-нибудь… где поспокойней.

Малль заморгала огромными совиными глазами. Улыбка пропала с её лица. Построжевшая, она стала ещё больше похожа на сову. Умница Малль знала и понимала больше, чем иное сборище седобородых мудрецов, но всё-таки ей едва исполнилось девятнадцать… Аэнфарра очень её любил.

— Конечно.

Она привела его в кладовую, откуда уже вынесли все её вещи. «Сюда больше никто не зайдёт, — объяснила Малль, дёрнув плечом. — В других комнатах ещё могут искать забытые мелочи».

Даже в почти пустой кладовке у двери стояли дешёвая плетёная фляга с водой и оловянная кружка. Некоторые мерванские обычаи этарцы приняли сразу и с благодарностью: в каждом отдельном строении, пусть нежилом, должна всегда быть питьевая вода, а в каждом доме — полная бочка для омовений. Этара лежала на много лиг к северу отсюда, там сложней было согреться, а не охладиться. В Олингате, у подножия Великих гор, снег мог пойти летом, а южную Этару освежали морские ветра. Жара в Мерваннари была как в преддверии ада.

Аэнфарра опрокинул две кружки.

— Малль, — сказал он, усевшись на вытертую циновку, — ты же понимаешь, что гороскопы и всякий подбор имён по звуку, который тут в моде — это чистая формальность.

Малль помрачнела. Губы её искривились в странной гримаске. Она сняла очки и аккуратно протёрла их подолом платья.

— Прекрасно понимаю. Есть вещи намного серьёзнее, дядя Фар, и о них я не ору на весь двор.

— Вот как. — Аэнфарра напрягся. — Рассказывай.

— В моей свите есть девочка, Литиль. Чиновница восемнадцатого разряда, ученица секретаря, обычное дело. Нам нужны были кое-какие… женские вещи, и Аэнвель послала её на рынок. Когда Литиль возвращалась, на неё напали. Толпой.

— Когда это случилось?

— Вчера. Она соблюдала все правила, дядя! — воскликнула Малль. — Мы помним, как мы должны себя вести. Аэнвель проследила. Разрешённое время. Закрытая одежда. Мальчик-сопровождающий. Литиль чуть опоздала, это правда, но ведь многие задерживаются, слишком уж жарко днём… Она закричала, Аэнвель услышала, прибежала драться, а она очень страшно дерётся…

— Да, я знаю.

Хромая старуха Аэнвель свою хромоту заработала, не с лестницы упав. Она принадлежала Младшему Брату и била насмерть без колебаний.

— Идра, привратник, Аэнвель, потом Катталь и Эндорра, — Малль загибала пальцы. — Была драка, Литиль отбили. Отбили силой, дядя, в центре Мерваннари, в двух шагах от нашего посольства, понимаешь?

— Погоди, — сказал Аэнфарра, хмурясь. — Кто её сопровождал?

— Натра.

— Ему же двенадцать лет.

— Но нам сказали, что мужчина может быть любого возраста. Натра побежал вперёд, чтобы позвать привратника, завернул за угол и… — Малль всплеснула руками. — Этого оказалось достаточно.

«Как будто их выслеживали», — подумал Аэнфарра, а вслух сказал:

— Безумие.

— Безумие, — согласилась Малль. — Так вот, дядя. Я понимаю, что ночью напасть на одиноко идущую девушку могут где угодно. Но только здесь, когда Аэнвель вызвала стражу и потребовала наказать преступников… — ровный рассудительный голос Малль сорвался, она закашлялась. — Только здесь ей заявили, что любой имел право напасть и… сделать с Литиль всё что угодно.

Аэнфарра долго молчал.

С тяжёлым чувством он размышлял, что ему сказать Малль на это, — а вернее, о чём ей не стоит слышать. Она ведь скоро уедет отсюда. Так зачем?..

Малль не знала про «охоту на прачек». Он решил, что у принцессы и без того достаточно причин для горя, а больше узнать им было неоткуда — ни ей, ни её двору. В случившемся есть доля его вины… Но «охота» шла за городскими стенами, далеко в предместьях — именно потому, что там не было стражи. За порядком на улицах здесь следили, покой жителей Мерваннари берегли. Даже самые буйные и знатные мерзавцы не развлекались в самом городе.

Вся эта история выглядела слишком нарочито. Несколько минут после захода солнца, несколько мгновений, когда мальчик покинул девушку — и нападение у самых стен посольства?

Что происходит?

— Почему? — спросил он наконец.

— Потому что она женщина без мужчины и вышла на улицу ночью, — объяснила Малль сухо и ядовито. — А Натру никто не видел, поэтому он не в счёт. Так сказал стражник. Отдам ему должное: он действовал по правилам. Он обо всём расспросил Аэнвель и выяснил обстоятельства, хотя мы не мерванцы и вообще гадкие язычники. То есть, я хочу сказать, это не звучало как какая-то форма оскорбления. Нас просто уведомили.

— Ясно.

Малль с усилием перевела дух и надела очки. Моргнула, поправила их, посмотрела на Аэнфарру сквозь толстые стёкла.

— А теперь, дядя Фар, подумай. Этот стражник знал, кто мы. Знал, зачем мы здесь. И ему было всё равно. Да, я не пошла бы на рынок с единственным провожатым, но… что ещё они считают допустимым и разрешённым? Что, если бы я просто оказалась слишком близко к воротам? Тогда бы и меня было можно? Хватать и тащить?

Аэнфарра скрипнул зубами. Встал, сходил к фляге и выпил ещё три чашки воды, остаток третьей вылил в горсть и провёл по лицу. Малль смотрела на это с каким-то злым удовлетворением.

— Подожди, — сказал Аэнфарра, вернувшись. — Во-первых, я думаю, всё это — или ошибка, или чья-то очень большая наглость. Во-вторых, нет, даже если тебя отвергли как невесту — ты всё равно человек посольства. Ты высокородная дама.

— Может быть, — неожиданно легко согласилась Малль. — Может, их бы остановило то, что я высокородная дама. Может, и на Литиль напали не просто так, а чтобы оскорбить нас ещё сильнее, и это часть их плана. Но… Знаешь, дядя, мне не хочется проверять. Мне хочется бежать отсюда как можно скорее и дальше. С криками радости.

«А ведь она права», — подумал Аэнфарра. Нет, не в отношении криков радости: крики всё же следовало сдержать. Безумное и позорное нападение на этарку у самой ограды посольства не было случайным. Мерванцы искали способ нанести им самое болезненное оскорбление, а особым коварством они не отличались и били, куда видели. Женщины Этары слишком много о себе мнили, вели себя слишком смело и заслуживали наказания…

Принцессу Малль с её двором привезли в Мерваннари потому, что шаан Оннодар распорядился о заключении династического брака. Разумеется, ничтожная окраина не заслуживала чести дать жену для ложа самого шаана. Старшей женой принца этарка тоже не могла стать. Однако Мерван проявил уважение к новой провинции и потребовал девушку не в наложницы, а в младшие жёны Младшего Принца Джайдара, известного своей доблестью и красотой.

«…а также отвратительным характером и невероятным распутством», — мысленно закончил Аэнфарра.

Они понимали, какая страшная судьба ожидает Малль. Все понимали. Аэнфарра. Латтара, его старший брат и король. Аэнвель, няня и телохранительница принцессы. Все этарские министры, все землевладельцы, весь народ… и сама Малль, конечно. Говорили, что свадебный поезд любимой принцессы этарцы провожали, словно в могилу. Аэнфарра не видел этого, но верил. Отправляясь замуж, как в пыточную тюрьму, Малль захватила с собой то, чего не стала бы брать в других обстоятельствах. Всю свою библиотеку… и алтари Четверых, в которых не верила.

«Я читала, — призналась она, — случается, что жестокие мужья не трогают жён, пока те молятся. Я собиралась молиться круглые сутки».

Ей не пришлось.

Боги, чье существование под вопросом, сотворили чудо.

— Малль, — сказал Аэнфарра, — нужно быть осторожней. Мерванцы не слепые. Да, они думали, что это страшное оскорбление — сначала позвали тебя в жёны, а потом посмотрели на тебя и прогнали. Но они же видят, как вы пляшете от радости. Они уже поняли, что промахнулись. А ещё история с Литиль. Вы её спасли, вы не могли поступить иначе, но вы подрались с мерванцами посреди Мерваннари.

— И побили их, — Малль показала кулак.

— Тем хуже. Если шаан захочет, то обвинит нас в мятеже. Я уже боюсь, что всё было подстроено ради этого.

— О-ох-х… — огромные глаза Малль расширились от ужаса, она закрыла лицо руками. — Об этом я не подумала, прости, дядя!

Аэнфарра наклонился к ней и погладил по плечу.

— Будь я там, я бы дрался вместе с вами. Что ж. Я большой дядька, я буду выкручиваться. Пообещаю им выпороть вас всех.

Малль захихикала и всхлипнула.

— Ладно, — выдавила она. — Ты большой дядька, ты главный, скажи, как нам быть.

Аэнфарра взял её за руку.

— Вам, — велел он, — быть потише, а в остальном всё то же самое. Смысл в том, Малль, что мы… в нашем положении… мы должны понимать мерванцев правильно. Всегда понимать правильно. И не злить их лишний раз. Нас хотят обидеть — значит, мы стоим в жалком виде и глотаем обиду. Понимаешь?

— Да.

Не стоило этого говорить, но от взгляда на лицо Малль у Аэнфарры разрывалось сердце, и он всё же прибавил, понизив голос так, что сам едва себя слышал:

— А что будет потом — то будет потом.

Малль умылась водой из фляги, допила то, что в ней оставалось, выскочила наружу и унеслась. Она вновь принялась за дело. Очень скоро шум унялся и наступила полная тишина. Это напоминало магию: людей не стало меньше, бегать они начали быстрее прежнего, но не издавали теперь ни звука. Налетел ветер, зашелестел листвой. Донеслось похрапывание лошадей. Солнце шествовало к закату, и горло Аэнфарры сжала тоска: совет великого шаана собирался по вечерам.

Посланнику скромной провинции не подобало опаздывать, поэтому он заторопился к себе. Нужно было омыться после жаркого дня и переодеться.

Сказать по чести, Аэнфарра до сих пор сомневался, что у шаана есть какой-то план. Он не понимал цели. Зачем унижать тех, кто и так унижен? Разве их страна не должна стать частью Мервана? Будь завоевателем он сам или Латтара, они бы оказывали побеждённым весь возможный почёт, чтобы сгладить разногласия и установить прочный мир…

Но они не были завоевателями.

«Что ж, если мыслить как мерванец, — подумал он, — тогда… Может, Оннодар хочет довести нас до края? Чтобы мы не могли больше глотать обиды и начали сопротивляться? Довести нас до мятежа — чтобы уничтожить всех, способных на мятеж?» Зябкий холодок скатился по спине. Всё в Аэнфарре кричало, что так быть не может, это неразумно, жестоко, противно воле богов и просто не выгодно никому. Но он уже хорошо выучил, как мыслят мерванцы. Их удивило то, как мало крови довелось им пролить в Этаре. Понимая, что враг слишком силён и победить невозможно, король Латтара сдался, чтобы избежать разорения страны. Это мудрое и горькое решение для мерванцев было знаком слабости и трусости, оттого-то они так топтались по этарцам теперь.

Им не хватило крови. Они хотят больше.

Если так, нельзя этого допустить.

Не сейчас.

Сейчас главное — дождаться. Выждать. Выдержать. Не так долго. Меньше человеческой жизни. Потом…

…Забыть и не думать о «потом».

Узорчатые врата распахнулись перед Аэнфаррой, а за ними ещё врата, и ещё, и каждые с новым узором из стекла и металла, ярко сияющим в вечерних лучах. За первыми Аэнфарра спешился и отдал поводья слуге, одетому роскошнее, чем он сам. За следующими он отдал верхнюю накидку, защищавшую от жестокого мерванского солнца. Накидок было две; вторая, платок из лучшего белого шёлка, осталась с ним. За третьими вратами он снял обувь, перешёл вброд искусственный ручей, выложенный изразцами, и по раскалённым плитам двора босым направился к четвёртым вратам. Иногда здесь расстилали дорожку из ткани, но редко — только по особому указанию.

Это было одно из любимых развлечений мерванских царедворцев: наблюдать за тем, как идут по этим плитам званые на совет. Побегут ли? Будут подпрыгивать и косолапить от боли? Попытаются держать лицо?

Уважаемые члены совета, разумеется, проходили другой дорогой.

«Во имя Четверых и моей Старшей, — подумал Аэнфарра, — какие же вы жалкие, злобные дураки». Гордость требовала обжечь ноги. Но раз мерванцы хотят поглумиться… Он вздохнул, сцепил зубы и проскакал отрезок дороги примерно так же, как скакала навстречу ему Малль. И мерванцам смешно, и самому весело…

За четвёртыми вратами страдальцев ожидал ещё один искусственный ручей. Здесь пояса внешних стен заканчивались и начинался сад, в котором там и сям белели крыши дворцовых построек. Кроны цветущих деревьев поднимались над ними. Благовонные растения источали ароматы. Широкий, вымощенный мрамором путь вёл от четвёртых врат к маленькому зданию, будто сложенному из белого кружева. По обе стороны от пути возвышались каменные стелы, тоже кружевные, резные насквозь. Они изображали подвиги правителей Мервана и болезненно напоминали Аэнфарре Золотую Картину. По верху над этими стелами натягивали яркие ткани, подобно крыше, и дорогу к зале совета укрывала прохладная тень.

Постояв в воде, пока не остыли ноги, Аэнфарра выбрался на берег и зашагал через полосы тени и света.

Мерванцы не слишком любили падающую воду — предпочитали текучую. Архитекторы шаана не строили фонтанов, но повсюду меж зелеными купами струились искусственные ручьи. Уклон их дна был рассчитан так, что вода нигде не застаивалась. Благодаря изобилию воды в саду легко дышалось даже сейчас, в самом начале вечера.

Дворец совета окружала широкая крытая терраса. В этот час там подавали напитки и яства. Великий шаан не выносил, когда люди жевали во время обсуждения важных вопросов, или искали глазами еду, словно обезьяны. Однако собрание могло затянуться до глубокой ночи, а голод — плохой советчик, поэтому шаан Оннодар в своей необычайной мудрости распорядился кормить гостей заранее.

Сам он являлся последним. Пока илфиды, посланники и вельможи ожидали владыку, пока они болтали и ели, происходило много такого, что позже влияло на судьбу всей страны. Заключались союзы, плелись интриги, распространялись слухи… порой наносились оскорбления и гремели ссоры. Прежде Аэнфарра не раз пытался присоединиться к какой-нибудь незначительной беседе, завязать знакомства и влиться в общество. Но положение его было таким низким, что с ним просто не хотели разговаривать.

Сейчас он не стал и пытаться. Налил себе чашу чего-то холодного и травяного, взял пару кусков пирога и ушёл туда, где ручей протекал прямо под ступеньками террасы. Там он отлично устроился, сев на ступеньку и опустив ноги в воду. Снял головной платок, ненужный в тени, положил рядом, неторопливо принялся за ужин. Он не оборачивался и как будто совершенно потерял интерес к тому, о чём говорили на террасе — но очень внимательно слушал.

— Что ж, после северного похода я могу со всей уверенностью заявить, что мужество мужчины заключается вовсе не в бороде! И это я говорю как обладатель лучшей бороды в Мерване, да не оскорбится наш великий шаан.

Собеседники захохотали. Судя по звуку, там было человека четыре.

— В чём же оно заключается, наш пышнобородый друг? — бодро подыграл кто-то. — Открой нам мудрость!

— Погоди, не торопи меня! Я хочу обстоятельно изложить весь ход своих исключительно ценных мыслей.

— Просим! Уверен, это будут самые интересные мысли за вечер.

На сей раз хохот был намного тише, но намного веселей.

Голос бородатого Аэнфарра узнал — Баххияр из Лашшокханы. Остальные, сколько бы их ни было, тоже, несомненно, принадлежали к ашфави — старинным знатным родам Мервана. Шутка была на грани. Никто другой не осмелился бы ни шутить так, ни смеяться в ответ.

…Когда-то в глубокой древности ашфави выбирали вождя-шаана и могли сместить, если были им недовольны. Позже они выбирали наследного принца из числа сыновей и братьев вождя. Ещё позже они уже никого не выбирали, но шаан по-прежнему вынужден был прислушиваться к самым могущественным родам. Случалось, что венец переходил от одного рода к другому после кровавой междоусобицы. Многие из знатнейших членов совета могли назвать среди своих предков одного или нескольких шаанов прежних династий.

Аэнфарра смутно догадывался, что шаан Оннодар хотел бы прикончить некоторых особо знатных во время северного похода. Но поход оказался слишком коротким, слишком победоносным и недостаточно кровопролитным. Возможно, ещё и из-за этого шаан до сих пор гневался на этарцев.

— Итак, — начал Баххияр, — вспомним йеверов.

— Вот достойнейшие из людей, после нас!

— Именно, мой друг! У половины из них борода не растёт вовсе, а у другой половины — такая, что лучше б не было. И что? Трусливых йеверов не бывает даже в сказках! Их «чёрная гвардия» — единственные под Господним солнцем, кто в бою равен ашфави! И это я говорю как потомок древнейшего и самого доблестного рода ашфави, да не оскорбится наш великий шаан.

— Поистине славный противник — это дар Господа Его избранным.

— Отменно сказано! Здесь есть вино? Хочу поднять чашу за эти слова.

— Нету! Великого шаана оскорбляет вид наших пьяных рож.

Ашфави вновь покатились со смеху.

Не сказать, чтоб Аэнфарра переживал за судьбу Баххияра или любого другого мерванца в этом саду. Ему просто было искренне любопытно, зачем они так ведут себя? Он не раз слыхивал здесь опасные шутки, порой — ещё и похуже. Бородач во весь голос намекает, что шаан Оннодар происходит не из самого знатного и славного рода, прекрасно зная, что шаан подозрителен и скор на расправу, а настроение его переменчиво. Одни и те же дерзкие слова могут и повеселить его, и взбесить до белого каления. Совсем недавно, не больше месяца назад два не столь знатных мерванца были четвертованы на площади за примерно такие же речи.

Зачем этот человек — взрослый человек, отец, хозяин обширных владений — так нелепо и бессмысленно рискует жизнью? Он видит в этом некую доблесть? Он думает, что шаан не рискнёт обрушить свой гнев на древний и могущественный род? Может, это то самое странное «мужество», которого нет у Аэнфарры?..

— Что я хочу сказать? — продолжал Баххияр. — Дерево темнеет от огня. Кожа человека темнеет от пламени, бушующего в его сердце. И посудите сами — йеверы темнокожи, разве что кожа у них винного оттенка, а не кофейного, как у нас. А вспомните Этару? Гляньте на этарца, вон он сидит, белый как овечий сыр.

Никто не видел лица Аэнфарры, поэтому Аэнфарра позволил себе скривиться. Как же ему всё это надоело! Вельможи и полководцы Мервана вели себя как маленькие дети, кидающиеся грязью во дворе. «Это хорошо, — напомнил он себе. — Это нам на руку. Будь они умнее — было бы хуже». Но как надоело…

— Белые люди жалки и сдались после первого проигранного сражения. А с бородами у них полный порядок.

— Что вы хотите от язычников!

— Йеверы — тоже язычники.

— Но какие!

И приятели перешли к обсуждению догматов веры. Следует ли считать немного менее язычниками тех, кто почитает только одного из четверых, но признаёт существование всей четвёрки? Илфиды не сходятся во мнениях. Одни считают мерзостью любой намёк на многобожие, другие одобряют даже малый шаг к обретению истинной веры… Некоторое время Аэнфарра ещё слушал их, теряя нить рассуждений, потом перестал слушать.

Перед глазами его стояла йеверская конница.

Союзное войско. Девять сотен краснокожих усачей, которые заплетали свои усы в косицы и подвешивали к ним золотые колокольчики. Верные клятвам, они пришли защищать чужую страну и полегли все.

Сколько-то времени прошло, прежде чем звуки за спиной Аэнфарры чуть изменились. Как будто в ровный перестук барабанов вступила тихо, издалека, главная мелодия танца. Сначала он только почувствовал это — мурашки пробежали по коже, спина напряглась, — потом осознал.

Первым желанием было вскочить и немедля повернуться лицом к опасности. Но резкие движения могли привлечь внимание, а внимание ему сейчас было совсем не нужно. Поэтому Аэнфарра спокойно доел пирог, допил травяной настой, умылся водой из ручья и тщательно прополоскал руки. Затем он поднялся на террасу и, почтительно склонив голову, стал ждать, когда приблизится великий шаан Мервана.

В этот раз его сопровождали оба избранных сына — Старший и Младший Принцы. Хотя Старшего Принца Эшендара уже объявили наследником, его родного брата, второго сына от любимой жены, шаан также выделял среди прочих. В иных обстоятельствах это могло привести к очередной усобице и братоубийству, но не здесь: Небеса одарили Оннодара дружными сыновьями. Он гордился ими.

Лошади и женщины попросту интересовали Младшего Принца куда больше, чем короны и троны. Он редко появлялся на советах, а если приходил, то не досиживал до конца — сбегал, умаявшись скукой. Верно, так будет и сегодня.

Владыки шли, озарённые солнцем. На их ярких одеждах пылало золотое шитьё.

Все мерванцы одевались ярко — это шло к их тёмной коже и очень их красило. Но Младший Принц Джайдар был разряжен как павлин. Синие шаровары, изумрудный верхний кафтан, широкий багряно-алый кушак с золотыми кистями — и над усыпанной драгоценными камнями узкой «малой» короной покачивалось настоящее павлинье перо. Кажется, даже на его головном платке сверкала золотая кайма — а это, насколько понимал Аэнфарра, было не просто малость чересчур, но и без шуток запретно.

Согласно учению илфидов, головной платок мужчины мог быть только белым — в знак праведности и твёрдости в вере. Никто, впрочем, не запрещал носить украшения поверх платка. Почти у каждого здесь они были — или тюрбан из роскошных цветных шелков, или драгоценный венец, с которого спускались к плечам тяжёлые изукрашенные подвески. Но сам платок оставался чистым.

Что ж, мерванцы ценят самоубийственную удаль, а Младший Принц — мерванец из мерванцев. Своим нарядом он дерзил не только илфидам, но и собственному отцу: единственный из всех в дворцовом саду он оставался в обуви, как будто забыл снять сапоги для верховой езды.

Славно было бы не знать, что именно этот прекрасный принц ввёл в моду охоту на женщин.

…Юные ашфави испокон веков были необузданны в желаниях. Аэнфарра читал мерванские трактаты об управлении домом; одни советовали покупать юноше первую рабыню к двенадцати годам, другие — ещё раньше. Была ещё забава, не описанная в трактатах — забираться на крышу женской бани и подглядывать, выбирая себе наложниц. Стражники часто не решались даже вытолкать оттуда знатных шутников, и могли только кричать, предупреждая. Молодцы очень веселились, когда женщины бежали из бани, не успев одеться как следует. Но этот добрый мерванский обычай хотя бы не сопровождался насилием. Разве что какой-нибудь муж мог поколотить жену, оказавшуюся недостаточно стыдливой или недостаточно расторопной.

В последнее время всё это считалось скучным и пресным, потому что Джайдар придумал «охоту на прачек».

Что в мерванцах, на взгляд Аэнфарры, в самом деле заслуживало уважения, так это их чистоплотность. Порой она казалась болезненной, но в ужасающей местной жаре помогала избежать многих бед. Даже нищие омывались хотя бы раз в день и старались стирать свои лохмотья. За чистотой реки Ханну, протекавшей через Мерваннари, тоже строго следили. Стирать можно было не везде, места для стирки стоили денег, и днём стирали те, кто мог заплатить. Остальные дожидались ночи — в темноте можно было стирать бесплатно. Целые караваны выходили по ночам из бедных кварталов. В них было много женщин, которым ради чистоты приходилось нарушать установления илфидов — считалось, что ночью по улицам ходить для женщины непристойно, и только падшая в это время покидает свой дом. На эти-то беспомощные процессии с корзинами грязного белья и охотились азартные молодцы — конными проносились по обочинам дорог, хватали тех, кто казался покрасивей и помоложе.

Всё это привело к известному беспокойству, о котором докладывал начальник городской стражи. Илфиды тоже осуждали охотников. Говорили, что женщины, конечно, обязаны блюсти себя, однако если по слабости своего ума они оказались вдруг без защиты, мужчине не следует превращаться в дикого хищника. Но какой весёлый юноша будет слушать стариков, если сам Младший Принц подаёт пример? И кто осмелится указывать Младшему Принцу, если сам великий шаан во всём ему потакает?

Да, славно было бы не знать, кто это такие и на что способны… Красивые, статные люди, знающие толк в нарядах и украшениях. Родовитые ашфави двигались иначе, чем простолюдины — шагали мягко и упруго, как огромные кошки. Разница становилась заметней, потому что за шааном и принцами на почтительном отдалении следовали верховный илфид и главный казначей — оба из худородных. Столь же роскошно одетые, они выступали с достоинством и посматривали свысока. Но в их движениях не было той страшноватой звериной плавности, и оттого они выглядели чуть нелепыми, будто слуги, натянувшие господское платье.

Они приближались. Уже можно было различить обрывки беседы — Оннодар всё-таки за что-то отчитывал Младшего Принца, не сердито и не всерьёз. Джайдар весело отнекивался.

Внезапно, к изумлению и испугу Аэнфарры, взор великого шаана обратился к нему.

Почудилось?

Нет.

На мгновение Оннодар остановился, а потом ускорил шаг, направляясь к нему — к Аэнфарре, этарскому посланнику, незначительному и ничтожному человеку. В растерянности Аэнфарра спустился на одну ступеньку и склонился ниже, изготовившись простоять в этой позе довольно долго.

Шаан Мервана, потомок многих поколений победоносных воинов, был могучим мужчиной немалого роста. Но Аэнфарра попросту был выше большинства людей — и выше Оннодара тоже. По этой неловкой причине он должен был прикладывать особенные усилия, чтобы не показаться непочтительным.

Проходя мимо стола с яствами, Младший Принц отщипнул виноградину. Бросил в рот, посмеиваясь. На Аэнфарру он не взглянул.

— Анвар, — проронил великий шаан.

— Мой шаан, — Аэнфарра склонился ещё ниже.

Четверо и Старшая, как же раздражало звучание изуродованного имени! В Мерване Аэнфарру оскорбляли много раз и на разные лады, но редко могли задеть по-настоящему — оскорбляли его согласно мерванским обычаям, которые он не слишком хорошо знал и совершенно не чувствовал. И только имя…

Что ж, приходилось терпеть.

— Джайдар. Сегодня мы будем говорить о важных вещах, и я не хочу тратить время, обсуждая твой гарем. Закончим с этим здесь.

— Конечно.

— Я слышал, вчера тебе представили этарскую невесту.

Младший Принц огладил короткую бороду, которая делала его необычайно похожим на отца.

— Представили.

— И? — шаан взглянул на сына, нахмурив бровь. Любой бы заметил, что суровость его напускная.

— И она мне не понравилась, — Джайдар пожал плечами. — Так что я отправил её назад к отцу.

Ни один посторонний мужчина никогда не видел благородную шаани, мать принцев. Можно было лишь догадываться, что Эшендар пошёл в неё — он был выше брата, тоньше в кости и светлее лицом.

— Джайдар, что за ребячество, — сказал Старший Принц. — Тебе пора повзрослеть. Это неподобающее поведение для принца. Кроме того, — он кинул на отца многозначительный взгляд, — это оскорбление для народа Этары. Пусть они больше не уважаемые соседи, а лишь далёкая провинция Мервана…

«Сиджиз, — подумал Аэнфарра. — Скоро придёт Сиджиз».

— …однако место четвёртой супруги Младшего Принца — всё ещё место супруги, а не наложницы, и выбирается таковая не за красоту.

— Эшендар прав, — сказал великий шаан.

Сердце Аэнфарры оборвалось.

«Малль! Девочка моя!» Они же плясали от радости всем двором, они собирались отправиться домой на рассвете! Если сейчас Оннодар прикажет вернуть Малль… Никто не сможет ему возразить. Аэнфарра не сможет ему возразить. Он не сможет спасти свою девочку, ему придётся отдать её на растерзание этому мерзавцу, и никто, никто её больше не защитит.

От ледяного ужаса перехватило дыхание. В глазах потемнело.

— Помилуйте! — воскликнул Джайдар со смехом. — Место моей четвёртой супруги — всё ещё место супруги! А это карлица, цветом как брюхо камбалы, ни груди, ни зада, и вдобавок почти слепая! Если уж на то пошло, братец, то этарцы оскорбили нас, прислав такую негодную девку, и их следует наказать за неуважение!

— Ох, — сказал великий шаан, на миг утратив всё своё грозное величие и превратившись просто в озадаченного отца. — Анвар! Объясни.

Аэнфарра с трудом перевёл дух.

— Великий шаан приказал отправить принцессу, — сказал он. — Мы не осмелились спорить. Небеса посылают людям детей, люди не выбирают их. Так случилось, что наша единственная принцесса оказалась недостаточно хороша.

— Она в самом деле слепая?

— Да, она плохо видит.

— Отец, избавь меня от неё! — Джайдар веселился. — Невеста-камбала — это занятно, но слепая камбала — это слишком даже для меня. К тому же, скажу прямо, я уже выбрал себе четвёртую жену, и это лучшая роза Господа нашего. Пусть этарка едет домой.

Шаан вздохнул — и смилостивился.

— Калеку не следует брать в жёны. Пусть будет по-твоему.

От невозможного облегчения у Аэнфарры закружилась голова. Он с трудом удержался на месте. Нельзя было показывать своих чувств, и он не поднимал глаз, не менялся в лице, так и стоял, низко согнувшись, приложив к груди руку. Сердце колотилось в горле.

— А что насчёт неуважения? — ухмыльнулся Джайдар. — Эти куски сыра со своей камбалой заслуживают наказания!

— Не следует наказывать еду, — сказал Эшендар, — она ни в чём не виновата.

Все трое рассмеялись — и великий шаан сжалился во второй раз, махнул рукой:

— Всё это сейчас не важно. Достаточно. Идём на совет. И… Джайдар, разуйся наконец! Вот уж что в самом деле неуважение!

— Ладно, ладно. Схожу оставить сапоги у ворот, не бросать же где попало.

Весело насвистывая («У каждой бедной девушки есть ценный кошелёчек», гнуснейшая песенка), Джайдар шагнул вперёд, мимо Аэнфарры, больно задел его локтем, спустился по ступенькам террасы…

И по пути, как будто не глядя, наступил на его головной платок. Аэнфарра совсем забыл, что оставил его лежать на полу. На белом шёлке остался чёткий след сапога.

Он решил бы, что это ещё одна глупая насмешка, мелочь, пусть и досадная — шёлк дорого стоит и вряд ли отстирается… Но великий шаан и Старший Принц вместе как-то странно, чрезмерно пристально уставились на него, словно чего-то от него ожидали. Недоумевая, Аэнфарра поднял испорченный платок.

И вспомнил, что согласно мерванской вере, попрать ногой чужой головной платок — это смертельное оскорбление, которое смывается кровью.

Что?..

Что ему делать?

Чего они от него хотят? Чтобы он потерял самообладание и насмешил их бессильным гневом? Чтобы показал, как страдает от унижения? Ей-Четверо, он терялся в догадках. Он принадлежал другому божеству и платок не был для него святыней, но ради того, чтобы умилостивить шаана, он готов был устроить ему любое зрелище, кроме самоубийства. Неужели они ждут, что он вызовет Джайдара на поединок? Это верная смерть, и добро бы для одного Аэнфарры — подобную дерзость этарского посланника точно назовут мятежом… В растерянности он поднял взгляд, надеясь уловить намёк на верный ответ.

На лицах мерванцев выразилось окончательное разочарование и глубокое презрение. Они молчали.

С брезгливой гримасой великий шаан развернулся и зашагал к зале совета.

Сердце Аэнфарры всё ещё болезненно колотилось, когда он вошёл в залу и занял своё скромное место — в самом дальнем ряду, у стены.

Что, если его предположения верны и их в самом деле намерены доводить до мятежа? Но тогда бы ему припомнили Литиль и драку в центре столицы. Или это слишком ничтожное происшествие для великого шаана? Что они будут делать дальше? Растоптанный платок всё-таки важен: теперь мерванцы понимают, что сам Аэнфарра стерпит от них всё, и действовать нужно иначе. Куда они ударят?

«Хотя бы Малль отпустили, — утешил он себя. — Девочки смогут уехать». Пусть хотя бы им ничего больше не грозит, его маленькой принцессе и её маленьким фрейлинам и чиновницам. Только бы их в самом деле выпустили завтра из города!

Ровно настолько же вероятно, что никакого плана у мерванцев нет. Всё это — только череда грубых забав, глумление над слабым и побеждённым. Не следовало считать мерванцев дураками, но коварства в них было не больше, чем у тигра в засаде. Вряд ли тигр затаит злобу на ускакавшую антилопу.

И к тому же — вот самый сильный довод, — трудно поверить, чтобы Младший Принц действовал в согласии с каким-нибудь планом, да ещё столь искусно разыгрывал свою роль. На такое, пожалуй, способен Эшендар, но точно не Джайдар.

Придя к этой мысли, Аэнфарра немного успокоился.

Слух его вновь начал ловить тихие разговоры. Одна из случайно брошенных фраз подтвердила догадку. Кто-то ругался. Парни попроще вздумали подражать молодым ашфави; быстрых коней, чтобы кататься за город, у них не было, правил благородной охоты они не соблюдали и напали на рабыню уважаемого человека, которая, дурища, с кем-то на рынке зацепилась языками и опоздала вернуться до темноты. Впрочем, домочадцы уважаемого человека отходили болванов палками и удачно обвинили в попытке грабежа, за что теперь в казематах им всыплют ещё похлеще. «Опять я во всём виноват, — заключил Аэнфарра. — Нужно было поговорить с Аэнвель. Она бы сумела всё сделать как надо. Что ж… Литиль цела, а завтра девочки уедут».

Когда все рассаживались и шепотки затихали, самое любопытное заканчивалось. Великий шаан не терпел пустых разговоров перед своим лицом. Теперь говорить будут лишь те, кого спросят. Это, увы, не значило, что можно задремать с открытыми глазами — Оннодар любил пугать внезапными вопросами, будто строгий учитель на уроке. Впереди ещё один бесконечный вечер, посвящённый делам ашфави, дальних границ и казны.

Был в Мерване ещё один любопытный и, на взгляд Аэнфарры, совершенно необъяснимый обычай: чем важней собрание, тем ниже сиденья. В главных залах таверн и кофеен он видел столы и стулья привычной ему высоты, но в отдельных кабинетах там уже ставили мебель пониже. Во дворце совета стульев не было вовсе. Сидели на твёрдых подушках, покрытых узорной тканью. Ашфави любили украшать стены своих дворцов инкрустациями или резными панелями, но здесь стены оставили чистыми. Резьба была только на оконных переплётах и на возвышении, где восседал, в окружении своих приближённых, великий шаан.

Казначей на это возвышение лезть не стал. Устроился хоть и в первом ряду, но внизу. Он был ашфави, но из малого рода, и то лишь наполовину — матерью его стала безвестная невольница. Шаан ценил этого человека за глубокие знания и необыкновенную ясность ума. На советах владыке то и дело приходилось защищать своего казначея от более знатных, но не столь сведущих.

Верховный илфид сел на возвышение и скрестил руки на груди. Недовольно покосился на золочёный головной платок Младшего Принца и отвернулся, встретив нахальную усмешку.

Великий шаан обвёл собравшихся мрачным взором.

— Хотел бы я держать сегодня рядовой скучный совет, — сказал он, — но придётся повеселиться.

Ого! Аэнфарра встрепенулся. Что стряслось? Он только надеялся, что дела Этары недостаточно важны для того, чтобы вызвать у Оннодара такую угрюмую гримасу.

Вельможи и посланники затаили дыхание.

— Лалит, — приказал великий шаан, — твоё слово.

Встал Лалит Иолдо, сухой и жёлтый, родом из бедных земель пограничья. Он принял мерванскую веру и потому пользовался чуть большим уважением, чем Аэнфарра, упорствовавший в своём «язычестве». Но положение его было низким, и то, что великий шаан первым же делом обратился к нему, казалось странным.

Дальше случились ещё более странные вещи.

— Мой шаан, — Лалит поклонился, но не стал ничего рассказывать. Вместо этого он подал знак, и четверо крепких слуг внесли на деревянных носилках части огромных доспехов. Издалека Аэнфарра даже не понял сперва, насколько огромных.

Повисло молчание.

— Что это? — нарушил тишину Баххияр. — Ярмарочная забава? Что за неуважение к совету!

— Когда я впервые увидел эти доспехи, я тоже решил, что это подделка, — Лалит говорил с сильным акцентом, многие из знатных ашфави кривились, слыша его речь. — Игрушки, сделанные, чтобы показывать зевакам за деньги.

Судя по выражению лица Оннодара, он уже всё знал. Сейчас он хотел понаблюдать за советом и оценить, что скажут и как поступят люди. Мнение Аэнфарры его точно не интересовало, поэтому Аэнфарра, подобно великому шаану, тоже стал наблюдать за людьми.

— Взгляните внимательнее, — приказал шаан.

Ашфави бросились к доспехам, как мухи на мёд. Старший Принц склонился так низко над кольчугой, словно хотел её обнюхать или облизать. Пренебрежительно дёрнув плечом, Баххияр взял с носилок латную перчатку — и вдруг застыл, уставился на неё, как змея на заклинателя.

Казначей не приближался к диковинной броне. Он был дальнозорким, потому, напротив, невольно откинул голову назад.

— Это очень хорошая сталь, — просто заметил он. — Она очень дорого стоит.

Оннодар кивнул.

— Что это? — спросил Саяндар из Авимму. — Откуда это?

— Лалит расскажет позже, — бросил шаан. — Сейчас я хочу, чтобы вы оценили доспехи.

— Доспехи настоящие, но вдвое больше обычного, — настаивал Саяндар. — Пусть человек из Тав расскажет, где он их взял. Тогда всё станет ясно.

Великий шаан посмотрел на него и Саяндар умолк.

— Кольчугу плели всерьёз, — сказал наконец Эшендар. — И знаешь, отец… Я подумал, что такая дорогая диковина может быть не ярмарочной, а дворцовой. Я слышал, что язычники любят складывать сказки о своих предках. Якобы они происходят от богов или духов. Очень богатый язычник мог бы приказать изготовить такие доспехи и показывать их как доказательство своего необычайного происхождения. Изготовить их действительно великолепными, потому что смотреть на них будут такие же воины, как он сам.

— Звучит разумно, Эшен. Но я слышу в твоём голосе, что ты уже разочаровался в этой мысли. Что тебя разубедило?

— Ремни. Чтобы просто держать эти доспехи на стойке, хватит и обычных ремней. Но здесь ремни особые, очень прочные, рассчитанные на полный вес. И они изношены. Эти доспехи кто-то на самом деле носил.

Джайдар, смеясь, поднял огромный как котёл шлем и примерил. Он стал похож на пятилетку, играющего с бронёй отца, и взгляд Оннодара потеплел.

— Я добавлю, — голос Младшего Принца по-прежнему звучал весело и беспечно. — Люди могут быть очень большими. Высокими и сильными. С огромными руками, ногами и головой. Но есть ещё кое-что. Есть прочность костей и выносливость сердца. Они не зависят от размера. У них есть предел.

— Да, — поддержал Старший Принц. — Иной раз маленький человек может оказаться прочнее.

Джайдар снял шлем, положил на место.

— Бывают очень тяжёлые шлемы, — продолжал он. — Они опираются на плечи или на горжет доспеха. Этот не такой. Он надевается просто на голову. И… ни одна человеческая шея такой шлем долго не выдержит.

На лице Оннодара выразилось удовлетворение, но быстро исчезло.

— Что ж, — сказал он, — теперь, надеюсь, все убедились, что доспехи настоящие, принадлежали настоящему воину, и это был воин, снаряжённый очень дорого и хорошо. Больше не будем тратить на это время. Лалит, говори.

Лалит поклонился ещё раз.

— Степи Тав велики, — сказал он. — Мерванский Тав, где люди приняли истинную веру — лишь небольшая их часть. Дальше на запад простираются бедные, засушливые земли, где кочуют мелкие племена. Многие из них не в силах прокормиться со своего скота и живут грабежом. В своей бесконечной милости великий шаан защищает Мерванский Тав от нападений этих разбойников.

— Ближе к делу, Лалит.

— Полгода назад прошёл слух о том, что разбойников кто-то призывает на службу. Так случалось и раньше. Никто не удивился. Время от времени в Тав появляется сильный вождь, собирает племена под свою руку и отправляется грабить Мерван — а благородные ашфави заканчивают его поход в самом начале.

На сей раз лесть оказалась хороша. Усмехнулся и сам шаан, и многие в зале.

— Мы ждали, когда этот вождь соберёт союз и можно будет указать благородным ашфави, где он находится, — продолжал Лалит. — Однако новые известия были странными и пугающими. Так, говорили, что войско собирается не в Тав, а в великой пустыне Ца.

— В пустыне собирается войско? — Старший Принц заломил бровь. — Правда? Что оно там ест и что пьёт?

— Я лишь рассказываю о том, что слышал, мой господин принц Эшендар, — Лалит склонился ниже.

— Дайте ему сказать, — велел шаан. — Обсуждать, что здесь похоже на правду, а что — болтовня, мы будем позже.

Лалит перевёл дух.

— Позже мы узнали, что не только племёна Тав отправляются к этому вождю и принимают его власть. По крайней мере два племени йеверов присягнули ему. А я надеюсь, что не оскорблю благородных ашфави, — Лалит согнулся совсем низко, — сказав, что йеверы — могучие воины, которые презирают разбой и чтут закон.

Баххияр из Лашшокханы наконец оторвался от созерцания латной перчатки и медленно, с почтением вернул её на место.

— Это правда, — сказал он во всеуслышание. — Каждый здесь, кому доводилось убивать йеверов, подтвердит, что это достойные люди. Немыслимо, чтобы они вышли под знамёна какого-то… тьфу. Но правда ли это?

— Самым странным и самым неправдоподобным было другое, — сказал Лалит. — Мы узнали, что под знамёна этого вождя приходят не только люди. Его сторону приняли демоны великой пустыни Ца.

— Что за безумный бред! — верховный илфид привстал от гнева. — Какие демоны? Где я, помилуй меня Боже, нахожусь — на совете шаана или в пьяной таверне? Как ты, маловер, смеешь оскорблять наш слух такими словами?

— Почтенный илфид, — сказал Оннодар, не глядя. — Доспехи демона лежат прямо перед тобой. Я велел принести их сюда, так что я оскорбил тебя намного сильнее. Прошу прощения.

Последние слова он произнёс таким тоном, что белобородый илфид подавился собственным дыханием, закашлялся и сел. Он отодвинулся от доспехов подальше и зашептал молитву.

— Великий шаан, — сказал Лалит тяжело, — это не всё, что стало известно. Но дальше я боюсь говорить даже по твоему приказу, потому что я, пусть я маловер, не хочу оскорбить Бога.

Оннодар помолчал.

— Ты поступал верно и говорил правдиво, Лалит Иолдо из Тав, и проявил себя как благородный человек. Я, шаан Мервана, хочу быть достойным такого подданного.

Некоторые ашфави дико переглянулись при этих словах, возмущённые до крайности, — но не все. Другие, столь же знатные, кивнули с уважением и пониманием.

— Ты можешь сесть, — закончил Оннодар. — Дальше буду говорить я.

Лалит рухнул на подушку и провёл ладонями по лицу.

Аэнфарра оглядел собрание. Разница между ашфави и людьми простого происхождения снова бросалась в глаза. Худородные были напуганы, насторожены, растеряны (а казначей — опечален). Двое не выдержали и отсели подальше от доспехов, видимо, опасаясь, что те прокляты или несут на себе какую-то порчу. Ашфави же охватили возбуждение и азарт. Глаза их горели. Им предстоял новый поход, куда более славный, чем поход на Этару. Их ждали враги, достойные песен и сказок, и подвиги, память о которых просияет в веках.

Кажется, только великий шаан не разделял их восторга.

— Что я хочу сказать? — на лицо Оннодара вернулась угрюмая усмешка, которую Аэнфарра уже видел сегодня. — Почтенный илфид присутствует здесь не просто так. Я не хочу лезть не в своё дело и рассуждать о вопросах веры, но я вижу некоторые совпадения, которые мне крайне не нравятся.

Он обвёл взглядом совет.

Аэнфарра вспомнил, что он тоже должен быть сейчас напуган и озадачен — и испугался на самом деле. Он надеялся, что не заслуживает внимания и никто ничего не заметил.

— Мне говорили, — сказал шаан, — что вера жителей Мерваннари подвергается испытаниям, и возможно, в ком-то уже пошатнулась. Мне говорили, что в моей столице появились какие-то странные язычники, и они учат на улицах и смущают людей.

Илфид встрепенулся.

— Да, это так! — воскликнул он. — Вдумайтесь! Языческое учение в Мерване, больше того — в самом Мерваннари! И не скрытое трусливо, не уцелевшее где-то в старушечьих углах — нет, языческая проповедь при свете солнца!

Шаан огладил бороду.

— В прошлый раз, — продолжал он, — я не придал этому большого значения. Я сказал, что не следует наказывать безумцев и пьяных, несущих чушь. Это немудро и неблагородно. Я и сейчас придерживаюсь такого мнения… И всё же я ошибся. Потому что учение этих больных бродяг удивительным образом совпадает с тем, что происходит в пустыне Ца и о чём сообщил нам Лалит.

— Лазутчики? — заскучавший было Джайдар поднял взгляд в изумлении. — Лазутчики, прямо в Мерваннари? Вот это да! Сто лет такого не было.

Оннодар усмехнулся.

— По всей видимости, лазутчики, сын мой, — согласился он. — И правитель, способный так хорошо их подготовить — не какой-то разбойный вожак. Кто он? Откуда он взялся? Почему моих лазутчиков нет при его дворе? Упущение. Я уже держал малый совет с моими искателями измены. Лучшие из них уже отправились в Мерванский Тав, чтобы заняться этим делом. Но враг всё ещё на шаг впереди. Почтенный илфид! Я полагаю, не только уважаемый Лалит не желает вслух рассуждать о языческом учении. Любому здесь отвратительна мысль о богохульстве. Бояться Бога не постыдно, а почётно. Но мы должны знать, в чём заключается их учение, и потому я призвал тебя — ибо твоя твёрдость в вере безупречна, и никакие пустые слова не смутят твоей праведности.

Верховный илфид сокрушённо покачал головой и сжал седую бороду в горсти.

— Эти вещи отвратительны мне так же, как и всем остальным. Но я понимаю твою мысль, мой шаан. Раз уж кто-то должен пересказывать поганые бредни, пусть это буду я. Что ж… Язычники утверждают, что богов четверо. Трое из них находятся на небесах, но четвёртый — вернее, четвёртая, потому что это женщина, — всё ещё остаётся на земле. И обитает она в пустыне Ца.

— А можно ли к ней посвататься? — поинтересовался Джайдар, вызвав общий смех. Даже сам илфид улыбнулся.

— Чего не знаю, того не знаю, — ответил он почти добродушно. — Язычники учат, что в пустыне у этой женщины есть какие-то дела, но однажды она с ними закончит. А когда закончит — покинет пустыню и пройдёт по земле танцем, уничтожая порок и несправедливость и воздавая по заслугам всем и каждому — и праведнику, и злодею. Всё это, на мой взгляд, звучит достаточно разумно, и знаете, почему? Очевидно, что никакая женщина не может раз и навсегда закончить со своими женскими делами.

Зала совета вновь дрогнула от хохота.

— А значит, — заключил илфид, — попросту никогда ничего не произойдёт, и всё это — лишь глупые побасенки дикарей. Но кто-то умело использовал их. Сейчас лазутчики этого дикарского вождя утверждают, что невозможное совершилось. Начинается танец.

— Исполнять его будет не красотка в шелках, а армии демонов, — закончил Оннодар. Шутки не насмешили его, он даже не улыбнулся.

Верховный илфид аккуратно откашлялся.

— Мой шаан, демонов не существует.

— Существуют воины ростом в два раза выше среднего мужчины, — скучным голосом сказал шаан. — Эти воины носят доспехи из лучшей стали. Их достаточно много для того, чтобы двое из них явились защищать приграничную деревню от нападения разбойников. Один погиб. Его доспехи вы видите здесь. Однако двоих таких бойцов хватило, чтобы перебить пять десятков вооружённых людей. Свидетелями были все жители деревни, число убитых разбойников установлено надёжно. Неважно, каким словом их называть. Пусть будут «пустынные великаны».

— Я прошу и даже настаиваю использовать только это слово, мой шаан, — илфид нахмурился. — Если мы повторяем за язычниками, пусть даже в насмешку — невольно мы повторяем и усиливаем их проповедь.

— Пусть будет так, — Оннодар кивнул. — Все слышали почтенного илфида? Это приказ.

В зале стало тише.

Темнело. Молчаливый слуга проскользнул вдоль стен, зажигая свечи в тяжёлых шандалах. Великий шаан проследил за ним взглядом, и невольно проследили все — головы поворачивались как по команде. Слуга смутился и испугался, пригнулся и закончил своё дело второпях.

Оннодар вновь обернулся к совету.

— Почему сегодня я распорядился рассказать вам обо всём и предоставил доказательства? Я знаю, что многие не обращают внимания на болтовню слуг и женщин. Я и сам так поступал до сих пор. Но с этого дня — с этого дня я хочу, чтобы каждый помнил: в городе лазутчики. Пусть илфиды внимательно прислушиваются ко всему и немедленно доносят страже обо всех подозрительных разговорах. Искатели измены поговорят с язычниками, а потом с ними поговорит палач. Кто из этих людей отречётся от своей лжи, будет повешен, кто не отречётся — четвертован на площади.

— Решение истинного воина веры, — одобрил илфид.

— Но это не самое важное, — продолжал Оннодар. — Лазутчики будут стремиться во все правления и канцелярии, и во дворцы ашфави. Наш враг умён и хитёр. Любая старуха, что ходит по гаремам рассказывать сказки, может рассказывать его сказки. Помните об этом и думайте, что слышите и что говорите. А теперь настало время обсудить, где во всей этой истории пустые бредни, а где — правда.

Слуги унесли великанские доспехи и вернулись с серебряными кувшинами и чашами. В них была чистая родниковая вода. Пить хотели все, и Аэнфарра тоже с благодарностью принял чашу.

Заговорил Старший Принц.

— Мы не знаем, насколько велика пустыня Ца, — сказал он. — На наших картах она доходит до края карты и за ней нет ничего. Южнее пустыни тянутся Дальние Тав, которые становятся всё суше и беднее и тоже переходят в бесконечные пустоши. Но таковы карты, а не мир Господень.

— Верно.

— До сих пор считалось, что Ца и пустоши непреодолимы. Что, если нет? Что, если они меньше, чем мы думали, или существует путь через них, и он ведёт в иные населённые и богатые земли? Не может никакое войско собираться в пустыне. За пустыней — может.

— Это звучит разумнее всего, — решил шаан. — За пустыней могут жить люди другой породы, крупнее нас. Нет никаких демонов и пляшущих богинь. Правитель страны, лежащей по ту сторону пустыни, захватывает земли соседей — точно так же, как поступаем мы.

Аэнфарра взглянул на Лалита Иолдо. Совсем недавно великий шаан обратился к человеку из Тав с благодарностью, и признал его заслуги, и назвал «уважаемым» и «благородным». С этого дня положение Лалита станет намного выше, пожалуй, даже выше, чем положение иных незнатных ашфави. Но сейчас, слушая рассуждения Оннодара, тавец сутулился и склонял голову всё ниже и ниже. Лицо его потемнело. Горечь читалась на нём.

«Он знает», — понял Аэнфарра.

Лалит Иолдо отрёкся от веры своих предков, от веры в Четверых. Столкнувшись со страшной истиной, он дрогнул и растерялся. Великий шаан Мервана казался ему достаточно могущественным, чтобы защитить его, и потому Лалит выбрал шаана. Но он знал.

Он знал, что у пустынных великанов нет тела. Что убитые рассыпаются песком, и остаются только доспехи.

Рассказал ли он об этом шаану и искателям? Умолчал, боясь обвинения в ереси? Или сам шаан сейчас лжёт всем, кого видит?

— Раз так, — продолжал шаан, — сейчас нам следует повесить всех его лазутчиков и проповедников, а после — разбить войска, которые перейдут пустыню. Я слышу мысли, очень громкие мысли о том, что ашфави должны преследовать их и захватить эту прекрасную богатую страну за Ца.

Лица знати расцветились ухмылками.

— Чтобы отправиться в такой поход, мы должны знать, как побеждать великанов, — сказал шаан.

— Мы непременно научимся, — весело пообещал Джайдар. Эшендар хлопнул его по спине, братья обменялись шутливым рукопожатием.

— Отрадно слышать. — Шаан поразмыслил. — Я хочу, чтобы ашфави готовились к новому походу. Он не будет похож на северный. Северные земли способны прокормить войско, но ни Мерванский Тав, ни степи за ним этого не могут. Потребуется большой обоз.

Казначей тяжело вздохнул.

— Мой шаан, — сказал он, — так мы потратим всё, что получили с новых провинций, и… этого не хватит. Нам придётся собрать налог военного времени.

— У меня предложение, — Баххияр поднял руку. — Лашшокхана и другие верные провинции будут готовить и вооружать воинов. Долг сей почётен, но дорого нам встаёт. Одновременно с этим взимать военный налог… мой шаан, освободите нас от этой повинности. Пусть платят те, кто не станет сражаться. Возьмите тройной налог с новых провинций.

— Авимму поддерживает! — вскинулся Саяндар.

— Лайджара с вами, братья!

— Эдзу-Махья также!

— Сагран поддерживает!

— Наагран с вами!

Аэнфарра закусил губу. Мерванцы дошли до Оли, разграбили и сожгли столицу Этары и дочиста ободрали всё, до чего дотянулись. Сдавшись, Латтара уберёг от разорения северную часть страны, но южная до сих пор лежала в руинах. Если сейчас с них потребуют тройной налог… Да как его собрать-то?! Королевской сокровищницы больше нет. Даже Золотую Картину вывезли и сложили где-то под дворцом шаана. Может, что-то ещё осталось в Олингате, но Олингата славна монастырями, а не дворцами… Потом Аэнфарра осознал, что налог военного времени по крайней мере наполовину будут брать не золотом, а зерном, и едва не застонал вслух. У них не хватит зерна. У них совершенно точно не хватит зерна. Если Латтара исполнит приказ шаана, в Этаре начнётся голод. Если не исполнит… Четверо! Старшая моя, пощади нас!

Оставалось лишь надеяться, что Сиджиз выйдет скоро и пойдёт быстро. Может, налог успеют собрать, но успеют ли довезти…

Великий шаан усмехнулся.

— Из любви к моим верным — я согласен.

Глубокой ночью Аэнфарра вернулся домой. Сам расседлал кобылу, завёл в конюшню и накормил, не будя слугу. Потом поднялся на крышу дома.

Летняя ночь была ясной. Яркие звёзды смотрели с небес. Круглая серебряная Луна шествовала среди них, как верховная жрица во время обряда. Дул свежий ветер с реки Ханну; башни дворцов и маленькие башенки простых домов ловили его и отправляли прохладу вниз.

Подойдя к краю крыши, Аэнфарра достал из-под одежды простую подвеску — серебряная цепочка, птичьи коготки держат каплю алого камня. Он положил подвеску на ладонь и вытянул руку.

Камень треснул и рассыпался песком. Осталась пустая птичья лапка.

Налетевший порыв ветра подхватил алую горстку и унёс — далеко к горизонту и за горизонт, на северо-запад, туда, где молчали до времени пески великой пустыни. Это был «слышащий камень». Человек Младшей Сестры получит послание и узнает обо всём, что говорилось сегодня на совете шаана. Пусть искатели измены ищут сплетников и болтунов — Аэнфарра не собирается ничего говорить. Ему не нужно.

Постояв немного на ветру, он спустился к себе. Во тьме распахнул дверцы шкафа, подобающего бокала не нашёл, махнул рукой и налил вина в кофейную чашку.

«Сиджиз», — подумал Аэнфарра в тишине своего кабинета. Рука с чашкой вина дрогнула, напиток плеснулся, но не пролился. Цветущая ветка покачивалась за окном. Ледяной серебряный свет лился с чёрного неба. Полная Луна сияла над дворцами и лачугами Мерваннари, над просторами Лашшокханы и крепостями Авимму… над зелёными улочками далёкого Оли и белыми лестницами Олингаты, над синим и жемчужным побережьем Вимали, над ковыльными степями Тав-и-Йеверит, над великой пустыней Ца…

Скоро придёт Сиджиз.

Глава 2

Бессчётные эоны лет Четверо говорили друг с другом и наконец договорились обо всём.

Затем они расстались, чтобы исполнить условленное.

Старшая Сестра отправилась в снежные горы и учила там. Горные духи услышали её и поклонились ей. Многие ушли с нею на Небеса, но иные и теперь пребывают в родных ущельях. Редко можно встретить горного духа; встреча эта — дар судьбы. Духи гор благородны, озарены светом Старшей, и они помогут человеку, если то будет в их силах.

Старший Брат отправился к лазурному морю и учил там. Морские духи услышали его, но не поклонились ему, оттого изменчиво море. Одни морские духи наделены мудростью и добротой, а другие вспыльчивы и своевольны. Сделалось так: в море можно найти и спасение, и погибель. Немногие из морских духов ушли со Старшим Братом на Небеса, но то были величайшие среди них.

Младший Брат отправился в зелёные луга и леса, где жили люди. И люди поклонились ему, но не услышали его. Одни назвали Младшего Брата единственным Богом и сами придумали, чего он хочет и чему учит. Другие в то время уже поклонялись духам, и сочли Четверых такими же духами, и не отступили от своих учений. Долго трудился Младший Брат, но терпел неудачу за неудачей. Он приходил к лучшим из людей и создавал пророков; и те, кто нёс его слово, жили недолго, а славу и власть обретали другие, кто забывал о нём и говорил то, что люди хотели слышать. Наконец Младший Брат решил, что ни убедить, ни научить людей невозможно — их можно только судить и карать. И с тем он вернулся на Небеса.

Младшая Сестра отправилась в золотую пустыню. Духи пустыни не услышали её и не поклонились ей, оттого пустыня несёт смерть. Однако Младшая Сестра не отчаялась и не сдалась. Она по-прежнему творит свой труд на земле. Однажды её упорство принесёт плоды. Тогда мир изменится и больше не будет прежним.

Много искателей истины и великих героев уходили в пустыню — в надежде отыскать последнюю из Четверых и узреть божественный свет. След их потерян. Никто не знает, что с ними сталось. Быть может, их погубили жестокие духи, убили безводные пески и беспощадное солнце. Быть может, нет.

Легенда гласит, что не один и не двое — все эти мудрецы и воители достигли цели. Они стали двором Младшей и её войском. Однажды они выйдут из пустыни Ца и вернутся, чтобы исправить мир…

История началась с того, что Аэнфарру в очередной раз оскорбили. Назвали не только трусом, слабаком и куском овечьего сыра, к чему он уже привык, но ещё и оборванцем.

Придирчиво оглядев себя, Аэнфарра признал, что последнее — чистая правда. Одежда его, конечно, не изорвалась пока, но истёрлась и обтрепалась. Среди нарядных, увешанных драгоценностями мерванцев он выглядел уже не скромным, а попросту жалким.

Так не годилось. Аэнфарра отправился на рынок.

Летом и осенью рынки в Мерваннари открывались в начале вечера, торговля шла до полуночи, часто и позже. Иначе не только приезжие покупатели и торговцы, но и большинство местных не выдерживали страшной жары. А гостей в столице Мервана всегда было много. Это в центре города, где высились дворцы знати, светлая кожа Аэнфарры притягивала удивлённые взгляды. Стоило отъехать на несколько кварталов, и на него уже никто не обращал внимания.

Это было приятно.

На рынке он провёл гораздо больше времени, чем требовалось для дела. Гулял по рядам, сидел в кофейне, слушал певцов на площади, долго выбирал одежду в лавках. Торговаться он не умел, но знал, что здесь так полагается. Оттого смешил торговцев, объявляя прямо: «В торговле я человек никудышный, но попытаюсь, потому что уважаю тебя, почтенный хозяин!» Отчасти помогало.

Было уже темно, когда он навьючил покупки на ослика и отправился домой. На площади ещё пели флейты, перестукивались барабаны. Ветер с реки далеко уносил их звук. Богатые лавки украсились масляными фонарями. Чем дальше от дорогих рядов, тем реже становились светочи; окраины тонули во мраке. У десяти ворот рынка пылали факелы стражи. Уличных воришек здесь гоняли нещадно, но просить милостыню не запрещалось. Каждый день илфиды напоминали прихожанам о том, что подающий благословен.

Потому возле ворот ждали нищие. Они сидели группками, в отдалении от стражи, но всё же под их защитой и в отблесках их факелов. Протягивали из темноты тощие руки, бормотали, кланялись и целовали землю. Иногда увязывались за кем-то: брели несколько десятков шагов, сетуя на судьбу, потом возвращались с добычей или без неё.

Один поплёлся за Аэнфаррой.

Богатым Аэнфарра не выглядел, но много ли надо нищему? Простой человек скорей подаст грошик, чем раззолоченный купец или надменный ашфави… Нищие могли и в лицо его запомнить. В Мерваннари немного сыскалось бы таких белых лиц, а Аэнфарра и в самом деле подавал. Обычно старухам — беспомощным женщинам в Мерване приходилось тяжелее всех.

Но большинство нищих выглядели так, что, по его мнению, вполне могли наняться на подённую работу. Этот был как раз из таких. Даже хромым не притворялся, только горбился под драной накидкой и повторял «господин, господин». Хоть бы историю себе какую душераздирающую придумал! Аэнфарра не обращал на него внимания. Гнать не гнал, иначе стражники могли прийти ему на помощь и отлупить навязчивого попрошайку. А нужды в этом не было — скоро нищему надоест и он вернётся на своё место. По слухам, за место на рынке нищие платят дань.

Под цоканье ослика они прошли мимо стражи и направились вниз по улице. На ветру хлопал и метался чей-то полотняный навес. За узорчатыми решётками окон горели свечи. Далеко впереди, над рядами городских крыш и поясами стен, к великолепному пологу звёздного неба возносились белые башни: дворец шаана.

— Младшая Сестра завершила свои труды, — тихо, отчётливо произнёс нищий.

Мысли в голове Аэнфарры щёлкнули, как камешки на счётной доске торговца. Хитрый нищий узнал в нём «язычника» и решил попытать удачи: авось подадут единоверцу! Аэнфарра улыбнулся и не ответил.

— Младшая Сестра исполнила условленное, — настаивал нищий. — Она готова покинуть пустыню и пройти по земле Последним Танцем.

— Осторожнее, друг мой. Если тебя услышат илфиды, могут и кнута всыпать.

Какое-то время шли в тишине, нарушаемой лишь стуком копыт ослика. Потом из темноты донеслось:

— Моя Младшая защищает своих. Она защитит и тебя, человек Старшей. Она любит свою семью.

Аэнфарра остановился. Ослик ткнулся тёплой мордой ему в спину, шумно вздохнул и почесался об хозяина.

— Да, я могу видеть, — в голосе нищего зазвучала улыбка. — Ты принадлежишь Старшей Сестре. Иди спокойно своей дорогой, Аэнфарра. Будем считать, что ты нанял меня для мелкого поручения.

В недоумении он обернулся. Глаза нищего блеснули под тёмным краем накидки — пронзительно светлые, совсем не мерванские глаза. Лунный луч упал косо или память Аэнфарры сыграла жестокую шутку — на миг показалось, что глаза эти сине-зелёные, йеверские, и на Аэнфарру смотрит Тай Яо… Он вздрогнул. Наваждение рассеялось. Человек был сероглаз, скуласт и принадлежал не к йеверам, а к одному из племён степи Тав — как говорили в Мерване, слишком бедным, чтобы их стоило покорять. У границы жили оседлые тавцы, многие из них приняли мерванскую веру и стремились в большие города за лучшей жизнью. Этот мог быть одним из таких, потерпевшим неудачу… или притворяться одним из таких.

Будь Аэнфарра хоть немного важней для Мервана, будь он хоть в какой-то мере опасен — он бы заподозрил, что перед ним стоит искатель измены. Тот, кто подначивает недовольных говорить прямо, и после доносит — либо своему начальству, либо сразу Хосверу, главному палачу.

Великий шаан Оннодар и в самом деле беспокоился о возможной измене. Но тревожили его сон заговоры могучих ашфави, дальних родичей из древних семей. И этарский посланник, и вся Этара целиком в этих замыслах весила не более симма — как камешек под стопою.

— Откуда ты меня знаешь?

— Я? — нищий улыбался. — Я ничего о тебе не знаю, Аэнфарра, младший сын королевы Манфарраль Праведницы, этарский посланник. Всё это говорит мне госпожа моя Младшая Сестра, потому что я открыл ей свой разум.

— Чего ты хочешь?

— Пойдём потихоньку, Аэнфарра, стражники уже смотрят на нас. Они хорошие люди, просто следят за порядком, думают, не нужна ли тебе помощь.

Копыта снова зацокали по мощёной дороге. Аэнфарра и странный нищий миновали широкий и низкий мостик, перекинутый над ручьём, прошли мимо богатого дома, окружённого садом, и свернули за угол. Молодой месяц освещал им путь.

Тавец выпрямился и откинул с головы нищенскую накидку. Чудилось, что его бледные глаза светятся собственным светом — должно быть, Аэнфарра слишком привык к черноглазым мерванцам.

— Меня зовут Рашшан, — сказал он, — я из Тав, но ты видишь это по моему лицу. Я тоже посланник, как и ты. Но я пришёл не к владыкам, а к простым людям.

Аэнфарра чуть усмехнулся.

— Заговорил ты с сыном королевы. Хотя здесь, в столице мира, и королевские сыновья становятся маленькими людьми.

Рашшан покачал головой.

— Это случайность. Я не знал, что встречу тебя, я не знал, кем ты окажешься. Тебя указал божественный свет.

— Ты долго ждал, прячась среди нищих?

— Я не ждал и не прятался, я говорил с ними. Исполнял волю моего господина.

— Так господина или госпожи?

Аэнфарра думал, что поймал Рашшана на слове, но тот улыбнулся весело и открыто.

— Младшая Сестра приходила к духам пустыни, — сказал Рашшан. — Но она последняя из Четверых на земле, и сейчас она обращается ко всем живущим. Чтобы говорить со смертными, она избрала того, кто понесёт её слово и волю — величайшего среди смертных. Он будет Провозвестником Последнего Танца. Его имя Сиджиз.

То, что происходило после, казалось Аэнфарре воспоминаниями о сне в лихорадке. Всё слишком яркое, напоказ достоверное — и невещественное.

Любопытно, что сказал бы великий шаан, узнав, что Сиджиз лично побывал в Мерваннари — да не один, а в сопровождении двух полководцев.

…Долгие века грозил соседям Мерван. Снова и снова ашфави отправлялись в завоевательные походы. Царства и княжества падали под копыта мерванской конницы. В глубокой древности осталось то время, когда в последний раз столица Мервана отражала напор вражеской армии. Жители Мерваннари и вообразить не могли, что кто-то будет всерьёз оценивать здешние стены и башни.

Сиджиз приезжал под видом богатого торговца. Привёз невероятной красоты ковры, хризоколлу, бирюзу и фарфор (надо сказать, на самом деле выгодно всё распродал). Дорогой товар нуждался в хорошей охране — немудрено, что купец нанял йеверов. Двое всюду ходили с ним: Тай Фа, молодой и щеголеватый, с золотыми колокольчиками в длинных усах, и степенный седовласый Лу Дао. Сам Сиджиз выглядел как йевер-полукровка — тяжеловат в кости, с большим носом, кожа не винно-красная, а смуглая с красным отливом. Усов он не носил, чисто брился, длинные волосы цвета воронова крыла связывал в хвост. Только глаза у него были настоящие йеверские, завораживающе красивые, сине-зелёные с переливом.

Есть присловье: «торгуешься с йевером — не смотри ему в глаза, залюбуешься и забудешь, чего хотел. Сражаешься с йевером… всё равно конец тебе, дураку, перед смертью погляди на красивое».

Улучив момент, Аэнфарра заговорил с Тай Фа. Тот внимательно выслушал его и долго расспрашивал. Сказал, наконец:

— Все люди Тай немного родня друг другу. Но Тай Яо действительно был моим родичем, через прабабку Мин Эр. У тебя какая-то просьба?

Аэнфарра покусал губу. Глубоко вздохнул. Сердце его часто билось.

— Когда Девятьсот Благородных пришли защищать Этару, — сказал он, — йеверы, жившие в Оли, присоединились к ним и погибли вместе с ними. Тай Яо был мне самым близким другом. В Оли у него не было родни… Я хотел бы, чтобы кто-то совершил поминовение по нему, согласно обычаям его народа.

…у Этары не было армии. В поле вышли городские стражники с ополченцами, охотники и егери, даже разбойники — две разбойные ватаги из окрестностей Оли стояли там, бок-о-бок с теми, кто многие годы пытался их изловить и упечь за решётку… Эти девять сотен были единственными настоящими воинами. Единственными, кто мог на равных противостоять ашфави. Их было слишком мало. Они не могли выиграть эту битву. Они это знали. Но они не ушли.

Тай Фа склонил голову. Качнулись и звякнули его колокольчики.

— Я совершу поминовение, Аэнфарра.

И вот — будто один сон сменился другим. Аэнфарра сидит в любимой своей кофейне, но не один, как привык, а в компании трёх йеверов.

На них косились, пусть и без вражды. В тихую и небогатую кофейню ходили простые люди, по большей части медники и ткачи, а трое йеверов — это как трое ашфави: слишком уж заметны их боевая выучка, сила и стать. Сиджиз подозвал хозяина, дал монету и распорядился подготовить отдельную комнату. Тот побежал исполнять, изумлённый. Отгороженная комнатка у него имелась, но заказывали её редко, и там обычно пылился всякий хлам.

Кофейня эта была одним из немногих мест в Мерваннари, куда Аэнфарра ходил по своей воле, а не по долгу. Хозяин её, чистопородный мерванец, не имел дурацких предрассудков, не придерживался дурацких правил и не считал, что мужчину нужно презирать за то, что он хочет пить самый слабый кофе, разведённый мёдом и молоком. На Аэнфарру он всё равно поглядывал свысока, но не из-за его вкусов или цвета кожи, а потому что Аэнфарра был язычником. Что поделать!

Пока они сидели в общем зале и ждали, то говорили о безобидных вещах.

— В Оли жили йеверы? — спросил Лу Дао.

— Йеверы не любят каменных стен, — сказал Аэнфарра, и все заулыбались: было забавно рассказывать йеверам про их собственные обычаи. — Но с моей женой в Этару приехали учёные, а им по душе стены, за которыми хранятся книги. Мы ездили в Олингату и в горы, а когда вернулись, то Линлин осталась со мной, а изрядная часть её спутников — с королевской библиотекой.

— Линлин? — седые усы Лу Дао шевельнулись. — Йеверка? Из какого племени?

— Шен Линлин, дочь Шен Хуна и Шен Юэ.

— Та самая, что искала Двенадцатое племя? — оживился Лу Дао. — Я слышал о ней! Говорили, она что-то нашла, какие-то следы!

Четверо и Старшая, это было двадцать лет назад! Иная жизнь в ином мире… Странное смущение охватило Аэнфарру, он отвёл взгляд. Мерванская кофейня как будто отдалилась, отгородилась стеной невесомого времени, звуки и краски её разъялись на отдельные ноты.

Шен Линлин скачет по зелёным холмам Этары. Совсем здоровая, крепкая, она разрумянилась от ветра. Табун следует за её жеребцом. Аэнфарра любуется ими, ждёт, когда они нагонят. Тай Яо рядом, на своём огромном гнедом, и он ещё безусый юноша. Оба живы, оба с ним, у обоих колдовские, переливчатые сине-зелёные глаза, точно такие же, как у Сиджиза… Всё — сон, ускользающий светлый сон.

Аэнфарра вздрогнул, придя в себя. Сиджиз внимательно смотрел на него.

— Следы? — растерянно переспросил Аэнфарра и опомнился: — Да, ездили мы не совсем впустую. Вправду нашли в горах кое-какие йеверские вещи. Но увы, это не надёжные свидетельства. Пряжки, стремя, чей-то колокольчик. Слишком малый след, если предположить, что той дорогой проходило целое племя.

— Линлин с тобой, в Мерваннари? — Лу Дао огладил усы. — Я хотел бы познакомиться с этой выдающейся женщиной.

— Она умерла.

— О… — Лу Дао прижал ладони к груди. — Прости. Когда это случилось?

— Семь лет назад. Это горе уже в прошлом.

Несколько мгновений прошли в молчании. Вокруг гудели приглушённые голоса, постукивала и звенела посуда. Сквозь решётки окон светило солнце.

Тай Фа долил себе кофе из кофейника.

— Мой двоюродный брат поехал в Олингату паломником, — сказал он, — и вместо того, чтобы молиться святыням, посватался там к одной маленькой послушнице. Теперь живут на два дома, полгода в степи, полгода в горах. Так уж повелось, что этарцы любят йеверов, а йеверы любят этарцев.

— Может, мы кажемся друг другу красивыми? — Аэнфарра улыбнулся.

— Как йевер скажу тебе, что дело не в красоте. Вы мудрые и добрые.

— Вы отважные и благородные.

— А мне приятно это слышать, — заметил Сиджиз. — Хорошо, когда твои союзники такого мнения друг о друге.

Аэнфарра приподнял бровь.

— Не слишком ли ты торопишься? Мы не пришли к соглашению. Мы даже не обговорили условия.

Одними глазами Сиджиз указал в сторону: к ним торопился хозяин кофейни. Он запыхался и даже забыл снять испачканный фартук. «Готово!» — прочитал Аэнфарра по его губам и кивнул с благодарностью.

Как бы то ни было, Сиджиз откровенно сорил деньгами. Приведя с собой такого щедрого гостя, Аэнфарра помог этому славному мерванцу; дело малое, но доброе.

— Настало время заключать сделки! — громко воскликнул Сиджиз и хлопнул в ладоши.

Несколько человек обернулись к нему — и вернулись к своим делам, совершенно потеряв интерес к торговцу, оказавшемуся — ну и дела! — обычным торговцем.

Поднялись все вместе. Тай Фа и Лу Дао отправились осматривать город, Сиджиз и Аэнфарра прошли в убранную комнату и сели на низкие стулья за низким столом. Младший сын хозяина принёс дорогой расписной поднос с новым кофе и новыми тарелками сластей, убежал, вернулся с кувшином чистой воды, и наконец закрыл за собой дверь.

— Рашшан рассказывал о тебе в прекрасных литературных выражениях, — Аэнфарра взял кофейник. — Такое нечасто услышишь.

— Рашшан наделён даром слова, — кивнул Сиджиз. — Он умеет быть убедительным. Но не цветистые слова заставили тебя сделать шаг навстречу. Я хотел бы спросить, что это было.

Аэнфарра глянул в окно, забранное узорной деревянной решёткой: высоко над полом, и за окном, насколько он помнил, не улица, а розовый садик и коновязь.

— В Мерване, — сказал он, — свои собственные легенды о конце света. За рассказы о Последнем Танце здесь можно получить кнута, а то и чего похуже. Илфиды не терпят соперников. Но в Мерваннари слишком много иноземцев, слишком много языков и племён, за всеми не уследишь. Пророчества о Последнем Танце я слышал и прежде. Я спросил Рашшана, когда же случится это потрясающее событие. Когда нашему миру придёт конец?

— И что он ответил?

— «Не знаю, мне не докладывали».

Сиджиз засмеялся.

— Неужто этого оказалось достаточно?

— Достаточно, чтобы разжечь любопытство, — Аэнфарра вылил в свою чашку половину сливок из молочника и щедро зачерпнул мёда. — Если пророк хочет, чтобы ему дали денег, он должен назначить дату и держаться её так, словно докладывала ему сама Младшая, а то и все Четверо разом.

— Мне нравится ход твоей мысли. Но я тебе не верю, — в хризоколловых йеверских глазах мерцали весёлые искры.

— Не веришь чему именно? — Аэнфарра отпил глоток. — А впрочем, неважно. Видишь ли, Сиджиз, я любопытный человек. Осторожный, благоразумный, но очень любопытный. Рашшан производит впечатление. Встреча с ним была… вдохновляющей. А когда я услышал, что не должен верить на слово проповеднику, пусть и очень красноречивому, когда я узнал, что могу поговорить с самим Избранным Младшей — как я мог устоять?

Сиджиз сощурился. На лице его читался интерес.

— И как, — спросил он, — похож я на Избранного богини?

— Пока не очень. Вот в чём всё дело. До сих пор не произошло ничего особенного. Мы хорошо посидели за кофе — и сейчас хорошо сидим и говорим слова. Это интересно, но безопасно, и вполне может закончиться ничем.

— А! — Сиджиз расцвёл в улыбке. — Конечно. Доказательства. Разумный и зрелый человек хочет доказательств.

Аэнфарра развёл руками.

Сиджиз опустил веки и задумался. Отстучал пальцами по краю стола какой-то ритм. Глубоко вздохнул. Когда он снова взглянул на Аэнфарру, его переливчатые глаза светились собственным светом. Аэнфарра сморгнул. Мелькнула мысль, что ему снова чудится — ведь чудился ему прежде странный блеск в глазах Рашшана…

«Мне кажется, это просто формальность. На самом деле ты уже понял. Более того, уже принял решение».

Сиджиз протянул руку над столом, повернул её ладонью вверх. Над кончиками пальцев плясало золотое пламя.

Аэнфарра судорожно встряхнулся. Голос, который он слышал, не был голосом, в нём не звучали знакомые интонации Сиджиза, он не имел тембра и глубины. Только мысль, чистая мысль… внутри разума она прочитывалась как чужая, но каким-то образом Аэнфарра догадался, что может быть и по-другому. Если необходимо, Сиджиз способен вложить в разум человека мысль так, что тот примет её за свою.

«Верно. Но бояться нечего. Я принадлежу Младшей Сестре, я — её орудие, и я свободен пользоваться её властью ровно настолько, насколько мои желания созвучны её воле».

«Ты видел её?» — молча спросил Аэнфарра.

Да.

* * *

Принцесса Малль со своим двором покинула Мерваннари рано утром — тихо и быстро, не поднимая глаз, как полагается опозоренной. Радость и облегчение теперь все прилежно скрывали. Вряд ли кто-то обращал на них внимание; ближе к окраинам города маленький караван повозок стал неотличим от бесчисленных торговых караванов. Проводив Малль до предместий, Аэнфарра развернул кобылу и вернулся в посольство.

Его терзали мысли о военном налоге.

Как бы он поступил, если бы пребывал в неведении? Им с Латтарой оставалось бы только смириться. Ободрать всё золото со святынь Олингаты. Опустошить зернохранилища, уцелевшие в северных городах. Удвоить продуктовый налог, удвоить и утроить налог с оборота, распугать всех торговых капитанов в портах Вимали… И готовиться к последствиям. Зимой в деревнях перережут скот, весной не будет зерна для сева, тысячи голодных потянутся в города, и им нечем будет помочь…

Всё это им пришлось бы пережить и перетерпеть, так или иначе. Всё это Латтара поймёт столь же ясно, как Аэнфарра, когда получит известия.

Четверо и Старшая!

Аэнфарра взялся за голову.

Он сидел в одиночестве в своём кабинете. Время близилось к полудню, ветерок из «холодного оконца» под потолком уже не дул. Скоро станет слишком жарко, чтобы думать и жить. Добрых два часа Аэнфарра провёл над чистым листом бумаги, пытаясь составить хотя бы черновик письма, но только сгрыз пару перьев. Не написал ни слова.

Как известить Латтару?

Как дать ему хоть намёк на то, что военный налог не потребуется?

В самой Этаре пользовались голубиной почтой, но северные голуби в Мерваннари не выживали. Письмо до Вимали повезёт конный гонец — и письмо это наверняка прочтут искатели измены. Аэнфарра думал о том, чтобы передать пару слов с Малль или Аэнвель, но это был слишком большой риск. Что, если они захотят поделиться доброй вестью, подбодрить кого-то? Он сам-то едва удерживался… Когда Сиджиз покинет Ца, его армии пойдут по Мервану со скоростью пешего марша. Но ещё какое-то время великий шаан будет в силах отправить в Этару карательные отряды.

Ехать самому было немыслимо. Очень скоро начнутся события, которые определят будущее всего мира, и Аэнфарра обязан стать им свидетелем.

Значит, нельзя сопротивляться. Нельзя спорить. Но торопиться тоже нельзя. Всего лишь затянуть время, немного подождать, а потом они будут свободны… и, возможно, Сиджиз пожелает выразить благодарность.

Когда вода во фляге закончилась, Аэнфарра принял решение — скорей вынужденное, чем обдуманное. Сейчас он вообще не будет ничего писать. На совете великий шаан не отдал прямых приказов, он лишь согласился с предложением Баххияра. Возможно, шаан полагает, что приказов не потребуется вовсе — новые провинции попытаются угодить хозяевам и побегут впереди быстрых коней.

Этого не случится. Этарский посланник подождёт, пока дворцовая канцелярия вспомнит о нём. Должно быть официальное повеление с подписью и печатью.

Пусть оно запоздает, Старшая, пусть оно запоздает на день, два, неделю! Вряд ли у Латтары получится не сделать ничего вообще; достаточно, чтобы возы с зерном развернулись на полпути…

В дверь постучали — слабо и неуверенно.

— Да?

Мелькнула жуткая мысль — Аэнфарру бросило в холодный пот, несмотря на жару. Что, если писцы шаана решили потрудиться на славу? И документы уже изготовлены, и сейчас кто-то из советников или слуг положит ему на стол повеление с проклятой печатью?..

— Доброго дня, господин посланник, — донёсся скрипучий голос.

— Тамирра? Почему вдруг такие церемонии?

Не отвечая, старший советник посольства аккуратно прикрыл за собой дверь и подошёл к столу. На плечах его лежало вышитое полотно, пожелтевшее от старости — праздничная жреческая накидка. Аэнфарра встал — из уважения к облачению и заслугам.

— Что-то срочное? — не выдержал он.

Тамирра улыбнулся сухими губами.

— Нет, господин посланник. Совсем не срочное.

Он был не так стар, как выглядел. Старше Аэнфарры всего лет на двенадцать, Тамирра одряхлел за последний год. Трое его сыновей пали в битве за Оли, осталась только маленькая внучка. Малль обещала взять девочку ко двору и сделать фрейлиной, как только ей исполнится десять.

В юности Тамра, сын пастуха, пришёл в Олингату, чтобы стать монахом. Настоятель присмотрелся к нему и отправил учиться. На школы всех трёх ступеней могло уйти до пятнадцати лет; Тамра окончил их за шесть. Духовный совет Олингаты посовещался — и молодой жрец поехал на юг, в Оли, ко двору королевы Манфарраль. Теперь он был старшим советником и чиновником третьего разряда. Его имя сменилось на аристократическое «Тамирра», когда по милости королевы он стал первым дворянином в роду… и, возможно, последним.

— Что тебя привело? — спросил Аэнфарра.

— Всё, — ответил Тамирра. — Всё происходящее, господин посланник. Я подумал… подумал и понял, что нас теперь спасёт только чудо.

Аэнфарра прикрыл глаза.

— Я давно покинул обитель, — медленно продолжал старик, — но я посвящённый и имею право проводить службы. Я взял на себя труд всё подготовить. Даже накидку свою нашёл, как видишь. Захватил её, оказывается, с собой и совсем про неё забыл… Давай соберём всех наших, Аэнфарра, и помолимся вместе. Настало время помолиться о чуде.

Сердце Аэнфарры дико заколотилось.

«Скажи ему! — билось в висках, — скажи, скажи!.. Что молить не нужно, что всё уже совершилось, что армии Последнего Танца выступают в поход! Что Младшая из Четверых отомстит за его сыновей, что Этара будет свободной!..»

Нельзя.

Тамирра надёжен и твёрд, он заслуживает доверия. Но советников в посольстве трое, и все они тверды и надёжны. Каждый готов молиться о чуде для родной страны — и как удержаться, как не утешить верного друга?

Нельзя рисковать.

Мерван в полной силе. Так будет ещё не день и не два. Шаан уже отдал приказы искателям. Главный палач уже полирует свои инструменты… а то и применяет их. Не только лишнее слово — лишний взгляд и вздох, странный кивок, подозрительное выражение лица, — всё, что угодно может стать приговором.

— Ты прав, Тамирра. Спасибо, — Аэнфарра улыбнулся дрожащими губами. — Это хорошая мысль. Помолимся Четверым. Где ты поставил алтари?

— В кладовой. Там же сразу всё и приберём. Илфиды не могут запретить людям молиться, но собрания и обряды запрещены. Будем осторожны.

— Да, — согласился Аэнфарра, — да. Будем осторожны.

* * *

«Значит, в самом деле начинается Последний Танец?»

«Да».

«Но… Сиджиз, это ведь легенда, такая же, как десятки других. Легенда о восстановлении справедливости. Вечная людская мечта. Как она может воплотиться?»

«Увидишь, Аэнфарра».

«Как ты собираешься всё это осуществить?! Рашшан сказал мне, что Мерван падёт. Я не могу в это поверить. Ашфави могучи, Сиджиз, и их много. Даже если все одиннадцать племён Йеверит придут с тобой и равные столкнутся с равными — ты представляешь, сколько йеверов погибнут в боях?»

«В этом нет нужды».

«Что?..»

Аэнфарра успел вообразить, что Сиджиз полагается не на военную силу, а на хитрость своих лазутчиков и красноречие проповедников. Что кровопролития не будет вовсе, а сражение пойдёт на словах, между вероучителями. Это выглядело безумно и неправдоподобно, но всё же не так безумно, как разгром всех войск Оннодара несколькими йеверскими отрядами.

Пламя над смуглыми пальцами исчезло. Сиджиз выпрямился и сложил руки на столе. Губы его улыбнулись; в ярких глазах не угасал свет, и чудился в их сине-зелёном сиянии иной отблеск — золотой, солнечный, нелюдской.

— Младшая Сестра приходила к духам пустыни, — проговорил Сиджиз вслух; медленно, с расстановкой, он словно декламировал священный текст. — Она завершила свои труды. Духи услышали её и поклонились ей. Помощь йеверов необходима мне для того, чтобы управлять войсками грамотно и разумно, и чтобы хранить порядок в землях, которые останутся за нашими спинами. Мои основные силы ожидают в пустыне Ца. Это сэлхи, народ золотого песка. Они бессмертны.

Аэнфарра долго молчал.

Сиджиз налил себе кофе. Подцепил двузубой вилочкой засахаренный фрукт. Пригубил напиток, и на лице его выразилось приятное удивление: в самом деле, кофе здесь варили превосходный. Аэнфарра тоже взял свою чашку, глотнул сладкого молока с кофейным привкусом.

— Что ж, — негромко сказал он, — передо мной Избранный Младшей Сестры, он маг и у него есть непобедимая армия бессмертных.

— Примерно так.

— И зачем столь могущественному человеку этарский посланник Аэнфарра?

Сиджиз глянул на него — как будто с недоумением.

— Ты не догадываешься?

— Сиджиз, давай прямо. Как союзник я ничего не стою. Что я могу тебе предложить?

Тот вздохнул. Поразмыслил, глядя на кофе в своей чашке. Сияние его глаз померкло, потом истаяло вовсе; в комнате словно стало темнее. «Ты не веришь, — то ли прошептал он, то ли подумал. — Как мне объяснить?.. Ладно». Аэнфарра не понял его: чему он не верил? Кажется, он только что признал в Сиджизе Провозвестника.

— Не скрою, — сказал Сиджиз подчёркнуто обыденно и спокойно, — мне была бы полезна твоя помощь в Мерваннари. Ты посланник и бываешь на советах шаана. Но… я в любом случае найду способ узнать и услышать. Если роль соглядатая тебе неприятна — откажись, я пойму. Ты нужен мне по другой причине.

— Какой?

— Это проще показать, чем рассказать. Могу я рассчитывать на минуту твоего доверия?

Аэнфарра нахмурился.

— Звучит… странно. Но пусть будет так.

Сиджиз кивнул.

— Предположим, я объяснил, что от тебя потребуется. Условия тебя устроили. Ты обдумал моё предложение и согласился. Что ты попросишь у меня взамен?

Некоторое время Аэнфарра смотрел на него в изумлении. Потом сказал:

— Можешь ты вернуть Этаре свободу?

— Я? Вопрос неверный. Спроси: может ли Младшая Сестра вернуть Этаре свободу? Очевидно, может. Что ещё, Аэнфарра?

— Это всё, чего я хочу. — Аэнфарра чуть усмехнулся. — Таковы мои требования.

— Чего ты хочешь для себя самого?

— Ничего.

— Нет-нет-нет, — Сиджиз снова подался к нему, облокотился на стол, заговорил горячее: — Не так. Поправим. Слушай: ты приносил клятвы, Аэнфарра. Ты клялся в верности своей Старшей, своей стране и своему брату королю Латтаре. Подумай ещё раз, чего ты хочешь. Не для себя — для них.

Эти слова были как пригоршня холодной воды. Аэнфарра вздрогнул. Мысли его прояснились и слова пришли сами:

— Этаре — свободу. Королю Латтаре — голову Оннодара. И Старшей Сестре… Я хочу вернуть нашу Золотую Картину, Сиджиз. Они украли нашу Золотую Картину.

— Ещё немного, — хризоколловые глаза вновь засияли, теперь — теплее и человечней. — Ещё шаг, Аэнфарра. Мы на верном пути. Подумай, что важно? Просто вернуть украденное? Они везли украденное караванами. Но только Золотая Картина…

Аэнфарра судорожно глотнул воздух. Его затрясло. Цвета и линии поплыли в глазах. Возвратилось чувство отгороженности, отдельности от мира, невещественности всего вокруг. Расписная кофейная чашка в ладони показалась вдруг комом глины, горстью глазури… жаром печи для обжига, мыслью и волей мастера, и только воля и мысль в ней были реальны.

Каким-то необъяснимым, дополнительным зрением он видел теперь сияние вокруг Провозвестника и сам его дух, неразделимо сплетённый с победоносным, могучим, сверкающим духом Младшей.

Ещё он видел Золотую Картину.

— Только Золотая Картина… — повторил, попросил Сиджиз.

— …не просто вещь, — выдохнул Аэнфарра в ответ, — даже не просто святыня, как фрески Олингаты. Это опора земли. Когда её похитили, все крепления мира вышли из своих пазов. Это единственное… изображение…

…На всех изображениях Четверых двое Младших богов вооружены: он — с обоюдоострым мечом, она — с двумя топорами.

Только на Золотой Картине нет оружия.

На ней запечатлён миг перед тем, как Четверо расстанутся, чтобы отправиться на землю поодиночке. Здесь, сейчас они всё ещё вместе.

Они держатся за руки.

— Пока Золотая Картина не вернулась на место, на земле не может наступить мир.

В тесной комнатке было невыносимо душно. Аэнфарру трясла крупная дрожь, он снова и снова пытался вдохнуть и не находил воздуха. Он откинулся на спинку низкого стула. Стены и потолок кружились перед глазами, сердце выпрыгивало из груди. Сиджиз налил воды в высокий стакан, подал ему, придержал его трясущуюся руку. Поднялся сам, помог Аэнфарре напиться и вылить часть воды на лицо. Стало немного легче, Аэнфарра прошептал слова благодарности.

И отвёл глаза. Внезапное пророчество оставило после себя чувство острой неловкости, как будто он сделал или сказал что-то стыдное.

Сиджиз сел на пол у его ног, взял его руку в свои. Пальцы мага были горячими как угли.

— Рашшан был прав, — тихо сказал он, глядя снизу вверх. — На тебе божественный свет… Я могу сказать тебе, что Картина цела. Когда верховный илфид захотел переплавить её, вмешался сам Младший Брат. Он послал своему жрецу кошмарный сон о том, что случится, если Картину уничтожат.

— Да?..

— Чума. Голод. Огненный дождь. Илфид испугался и отступился.

— Это доброе известие…

Сиджиз крепче сжал его пальцы.

— Теперь понимаешь?

— Нет, — честно сказал Аэнфарра.

Маг отпустил его и встал. Утомлённо потёр лоб.

— Ладно, скажу прямо, — вздохнул он. — Аэнфарра, мне нужно, чтобы рядом со мной был человек Старшей. Советник. Помощник. Посол. Неважно. Это не моё решение и не моё желание — такова воля Младшей Сестры.

Проще было думать, что это сон. Проще было забыть о диком, болезненном сне: не вспоминать даже имя Сиджиза, не вспоминать, что на груди под одеждой серебряная птичья лапа и «слышащий камень».

На роль соглядатая Аэнфарра согласился с удовольствием. Сиджиза это немного удивило. Несмотря на всю свою проницательность он, кажется, решил, что Аэнфарра — такой же избранный, как он сам, и каждый его шаг продиктован волей Старшей. Забавно! Нет, Аэнфарра был обычным человеком, и гнев в его душе искал выхода.

За убитых людей. За разграбленный и сожжённый Оли.

За Тай Яо и Золотую Картину.

В тот день они договорились о новой встрече и расстались. Сиджиз вручил ошеломлённому хозяину кофейни целый золотой — иноземный, но полновесный. Он вновь принял вид самоуверенного и самовлюблённого торговца, громко заявил, что в этом скромном месте варят лучший кофе в городе и он без сомнений будет рекомендовать кофейню всем своим друзьям… Шумный и расточительный йевер-полукровка заполнял собою пространство, притягивал взгляды, и никто не заметил, что его спутник еле держится на ногах, будто не кофе пил, а целый день таскал тяжести. В оттенках бледности белых людей мерванцы тем более не разбирались.

Позже Аэнфарра приехал в большой дом недалеко от рынка, который Сиджиз арендовал для себя, своей охраны и слуг. Здесь же хранились все ценные товары — и кое-что ещё более ценное.

Эта поездка выдалась веселей и приятней.

Когда Аэнфарра спешился и передал повод слуге, главные двери распахнулись и на крыльцо выступил другой иноземный купец — по виду из Улгуна, а может, и Шеххиншаджи. Плечистый и пузатый, как все улгунцы, он выглядел очень довольным. Быстрым шагом купец направился к коновязи, и за ним вереницей следовали шестеро слуг. Слуги тащили открытые ящики с необработанной хризоколлой.

…Камень, цветом подобный глазам йеверов, именуется хризоколлой; он высоко ценится там, где чтут Четверых, ибо в нём соединены синий и зелёный — цвета Старшего и Младшего Братьев. Амулеты для мальчиков делают из хризоколлы, чтобы мальчики росли сильными.

«Удачная сделка», — понял Аэнфарра, улыбаясь. Мерванцы предпочитают бирюзу, а хризоколлы здесь не достать.

Он вошёл в прохладную залу, разулся и с удовольствием ступил в искусственный ручеёк. Череда расписных колонн опоясывала залу, а над ней, вся насквозь резная, парила галерея второго этажа. В больших вазах благоухали ветви ароматных деревьев. Посреди залы над широким столом стоял Сиджиз, а рядом с ним сидел маленький человек в белом и что-то быстро писал на листе бумаги.

— Здравствуй, друг мой! — маг широко улыбнулся. — Ники, это Аэнфарра, о котором я рассказывал.

Ники коротко глянул из-под покрывала, кивнул и вернулся к документам. Сиджиз шутливо покачал головой.

— Это Ники. Мой…

— Секретарь, — сказал Ники, не отрываясь от письма.

— Мой голос, моя тень, моё перо.

— Твой секретарь, Сидж.

Ники поставил точку, закрыл чернильницу, встал и поклонился Аэнфарре. С лёгким удивлением тот понял, что кожа Ники ещё белей, чем его собственная — почти не отличается цветом от белого шёлка, в который Ники одет.

А одет он был с такой роскошью, что позавидовал бы сам Младший Принц. Узкий золотой обруч поверх головного платка, похоже, стоил не меньше, чем «малая» корона Мервана. Пояс с эмалевыми миниатюрами, каких Аэнфарра вовсе никогда не видел, блеск драгоценных камней на перстнях и подвесках, невероятная кружевная филигрань… в остальном же Ники выглядел более чем заурядно. Невысокий, полноватый, с глазами чуть навыкате и недовольным выражением лица, он мало походил на… того, кем очевидно являлся, потому что Сиджиз смотрел на него как на самое прекрасное существо в мире.

— Камни наши ушли с прибылью, — сказал Ники, — вечером приедут смотреть фарфор. А тот приятель, что хотел забрать ковры оптом, врал, как я и догадывался. В Мерваннари, говорит, ехать с коврами — всё равно что в Авимму с рыбой. Ну-ну. Смотря какие ковры. Продам вдвое дороже, чем он предлагал, а то и втрое.

— Ники — мастер в купле и продаже. — Сиджиз тихо засмеялся, не отрывая взгляда от своего секретаря. — И не только. Приехать под видом торговцев и в самом деле отлично поторговать — нахожу это отменной шуткой.

Ники прошёл к выходу, выглянул наружу и притворил двери.

— А чудеса, — сообщил он, вернувшись, — мы храним в подвале.

— Ники знает о моих делах больше меня самого.

Тот пожал плечами.

— Время от времени Сидж покидает этот унылый мир и отправляется говорить с богами. Когда это происходит, кто-то должен оставаться местоблюстителем.

На крутой винтовой лестнице маленький секретарь поскользнулся и чуть не упал. Сиджиз молнией метнулся вперёд и поймал его под локоть. Аэнфарра не удержался от улыбки.

Всё это казалось ему добрым знаком. То, что грозного Провозвестника кто-то зовёт коротким домашним именем. Что Провозвестник очевидно влюблён по уши. Что его избранник — не безупречный сладчайший красавец или красавица, а обычный человек (пусть и разодетый в пух и прах), и занят он скучными отчётами и накладными. До сих пор в Сиджизе было слишком много… нечеловеческого? Нет, как будто неживого вовсе. Прикидывался он купцом или держался как правитель и пророк — за всеми личинами равно не было сути. Громовой глас божества прозвучал когда-то в великой пустыне, и от человека остался только сосуд, наполненный эхом… Так чувствовал Аэнфарра прежде, и теперь с радостью признавал, что ошибся. Спокойней становилось на сердце. Разумно и правильно доверять орудию Младшей Сестры, но душа стремится доверять человеку.

— Здесь сто камней, — Ники открыл простой деревянный ларец. — Хватит на год.

— Я думаю, что управлюсь быстрее, — сказал Сиджиз.

— Запас пригодится.

Аэнфарра ожидал увидеть хризоколлу, но «слышащие камни» оказались красными. Ники показал, как менять камень в коготках птичьей лапы. Сиджиз объяснил, как пользоваться заклятой вещью.

— Хорошо, что не хризоколла, — сказал Аэнфарра. — Я опасался, что если заметят случайно, примут за языческий амулет, а на меня и без того косо смотрят.

— А я говорил! — восторжествовал Ники. — Я же говорил, Сидж!

— Ты всегда прав, мой свет. Что бы я без тебя делал.

Аэнфарра взял цепочку с птичьей лапкой, взвесил на ладони. Осторожно извлёк камень, взял и вставил другой, проверил, что держится крепко. Со вздохом надел подвеску. Поколебался и спрятал её под кафтан. Он не любил украшения и одевался скромно. Внезапно возникшая подвеска могла привлечь лишнее внимание.

— Знаешь, что удивляет меня больше всего? — сказал Сиджиз. — Ты не выглядишь удивлённым. Как будто магия тебе не в новинку.

Аэнфарра улыбнулся.

— А так и есть. До сих пор я считал, что на земле только один истинный маг. Что ж, значит, вас двое.

Переливчатые йеверские глаза блеснули. Недоумение в них сменилось догадкой.

— Этарский Горный Старец, Маншимарра! Ты с ним встречался? Россказней о нём ходит много, чего только не болтают.

Улыбка Аэнфарры стала шире: это были хорошие воспоминания.

— Когда-то в Этаре тоже было два принца, Старший и Младший, — весело сказал он. — Я был Младшим. Мы с Латтарой ездили в обитель Горного Старца, чтобы поклониться ему и попросить урок мудрости.

— Чему он учил вас?

— Кататься на козлах и чесать пузо барсам.

Ники рассмеялся. Сиджиз моргнул и приоткрыл рот.

— Это шутка?

Аэнфарра прищурился.

— В слишком серьёзных людей Старец кидается камнями.

Позже они встречались ещё несколько раз. Говорили обо всём — о мире, о Четверых, о сэлхах пустыни Ца, о прошлом и будущем. Иногда Тай Фа и Лу Дао присоединялись к ним. Йеверы сказали, что стены Мерваннари — больше украшение, чем преграда, и долго осаждать столицу не придётся. «Сэлхи возьмут город за одну ночь», — заявил Тай Фа. «За две!» — возразил Лу Дао, и они тут же побились об заклад… Один раз приехал Рашшан, но тот мало говорил, больше слушал. На Аэнфарру тавский лазутчик и проповедник смотрел теперь едва ли не с таким же почтением, как на Сиджиза.

Настоящими стенами Мервана было кольцо «верных провинций» — от Саграна до Авимму. На прямой линии от Ца к столице лежали пять хорошо управляемых, верных шаану княжеств — Мерванский Тав, Сагран и Наагран, Лайджара и Эдзу-Махья. Через них Сиджизу предстояло пройти.

…прежде, чем Аэнфарра отправит брату второе письмо — отправит с самым быстрым гонцом известие о том, что военный налог Мервану уже не нужен.

* * *

Из великой пустыни Ца вышли они, сверкая подобно молнии и солнцу в небе, и племена Тав, бесчисленные как песчинки, приветствовали их.

Мудрее всех оказался князь Шеххиншаджи. Последний десяток лет старый горец смотрел на юг, ожидая, когда на его границах появятся разъезды ашфави. Шеххинцы славились отвагой, но их было мало, а рудников в горах — много. Этара пала, им предстояло пасть следующими… Никто не знал доподлинно, что случилось в отдалённом княжестве, явилось туда посольство Владыки Пустыни или только известия о его могуществе. В Шеххиншадже чтили Четверых. Князь склонился перед воинством Последнего Танца и признал за Провозвестником право вершить суд.

Позже его примеру последовали Улгун и Араун.

Владыка Пустыни не посягнул на княжеские венцы. Он оставлял за собой последнее слово в делах справедливости и закона, ибо Младшая Сестра говорила его устами. Но он не потребовал ничего больше. Храбрые и гордые люди северных гор пошли за ним не как подданные — как союзники.

…События развивались стремительно, но Аэнфарре всё равно казалось, что Сиджиз преступно тянет время. Почему он так долго остаётся в Арауне, на что тот ему? Из-за торговых путей? Великий шаан Оннодар умён и трезво смотрит на вещи. Он недооценивает опасность — любой на его месте недооценивал бы, но он поверил своим глазам, когда увидел доспехи пустынного великана. Ашфави готовятся к войне. Схватка будет жестокой. Каждый день промедления даёт им возможность подготовиться лучше…

Повеление о сборе налога военного времени действительно запоздало на неделю. Зато доставил его в посольство искатель измены.

Не истинный тайный соглядатай, просто чиновник двора, он был облачён в жёлто-золотые одежды искателя и носил на шее стальную цепь с кандальным браслетом вместо подвески. Смерив взглядом бледного Аэнфарру, он не удостоил его даже кивка, но обратился церемонно и многословно.

— За верными подданными великого шаана мы следим благосклонно, но очень внимательно, — уведомил он под конец речи. — Мы желаем, чтобы новые подданные ясно понимали: налог военного времени — не кара, а честь. Выше этой чести — лишь выставить войска, которые пойдут в бой за благородными ашфави. Все мы надеемся, что однажды новые провинции будут удостоены и этой чести.

Аэнфарра молча поклонился.

«За нами следили прежде, — понял он, — и впредь будут следить пристальней. Они действительно полагали, что я не стану медлить и дожидаться подписи и печати». Как наивен он был, считая, что слишком ничтожен для искателей! Рашшана и других людей Сиджиза защищала воля Младшей Сестры, но самому ему просто везло… или он хорошо научился изображать покорного и жалкого человека.

До сих пор этого было достаточно. До сих пор Аэнфарра просто носил «слышащий камень». Но скоро придёт время решительных действий. Тогда риск возрастёт вдесятеро.

Вскоре Мерванский Тав перестал быть мерванским.

Илфиды в храмах проклинали язычников, призывали поборников истинной веры сплотиться и укрепиться духом. Площади украсились рядами виселиц. Каждую неделю совершались четвертования. Был ли среди казнённых хоть один настоящий лазутчик, или в руки искателей попадались лишь несчастные болтуны?..

На военный совет Оннодар созвал только ашфави, и Аэнфарра не знал, о чём там говорили. В осаждённый Сагран понеслось подкрепление. Через окрестности Мерваннари в строгом порядке проходили войска из Лашшокханы и Авимму — эти провинции оставались в глубоком тылу и не нуждались в защите.

Дни шли за днями. Город замирал, наполненный страхом. Пока что это был страх перед гневом верховного илфида и великого шаана. Люди боялись говорить даже о самых обычных вещах, боялись ходить к знахаркам — тех чаще всего обвиняли в измене; боялись встречаться в кофейнях, и многие кофейни закрылись.

Наконец Мерваннари потрясло известие о том, что Сагран пал.

Впервые за много веков одна из «верных провинций» легла под вражескую стопу.

Разбитые войска отступили в Наагран и Лайджару. Ашфави правящего рода Саграна приехали ко двору. Великий шаан встретил их не во внутренних покоях и не во дворце совета — в саду возле него, и видели это все. День тот запомнился Аэнфарре надолго.

Как подобало ничтожному человеку, он стоял в последнем ряду и потому мог с удобством наблюдать за собравшимися — он всё равно был здесь выше всех, кроме палача Хосвера. Да, главного палача тоже призвали на собрание мерванских вельмож. Тот занял место рядом с несколькими высокопоставленными искателями. Лицо его было мрачным и он словно раздумывал о чём-то своём.

Сагранские ашфави, оставшиеся безземельными, медленно шли под десятками презрительных взглядов. Многим было трудно держаться прямо, их раны едва затянулись, но они всё равно поднялись с постелей и явились выслушать приговор. У Фахиндара, главы дома, не хватало правой руки ниже локтя. Поравнявшись с первыми из собрания, левой рукой Фахиндар стащил с головы белый плат и швырнул наземь — под ноги собратьям.

— Какой позор, — пробормотал смутно знакомый голос, — не могу поверить.

— Сколько там этих великанов перешло Ца? — поддержал второй, тоже знакомый. — Сто тысяч? Сагранцы просто зажирели в мирное время.

Великий шаан сделал шаг вперёд. Все умолкли.

— Я слушаю тебя, Фахиндра.

Оннодар назвал вассала так, как его имя звучало на родном сагранском диалекте. Насколько понимал Аэнфарра, это был знак: Оннодар по-прежнему считает Фахиндара законным правителем Саграна. Род утешения, который вряд ли мог утешить…

Фахиндар преклонил колено — будто упал.

— В древние времена, — сказал он тяжело и бесцветно, — повелители Мервана казнили «чёрных гонцов». Я не стал отправлять на смерть невинного человека. По моей вине пал мой город, и я бежал, пока другие сражались и погибали. Я вижу здесь палача, мой шаан. Моя жизнь в твоей воле.

Оннодар помолчал. Повинуясь взгляду отца, Старший Принц прошёл мимо Фахиндара, поднял его головной платок и бережно отряхнул.

— Недорого стоит тот воин, который сдаётся после первого пропущенного удара, — спокойно сказал Оннодар. — В случившемся есть и моя вина. Я должен был защитить Сагран. Я должен был действовать быстрее. Прими свой платок, мой ашфави. Ты и твой род — вы сражались доблестно. Вместе со всей силой Мервана вы вернётесь и освободите свои земли.

Эшендар вернул Фахиндару платок и помог ему подняться.

Лица сагранских ашфави оставались тёмными. Милость шаана не ободрила их. Они были благодарны Оннодару за его слова, но они всё понимали. Им не отбить Сагран у Владыки Пустыни. Это выше человеческих сил, а значит, они — смертники.

Но те, кто ещё не сталкивался с сэлхами в бою, хранили надменный и самонадеянный вид. Понеслись шепотки, которые Аэнфарра ловил так внимательно, как мог. По большей части осуждали сагранцев, удивлялись доброте Оннодара, надеялись, что уж теперь-то шаан объявит большой поход… Он вздрогнул, различив имя Рашшана. Прислушался — и едва сдержал торжествующую ухмылку. Оказывается, Хосвера призвали не для того, чтобы пугать его видом разбитых сагранцев. Искатели схватили главного лазутчика, управлявшего прочими, и передали его в руки палачей. Это случилось вчера, и уже сегодня великий шаан рассчитывал получить бесценные сведения, хотел утешить своих людей тем, что кроме поражений есть и победы.

Но в ту же ночь проклятый язычник бежал из темницы. Просто исчез, растаял, как сделанный изо льда. Страшно подумать, что теперь ждёт Хосвера, коли он упустил такую важную птицу.

«Младшая Сестра защищает своих», — вспомнил Аэнфарра, опустил голову и прикрыл рот ладонью. Он торчал тут как столб в степи и его лицо могли видеть все.

— Ты столкнулся с пустынными великанами? — спросил Оннодар сагранского князя.

— Да, мой шаан.

— Расскажи о них. Что удалось узнать в боях?

Однорукий сагранец прикрыл глаза. Поправил на голове платок.

— Это шагающая стальная стена, — ответил он. — Их строй невозможно сшибить конями. Они не знают страха и не чувствуют боли. При штурме они не замечают кипящей смолы. Их можно убить, если разрубить на части, но внутри доспехов не будет тела. Великан состоит из песка и рассыпается в песок.

— Разрубить на части? — переспросил Младший Принц.

Фахиндар кивнул.

— Поэтому они носят тяжёлые доспехи и закрытые шлемы. Очень много очень тяжёлой брони, куда больше, чем мог бы носить человек. Каждый убитый великан стоил нам десятков отборных бойцов.

— И всё же их можно убить! — воскликнул Джайдар.

— Многих зарубили топорами на улицах города, — сказал Фахиндар. — Это проще всего, они слишком большие. В поле, где они стоят строем, намного хуже. Но удавалось убивать и там. Нужны большие копья и боевые молоты. Мечи и стрелы против них бесполезны.

— Превосходно, — Оннодар хлопнул в ладоши. — Это враг, с которым мы не сталкивались прежде, могучий враг, но у любого есть слабое место. Однако мы больше не можем терять время. Ашфави! Я даю на подготовку сегодняшний и завтрашний день. Послезавтра выступаем в Лайджару. Тысячу лет назад наши предки отражали там набеги степняков — и где теперь те степняки? Будем же достойными славы предков!

Его слова поддержали дружными криками. Вскидывали руки, смеялись. Начали обсуждать арсеналы, и кто-то уже договаривался обменять пять сотен молотов на две сотни вьючных лошадей. Сагранцы молчали, но о них как будто забыли.

«Почти все эти люди погибнут в следующие два месяца», — подумал вдруг Аэнфарра. Он не знал, откуда пришло это знание — может, от «слышащего камня»? Мог ли камень не только слышать, но и говорить? Жаль, не пришло в голову уточнить у Сиджиза… Впрочем, неважно. Любопытно, зачем Рашшан дал себя поймать. Его наверняка побили, когда хватали, а ведь ускользнуть он мог и раньше, не дожидаясь, пока его бросят в темницу. «Похоже на план», — решил Аэнфарра и столь же странным образом понял — да, так. Этот план ещё принесёт плоды.

…Тысячи и тысячи воинов покидали столицу — в сверкающих доспехах, под многоцветными штандартами старинных родов и зелёными знамёнами веры. Сам великий шаан вёл своих доблестных ашфави к победе. Оба избранных принца были с ним, и множество других сыновей и родичей, и отважные илфиды, равно готовые рубить врага сами и благословлять других. Путь их лежал в Лайджару, на встречу с Владыкой Пустыни.

Спустя несколько недель остатки разгромленного войска вернулись в Мерваннари.

Глава 3

День и ночь кипела работа. В Мерваннари укрепляли стены, перегораживали улицы тяжёлыми повозками, мешками камней и песка. Владыка Пустыни не торопился, но двигался вперёд неумолимо, как колесница Судьбы. Ночью с высоких дворцовых башен можно было различить костры его лагерей. Быть может, он вышел из Ца только с воинством великанов — мерванским искателям подробностей выведать не удалось, — но сейчас две трети армий Последнего Танца составляли люди.

Йеверы. Шеххинцы. Тавцы. И… что хуже всего, другие. Саграни, лайджарцы, махьяки — проклятье, даже махьяки! Народы, что века назад склонились перед ашфави, царства, ставшие «верными провинциями»… их считали братьями, их знатные семьи породнились со знатью Мервана, их признали равными настоящим ашфави!

Предатели.

Долгое время великий шаан выслушивал доклады искателей измены, потом созвал закрытый совет — и искатели перестали хватать паникёров. Слишком много бродило по городу слухов о справедливых судах Владыки, о том, что его великаны следят за порядком и сурово карают грабителей и мародёров. Ещё пара дней, и потянулись бы шепотки о том, что лучше сдаться божественному посланнику. Илфиды неистовствовали, распаляя в людях страх перед ордой язычников. Лучше страх, чем предательство.

Мерваннари готовился к штурму.

Аэнфарра тоже готовился к штурму столицы, на свой лад. Люди Рашшана помогли ему сделать главное — отправить письмо брату. Он верил, что письмо дойдёт — разведчики клялись головой; то-то Латтара удивится… Выполнив долг перед королём и Этарой, Аэнфарра собирался выполнить долг перед Сиджизом.

Это было сложней и опасней.

«Слышащие камни» уже не нужно было рассыпать песком и отправлять с ветром. Сиджиз подошёл так близко, что различал разговоры и без этого. Иногда он сам мог передать пару слов… или просто указать место сэлхам. Несколько раз Аэнфарра готов был подать сигнал — и не решался, не хватало твёрдости духа. Но время было на исходе.

Час пробил.

…Этот совет великий шаан держал не во дворце — на площади. Собрав военачальников и приближённых, он отдавал приказы о расположении войск. Он уже слишком хорошо знал, что остановить Владыку в поле невозможно. Ашфави могли разгромить армию людей, могли бы, пожалуй, выйти против великанов, останься те без поддержки, но противостоять союзу тех и других — нет, не в поле. Только на узких городских улицах, где великаны не пройдут строем, а йеверская конница рассыплется на малые отряды.

Ветер с реки Ханну нёс осенний холод. Солнце садилось. Небо окрасилось алым.

Эшендар выглядел усталым и злым. Осколок огненного снаряда ударил его в грудь и оставил ожог, неопасный, но изводивший его постоянной болью.

— У южных ворот нет заграждений. Почему? — потребовал он.

— Потому что мы будем отступать через южные ворота, — сухо ответил Оннодар.

— Что? Отец! Ты собираешься оставить Мерваннари?!

— Если придётся.

— Что, если они обойдут город и ударят с юга?

— Он не пошлёт людей лезть на стены и биться об ворота, — сказал Джайдар. Йеверская стрела оставила Младшему Принцу короткий косой шрам на скуле, который его даже красил.

— Да, — согласился Саяндар, — на стены полезут великаны, а они ходят медленно. Пока они куда-то дойдут…

…И багровый вечерний свет померк. Налетел порыв ветра, такой сильный, что людей зашатало.

Песчаная буря пронеслась над площадью и сбрила кроны деревьев. С оглушительным грохотом на камни рухнул великан в тяжёлой броне. В его огромных ручищах было два топора, лезвие каждого — с тележное колесо. Поразительно быстро и плавно великан вскочил на ноги, крутнул топорами и бросился прямо в толпу. Ветер уносил крики.

Аэнфарра, стоявший с краю, предусмотрительно отошёл подальше. Отрубленная голова Саяндара подкатилась к нему, словно мяч. Тошнота подступила к горлу. «Помни битву за Оли, — сказал себе Аэнфарра. — Помни Девятьсот Благородных».

Летающий великан, как ни был он страшен, прилетел один, а на площади стояли десятки ашфави, вооружённых и облачённых в доспехи. Для того, чтобы пустить оружие в ход, им не нужно было даже приходить в себя, сражаться они могли и во сне. Прогремели несколько хриплых команд, кто-то ещё развалился на части, но молоты работали слаженно. Великан лишился руки, потом второй и наконец осел наземь горой песка, в которую наполовину погрузились доспехи.

И вновь налетела буря. Песчаные останки убитого взмыли вверх и потерялись в тёмном облаке. Следом тяжело поднялись и умчались доспехи и топоры.

Ошеломлённые мерванцы долго молчали. Потом, всё так же молча, увели раненых. Помертвевший Оннодар стёр с лица чужую кровь.

— Что это?.. — выдохнул он. — Что это было?

— Я знаю, мой шаан. Позволь мне ответить.

Сколько взглядов разом обратилось к Аэнфарре! И как же долго здесь, в Мерване он пытался не привлекать лишнего внимания! Так долго и усердно старался быть тихим и осторожным, что сейчас поёжился с непривычки.

Джайдар презрительно дёрнул плечом.

— Что здесь делает этот кусок сыра?

— Погоди, — великий шаан пристально взглянул Аэнфарре в глаза. — Пусть этарец скажет.

Аэнфарра тихо перевёл дух. «Что ж, — снова подумал он, — это мой час. Помоги мне Четверо!» Он вышел вперёд.

— Прежде я не видел этих великанов, — проговорил он, — но сомнений не осталось. Есть сказания, в которых говорится о подобных существах. Я слышал их от своей жены.

— Ближе к делу.

— Это сэлхи, народ Великой пустыни. До сих пор, верно, вы встречали только рядовых. Но сейчас рядом с Мерваннари отборные войска. Гвардия королевы Ламирэй.

— Это был гвардеец, — понял Оннодар.

— Да.

— Что ещё ты знаешь?

Аэнфарра медлил, и Оннодар не стерпел, поторопил:

— Говори!

Аэнфарра неглубоко поклонился.

— Пойми правильно, великий шаан, — сейчас он испытывал какое-то особенное удовольствие, произнося этот титул. — Люди Этары никогда не встречались с сэлхами. Мы слишком далеко от пустыни. Я готов рассказать всё, что знаю, но знаю я лишь легенды и сказания. Я не поручусь, что каждое слово в них — истина.

— Даже такие сведения сейчас бесценны, — сказал Оннодар сухо и веско, и полетевшие было шепотки сникли и рассеялись.

Старший Принц сел на низкую каменную ограду, поставил рядом боевой молот. За его спиной поднимались деревья, исхлёстанные песком. Рваные листья ещё падали с веток. Младший Принц скрестил руки на груди. Неподалёку раздались крики, донёсся топот множества ног; на площадь прибежали солдаты. Они замерли, потрясённые. Но великий шаан кивнул десятнику, тот вытянулся, ударил кулаком в нагрудник, вновь стал выкрикивать команды одну за другой. Солдаты собирали и уносили убитых. Кто-то болезненно застонал: люди Авимму узнали Саяндара.

Аэнфарра ждал, пока шаан не нахмурился.

— Сэлхи, — сказал он тогда, — по природе своей — духи. Они создают себе тела из песка, с помощью магии, чтобы наслаждаться жизнью во плоти.

— Магии? — возмутился кто-то и удостоился взглядов столь яростных, что немедля прикусил язык.

— Летать, распавшись в песок и ветер, умеют они все, — продолжал Аэнфарра. — Не все умеют после этого быстро собираться в человекоподобное тело. Захватить с собой в песчаную бурю доспехи и оружие — на такое способны только самые могучие.

— Погоди-ка, — тяжело перебил Эшендар. — Раз так, один из самых могучих сэлхов сейчас пожертвовал жизнью только ради того, чтобы нас… удивить?

— Нет.

— Он улетел обратно, — догадался Джайдар и помрачнел.

— Верно, господин принц. Бесплотного духа нельзя поразить оружием. Можно только нарушить форму созданного тела — нарушить так, что им нельзя будет пользоваться. Духу придётся улететь и потратить время на то, чтобы опомниться и заново создать тело.

— Сколько времени?

— Зависит от могущества духа. Кому-то нужны дни, кому-то — часы, иным — мгновения. Сейчас мы видели, я думаю, кого-то из самых сильных. Я сужу по тому, какими тяжёлыми были доспехи и топоры, и как быстро двигалось песчаное тело.

— Гвардеец… — задумчиво повторил Оннодар.

— Если к Мерваннари действительно подошла гвардия королевы… — Аэнфарра поднял голову, окинул взглядом кровавое закатное небо. — То они так развлекаются.

— Развлекаются?!

— Прилетают в облике песчаной бури. Принимают человеческий облик. Убивают врагов, пока не получат столько ран, что не смогут больше удерживать определённую форму. Вновь становятся бурей и улетают отдыхать.

— И это развлечение, — уточнил шаан.

— Как для людей кулачный бой. Может быть больно, но всё равно весело.

— Ясно.

Джайдар вскинулся.

— Отец! Послушай! Когда великан рассыпается песком и пытается улететь — нельзя позволить ему забрать доспехи и оружие! Это гвардия, у них самые лучшие доспехи, и могу поклясться, что источника бесконечных доспехов у них нет!

Поникшие было мерванцы приободрились. Иные даже заухмылялись. «Превосходная мысль, брат!» — воскликнул Эшендар, и Оннодар хлопнул младшего сына по плечу. Подозвав нескольких царедворцев, шаан отдал приказы: отправить вестовых, предупредить командиров о новом враге и о том, чего ждать и как действовать… Это были ашфави, прирождённые воины, потомки многих поколений воинов, и их дух не так-то просто было сломить. Даже столкнувшись с бессмертными, сверхъестественными существами, они думали о том, как найти их уязвимое место, а не о том, каков будет исход этой битвы. Аэнфарра поколебался: не слишком ли много он рассказал? Но Сиджиз уверил его, что он может рассказывать всё, что угодно — Последний Танец не остановить. В происходящем у Аэнфарры была своя роль, и он намеревался играть её до конца.

Великий шаан Оннодар тоже играл свою роль — отменно, надо признать, до самого последнего часа.

Тогда, на площади, он спросил:

— Много ли ещё ты можешь рассказать?

— Много. Не могу оценить, стоит ли оно того, чтобы тратить твоё время. — Аэнфарра пожал плечами. — Пригодятся ли тебе сказки о песчаных девах, соблазняющих путников? А что, если вдруг пригодятся?

Оннодар кивнул.

— Я хочу, чтобы ты сопровождал меня, Анвар. Не знаю, какую награду предложить тебе за помощь. Это станет ясно потом. Но обещаю, что обиженным ты не останешься.

«Так и будет», — подумал Аэнфарра. Он поклонился вновь, но покорным и угодливым больше не притворялся.

— Год назад ты сжёг мой родной город, великий шаан, — сказал он спокойно. — В моём сердце нет добрых чувств к Мервану. Но год назад Этара не была готова к войне с Мерваном, а сейчас Этара ещё менее готова к войне с демонами из пустыни Ца. Если их не остановят ашфави, их не остановит никто.

— Ценю честность.

— Отец, — вмешался Джайдар, — подумай! Хорошее ли это решение? Он трус, и он побеждённый враг, ему дважды не место в военном лагере! Прикажи искателям, пусть они выспросят всё, что нужно.

«Проклятый мерзавец», — Аэнфарра уставился в землю. Что ему изобразить теперь? Кем прикинуться? Мерванцы не должны видеть его досаду, не должны понять, что срывается его замысел. Уж от кого он меньше всего ждал проницательности, так это от Младшего Принца!.. Впрочем, нет, это не подозрения и не догадки. Джайдар просто брезгует им. Не хочет, чтобы рядом болтался презренный и жалкий кусок сыра.

Оннодар поразмыслил — и покачал головой.

— Искатели не знают, о чём спрашивать. Мы сами поймём это не сразу. А что до нехватки доблести, так я не прикажу ему идти в бой.

Джайдар хотел возразить что-то ещё, но отец предостерегающе поднял ладонь:

— Достаточно. Этот вопрос решён.

Так Аэнфарра и его «слышащий камень» оказались в наилучшем месте в наилучшее время. Ему было приказано повсюду сопровождать шаана, и вслед за Оннодаром он поднялся на самую высокую точку города — на башню-ветроловку главного дворца. Отсюда как на ладони был виден весь Мерваннари и большая часть предместий. На парапете лежала доска, к которой серебряными гвоздиками прибили карту города. По карте перемещались флажки, обозначавшие воинские отряды.

С востока на запад Мерваннари пересекала река Ханну. Все мосты через неё разрушили — на день пути в обе стороны. Внутри города через Ханну перекинули временные мосты: брёвна, доски, верёвки. Несколько ударов топора — и мосты уплывут вниз по течению.

Владыка Пустыни приближался с севера. Оннодар опасался, что его отряды перейдут реку и ударят с флангов, но дозорные пока никого не замечали.

Быстро темнело. Скоро всё покроет ночной мрак, в котором будут видны лишь костры и пожары.

Отверстие в полу ветроловки закрыли досками, но места здесь всё равно было от силы на троих. На верхних ступенях лестницы дежурили вестовые — одни убегали с приказами, другие возвращались с новостями.

В минуты передышки великий шаан расспрашивал Аэнфарру, и Аэнфарра на ходу придумывал обещанные им сказания о сэлхах. На самом деле они не так часто покидали своё королевство в пустыне и люди мало что знали о них. Правдой были только легенды о сэладхан, песчаных русалках — их рассказывали в степях Дальнего Тав. Впрочем, в этих историях пустынные девы мало отличались от обычных русалок. Пели, танцевали, показывали караванщикам миражи и заманивали в мёртвые земли. Вечно юные и прекрасные, они не боялись палящего солнца и не нуждались в воде.

— Значит, вода им не нужна, — задумчиво повторил Оннодар. — А подробней? Есть что-нибудь ещё о сэлхах и воде?

— Боятся ли они воды? — угадал Аэнфарра. Поколебался, произнёс неуверенно: — Прямого ответа нет. Есть сказка о том, как юноша разоблачил деву-сэладхан, которая прикидывалась его невестой. Он подал ей воды умыться, но это была вода из храма, которая её обожгла. Кажется, обычной воды она не должна была бояться.

— Вода из какого храма?

Аэнфарра поморщился и запоздал с ответом. Оннодар понял.

— Из языческого.

— Это просто сказка, мой шаан, — ответил Аэнфарра и сам задумался.

Сейчас казалось немыслимым, чтобы сэлхи занимались такими презренными делами, как охота на караванщиков, соблазнения и подмены. Но тавская сказка была стара как мир. Младшая Сестра завершила свои труды совсем недавно, а до того — тысячелетия провела в пустыне, убеждая и просвещая. Может, и правда сэлхи были иными прежде, и изменились к лучшему, когда Младшая нашла для них верные слова.

Возможен ли этот путь для людей? Сможет ли Сестра победить там, где Младший Брат отчаялся и отступился?..

Наконец опустилась ночь.

И тогда за северной стеной Мерваннари запел ритм Последнего Танца — боевые гонги королевы Ламирэй. Первые удары Оннодар пропустил мимо ушей, но звон нарастал, к низкому буханью большого гонга присоединялись мелодии флангов, переливы главного строя, высокие ноты ударных отрядов гвардии. Разрозненные звуки сливались в грозную музыку, которой уже нельзя было не замечать.

— Что это? — выдохнул великий шаан.

— Должно быть, основной сигнал к наступлению.

Оннодар покосился на Аэнфарру с мрачным удивлением.

— Откуда ты знаешь такое? Тоже из сказок?

Аэнфарра бестрепетно встретил его подозрительный взгляд.

— Из сказаний о Двенадцатом племени. Моя жена искала его в северных горах. В конце сказания йеверы Двенадцатого племени ушли искать путь Старшей Сестры.

— А до того?

— Встречались с сэлхами в бою. Сэлхи умеют управлять ветром и очень тонко чувствуют колебания воздуха. Звук тоже колеблет воздух. Поэтому они могут наступать в темноте, а команды отдают с помощью гонгов.

Оннодар зашипел и выругался. Обернулся к вестовому, хотел что-то сказать, но умолк на полуслове.

— Почему они не делали так прежде?

— Здесь королева. Должно быть, раньше сэлхами командовал Владыка Пустыни, а он — человек.

— Какие команды они дают?

— Таких подробностей я не знаю.

Что происходило дальше, Аэнфарра понимал плохо. Он думал, что Оннодар спустится вниз, когда стемнеет, однако тот остался на башне. Сэлхи могли сражаться в полной темноте, но люди не могли; с высоты шаан следил за тем, как перемещаются скопления факелов, как они редеют и гаснут, и отдавал приказы, не дожидаясь, пока придут донесения. Он перестал обращаться к Аэнфарре и как будто забыл о его существовании. Вестовые летали вниз-вверх, несколько раз вместо солдат на площадке появлялись задыхающиеся ашфави, хрипели что-то, выслушивали приказ и исчезали. Гонги меняли ритм и тон, меняли снова, били медленней и быстрее. Кажется, гвардия Великой пустыни развлекалась.

Пользуясь передышкой, Аэнфарра размышлял о том, как ему держаться дальше. Битва за Мерваннари будет проиграна, но ашфави не сдадутся, даже потеряв столицу. Оннодар с самого начала знал, что будет отступать из города, и куда он будет отступать. Пожелает ли он взять с собой этарца? Этарец всё ещё может быть полезен. Но можно ли ему верить?

Каким должен быть этарец, чтобы ему поверили?

Аэнфарра решил держаться своей первой легенды. Последний Танец внушает ужас, сэлхи внушают ужас, его несчастная страна не продержится и дня перед такой мощью. Военное искусство ашфави — их единственная надежда. Пусть высокомерные, жадные и жестокие, ашфави всё-таки люди, а не демоны. Так что этот кусок сыра будет сохранять хмурое спокойствие и помогать, чем сможет.

Перелом в ходе сражения наступил быстрее, чем он ожидал; впрочем, много ли он понимал в сражениях? На площадку башни выбрался хрипящий, всклокоченный Баххияр. Одолев последние ступени лестницы, лашшокханец рухнул и даже не попытался встать, поднялся на локтях. Руки его дрожали.

— Что? — уронил Оннодар.

— Восточные ворота… всё.

— Пробили?

— Открыли изнутри!

С этими словами силы покинули Баххияра, он упал, его нагрудник стукнул о камень. Но то была лишь простая телесная усталость. Ашфави по-прежнему смотрел на шаана, ожидал его слов и глубоко дышал, приводя измученное тело к повиновению.

Оннодар повернулся спиной к карте города.

— Не всех лазутчиков перевешали, — сказал он с сожалением. — Досадно. Баххияр!

— Да.

— Будем твоими гостями. Ашфави Мервана отступают в Лашшокхану. Пехоте не сообщать, пусть бьют великанов на улицах, сколько смогут. Уходит только конница. И… Поджигайте.

Баххияр медленно поднялся. Тяжело перевёл дух. Взгляд его стал ещё темней и мрачнее, но он не спорил.

— Исполним.

Когда он скрылся, великий шаан сухо сказал в никуда:

— Страшны демоны, но страшнее всего люди.

И снова взглянул на Аэнфарру.

— Анвар, — продолжал он так же сухо и деловито, — ты терпел много обид от людей Мервана. Я сожалею. Я был недальновиден. Я прошу прощения, Анвар.

Аэнфарра коротко поклонился.

Какими дальновидными становятся люди, когда Сиджиз уже входит в их столицу! Но имя правильно произнести всё равно не способны.

— Сейчас мне необходима твоя помощь. Я хочу, чтобы ты ехал с нами. Если пожелаешь, Джайдар принесёт извинения.

На миг Аэнфарра представил себе лицо Младшего Принца — и покачал головой.

— Это не имеет для меня значения, мой шаан, — ответил он совершенно искренне. — Меня заботит только участь Этары.

— Понимаю. Теперь — понимаю. Что ж. Времени мало. Идём.

Отступая, ашфави подожгли город. Вместе со всеми жителями, что там оставались. Вместе с простыми солдатами, которые ни о чём не знали и по-прежнему пытались его защитить. Вместе с собственными дворцами, полными женщин и детей, слуг и рабов. Кто-то отправил семьи и гаремы в южные города или сельские поместья, но таких было немного. Великий шаан желал, чтобы горожане оставались в Мерваннари и сражались за свои дома. Чтобы избежать слухов и паники, он не вывез никого, а знать последовала его примеру.

Если бы Аэнфарра в самом деле надеялся, что ашфави спасут Этару от демонов, он пришёл бы в ужас и отчаяние; а так — просто в ужас. Какой помощи и защиты ждать от людей, которые даже детей своих способны обречь на смерть ради того, чтобы остаться военной силой?

Приходилось держать лицо и изображать веру. Что ж, он долго упражнялся в изображении разных чувств.

…В отчаянном положении великий шаан покинул свою столицу, но сохранил армию. По дороге в Лашшокхану в стройном порядке мчались отряды конницы — лёгкой, потом тяжёлой, со всеми положенными уставом заводными лошадьми, потом — гордость Оннодара, скоростной обоз… Умом Аэнфарра знал, что их осталось немного, что тысячи ашфави лежат в земле Саграна, Лайджары, Эдзу-Махьи, но сейчас казалось, что они по-прежнему могучи, по-прежнему непреклонны и высокомерны, и Последний Танец продлится годы, прежде чем Мерван наконец падёт.

«Сиджиз, — рискнул позвать он, — ты слышишь?»

«Слышу. Осталось недолго, Аэнфарра. Скоро мы встретимся снова».

«Сэлхи будут преследовать их?»

«Позже. Он всё-таки остановил меня. Я не позволю городу сгореть».

Аэнфарра выдохнул. Провёл по лицу ладонью и выслал кобылу вперёд. Он почти улыбнулся: теперь ему придётся скрывать облегчение. Не зря он принял сторону Сиджиза! Не ошибся, признав в нём избранника Младшей из Четверых. Сиджиз был прав, Аэнфарра поверил ему до того, как получил доказательства. Он поверил, когда увидел с ним йеверов. Благороднейшие люди на земле не могли обмануться.

Скачка длилась всю ночь. На отдых встали, чтобы сохранить лошадей. Лагерь не разбивали, люди повалились спать в траву у копыт.

Таких переходов на пределе сил было несколько. Когда Аэнфарра не сумел подняться на ноги, его как мешок отволокли в обоз и бросили в повозку. Отдохнуть не получилось — от лютой тряски в этой повозке у него чуть зубы не вылетели. Только через три дня, убедившись, что Владыка Пустыни не преследует отступающих, великий шаан распорядился о большом привале — на ночь, день и ещё ночь.

В начале вечера Аэнфарру позвали к шатру и костру. Он еле добрёл туда, чувствуя себя больным и избитым. Оннодар с принцами и вельможами обедали и беседовали. Ашфави выглядели слегка уставшими — больше удручёнными, чем утомлёнными. «Да уж, — подумалось Аэнфарре, — чтобы одолеть таких, нужны бессмертные сэлхи».

Оннодар указал ему на место рядом с собой. И… как будто ничего не изменилось: Аэнфарра вновь увидел полдюжины косых взглядов, парочку заломленных бровей и несколько презрительных усмешек. Стало даже любопытно, что именно ему так упорно припоминают. Растоптанный Джайдаром платок? Проглоченные оскорбления? Брата-короля, который сдался после первой проигранной битвы?.. Ему пришлось сесть между великим шааном и Младшим Принцем. Джайдар брезгливо отодвинулся.

Впрочем, Оннодар успел изменить своё мнение. Почти дружелюбно он указал Аэнфарре на блюдо с мясом.

— Угощайся, Анвар. Мне снова нужен твой совет, но я вижу, что переход тебя измотал. Послушай пока что и приди в себя.

Аэнфарра поблагодарил.

— Имрон, — велел Оннодар, — расскажи ещё раз, что удалось узнать. Как можно подробнее. Мы все должны обдумать эти сведения. Сиди, вставать не нужно.

Юноша кивнул. Он был самым молодым среди собравшихся, у него и борода едва пробивалась. Имрон бросил взгляд на Джайдара. Младший Принц широко улыбнулся. Аэнфарра догадался, что Имрон был одним из его приближённых: не то свиты, не то банды, которая в мирное время истязала женщин, а в военное — отправлялась в самые отчаянные и опасные вылазки.

— Мы встретили великана, — сказал Имрон. — В пустошах. Там нет песка, но много голой земли и глины. Мы убили его… точней, рассыпали. Он не улетел, песок так и остался лежать, но мы всё равно забрали доспехи. Мы отправились дальше, на разведку, и нашли деревню. Люди сказали, что видели в окрестностях великанов. Они ходили поодиночке. Ни на кого не нападали. Просто куда-то шли.

— Куда они идут, Анвар?

Аэнфарра дожевал свой кусок, аккуратно вытер губы.

— Никуда. Не нужно быть воином, мой шаан, чтобы понять, что это разведчики. В чём на самом деле заключается твой вопрос?

— Великан-разведчик — это самый заметный разведчик на свете. Я пытаюсь понять, почему Владыка Пустыни действует так. Он мог отправить обычных разведчиков. Людей.

— Вряд ли это он. Я уже… предположил, что здесь королева Ламирэй. Могу предположить, что сейчас она командует своими войсками на свой лад.

— Два военачальника — это неплохо, — бросил Эшендар. — Один из них женщина — ещё лучше. Если Бог будет к нам милостив, она поссорится с Владыкой.

— Надеюсь, и подерётся, — бодро вставил Джайдар.

Ашфави рассмеялись. Оннодар посмотрел укоризненно, но тоже усмехнулся.

— Потому я и позвал тебя, Анвар, — сказал он. — Что говорят твои легенды о том, как сэлхи ведут разведку?

Аэнфарра поразмыслил.

— Прежде всего нужно помнить, что сэлхи — не великаны, а духи, — ответил он. — В разведку отправились рядовые. Конечно, они не так могучи, как гвардия. Но они точно так же невредимыми покидают разрушенные тела и улетают с ветром. Раз сэлхи не могут скрыться, они просто пойдут вперёд широкой сетью и будут искать врагов. Вы сумели уничтожить песчаное тело — значит, вас было достаточно много.

Повисло молчание. Оннодар нарушил его.

— Вот оно, — сказал он с мрачным удовлетворением. — Вы храбро бросились на одинокого великана, сразили его… и теперь они знают, где мы.

Имрон поник. Джайдар выругался.

— Не печальтесь, юноши, — сказал шаан. — Мы не останемся здесь надолго. Но теперь я прошу вас помнить о словах Анвара. Я много размышлял в последнее время о том, что узнал от него. Жаль, что не узнал раньше. Вот важная деталь: Анвар сказал, что сэлхи могут управлять ветром. Мы собирались уходить через Лашшокхану в Авимму, к тамошним крепостям, но…

— Ветер! — горячо воскликнул Джайдар, осёкся и извинился.

Отец только улыбнулся ему.

— Да, — сказал он, — прославленные несокрушимые стены Авимму… и столь же знаменитые морские ветра. А ещё — песчаные пляжи. Я думаю о них, и мне всё меньше нравится Авимму. Там мы окажемся во власти песка и ветра.

— Если Авимму — плохой выбор, то каким будет хороший? — спросил лайджарец Синхор.

— Я хочу выслушать ваши мнения.

Ашфави умолкли. Они раздумывали в напряжении, хмурые и сосредоточенные, а шаан смотрел на них — взглядом равно благожелательным, ободряющим и пытливым. «Он не взял с собой искателей измены, — мелькнуло в голове у Аэнфарры, — но он и сам неплохой искатель».

Аэнфарра опустил голову. Сдержанно вздохнул, понурился. Сейчас он мог выглядеть спокойным просто от усталости, как будто у него не осталось сил на страх. Позже нужно будет решить, как держаться. Нельзя выглядеть слишком уверенным, ведь поражение ашфави — это и его поражение. Но обезумевшего от страха труса они рядом с собой не потерпят. А он должен продержаться с ними как можно дольше.

Эшендар вдруг усмехнулся.

— «Высоки стены Авимму, глубоки воды морские…» — продекламировал Старший Принц, почти напевая, — «зелены кроны Узмены на опушке вечного леса…»

— «Безмятежны реки и долы», — подхватил Младший, — «под лучами тёплого солнца, и дожди баюкают чащу, бесконечную, словно время…»

Лицо Оннодара просветлело.

— Каких сыновей послал мне Господь, — сказал он. — Я не заслуживаю таких!

— Узмена! — радостно воскликнул Синхор. Его поддержало множество голосов. — Дождь, густой лес, нет ветра! Узмена!

— В лесу от пустынных великанов нет проку!

— Да может, они туда и не сунутся!

— В самой Узмене суховато, — заметил Эшендар. — Её заливает только зимой. Я назову Шайдзуш.

— Отличная мысль? Так что, решено?

— Идём в Шайдзуш?

Джайдар поднял руку.

— Я хочу добавить.

Оннодар кивнул:

— Слушаю тебя, сын.

— Шайдзуш — отличный выбор, чтобы закрепиться и набраться сил для ответного удара, — сказал Джайдар. — Но мы всё ещё в Лашшокхане. И здесь полно разведчиков.

— Мы не будем нападать на них, — сказал Эшендар.

— Этого мало. Я предлагаю запутать Владыку Пустыни. Пусть он думает, что ашфави ушли в Авимму. Под защиту тех самых легендарных стен. Пусть идёт в Авимму с войском, пусть осадит крепости, пусть потратит там как можно больше времени и припасов. Если всё получится как надо, то поход на Шайдзуш ему придётся отложить до следующего урожая. А за это время может случиться что угодно. Эшен, ты меня понимаешь?

— Мы сумеем запутать их, — Старший Принц сложил пальцы у губ. — Зная, как сэлхи ведут разведку — сумеем. Это дорого будет нам стоить, но…

— Не «мы», — Джайдар весело улыбнулся. — Я. Ты пойдёшь с отцом в Шайдзуш. Я возьму своих воинов и тех, кто захочет пойти с нами. — Он встал и возвысил голос, глаза его сверкали: — Эй, герои! Кому хватит храбрости? Это будет самая опасная затея в вашей жизни!

— Джайдар, не сметь жертвовать собой, — Оннодар нахмурился. — Мы сможем…

— А я не собираюсь там погибать, — Младший Принц рассмеялся. — Авимму трудно взять, но оттуда легко уйти. Я выиграю для тебя время, а потом вернусь к тебе!

Стало шумно. Имрон тоже вскочил, глядя на Джайдара с обожанием. К костру подходили люди. Многие, как оказалось, прислушивались к совету, сидя поодаль. Новое известие облетело ближние шатры и понеслось дальше.

— Мы с тобой, Джайдар!

— С нашим принцем — хоть дьяволу в пасть!

— Как вы думаете оттуда выбираться? — пробасил Баххияр. — Может, мне тоже надо!

— Да, вот что важно, — Джайдар скрестил руки на груди, голос его зазвенел, разносясь далеко. — О песке и ветре уже говорилось. Паруса тоже подвластны ветру. Из Авимму мы будем уходить вплавь, действительно вплавь, без лодок. Нам придётся плыть очень долго. Слабый пловец просто утонет без всякой славы. Так что если ты не моряк, а всадник, приятель — тебе дорога в Шайдзуш с великим шааном!

Баххияр чертыхнулся, и с ним Синхор. Но приблизились другие. Аэнфарра узнал воинов Саяндара: родом из Авимму, они прекрасно знали родные места и наверняка хорошо плавали.

— Позволь нам идти с Джайдаром, великий шаан! — сказал старший из них, с огромным шрамом через всё лицо. — Авимму хорошо послужит тебе — и крепости, и люди! Отомстим за нашего князя!

— Да будет так! — Оннодар хлопнул в ладоши. — Завтра мы разделимся. Не торопитесь, сначала нужно всё обсудить.

Он вспомнил про Аэнфарру и кивнул ему.

— Ты можешь идти, Анвар. Отдохни, нас ждёт долгий путь.

Аэнфарра молча встал, поклонился и побрёл обратно.

…Забавно, что он не сказал ни слова неправды. Сэлхи и впрямь использовали подобную тактику разведки… когда-то. По большей части в междоусобицах. Сейчас Ламирэй и Сиджиз были союзниками, не приходилось сомневаться, что действуют они сообща. Ашфави надеялись на раздор между двумя военачальниками — это говорило о том, что они до сих пор не поняли, с чем столкнулись. Невозможен раздор между двумя проводниками божественной воли. Сиджиз встречался с Младшей Сестрой, а Ламирэй тысячу лет была её близкой подругой и первой жрицей… У разведчиков наверняка есть «слышащие камни» и им не нужно дожидаться, пока враги сумеют разрушить их тела. Почему Сиджиз доверил разведку сэлхам? Скорей всего, просто из-за их бессмертия. Зачем рисковать жизнями людей, если можно не рисковать?

Аэнфарра, конечно, мог ошибаться. Он не был военачальником и о тактике знал только из книг. Но он верил Сиджизу — и Четверым.

Сиджиз держал слово.

Он действовал быстро. До Шайдзуша войско Оннодара не добралось. Аэнфарре довелось только ещё раз убедиться, что ждать милости от ашфави — всё равно что ждать её от голодного тигра. Счастье, что это была лишь его легенда разведчика; если бы он в самом деле пытался поверить Оннодару — жестокой была бы его участь.

В спешке покидая Мерваннари, ашфави не могли захватить с собой много припасов. Вскоре провизия закончилась. Разъезды отправились по окрестным сёлам и городкам. Но год в Лашшокхане выдался засушливым, урожай был скудным, к тому же многих мужчин угнали на север сражаться в пешем строю, и работать в поле было некому. Так и вышло, что селянам оказалось нечем делиться — даже если бы они хотели. А они не хотели, и кто-то в гневе посмел заявить об этом.

Рассерженных перебили, остальных обобрали дочиста, деревню сожгли.

Такая участь постигла не одну деревню. Воины разоряли земли Мервана точно так же, как разоряли чужие края. Потрясённый Аэнфарра косился на Баххияра, ожидая, что князь Лашшокханы скажет хоть слово в защиту своего народа. Но тот и бровью не повёл. Истинного ашфави страдания чёрного люда волновали не больше, чем страдания жареной свиньи.

Очередной разъезд пригнал отару тощих овец и нескольких рыдающих девушек. Овец зарезали, девушек поволокли по шатрам. Командир разъезда доложил, что сюда, должно быть, добрались лазутчики. В деревне им кричали, что Владыка Пустыни придёт и накажет их за то, что они творят. «А надо ли было кому-то сюда добираться?» — подумал Аэнфарра, и ещё подумал, что когда ашфави покинут Лашшокхану, Сиджиз вступит в неё так же легко, как вступил в Сагран и Лайджару. Дело не только в непобедимой армии бессмертных и не столько в ней. Младшая Сестра идёт по земле, восстанавливая справедливость. Её приветствуют.

Следующий разъезд вернулся без добычи и с новыми сведениями. В Калуши, маленьком городке, навстречу ашфави вышли два великана-разведчика. Повинуясь приказу, воины отступили. Но они видели жителей Калуши, которые попрятались как крысы: жители не боялись великанов. Даже дети их не боялись.

«Наш враг очень умён», — сказал помрачневший Оннодар. Но никаких дополнительных приказов не отдал.

«Как они могут не понимать?» — гадал Аэнфарра. Оннодар неглупый человек, как он может не видеть, что вражеская армия начала защищать его собственный народ от него же? Не понимать, что это даже не начало конца, а сам конец? Презрение к безоружным настолько въелось в плоть и кровь? Возможно, так и есть, и не нужно искать сложных причин. Много веков ашфави обладали здесь безграничной властью. Им проще умереть, чем измениться.

Дорога в Шайдзуш пролегала через пустоши и солончаки — засушливую часть Лашшокханы, которая летом превращалась в пустыню. Сейчас приближалась зима, часто моросил дождь, и пустыня сжалась до узкой полосы барханов, бродивших между каменными останцами. Об этом скоплении песка, конечно, знали и говорили о нём. Но дорога в обход удлиняла путь на несколько дней, а Шайдзуш был совсем рядом. С осенними дождями вновь наполнились местные озёра, побежали ручьи. Всю пустыню теперь можно было окинуть взглядом, забравшись на скалу повыше. Решили пройти через пески быстрым маршем, не останавливаясь.

На голые скалы, обступавшие дорогу, за бессчётные годы ветер нанёс немного почвы. Там сквозь летнюю, сожжённую солнцем траву пробивалась зелёная зимняя. Лошади оглядывались на неё и всхрапывали.

Постепенно скалы становились чаще. Наконец останцы слились в скальные стены. На вершинах стен росли искривленные, исхлёстанные ветром деревья. Широкое ущелье не казалось опасным. Длиной оно было менее чем в час пути. Уже различались за скалами зелёные кроны, луг и лес — граница Лашшокханы. Дальше коротким клином лежали земли Узмены, а за теми — Шайдзуш. Усталые люди и лошади предвкушали отдых.

И поднялась песчаная буря.

Мелкий дождь не был ей помехой. Небо потемнело, ветер гнал тяжёлые тучи, но ниже туч с воем и визгом мчался секущий песок. Он шёл волнами; от нижней, багрово-красной, через красное и жёлтое золото до верхней волны, пронизанной светом. Солнце, скрытое за тучами, озаряло её, и бурю словно венчала корона.

Закричали в испуге лошади. Всадники ладонями прикрывали им глаза. Кто-то поскакал к скалам, надеясь укрыться и переждать там. Но раздался крик Старшего Принца:

— Это не буря! Они сейчас встанут! Оставаться в сёдлах, держать строй!

Он был прав.

Впереди, в сотне шагов ветер словно налетел на невидимую стену, и песок посыпался наземь. На глазах вырастали огромные дюны. Мало что можно было различить в песчаной буре, но казалось, что с неба падают какие-то крупные предметы, намного тяжелее песка.

Это продолжалось недолго. Воздух внезапно очистился, а песок странно двинулся — как будто проваливался внутрь себя.

На ходу облачаясь в золочёные доспехи, поднимались громадные воины. Песок наполнял их шлемы, кольчуги, поножи, становился плотью под стальной бронёй. На челе одной исполинской фигуры поверх глухого шлема высилась звёздчатая корона. Королевская рука сжимала древко знамени.

Сэлхи.

Гвардия Великой Пустыни пришла, наконец.

Аэнфарра оглянулся — и понял, что здесь не только гвардия. Под барханами у дороги прятались другие. Теперь они поднимались, отбрасывая покровы песка. Не столь могучие, неспособные носить свои доспехи по воздуху, они пришли сюда пешком, поодиночке, рассыпавшись в бесконечных пустошах Лашшокханы так, что вовсе не казались единым войском.

Но чтобы успеть дойти сюда, они должны были отправиться в путь сразу, как только услышали слово «Шайдзуш».

Невольно Аэнфарра накрыл ладонью «слышащий камень». Тот по-прежнему был спрятан под одеждой, так что выглядело это, будто он схватился за сердце.

Оннодар тоже озирался. Лицо его казалось безумным. Только гвардии насчитывалось здесь две или три сотни, и ещё столько же, не меньше, рядовых. Ашфави попали в окружение. Их было больше, но больше только в пять или шесть раз — недостаточно, чтобы одолеть армию Ламирэй.

Подскакал задыхающийся Эшендар. Схватил отца за руку.

— Отец, уходи! — Старший Принц указал на узкий проход в скалах, через него могла протиснуться лошадь. — Уходи в Шайдзуш, жди там Джайдара!

— Нет!

— Я требую, уходи!

— Эшен, нет! Я должен умереть, ты мой сын, ты останешься жить!

— Сейчас не время передавать корону, — сквозь зубы прорычал Эшендар. — Только ты можешь сохранить Мерван. Я приказываю тебе, отец, уходи!

Оннодар попытался что-то ответить, но из горла его вырвался только стон. Старший Принц взмахнул плетью и со всей силы хлестнул отцовскую лошадь. Та поднялась на дыбы, пронзительно заржала, отбила задними ногами. Кобыла Аэнфарры шарахнулась, Аэнфарра едва удержался в седле, но старый ашфави даже в растерянности и ужасе сидел верхом как влитой.

— Вперёд! — рявкнул Эшендар.

Отец бросил на него последний взгляд, полный отчаяния и любви — и развернул лошадь. Та взяла с места в карьер и помчалась к расщелине. «За ним!» — приказал Эшендар Аэнфарре и нескольким воинам, что оказались рядом.

Аэнфарра повиновался.

В расщелину он протиснулся вторым, сразу за Оннодаром. Куда пропали те ашфави, что отправились следом, он так никогда и не узнал. За скальную стену выбрались только они двое.

Великий шаан остановил взмыленную лошадь. Резко выдохнул, быстро осмотрел пустошь. Скалы были отвесными только со стороны дороги, с другой они опускались пологими склонами — слишком каменистыми и неровными, чтобы проехать верхом, но преодолимыми для пешего.

Кажется, Оннодар не собирался спасаться. Он спрыгнул наземь и уверенно полез наверх, на скалу. Оступился на нетвёрдом камне, упал, выругался и полез дальше, заметно хромая.

Аэнфарра вновь ощутил ту отгороженность, отдельность от мира, какую впервые испытал в тихой кофейне перед лицом Провозвестника. Теперь она воспринималась как дар. Он отдалился не только от камня и ветра, не только от криков и лязга стали, но и от собственных чувств. Он созерцал их со стороны — лихорадочное волнение, животный страх за свою жизнь, куда более глубокий и тяжкий ужас перед грядущим чудовищным кровопролитием. Он знал заранее, что это случится, но принять не мог.

Кобыла стояла спокойно. Без единой мысли в голове Аэнфарра спешился и последовал за шааном.

Наверху Оннодар выпрямился, держась за низкое деревце. Пошатнулся. Припадая на хромую ногу, подковылял к краю и тяжело сел на крупный валун. Он показался вдруг дряхлым стариком, и глаза его, когда он обернулся к Аэнфарре, были глазами беспомощного старика.

…Он остался один. Его армии больше нет. Его страны больше нет. Мерван пал, и великий шаан уже ничем и никем не правит. Его любимый сын и наследник сейчас погибнет на его глазах. Второй сын погибнет немногим позже. Даже если Джайдар сумеет уйти из Авимму — ему некуда идти дальше, его ждёт доля разбойника и изгоя.

— Вот так оно всё обернулось, Анвар… — сказал Оннодар, отведя взгляд. — Ашфави не защитят твою Этару от демонов пустыни. Ашфави больше нет.

Он сел ровнее и подался вперёд, глянул вниз — должно быть, ища взглядом Эшендара.

На четвереньках преодолевая последний откос, Аэнфарра незаметно вытащил засапожный нож.

— Зачем мне бежать в Шайдзуш?.. — тихо сказал великий шаан. — Без моих воинов — да меня там закуют и выдадут Сиджизу, чтобы купить его милость. Лучше остаться здесь, с сыном.

«Старшая, укрепи мою руку, — попросил Аэнфарра. — Пусть он умрёт быстро. Пусть он не увидит, как умрёт Эшендар».

Тем временем сэлхи «встали» — полностью собрали свои тела из песка, придали им форму и убедились, что волшебная плоть стала прочной. Тогда, наконец, величественная громадина в доспехах, сплошь покрытых позолотой и гравировкой, сняла свой коронованный шлем.

Прочие последовали её примеру.

Издалека их тонкие черты даже казались нежными. Падали длинные косы — соломенные, белые, рыжие. Не было никаких признаков бород или усов. Прекрасные лица пустынных русалок открывались над огромными телами воинов-великанов.

— Это… женщины?! — воскликнул изумлённый Оннодар.

— Все сэлхи — женщины, — ответил Аэнфарра. — Разве я не упоминал?

Он подошёл к Оннодару со спины и перерезал ему горло.

Это было легко.

Королева Ламирэй подняла знамя — алое с золотым ликом Младшей Сестры. Одна из воительниц гвардии установила опору с малым гонгом и тронула его. Сейчас, днём, гонг не требовался, чтобы отдавать приказы; его, верно, доставили лишь для того, чтобы задавать ритм.

— Ашфави Мервана! — прозвучал низкий голос королевы. — Ваши души отвратительны, как жидкости, текущие из гнилого трупа. Но сражались вы храбро, и потому я окажу вам последнюю честь. Асверэй, прими знамя.

Сэлха, высокая как башня, преклонила колено и взяла древко.

— Подайте мои топоры, — приказала королева.

«Кто-то уже видел это», — понял Аэнфарра. Он узнавал представшую ему картину. Её изображала древняя фреска в храме Четверых в Олингате. Женщина с кожей цвета песка, с белыми косами, в доспехах, слишком тяжёлых для человека, женщина с двумя топорами — сверкающая, ужасная золотая фигура… На фреске была, конечно, не сэлха — богиня. Но трудно представить, чтобы смертный мог узреть танец самой Младшей Сестры и остаться в живых. Танец королевы Ламирэй кто-то мог и пережить.

Свидетель мог просто находиться в числе её союзников.

— Кто-нибудь выстрелит ей в голову? — спокойно спросил Эшендар.

Ашфави не тратили слов. Прозвенели несколько тетив, две стрелы попали в цель. Голова сэлхи распалась в песок — и мгновенно восстановилась прежней. Ламирэй усмехнулась.

— Так она неуязвима, — пробормотал Старший Принц и возвысил голос: — Ашфави! — хрипло крикнул он. — На последнюю битву! Погибнем с честью!

Снова ударил гонг и больше не умолкал.

Эхо его звонких ударов поднялось в воздух, наполнило ущелье от обрыва и до обрыва, поплыло в стороны. Сэлхи запели без слов, разошлись на множество голосов. Летящая мелодия русалочьей песни чутко отзывалась боевому ритму.

Любоваться мясорубкой у Аэнфарры не было никакого желания.

И всё же он успел увидеть, как разворачивается королева, исполняя фигуру Последнего Танца — как летит, пламенея сплошным полукругом, огромное лезвие топора — как оно разваливает на части Старшего Принца вместе с его конём.

Всё ещё отстранённо-спокойный, Аэнфарра закрыл глаза мёртвому Оннодару, опустил его наземь, сложил ему руки на груди. Потом вернулся к подножию скалы, сел куда попало, зажал уши и закрыл глаза. Гонг Ламирэй невозможно было не слышать, но всё остальное расплывалось, ускользало, улетало… пока не закончилось.

Стало тихо.

Аэнфарра выдохнул. Огляделся. Краски мира были яркими и вещественными. Тяжёлыми и прочными сделались предметы. Пошёл мелкий холодный дождь. Дул ветер, Аэнфарра озяб. Плотнее заворачиваясь в свою накидку, он увидел пятна крови на одежде. Он не помнил, как она туда попала.

Месть совершилась.

Тай Яо, сыновья Тамирры, отец Малль, Девятьсот Благородных и все защитники Оли — все могли теперь спать спокойно. Их жертва не стала напрасной. Их молитвы были услышаны. Их имена будут помнить…

Он ничего не чувствовал.

Неважно. Очень много ещё предстояло сделать. В Мерваннари его ждал Сиджиз. В Оли — родные.

Аэнфарра с трудом поднялся на ноги. С удивлением увидел, что обе кобылы, его и шаана, никуда не ушли. Они стояли рядом и ждали хозяев. Чистокровные мерванские верховые, безупречно обученные, они не боялись шума битвы и никогда не покидали своего всадника… Аэнфарра подошёл к лошадям, поколебался немного и снял с кобылы шаана седло и уздечку.

— Ты верно служила, красотка, — сказал он ей, — теперь ты свободна. Иди куда хочешь.

Кобыла всхрапнула и шевельнула ушами. Она не двигалась с места. Аэнфарра похлопал её по шее.

— Ну что мне, ударить тебя, чтобы ты убежала? Я не хочу.

Кобыла потянулась к Аэнфарре и опустила голову. Она как будто хотела почесаться об него, но не стала, а просто ткнулась мордой ему в грудь и длинно вздохнула. «Был бы я поэтом, — подумал Аэнфарра, гладя её, — сложил бы песню про верного боевого коня…»

Он услышал шаги и обернулся.

Королева Ламирэй шла к нему от скал. Она была одна. Кровь людей и лошадей уже стёрли с её доспехов, но белые косы до середины были грязно-ржавыми. Не в силах отвести взгляда от этих кос, Аэнфарра почувствовал мелкую дрожь в животе.

Ламирэй приблизилась. Опомнившись, он низко поклонился ей.

— Советник, — раздался низкий и гулкий голос сэлхи, — ты закончил?

— Оннодар мёртв, — ответил Аэнфарра. — Но это далеко не конец. Я должен вернуться к Сиджизу. Мне нужно отвезти в Оли Золотую Картину. Сиджиз обещал мне.

Ламирэй вдруг улыбнулась; грозный лик воительницы в единый миг стал чарующим ликом волшебной девы.

— Думаю, Сиджиз даст тебе намного больше, — сказала она.

— Это в воле Сиджиза. Я буду благодарен. Но в нашем с ним договоре значилось три вещи, и третья — важнее всего. Я должен вернуть Четверых в храм. Когда мы отправимся в Мерваннари?

Ламирэй поразмыслила и предложила:

— Я могу отнести тебя в город бурей, если хочешь.

— Хочу, — ответил Аэнфарра, не подумав, и засомневался: — Насколько это опасно? Я всего лишь смертный человек…

— Ты не первый и не последний, — утешила королева. — Тошнить будет, голова закружится, но люди от этого не умирают.

— Тогда, — решил он, — намного лучше, если я вернусь сегодня, а не через две недели. У меня только ещё одна просьба.

— Да?

— Мои лошади, — Аэнфарра махнул рукой в сторону озадаченных кобыл. — Я хотел бы сохранить их. Могу я попросить сэлх отвести их обратно и поставить в конюшню при моём посольстве?

— Конечно. Считай, что это уже сделано. Теперь слушай меня: возьми свой плащ, замотай голову и прочно завяжи, чтобы песок не попал тебе в глаза и нос. Крепко держись за мой нагрудник, как будто плывёшь на доске. Старайся балансировать на ветре. Следи, чтобы доспех оставался под тобой. Если ты с него свалишься, нам придётся опускаться и взлетать снова — а это точно будет очень неприятно.

* * *

В Этаре наступила зима.

На севере, в Олингате, снег ложился прочно и лежал до весны. Но в Оли долетали морские ветра, и год на год не приходился. Нынешняя зима выдалась тёплой. В большом саду, окружавшем королевский дворец, под палой листвой виднелась зелёная травка. Слуги успели рассказать Аэнфарре, что снег пошёл ровнёхонько в первый день зимы и насыпало его коням по бабки. Все думали, что и дальше будет снежно — а он возьми и растай, и с тех пор его не видели.

Так они радовались его приезду, что не давали ему вставить и слова — говорили наперебой, обо всём, что случилось в его отсутствие. Старший садовник придумал созвать молодых слуг, которых приняли во дворец после отъезда Аэнфарры в Мерван, и представить ему. Быстроногие юноши и девушки прилетали к дороге и кланялись, глядя на него с робким восторгом. Садовник называл их имена, Аэнфарра старался улыбнуться поласковей, и они, взволнованные, убегали. Каждый знал, что именно он, господин Аэнфарра, младший брат короля, своей невероятной мудростью и отвагой спас страну. Наверное, даже Горного Старца, вздумай тот явиться в столицу, не приветствовали бы сейчас с таким благоговением… Было неловко. Но Аэнфарра хорошо понимал, от какого ужаса они избавились; можно ли винить их за то, что благодарность казалась ему чрезмерной?

Наконец старшие слуги остановились. Садовник сказал, лукаво щурясь:

— Родные ждут тебя, господин, в Речном павильоне. Дальше мы не пойдём с тобой, чтобы не мешать.

Они снова поклонились — и исчезли на тропах сада.

Аэнфарра зашагал быстрее.

Речной павильон был частью маленькой набережной над маленькой речкой Асгали — просто крытая колоннада без стен. Сейчас деревья сбросили листву, осталась только тёмная зелень высоких елей за чёрными голыми ветками. Воды Асгали тоже стали чёрными. Белый камень павильона словно светился в такой оправе. Речка журчала.

Они стояли нарядные и напряжённые, словно дети перед храмовым праздником. Целая толпа чиновников второго разряда (самой маленькой чиновнице было всего три месяца и она спала на руках у матери). И один-единственный чиновник первого разряда — король Этары.

Латтара так постарел за этот год. Стал совсем седым. С ним были королева Диониль с малышкой Велль, наследный принц Манфарра, его юная жёнушка принцесса Инниль, двое младших — теперь средних сыновей Латтары, близнецы Виттара и Гуттара, и, конечно, милая принцесса Малль и её младший брат Дамарра.

Когда они все бросились к нему, Аэнфарра рассмеялся. Не потому, что увидел что-то забавное, а просто от счастья.

Как же он скучал.

Он заобнимал и перецеловал всех своих многочисленных племянников и любимую племянницу, а новую племянницу побоялся трогать, чтобы не разбудить. Но Диониль потребовала, чтобы Аэнфарра благословил её. Он взглянул в глаза королевы — и слова «я не жрец» замерли у него на устах. Послушно он взял на руки закутанного младенца, откинул край простынки с круглого личика и тронул пальцем лоб Велль, прошептав: «Сохрани тебя моя Старшая». Так неловко ему было, кажется, только после пророчества в кофейне.

Стоило вернуть Велль матери, как Аэнфарру обступили её старшие братья.

— Дядя Фар! — потребовал Виттара, задрав голову. — А кто сильнее, Маншимарра или Сиджиз?

— Маншимарра — великий Горный Старец! — запальчиво возразил брат-близнец.

— А Сиджиз победил Мерван!

— Маншимарра — бессмертный!

— Дядя Фар, а Сиджиз тоже бессмертный?

— Господа чиновники, — вмешался король, взяв сыновей за плечи, — нехорошо расспрашивать дядю Фара сейчас, мы его даже не покормили. Сначала ужин, потом разговоры. Понятно?

Разочарованные мальчишки одинаково насупили одинаковые брови, но повиновались. Улыбаясь, Аэнфарра оглянулся, увидел Инниль и невольно спросил:

— Инниль, где твои косы? Что-то случилось?

…До отъезда Аэнфарра успел застать свадьбу наследного принца. Инниль была фрейлиной Малль, её лучшей подружкой и первой красавицей Оли; она, верно, и сейчас оставалась первой красавицей, только пропали куда-то её прекрасные рыже-золотистые косы — каждая толщиной в руку.

Принцесса подняла на него глаза, часто моргая, и вдруг разрыдалась горько, как маленький ребёнок. Манфарра обнял её.

— Служили молебен «Избавление от бедствий», — объяснил Манфарра дрогнувшим голосом. — Инниль пожертвовала свои косы. На пятый день после этого… пришло твоё письмо.

— Так вот кого мы должны благодарить!

Инниль всхлипнула, вытирая слёзы платком.

— Много… — выговорила она. — Много женщин пожертвовали волосы в тот день.

Аэнфарра напрягся, пытаясь найти нужные слова.

И мир вновь отдалился от него, теперь — иначе, чем прежде. Как будто всё вокруг было нарисовано красками на прозрачном стекле, а за ним проступала иная картина, видимая нечётко. Она тоже казалась нарисованной, и сквозь неё тоже можно было что-то различить, но он не всматривался. Он никогда не видел «Избавления от бедствий», только читал, как его служили сто лет назад во время чумы. Но сто лет назад в Оли не было улицы королевы Манфарраль, и статуя его матери не стояла на набережной.

…улицу в городе зовут просто Праведница, потому что она ведёт от королевского дворца к набережной Фарали, где растут сосны и высится изваяние праведной королевы. По улице слепая лошадь тянет телегу без бортов. Из днища телеги торчат вверх железные лезвия. Люди толпятся по обочинам, их очень много, все переулки забиты. Сквозь толпу пропускают женщин. Женщины подходят к телеге и бросают на лезвия отрезанные косы — тёмные, светлые, седые. Всё происходит без единого слова. В глубокой тишине слышен только скрип колёс и постукивание копыт по брусчатке. Когда лошадь добирается до реки, лезвий уже не видно под копной жертвенных кос.

Четыре дня после обряда принадлежат Четверым. На пятый день что-то должно случиться.

Аэнфарра вздрогнул, очнувшись.

Латтара держал его за руку. Со вздохом седой брат обнял его и прижал к груди.

— Наконец-то ты дома.

Они мирно поужинали в Птичьем домике — крошечном, всего на несколько комнат, дворце над Асгали. Летом здесь слушали соловьёв, зимой — певчих птичек в клетках. После ужина младших отправили спать. С Аэнфаррой остались Латтара и Диониль — и Малль с Манфаррой. Уже взрослым, им предстояло учиться по-настоящему исполнять обязанности чиновников второго разряда.

— Я приехал ненадолго, — сказал Аэнфарра, — на два или три дня, чтобы рассказать вам обо всём и собрать людей для самого важного дела. Из Мервана отправятся караваны, которые вернут нам украденное и… Сиджиз сказал, что нам причитается доля добычи.

— Даже так, — проронил Латтара.

— Вряд ли моя роль была настолько важной, — Аэнфарра покачал головой. — Это не вознаграждение, а предоплата. После того, как я закончу с делами, я вернусь к Сиджизу. Он хочет, чтобы я стал его советником. Таков договор. Отпустит ли он меня когда-нибудь — я не знаю.

— Как всё это случилось, Фар? Я слушаю тебя и у меня голова идёт кругом. Пытаюсь понять, но ничего друг с другом не клеится. Как такое возможно?..

Аэнфарра вздохнул. «Рассказ будет долгим, — подумал он, — кое о чём придётся умолчать». Размышляя о том, как начать историю, он откинулся на спинку кресла, обвёл взглядом обеденную залу. Смерклось. Слуги принесли свечи в узорных подсвечниках, оставили на столе вино, фрукты и сыр. Аэнфарра попросил принести воды — в Мерване он привык много пить. Служанка притворила за собой дверь не до конца, и в щель протиснулся новый почтенный чиновник.

Аэнфарра улыбнулся.

— О! — сказал он. — Дадуш, великий охотник! Ты дождался меня.

Большой рыжий кот степенно прошествовал к Аэнфарре. Он не попытался вспрыгнуть на колени, вместо этого тронул Аэнфарру лапой за ногу и хрипло сказал «Мяу!» Аэнфарра повиновался и взял Дадуша на руки. Тот разлёгся на нём, вытянувшись во всю длину, и замурлыкал.

— Дадуш уже не может охотиться, — сказал король, — слишком старый. Ходит медленно, зубов почти не осталось. Его кормят при кухне, из уважения к заслугам.

Так, гладя старого кота, Аэнфарра и рассказывал свою историю.

* * *

Он переоценил свои силы. Или у него просто не хватило воображения представить, каково будет несколько часов кряду лететь по воздуху в сердце песчаной бури. Первое время он чувствовал себя довольно лихо, балансируя на огромном нагруднике Ламирэй, но к концу путешествия был попросту еле жив. Потребовалось целых два дня, чтобы отлежаться. Головокружение проходило и возвращалось снова, он мог пошатнуться на ровном месте, и мучительно болели мышцы, о существовании которых он даже не подозревал. Оказалось, держать равновесие в воздухе — не то же самое, что держать его на коне или на лодке. Соображал Аэнфарра плохо и был явно не готов к тому, чтобы наносить визиты Владыке.

Впрочем, цели своей он достиг, обменяв пару дней отдыха на пару недель пути через всю Лашшокхану.

Наконец он пришёл в себя, выспался, отмылся и с неким мстительным удовольствием сбрил бороду, отпущенную, чтобы меньше отличаться от мерванцев. На беспристрастный взгляд борода удалась красивая и густая, но невозможно хорошо относиться к тому, что делаешь из-под палки.

Сиджиз встретил его в высоком кабинете в одном из покинутых дворцов ашфави. Дворец шаана поджигали первым, и пока в городе шли бои, он успел сгореть почти целиком.

Сиджиз стоял у окна, глядя наружу. Дворцовый сад высаживали с большим искусством, и круглый год в нём что-то цвело. Провозвестник выглядел точно так, как запомнил Аэнфарра; чему удивляться, времени прошло совсем немного. Весь мир стал другим за эти несколько месяцев, оттого чудилось, будто минули целые эпохи.

Сиджиз приветствовал Аэнфарру дружески. Пригласил сесть. Убирая кабинет под вкусы Владыки, отсюда вынесли половину украшений и поставили мебель обычной высоты, так что моститься на подушках не пришлось. Сиджиз рассказал, что утратил постоянную связь со «слышащими камнями» где-то в центре Лашшокханы, но это мало помешало его планам. Известия доходили с небольшой задержкой, а потом в путь отправилась сама Ламирэй. Она отправилась бы и раньше, она готова была напасть только с силами гвардии, но её магические силы были слишком нужны в городе. Некоторые вещи могли совершить только она и сам Сиджиз.

Сказав это, маг помрачнел.

— Я боялся, что сэлхи потеряют разум и устроят резню, — признался он.

— Ты говорил, что это невозможно.

— Я так думал! — Сиджиз заговорил глуше: — Они были в ярости. Младшая Сестра была в ярости. Не могу описать… Аэнфарра, я же открыт для неё полностью. Это… будто твои внутренние органы в ярости. Лёгкие. Позвоночник.

— Из-за пожара?

— Да. Бедняки бежали из города и спасали свои семьи. Но ашфави не могли вывезти с собой свои дворцы. У них было слишком много домочадцев. Они последовали древним обычаям и поступили так, как требовала их честь.

Аэнфарра молча ждал продолжения.

— Они заперли эти дворцы и подожгли их вместе с людьми. Чтобы их жёны и маленькие дети не достались врагу, — Сиджиз прикрыл глаза. — К счастью… Ламирэй, её гвардия и высшие военачальницы способны управлять песком и ветром так, чтобы быстро гасить пожары. Королева отозвала с поля боя всех, кто мог помочь. Я не спорил с ней. Не мог и не хотел спорить. Оннодару позволили уйти. Спасли… очень многих. В чуде исцеления Младшая далеко не ровня твоей Старшей, но она тоже способна исцелять.

— Рад это слышать. Теперь понимаю, отчего Ламирэй была в таком гневе, когда явилась доводить дело до конца.

— Да. В прежние времена сэлхи не были милосердными и не щадили людей. Они изменились, когда услышали слово Младшей. Но они помнят о том, какими были прежде и очень… беспокоятся, когда видят жестокость и несправедливость. — Сиджиз помолчал. — Что ж. Теперь о самом важном. Сокровищница шаана уцелела, Золотую Картину нашли. Насколько я понимаю, какие-то её части потеряны…

— Что?! — Аэнфарра вскинулся в тревоге.

— Все металлические части на месте, — успокоил Сиджиз. — Рисунок полный. Там было что-то ещё, кроме золота, верно?

— Стекло и красное дерево. Одежды Четверых. — Аэнфарра поразмыслил. — Они видели в Картине только кусок золота, так что дерево и стекло могли просто выбросить. Но это не страшно. Я хорошо помню, что и где там было, детали простые, не нужно большого искусства, чтобы их заменить.

— Да. Найдём мастеров. А после этого, Аэнфарра… Золотую Картину недостаточно просто отвезти в Оли. Её должно увидеть как можно больше людей. И не только увидеть — понять её. Младшая Сестра сотрясла мир не для того, чтобы он рассыпался. Он должен стать стройней и прочнее, и для этого необходима опора на силу Картины. Так что… предстоит торжественное возвращение со множеством остановок. Картину будут собирать в храмах больших городов, устраивать праздники и молебны на несколько дней. Хорошо бы найти учителей и проповедников, чтобы говорили с народом.

Аэнфарра кивнул.

— Все это значит, — сказал Сиджиз, — что Последний Танец задержится здесь и не двинется дальше, пока ты не вернёшься.

— Ты шутишь?!

Сиджиз улыбнулся.

— Отчасти. Во-первых, не вся моя армия — бессмертные духи. Многим воинам пора вернуться к своим домам, на время или насовсем. Во-вторых, я должен устроить мирную жизнь. Одних только судов хватило, чтобы понеслись слухи о благородстве и справедливости Младшей — чтобы города сдавались без боя… А кроме судов есть ещё многое. Но в-третьих — в-третьих, Аэнфарра, я отпущу тебя в эту слишком долгую поездку потому, что такова воля Четверых. Возвращение Золотой Картины слишком важно — даже важнее, чем Последний Танец.

* * *

— Так что, — заключил Аэнфарра, — я вернусь к вам ещё раз, вместе с Золотой Картиной. А потом уеду снова и, может быть, навсегда.

Какое-то время родные потрясённо молчали. Свечи стали короче, пока он говорил. Дадуш устал мурлыкать, свернулся и уснул у него на коленях; руки у Аэнфарры затекли, но ему не хотелось прогонять кота и он сидел неподвижно.

Малль сняла очки и беспокойно протирала их краем шали, снова и снова.

— Они видели Младшую Сестру? — наконец выговорила она. — Правда видели правда богиню? Она существует?

— Приходится признать, что существует, — Аэнфарра скрыл улыбку.

— Если Золотая Картина настолько важна, — сказала Диониль, — паломники теперь будут идти не только в Олингату.

— От паломников никогда не было ничего плохого, — Латтара поколебался и прибавил: — Сиджиз сказал, что только показывать Картину недостаточно. Нужно говорить…

— Да, — подтвердил Аэнфарра. — Это вторая причина, по которой я здесь. Нужно найти лучших чиновников, со знанием языков и дипломатической подготовкой. Нужно найти лучших жрецов, способных вести богословские споры и способных проповедовать людям — как вы понимаете, обычно это разные жрецы. Я говорил Сиджизу, что не хотел бы выставлять Картину в городах Мервана. Илфиды решат, что их оскорбляют, а они люди довольно воинственные. Но он настаивает, что это необходимо.

Латтара задумался.

— Найниль из храма в Приречном чудесно проповедует детям, — вспомнила Диониль.

— Рауналь из Торговой палаты, — сказал Манфарра, — она может взять на себя вообще всё. Любые переговоры.

— Нет! — Аэнфарра даже испугался. — Нельзя везти женщин в Мерван, это опасно. Малль подтвердит. Малль?

— Это опасно, — согласилась принцесса и не удержалась — показала кулак. — Мы не рабы и не должны терпеть их поганые обычаи! Пусть они терпят!

Аэнфарра вздохнул.

— Мы не побеждали Мерван, — напомнил он. — Это сделали Владыка Сиджиз и королева Ламирэй. Мы не должны вести себя как победители… тем более, как ашфави.

— Но ты же хочешь везти с собой проповедников. Ты хочешь, чтобы они учили их.

— Малль, я могу попросить, чтобы нас охраняли сэлхи. Женщины. Ростом в полтора раза выше меня, с ног до головы закованные в сталь, могучие и ужасные. Как ты думаешь, услышит тогда кто-нибудь проповедь о мире? Увидит ли смысл Золотой Картины? Или люди увидят только топоры сэлх?

Принцесса скорчила рожу. Решительно надела очки и набрала в грудь воздуху, чтобы спорить дальше.

— Малль, — вмешался Латтара, — мне кажется, сейчас мы должны послушать Фара и сделать, как он говорит. Что-то подсказывает мне, что ехать в Мерван опасно и мужчинам. Не печалься, — король улыбнулся племяннице, — это только начало. Фар, что-то ещё?

— Возраст, — со вздохом признал Аэнфарра. — Наша работа будет тяжёлой, поэтому не стоит отправлять стариков. Но и слишком молодыми послы тоже быть не должны. Юношей в Мерване считают дикими и неразумными. Молодых жрецов и дипломатов не станут слушать.

— Понятно. Мы начнём работать прямо сейчас, — король глянул на Манфарру и Малль, те выпрямили спины. — Не будем дожидаться утра. Фар, пожалуйста, иди спать. Мы всё сделаем как надо, положись на нас. Хотя бы в этом ты можешь на нас положиться.

Глава 4

Зима в Мерваннари — благословенное время.

Вначале река Ханну вздувается от дождей и несколько дней несёт грязь и нечистоты — то, что была не в силах унести раньше. Потом вода становится чистой и прозрачной, воздух наполняется свежестью, а в редкие ясные дни город украшает множество радуг. Цветы и травы бросаются в рост как безумные. Луга зеленеют. В поля выходят пахари с плугами и боронами. Они сеют пшеницу. В Мерване хлеб растёт зимой. Потом те же поля дадут урожай земляных яблок, а потом — «летнего проса», которое не растёт больше нигде. Только в этих местах для него достаточно жарко. На вкус это просо похоже на катышки шерсти, но отлично утоляет голод. Бедные люди едят просяную кашу и овощи, хлеб считается пищей воинов и богачей и его отдают в уплату налогов.

На сей раз в путешествии Аэнфарру сопровождали приятнейшие люди, один любознательнее другого. Каждая придорожная травинка могла вызвать у них град вопросов, который переходил в долгую и рассудительную беседу о чём-нибудь интересном. Сейчас они ехали среди возделанных пашен, и Аэнфарра рассказывал о мерванском земледелии, пока вконец не замучился говорить. По привычке он стал искать благовидный предлог, чтобы ускользнуть от расспросов, но вовремя вспомнил, что в этом нет нужды. Его окружают образованные этарские жрецы и чиновники высоких разрядов, а им можно не объяснять, что человеку иногда необходимо побыть в одиночестве. Они и сами такие.

От этой мысли на душе у него стало так хорошо, что он ещё немного поучаствовал в учёном споре о сельскохозяйственных культурах, и только потом, извинившись, направил коня в сторону от своего каравана, по просёлочной дороге через поля.

Он не собирался уезжать далеко. Башни Мерваннари уже поднялись на горизонте. Сегодня к вечеру новое посольство Этары будет на месте. Они отдохнут, приведут себя в порядок и отправятся на приём к Владыке.

Кто-то из чиновников Латтары отправил почтового голубя в Олингату, и оттуда в отчаянной спешке прискакали пятеро монахов. Они догнали столичный караван на полпути. Монахи жаждали задать Сиджизу и Ламирэй несколько вопросов. Иные богословские споры тянулись в горных обителях веками, если не тысячелетиями. Разрешить их значило вписать своё имя в историю, пусть даже только как имя собеседника. Эта надежда будоражила кровь мудрецов так, что глаза их загорались юношеским огнём. Монахи очень боялись, что им не уделят времени, и Аэнфарре пришлось клятвенно пообещать, что он окажет им всю возможную помощь.

Дул свежий ветер. Белые облака плыли по умытому небу. Золотисто-зелёная нива впереди граничила с плодовым садом. Над волнующимися кронами поднималась короткая, едва видимая радуга. Она будто стояла на земле, как половина арки. Полюбовавшись, Аэнфарра решил проехать через сад и поглядеть, богатым ли будет урожай, а потом вернуться к своим.

Цветущей мерванской зимой сад выглядел прекрасно. Глинобитные хижины за ним не красили ни зима, ни лето. Иные из них казались вовсе разрушенными, но на глазах у Аэнфарры из таких руин выбрался оборванный ребёнок с кожаным ведром и побежал к колодцу. «А ведь это далеко не самые бедные люди, — заметил Аэнфарра про себя. — Бедные не растят садов». Он поднял голову, рассматривая предместья, и задумался о том, сколько жителей Мерваннари вернулись в свои дома. Начал ли Сиджиз устраивать мирную жизнь, как желал? Безопасно ли здесь? Прежде стража не заходила в такие места, а развлечений ашфави боялись больше, чем воров и разбойников…

Аэнфарра миновал скопление хижин и выехал на «колодезную площадь» — широкое пустое пространство вокруг колодца. На таких площадях праздновали свадьбы, собирали налоги, объявляли указы и созывали жителей для других дел.

Сейчас на площади стояла неожиданно и неуместно роскошная расписная коляска, запряжённая гнедой парой, открытая, но с белым шёлковым навесом на резных столбиках. Сопровождал её десяток вооружённых всадников самого сурового вида. Один слуга правил коляской, второй внутри держал опахало. Аэнфарра удивился. По мерванским меркам сейчас было очень холодно; по этарским — царила райская прохлада и свежесть. Неужели кто-то всё ещё изнывал от жары?

Он подъехал ближе.

В коляске сидел сердитый маленький человек, увешанный драгоценностями в половину своего веса. С ним был переносной столик с несколькими бархатными папками, пачкой дорогой бумаги и связкой чернильных стерженьков. Перед Ники — точней, перед колёсами его коляски отбивало поклоны целое семейство.

Секретарь оторвался от документов и вскинулся. Лицо его просветлело.

— Аэнфарра! — радостно воскликнул Ники. — Наконец-то это ты. Сиджиз начал спрашивать о тебе три дня назад.

Услыхав имя Владыки, бедняки вновь повалились ничком. Аэнфарра заставил коня подойти ближе и встать вровень с коляской.

— Поторопись, — сказал Ники. — Вас ждут с большим нетерпением.

— Можно полюбопытствовать, как идут дела?

Ники засмеялся.

— Неплохо. Знаешь, почему здесь всё в руинах? Налог подсчитывался «с четырёх стен и крыши». Если чего-то не хватает, платить не надо. Смешно, но правда. А я, как видишь, катаюсь по округе и пугаю людей.

— Зачем?

— Проверяю, что милости Владыки передали кому следует, а не разворовали по пути.

— Милости Владыки? Это то, о чём я подумал? — Аэнфарра приятно удивился.

— Полагаю, да. — Ники аккуратно положил стерженёк. — Дома нарочно строили так, что они выглядят разрушенными. Но многие люди действительно пострадали, пока через эту землю проходил Последний Танец. Им выдаётся помощь. Как ты догадываешься, она не всегда доходит по адресу.

— Часто такое случается?

— Двоих особо умных завтра будут сечь кнутом, — сказал Ники несколько кровожадно. — Остальные поняли меня правильно.

— Тебя? — Аэнфарра склонил голову к плечу. Понизив голос, он спросил: — Ники, так ты секретарь или министр?

Ники ухмыльнулся.

— Езжай в город, Аэнфарра, — сказал он. — Сиджиз хочет тебя видеть.

Они прибыли немного раньше, чем думали. Солнце опускалось за горизонт, но было ещё светло. Покинутая посольская усадьба снова наполнилась шумом и беготнёй. Слуги принялись разбирать вещи, а все остальные дружно подступили к Аэнфарре и потребовали немедленно идти проверять, цела ли Золотая Картина. Аэнфарра и сам жаждал в этом убедиться, так что коней, не расседлывая, направили к главному городскому храму.

Будь на то воля Аэнфарры, он не стал бы открывать Картину в городах, где Младшего Брата почитали как Единого. Это казалось ему бессмысленным оскорблением — больше демонстрацией силы, нежели чем-то ещё. Но у Сиджиза было другое мнение. Он распорядился собрать Картину прямо в мерванском храме, в священной Нише Меча, и поставить там четверых сэлх неусыпным дозором. Благо, хотя бы насильно туда никого не гнали… Храм пустовал. Может, кто-то и хотел бы полюбопытствовать, как выглядит великая святыня Владыки, но сэлхи внушали страх, а изгнанные илфиды всё ещё бродили по городу и проклинали язычников.

Аэнфарра опасался, что из Золотой Картины сделают витраж, которым она не была. Этого не случилось. Начальница охраны — её звали Танжимай — охотно заговорила с этарцами и рассказала о том, как восстанавливали Картину. Мастера тщательно исследовали её, а Сиджиз с помощью магии создал для них образ того, как Картина выглядела раньше. Так что мастера бережно восстановили одежды Четверых и не тронули их лица и руки.

Золотая Картина стала прежней. В бесконечном хороводе кружились на ней Четверо, и не было ещё у Младшего его меча, и не было топоров у Младшей…

— Я думал, что больше никогда её не увижу, — тихо сказал Уннара.

Как-то сами собой разговоры сошли на нет. Этарцы долго стояли в молчании, приветствуя возвращение святыни.

Владыка Сиджиз оказался хозяином не просто гостеприимным, но на диво изобретательным.

Никто в посольстве не удивился приглашению на пир. Пир был неизбежен. Слуги добыли утюги и отгладили парадные одеяния, сами посланники написали и выучили заздравные речи. Мнительный Илмирра пытался узнать у Аэнфарры, понравится ли Сиджизу хвалебная ода — или, может, развлечь его парой забавных куплетов, или лучше вовсе обойтись без стихов? Но здесь Аэнфарра подсказать не мог. Он и сам не знал, чего ждать — то ли пышной церемонии, то ли буйной попойки. Так что этарцы принарядились, съели по куску масла на случай попойки и отправились во дворец.

Аэнфарра удивился, поняв, что среди гостей почти нет вельмож и военачальников. Из знакомых ему встретился старый йевер Лу Дао, а по правую руку от Сиджиза сидел Рашшан. Аэнфарра узнал нескольких приближённых Рашшана, но многих видел впервые.

Отзвучали приветствия и заверения в вечной признательности, поднялась первая чаша, вторая и — повисло неловкое молчание. Сиджиз благосклонно улыбался, оглядывая гостей. Те косились друг на друга настороженно и выжидательно. Словно бы все, кроме Владыки, не до конца понимали, зачем они здесь и какие роли должны исполнить.

Но вот заговорил Дафра, седой монах. От имени всех монахов Олингаты он спросил, будет ли им дозволено задавать Провозвестнику вопросы о воле богов и устроении мира.

— Да, несомненно, — ответил Сиджиз. — Но я и сам хотел бы спросить вас. Как известно, неподалёку от Олингаты вот уже два столетия живёт прославленный Горный Старец. Он куда старше меня и куда ближе к вашим монастырям. Почему вы не задали ваши вопросы ему?

Дафра вдруг улыбнулся.

— Прости, Владыка, мою прямоту… Но почтеннейший Горный Старец кидается камнями и может ударить палкой по голове, а на вопросы о богах не отвечает.

Раздался приглушённый смех. Напряжение стало рассеиваться.

— Обещаю не кидаться камнями, — Сиджиз сощурился. — Но мне кажется, сейчас нам не стоит удаляться в вопросы небес и земли. Я хотел бы услышать другие вопросы.

Поднялся один из верных Рашшана, высокий худой мерванец.

— Я слышал об удивительной вещи, и она не даёт мне покоя, — сказал он. — Прошу прощения и клянусь, что в мыслях не имею никого оскорбить, но… Правда ли, что чиновничий экзамен в Этаре могут сдавать женщины?

— Чиновничий экзамен в Этаре могут сдавать все, — с достоинством ответил Илмирра. — Женщины, мужчины, бессмертные духи и говорящие животные.

— Правда ли, что в Этаре все дворяне — чиновники и даже сам король — чиновник? — спросил кто-то.

— Клянусь своими усами! — не утерпел Лу Дао. — Мне кто-нибудь расскажет, как в горах за Олингатой искали дорогу Двенадцатого племени?..

И поднялся гул голосов. Поначалу все старались говорить тише, соблюдать очерёдность и не мешать прочим, но очень скоро это сделалось невозможным. Люди стали пересаживаться друг к другу, наполнять чаши без оглядки на остальных. Сиджиз не вмешивался, но смотрел всё веселее. Он, кажется, намеренно собрал здесь не могучих и властных, а любопытных. «Зачем? — гадал Аэнфарра. — Неужели ради того, чтобы всех излишне любопытных показать Рашшану?..» Но Рашшан сам сидел, вытянувшись как струна. Он старался сохранять подобающий вид, ведь он и Лу Дао были здесь самыми высокопоставленными мужами. Впрочем, Лу Дао давно уже обсуждал загадку Двенадцатого племени с монахами Олингаты… Рашшан стойко вытерпел искушение поэтическим соревнованием, удержался от беседы о понятии достоинства в учениях древних, но вот зашла речь о том, как сказки разных племён путешествуют по торговым путям — и он сдался. Выбравшись из своего высокого кресла, премудрый Сиджизов лазутчик отправился к учёному кружку… Сиджиз прикрыл рот ладонью. Глаза его сияли. Аэнфарра посмотрел на него и сам устыдился своей подозрительности. Верно, слишком привык при дворе шаана ждать злого умысла или злой насмешки… Сиджиз поймал его взгляд и встал. Кивнув в сторону выхода на широкий балкон, Владыка подозвал слугу и тот наполнил две чаши.

Небо над Мерваннари было ясным. Одна за другой открывались первые звёзды. На западе догорал закат и в пламени его таяли высокие башни. С порывом ветра долетел обрывок мелодии — на рынке или у кофейни снова играли на флейтах. «Добрый знак», — подумал Аэнфарра.

Когда Золотая Картина приедет в Оли и вновь займёт предназначенное ей богами место, он вернётся сюда — может быть, на всю оставшуюся жизнь. Грустно было бы провести годы в тоске по дому. Сумеет ли он полюбить Мерваннари? Думать об этом, пожалуй, рано. Но ведь можно полюбить какие-то мелочи, разные места. «Цела ли моя кофейня?» — вспомнилось Аэнфарре. Ему не хотелось пить вино, но он не отказался бы сейчас от чашки сладкого молока с кофе.

Подошёл Сиджиз. За ним следовал слуга с подносом. Сине-зелёные глаза Владыки переливались, отражая свет фонарей. Поблёскивало золотое шитьё на его кафтане. Аэнфарра обернулся к Сиджизу и заодно бросил любопытный взгляд в пиршественный зал. Осторожной вереницей туда заходили слуги, несли связки дорогих восковых свечей, подсвечники и кувшины. Все как один мерванцы, они, верно, служили ещё прежнему хозяину дворца. Вид у них был малость ошалевший. Аэнфарре подумалось, что таких пиров здесь прежде не задавали.

Там, за витражными дверями и резными колоннами никто не похвалялся оружием и конями, рабынями и собаками. Монах объяснял что-то двум врачам и показывал на себе, задрав рукав белой рясы. Поэты играли в «колесо» и валились на ковры от смеха. Рашшан, покраснев от волнения, что-то чертил на столе ножом, и отчаянно спорил с Даттарой и Уннарой — о чём, не различить, слишком далеко…

Сиджиз щёлкнул пальцами. Подскочил ещё один слуга, выслушал приказ и исчез.

— Они начали писать, — объяснил Сиджиз. — Ники велел запасти не только гору бумаги, но и несколько досок, чтобы рисовать мелом.

— Ники?

— Он сказал, что это называется «Академия Наук» и это весело. — Сиджиз тихо засмеялся и пригубил вино. — Ники всегда прав.

Слуга с подносом поклонился. Аэнфарра взял чашу, но пить не стал — пристроил её рядом с собой на широкие перила балкона. Впереди снимали фонарь, чтобы заменить масло. Полыхнул яркий свет и угас.

Аэнфарра не мог сказать с уверенностью: то ли он в самом деле прочитал мысль кого-то из слуг, то ли просто выдумал это. Чувство было слишком мимолётным. «Помилуй нас Господь и вся Его семья, сколько их есть, — ворчал про себя мерванец, — орут, как будто спорят о заточке лезвий или боевых лошадях, а спорят про движение планет и про древних поэтов. Это ещё ладно! Наши тоже любили поэтов! И звездочётов слушали, хоть те ничего не предсказали шаану… А вон в углу говорят, что болезни происходят от невидимых существ. А у окна — что весь мир состоит из каких-то крошек. А там вообще про круги и квадраты спорят. Совсем сумасшедшие».

— Ники кажется всё загадочнее и загадочнее, — сказал Аэнфарра Сиджизу.

— Когда-нибудь я открою тебе эту тайну, — ответил Сиджиз шутливо.

— Сейчас меня больше удивляет то, что его здесь нет. Если он всё это придумал и даже заранее знал, что будет весело — почему не пришёл?

Сиджиз поставил свою чашу рядом с чашей Аэнфарры. Немного помедлил и ответил:

— Ники ждёт нас в другом месте.

— Нас?

Сиджиз улыбнулся с таинственным видом.

— Я вижу, что тебе по душе этот пир мудрецов, — сказал он, — и не хотел бы принуждать тебя. Но меня сегодня ждёт другой праздник. И я хочу позвать тебя с собой… потому что приготовил подарок.

Аэнфарра озадаченно кашлянул, взял чашу и глотнул вина.

— Подарок? Для меня? На загадочном тайном празднике Владыки Пустыни? Сиджиз, ты ведь помнишь, что я страшно любопытен?

Тот сощурился.

— Разумеется. Поэтому и интригую. Я не хочу приказывать, а значит, должен увести тебя отсюда каким-то другим способом.

Аэнфарра рассмеялся.

— Считай, что тебе это удалось. Я бы с радостью остался здесь, в отличной компании, но ты — само коварство. Не могу устоять перед искушением и готов ехать с тобой куда угодно.

В зале собрания шум поднялся пуще прежнего. Началась суета. Слуги принесли бумагу и чернильные стержни для письма, а следом прикатили несколько больших чёрных досок, поставленных стоймя на опорах с колёсиками. Аэнфарра как-то видел такую в торговой лавке, на ней записывались долги. Должно быть, из лавок их и доставили. Доски тут же стали делить и не поделили.

— Оставим наших учёных, — сказал Сиджиз с улыбкой. — Мне кажется, им хорошо вместе. Едем.

Они никого не предупредили о своём отбытии. Спустились во двор по широкой лестнице прямо с балкона. Внизу ждали оседланные лошади — только две: ни слуги, ни охрана не сопровождали их. Сиджиз сказал, что Рашшан знает о его планах и ответит, как надо, если его спросят. Но вряд ли его спросят.

— И всё же куда мы едем? — весело спросил Аэнфарра, садясь в седло.

— Недалеко. В сущности, на соседнюю улицу, — вороной жеребец заплясал под Сиджизом, тот заставил его пройти по кругу, чтобы успокоить. — Видишь, даже свита не понадобится.

— И что там находится?

— Я там живу.

— О!

Сиджиз засмеялся.

— Да, здесь ничего интересного — я приглашаю тебя к себе домой.

— Домашний праздник? — Аэнфарра заулыбался. — Приглашение — большая честь для меня. А что празднуется?

Сиджиз задумчиво поглядел в небо; казалось, он подбирает слова. Ответил он нараспев, словно продекламировал стихотворную строку, и Аэнфарра вспомнил Илмирру. Надо будет сказать поэту, что Владыка оценит его оду по достоинству…

— Завершение одной истории, — сказал Сиджиз, — и начало новой.

— Загадка. Понимаю. — Аэнфарра покивал и нетерпеливо спросил: — А кто ещё приглашён?

— Люди, которым следует там быть, — Сиджиз помедлил, прежде чем добавить: — И мой, некоторым образом, гарем.

Аэнфарра поперхнулся и умолк.

Сиджиз выслал жеребца вперёд. Придержал, когда тот вздумал подняться в рысь. Подковы зацокали по плитам двора, кобыла Аэнфарры двинулась следом. Темнело. Щедро развешанные повсюду фонари разгоняли мрак. Издали донёсся оклик ночной стражи; второй караульный ответил собрату. В саду за оградой вскрикивала какая-то птица. Подул ветер и зашумели кроны. Аэнфарра не трогал кобылу, она сама, похрапывая и мотая головой, резво шла за конём Сиджиза.

…Для мерванцев одиночество Аэнфарры было лишь ещё одним поводом для насмешек. Зрелый мужчина, который не привёз с собой жён и не купил себе невольниц, выглядел странно и нездорово. Может, конечно, он предпочитал ослиц, или сук, или какие-нибудь более причудливые способы удовлетворения. Но судя по некоторым признакам, причина была проста: жалкий кусок сыра, слабый во всех мужских занятиях, отличался слабостью и в одном наиболее благословенном деле.

Шутки на этот счёт Аэнфарра пропускал мимо ушей так же, как и все остальные.

Неужели Сиджиз решил устроить его личную жизнь, не спросив перед этим его мнения? Непохоже на него. Что за тягостная неловкость! Как бы отвертеться от такой чести? Может, соврать, что в Оли его ждёт возлюбленная? Да, это будет похоже на правду. Он собрался жениться во второй раз и сыграет свадьбу, когда привезёт в Оли Золотую Картину…

— Аэнфарра, тебе необязательно придумывать предлоги или выбирать выражения. Я всё равно читаю мысли.

Аэнфарра поперхнулся снова; кажется, даже уши загорелись, будто у ребёнка. Какое-то время он молчал в растерянности, но потом поторопил кобылу и поравнялся с Сиджизом. Йеверские переливчатые глаза блеснули в сумраке, когда Владыка обернулся к нему, и снова напомнили ему о Тай Яо.

— Тогда вот тебе чистая правда, Сиджиз, — выговорил Аэнфарра. — Я глубоко уважаю тебя и не хочу тебя оскорбить. Я в самом деле хотел бы увидеть в тебе друга, а не только пророка и государя. Но…

— Но?

— Но чужой гарем — последнее место, где я хотел бы очутиться!

— Я сказал «некоторым образом».

— Это что-то меняет?

— Неужели тебе даже не любопытно?

Аэнфарра вздохнул с досадой.

— Сиджиз, я человек Старшей Сестры, — сказал он, быть может, резче, чем следовало. — Мы устроены немного иначе. Я не монах и не невинное дитя. Но Линлин была моей первой и единственной женщиной. Тай Яо — первым и единственным мужчиной. Я потерял их обоих. Это очень грустно. И… на этом всё, понимаешь? Всё для меня.

Конь Сиджиза остановился. Встала и кобыла. Сиджиз поразмыслил, опустив голову, потом заглянул Аэнфарре в лицо. Он больше не улыбался.

— Повторю: я не хочу приказывать. Ты можешь повернуть лошадь и отправиться на пир мудрецов. Но если ты последуешь за мной сейчас, то… в конечном итоге не пожалеешь об этом. Говорю как пророк. Решение за тобой, Аэнфарра.

Аэнфарра долго молчал. Честно сказать, он не понимал, что происходит. Он услышал о гареме и решил, что Сиджиз приглашает его ради каких-то непристойных развлечений, к которым Аэнфарра не имел ни вкуса, ни настроения. Но Сиджиз выглядел слишком серьёзным. Как будто всё это для него было по-настоящему важно. И раз так… Аэнфарра сказал правду: он хотел стать другом государю, которому обязался служить советником. Даже если его первая догадка верна, и ему просто подарят невольницу, он позаботится о бедной женщине и устроит её будущее — в полном согласии со своей совестью и волей Старшей Сестры.

Он сказал:

— Не скрою, пир мудрецов кажется мне соблазнительнее, чем гаремные игры. Но я догадываюсь, что это не последний такой пир, а твоё приглашение больше не повторится. Я выбираю неизвестность, — он чуть улыбнулся. — Мне всё-таки любопытно. Но, Сиджиз…

— Да?

— Не обессудь, если я предпочту не участвовать, а смотреть, — Аэнфарра улыбнулся шире. — Не знаю, нравится ли тебе, когда смотрят. Некоторым, я слышал, нравится.

Маг расхохотался с искренним весельем и хохотал, пока не закашлялся.

— Это просто отлично, — сказал он, отдышавшись. — Почту за честь. Нет, серьёзно, почту за честь! Время от времени я буду предлагать тебе присоединиться, но если тебе приятней смотреть, просто отмахивайся от меня.

— Договорились. Да, можно ещё один вопрос на грани допустимого?

— Ого! — Сиджиз фыркнул и снова закашлялся. — Раз уж я уговорил тебя ехать в чужой гарем — разумеется, можно!

— А Ники не ревнует к гарему?

Сиджиз закатил глаза.

— А я говорил ему! — сказал он, точно пожаловался. — Говорил, что достаточно одного его слова, и никакого гарема больше не будет.

— И…

— Ники послал меня к бесам и сказал, что его одного я затрахаю насмерть. Я уже упоминал, что Ники всегда прав?

В этой части города Аэнфарра не бывал прежде — только проезжал по краю, когда направлялся во дворец шаана. На берегу реки Ханну поднимались дворцы высшей знати. Просторные тенистые сады окружали их, и многочисленные искусственные ручьи журчали в садах. Здесь жили в роскоши и мечтали о роскоши ещё большей наследники древних родов. Многие из них хранили память о том, как их предки носили венец шаанов. Гордыня этих ашфави не давала спать Оннодару. За ними под видом рабов и слуг следили искатели измены. И все они ныне исчезли, как листья под ветром…

Кованые ворота открылись, не скрипнув. Двое привратников в белых одеждах молча склонились перед Владыкой. Прежний хозяин дворца был настолько надменным и знатным, что окружил его стенами в два ряда. «Интересно, чей это дворец, — подумал Аэнфарра. — Должно быть, кого-то из родственников шаана». Князьям даже самых верных провинций такой дерзости бы не простили.

Он и Сиджиз спешились и отдали поводья слугам, сбросили с плеч верхние накидки. Ещё двое слуг подошли с большими фонарями, чтобы освещать им путь. Ворота второго кольца стен уже распахнули, и тёмный сад лежал впереди, благоухающий ночной свежестью. Фонари там развесили вдоль ручьёв, чтобы свет отражался в воде. Аэнфарра залюбовался на трепещущие отражения. Он ждал, что услышит музыку, но слышал только редкие птичьи голоса.

— Возможно, ты удивишься, — у мага вновь сделался таинственный вид. — Возможно, у тебя будут вопросы. Я отвечу на все, но не сегодня.

— Я уже удивился и у меня уже вопросы, — ответил Аэнфарра шутливо. — Что может так сильно поразить человека в гареме? Если ему не шестнадцать, конечно.

Он услышал смешок.

— Пожалуй, мне следовало рассказать раньше, — признал Сиджиз. — Видишь ли… мои магические силы — это не дар и не награда. Чем глубже я постигаю замыслы Младшей, чем преданнее исполняю её волю, тем больше её сил я могу использовать. Такова суть нашей связи. А вот право отдавать приказы Ламирэй — это награда.

— Моё любопытство получило пищу!

Сиджиз оглянулся на Аэнфарру. Теперь он выглядел нарочито добродушным. Аэнфарра помнил, что у Провозвестника много лиц и большая их часть — только маски, но столь быстрая смена этих масок вызывала в нём смутную тревогу.

— Да, друг мой, — сказал Сиджиз раздумчиво, — за всё в этом мире нужно платить. Особенно — за непобедимую армию бессмертных. С моей точки зрения, цена не особенно высока… Сэлхи не люди, но сэлхи — женщины. Младшая Сестра — женщина. Все они становятся очень, очень беспокойными, когда видят… неуважение к женщинам. И им совершенно наплевать, кого там недостаточно почтили — верховную жрицу или девку-судомойку. Так что во избежание лишнего… беспокойства с женщинами я не развлекаюсь. К счастью, по благословению Младшей я могу испытывать влечение к обоим полам. Я бы не стал приглашать тебя, если бы не знал, что ты обладаешь таким же благословением.

Аэнфарра поперхнулся в третий раз за вечер. Он пытался найти слова, пытался сообразить, что ему делать, но было уже поздно. Они с Сиджизом поднялись на галерею, опоясывавшую дворец, и узорные резные двери отворились перед ними.

Слуги с фонарями отступили и исчезли. В покоях горела только одна свеча. Её держал мерванский юноша, красивый как статуя и полностью обнажённый. Его вьющиеся тёмные волосы падали на плечи. На груди лежал серебряный обруч, усыпанный крошкой голубого камня. Единственная свеча давала слишком мало света, чтобы в подробностях его рассмотреть, но Аэнфарра увидел достаточно, чтобы удивиться.

Широкие плечи. Мощные руки и грудь. Юноша был сложен как воин. Его внимательный взгляд был как будто лишён выражения: он не приветствовал, не заигрывал, не улыбался. И ещё… У мерванцев много волос на теле. У совсем маленьких мальчиков уже пробиваются усики. Бороды свои мерванцы любят и ценят. Лишить мужчину бороды — тяжкое оскорбление, которое совершается иногда перед казнью, чтобы опозорить осуждённого. На лице и теле юноши не было ни единого волоска, не только в паху, даже на пальцах рук. Он выглядел как стражник… или даже ашфави, которого раздели, подвергли унизительному бритью и выставили напоказ, запретив прикрываться.

Внизу живота, прямо над членом, была яркая татуировка, светлая на тёмной коже: нечто вроде вензеля с симметричными завитками. Мерещилось, что в сумраке она слегка светится. Татуировка притягивала взгляд. Аэнфарра отвёл глаза.

«Ему должно быть холодно, — подумал он. — Мерванцы в такую погоду мёрзнут».

Юноша не выглядел замёрзшим. По крайней мере, не показывал этого. Молча он опустил глаза и медленно пошёл по коридору, подняв свечу перед собой. Сиджиз направился за ним. «Церемония? — Аэнфарра вынужденно двинулся третьим. — Должно быть, часть игры…»

Его мучило чувство неуместности.

Сознание, что ему не стоит здесь находиться, крепло и крепло. Он не знал, что заставляло его следовать странной церемонии. Возможно, лишь то, что испугаться и убежать было бы ещё более нелепо. Он шагал по тёмному коридору, следуя за язычком пламени, и с каждым шагом всё острее чувствовал пряный дух благовоний. Музыки не было. Тишина тяготила.

Их нагой проводник наконец отворил дверь и остановился рядом с ней, склонив голову. Из-за двери пролился свет и донеслись приглушённые голоса.

Голоса стали громче, когда Сиджиз показался гостям. Люди вставали, чествуя его. Он поднял руки в приветственном жесте. В просторной зале с двумя колоннадами стены были завешаны багровым золототканым бархатом, такие же занавеси разделяли залу, выгораживая укромные уголки. На пышных узорных коврах стояли низкие диваны, лежали большие жёсткие подушки. Множество свеч горело в высоких, в человеческий рост подсвечниках. Другие свечи держали обнажённые юноши с гладкими телами, похожие на проводника. На их смуглых животах белели точно такие же татуировки, на всех были такие же серебряные обручи-ожерелья, разной ширины и с камнями разного цвета. Целую часть залы занимало огромное ложе на возвышении, под балдахином. Аэнфарра обвёл взглядом гостей и не увидел ни одного знакомого лица. Странно: большинство приглашённых на тайном празднестве Сиджиза выглядели как мерванцы. Аэнфарра заметил пару сагранских вышитых халатов, браслеты над локтями, какие носили в Эдзу-Махье, белую длинную рубаху лайджарца.

И никого с винно-красной кожей.

Ни одного йевера.

Желание немедленно повернуться и уйти поднялось к горлу, как тошнота. Аэнфарра скрипнул зубами — и оно смолкло. С гнетущим чувством он понял, что ему необходимо быть здесь. Не ради праздника. Это не праздник. Он должен стать свидетелем. Должен увидеть и понять… увидеть и понять Сиджиза, потому что до сих пор он считал Провозвестника Последнего Танца не тем, кем тот являлся на самом деле.

Хорошо, что он хотя бы испросил разрешения не участвовать…

Думая об этом, он почти не удивился, заметив здесь единственного, чьё имя помнил. Знакомым его называть не хотелось. Это был Хосвер, бывший главный палач Мервана. Оннодар напоследок успел лишить его всех чинов и распорядиться об изгнании из столицы в течение месяца. Месяца с тех пор не прожил сам Оннодар. «Хосвер открыл Сиджизу Восточные ворота, — понял Аэнфарра так резко и беспричинно, что это наверняка была мысль самого Сиджиза, вложенная ему в голову. — Шаан нанёс своему палачу две смертельные обиды, обе несправедливые, и вторая сделала его предателем. Поэтому он здесь».

Выглядел Хосвер весьма бодро. Он был полуголым, в кожаных штанах с широким ремнём, отягощённым огромной кованой бляхой. На торсе бугрились могучие мышцы.

— Рад видеть тебя, Владыка, — он поклонился, приблизившись. — Кто твой новый гость сегодня? Глазам не верю, — Хосвер хохотнул. — Это же Анвар из этой, как её — Тары? Бары? Что, Анвар, тоже присоединился к сильным?

— «Тоже»? — недовольно переспросил маг. — Уважение, Хосвер. Аэнфарра — мой советник и великий мудрец.

Судя по ухмылке Хосвера, он не поверил, приняв слова Сиджиза за шутку.

Сиджиз прошёл вперёд и поднялся на возвышение у кровати. Гости следили за ним с почтительным азартом. Многие улыбались. Они знали, что произойдёт сейчас и ждали с нетерпением. «Итак, — подумал Аэнфарра, — я покинул хорошую компанию и оказался в плохой. Сиджиз хочет что-то мне показать. И что-то подарить… или, возможно, кого-то». Оставалось лишь дождаться минуты, когда он сможет откланяться и уйти. Аэнфарра поискал глазами подходящее место в сторонке и сел на диван в углу.

— Вы долго ждали, друзья мои, — с улыбкой промолвил Сиджиз. — Было бы негостеприимно и, пожалуй, жестоко с моей стороны заставлять вас ждать дольше.

— Ожидание радости делает радость слаще, — учтиво ответил лайджарец.

Раздался смех. Гости пересаживались поближе, оставляя недопитые чаши. Слуги, похожие на тени, добавили благовоний в курильницы, и пряный запах стал тяжелей. Аэнфарра почувствовал, что у него кружится голова.

— Да будет праздник! — Сиджиз скинул с плеч шитый кафтан. — Выбирайте свою свечу.

— Повелитель должен выбрать первым! — встрепенулся толстый махьяк.

— Да, таково священное право! — поддержали его.

— Не только! — возразил махьяк. — Что, если я невольно оспорю выбор повелителя? От этой мысли холодеют все члены моего тела!

По комнате вновь прокатился смех. Сиджиз тоже усмехнулся. Ему нравилось общее внимание, он любовался взбудораженными лицами зрителей и снизошёл до того, чтобы показать фокус: он щёлкнул пальцами и многочисленные огни свеч взметнулись яркими языками пламени. Юноши вздрогнули, отстраняя свечи от лиц. Поднялся восторженный шум.

— Вынужден согласиться и уступить! — ответил Сиджиз и благосклонно кивнул махьяку. — Начну я. У меня сегодня изысканное угощение, которым я не поделюсь. Во всяком случае, не сразу. Последний и самый младший из них.

Он взял за локоть и вывел вперёд мальчика, стройнее и ниже прочих. Тот шагнул спокойно и покорно, как зачарованный. Он смотрел в пол и не улыбался. Никто из юношей гарема не улыбался. Сиджиз тронул пальцем подбородок мальчика и заставил его поднять лицо.

— Истинное сокровище моей конюшни, — промурлыкал маг, — породистый гнедой жеребчик, молоденький и необъезженный. У него и борода ещё не выросла… и не вырастет уже никогда.

Он провёл большим пальцем по губам мальчика, слегка надавил, и тот послушно приоткрыл губы.

— Посмотрите, как охотно он берёт в рот. Думаю, мы все ещё насладимся этим и не раз наполним его ротик семенем. Какой доблестный всадник откажется покататься на таком горячем и послушном жеребце? Или дать ему покататься на себе. Тоже соблазнительная мысль.

Мальчик безучастно смотрел прямо перед собой. Опущенные вдоль тела руки дрожали. Сиджиз обхватил ладонями его грудь, словно женскую, помял, сжал в пальцах соски. Мальчик коротко вдохнул. Его член заметно приподнялся. Татуировка внизу живота как будто стала ярче.

— Разве не чудо? Сладкий как кусочек сахара. Безупречная кожа, цветом как чёрный кофе, густые волосы, зубки белые и ровные, как жемчужные бусы. Славный юный зверёк, поджарый и сильный, и податливый, как горячий воск. Член твердеет и встаёт по щелчку. Он небольшой, но безупречной формы, и только взгляните, как крепко стоит. А яички маленькие и подтянутые — выглядят красиво и аккуратно. Соски правильно расположены, живот впалый и с чёткими мышцами. Ну-ка, напрягись, дай подсчитать твои квадратики…

Рука Сиджиза скользнула по животу мальчика. Он провёл пальцами по линиям вензеля-татуировки, и из груди наложника вырвался тихий стон. Член мальчика встал так, что почти прижался к животу. Мальчик переступил на месте, стиснул пальцы, чуть откинул голову. Сиджиз снова коснулся его сосков, головки члена, погладил и помял яички. Мальчик прерывисто дышал и тяжело всхлипывал.

— Очень чувствительный член, — Сиджиз сунул руку между ног мальчика, — а попку сжал так, как будто это его спасёт. Лакомый кусочек, он полностью готов к тому, чтобы удовлетворять нас, но вот незадача — он совсем ничего не умеет, и самое главное — не умеет принимать в себя и наслаждаться этим. Этому я начну учить его сегодня. Дело это приятное, но сложное и ответственное, и никому другому поручить его я не могу… Так, сокровище моё. Руками не хвататься. Тебя связать, или сам будешь держать руки как положено? — голос его прозвучал мягко и участливо.

Ответ нельзя было расслышать, но, кажется, обошлось без связывания.

…Мимо Аэнфарры прошёл толстый махьяк. Он направлялся к юноше-проводнику, замершему в тени у двери. Тот вздрогнул и отшатнулся, прижался спиной к стене. Дыхание его стало чаще, пальцы судорожно сжали свечу, глаза расширились.

— Мой дорогой Аммар, неужели ты не рад видеть дядюшку Бану? — умильно ворковал махьяк. — А вот я очень рад тебя видеть. Прекрасно выглядишь. Точь-в-точь как в тот приснопамятный день. Как насчёт вспомнить его вместе? Не хочешь? А я вот хочу. Ну, что ты так дрожишь, я ведь не делаю тебе больно. Дашь мне свечку? Я всё равно выберу тебя, Аммар, и сегодня, и потом, и каждый раз. На что ты надеешься? Думаешь понравиться кому-то так сильно, чтобы из-за тебя поругались с дядюшкой Бану?.. — махьяк засмеялся. — Я не возражаю. Пытайся! Хочу посмотреть, как ты стараешься понравиться. Только кому? Хосверу? Намулуну? Разве что почтенному советнику из далёкой Тары. Но он, кажется, не заинтересован. Дай мне свечу, Аммар, и идём. У тебя будет шанс понравиться кому-то ещё, это я тебе обещаю.

Когда Бану помянул Аэнфарру, Аммар бросил на него тоскливый взгляд. Потом что-то дрогнуло в его лице. Он безвольно протянул руку со свечой. Удовлетворённо кивнув, махьяк взял свечу, зацепил пальцем обруч на его шее и повёл его за собой.

То же самое происходило повсюду. Гости подходили к обнажённым юношам и как будто просили у них их свечи. Это выглядело как обоюдный выбор, но не было им. Никто из юношей не улыбался и не жеманничал, чего, верно, следовало бы ждать от наложников в гареме. Они не сопротивлялись, но выглядели испуганными или безучастными. Мало-помалу гости приступали к делу. Из каких-то углов уже доносились звуки совокуплений. Другие предпочитали заниматься этим на виду. Кое-кто не торопился и по-прежнему сидел перед огромной кроватью, как перед театральной сценой. Должно быть, Сиджизу и впрямь нравилось, когда смотрят.

Разум Аэнфарры метался, как узник в каменном мешке. Позабыв об осмотрительности и осторожности, несколько раз он пытался вскочить и заорать: «Сиджиз, что ты делаешь? Это же насилие! Что — ты — делаешь?!»

И не мог.

Он снова был отгорожен от мира и от собственного тела. Вещи распадались на краски и линии. Звуки доносились будто издалека. Люди двигались и говорили, но все они были лишь видимостью, цветными образами, написанными на прозрачном стекле. И в этот раз сам Аэнфарра тоже стал только рисованным образом, плоской фигурой в чужом видении.

Он не полностью утратил свободу. Фигуры не могли сойти со стекла, но могли двигаться по нему. Сейчас он, пожалуй, сумел бы встать и пересесть в другое место, или пройти по комнате и полюбоваться на происходящее (чего ему хотелось меньше всего в жизни), но воспротивиться, возмутиться, попытаться остановить — это было за пределами его сил. Аэнфарра догадывался, что он не единственный здесь заперт в клетке магической воли. Он ведь и сам обладал подобной волей — неразвитой, слабой, но уже пробудившейся. Он не только осознавал действия Сиджиза; смутно он угадывал смысл и цель этих действий, их предписанное направление, подобное линиям гравировки на потустороннем стекле. Творилась не просто чудовищная, палаческая оргия — нет, это была церемониальная, по-мервански долгая казнь.

Ещё он видел, что маг не только поощряет и раскрывает в гостях их мстительную жестокость, но иных — и удерживает от её предельного проявления.

Аэнфарра пытался вырваться. Вряд ли Сиджиз вообще это заметил, а если заметил, то, верно, повеселился. Это напоминало поединок морской волны со скалой: возможно, через тысячу лет вода победит и скала рухнет, но что толку в этой победе, если она нужна прямо сейчас… После нескольких бесплодных попыток Аэнфарра сдался. К чему метаться? Даже если он каким-то чудом освободится сам, ничто не позволит образумить гостей на страшном празднестве — ни слова о совести и милосердии, ни напоминание о Четверых.

Оставалось лишь ждать. Мысли Аэнфарры путались, от запаха благовоний он чувствовал себя полупьяным. Он уставился прямо перед собой, не желая смотреть. Но Сиджиз наслаждался спектаклем и декламировал свою роль, как актёр. Низкое мурлыканье мага завораживало, и не слушать его не удавалось.

— Смотри внимательно, моя маленькая чёрная жемчужина. Это первый из множества членов, которые побывают в твоей попке и доставят тебе удовольствие. Позже я разрешу тебе самому выбирать позу, в которой ты будешь отдаваться, но не сейчас. Иди. Ляг на спину. Раздвинь ноги и согни в коленях. Подними колени к груди. Покажи всем свою свежую тугую дырочку. Восхитительное зрелище. Изнывающий от желания нетронутый мальчик ждёт своего первого мужчину. Теперь полежи и подожди. Я боюсь, как бы мой друг и советник не заскучал.

Посмеиваясь, Сиджиз сошёл с возвышения. Аэнфарра не видел, но чувствовал, как он приближается. Так приближалась Ламирэй в образе песчаной бури — неотвратимая раскалённая мощь.

Что теперь? Со вздохом Аэнфарра поднялся на ноги. Он помнил, что получил разрешение не участвовать, но Сиджиз обещал, что не оставит его в покое и будет предлагать… Во рту стало сухо от горького предчувствия: ему тоже придётся исполнить свою роль в спектакле, хочет он этого или нет.

Некоторые события должны случиться.

Сиджиз успел избавиться от одежды, но сейчас он намеревался проявить своего рода уважение, и потому накинул халат из лазурной парчи. Подходя, он затягивал золочёный пояс.

— Я говорил, Аэнфарра, что не раз предложу тебе присоединиться, — весело сказал он. — И как я говорил, ты вправе отмахнуться от меня и остаться зрителем, если тебе так приятнее. Я готов к отказам, но буду очень стараться тебя соблазнить. Полюбуйся на этого мальчика. Нравится? Он уже всему обучен и умеет доставлять удовольствие. Поначалу был очень диким, воспитывали его строго, но это позади. А что до красоты, сам видишь — никого красивее нет в этих покоях.

Аэнфарра собрался отказаться, даже не задумавшись; разве он мог поступить иначе? Но взгляд его всё же скользнул по юноше, которого подвёл ему Сиджиз, и слова замерли у него на губах. Лицо наложника показалось знакомым. Он видел этого человека прежде. Правда, тогда он был бородат и наряжен с кричащей роскошью… или вооружён и облачён в доспехи… и смотрел он на Аэнфарру совсем иначе — брезгливо и высокомерно, но тонкий шрам от йеверской стрелы на скуле…

Джайдар.

Голый, растерянный, задыхающийся от ужаса, с глазами, полными слёз. С вензелем на животе. Руки его были скованы, а цепь пропущена через обруч на шее. Она была короткой и вынуждала его держать руки на груди. Несмело он поднял глаза, взглянул, кому его предлагают — и одеревенел.

Младший Принц узнал Аэнфарру.

— Вижу, что нравится, — заметил Сиджиз с улыбкой. — Прекрасно. Я обещал подарить его тому, кто доставит ему самое большое удовольствие. Если решишь потрудиться, сможешь забрать его себе.

Джайдар снова потупился. Его приоткрытые губы дрожали, дыхание было частым и неровным. Сжимаясь, он свёл локти скованных рук и низко опустил голову, будто пытался заслониться от взглядов. Мягко, без рывка Сиджиз взял его за волосы и заставил выпрямиться, показывая Аэнфарре его лицо.

С тяжёлым чувством Аэнфарра заново оглядел комнату и тех, кто в ней. Ему не почудилось. Это не наложники.

Это пленные.

И привратник Аммар, и остальные молодые мужчины, угодившие в «некоторым-образом-гарем» Сиджиза, были ашфави. Из тех, что отправились с Джайдаром в Авимму. Аэнфарра не знал их имён и вряд ли мог узнать их в лицо, тем более, что юноши лишились своих бород и были раздеты донага. Стало понятней, откуда у мальчиков для удовольствий такая мускулатура. Стало вконец непонятно, почему они не сопротивляются. Это не просто испытанные воины, это легендарные ашфави!.. Дело в магической власти Сиджиза? Его воля держит в повиновении два десятка отборных бойцов, вынуждая их исполнять унизительные прихоти гостей празднества? Избранник самого мага и впрямь казался околдованным, но остальные выглядели скорей до смерти напуганными и отчаявшимися.

Прошло меньше трёх месяцев. Что с ними делали?

Если бы их всех перебили в Авимму, как перебили остатки войск Оннодара — Аэнфарра просто забыл бы о них. Если бы Сиджиз приказал казнить Джайдара на площади, Аэнфарра даже плечами бы не пожал — надо, значит надо, а казнить его есть за что.

Но так…

Джайдар был мерзавцем. Но он был отважным и гордым мерзавцем. Он бросался в бой очертя голову, он дрался как бешеный, искал самых опасных схваток и как будто вовсе не знал страха. Что нужно было с ним сделать, чтобы превратить в покорного заплаканного раба? А он плакал. Безжалостная хватка Сиджиза вынуждала его стоять прямо, он не мог отвернуться. Он не всхлипывал, только дышал прерывисто, часто моргая, и по его посеревшим щекам катились слёзы.

Аэнфарре стало его жалко.

Да, Младший Принц Мервана был законченным, первостатейным ублюдком. Он оскорбил Малль. Он совершил много куда более тяжких и гнусных преступлений. Аэнфарра даже сейчас не решился бы сказать, что он наказан слишком жестоко. Но беззащитный, истерзанный, многократно изнасилованный Джайдар вызывал у него только жалость.

Становиться в очередь насильников Аэнфарра не собирался. Он медлил, подбирая слова для отказа. Он по-прежнему оставался плоской фигурой на стекле и не всякий отказ сумел бы даже произнести… Можно ли придумать такой отказ, который позволит ему всё-таки оставить Джайдара рядом с собой и не отдавать на муки?

Сиджиз благожелательно поторопил.

— Я ошибся в выборе? — сказал он почти шутливо. — У тебя другие вкусы? Мальчик ласковый и умелый, я уверен, тебе понравится. Но если нет, будет другой. Я хочу, чтобы ты остался доволен.

Он отпустил волосы Джайдара и тот сгорбился, втягивая голову в плечи. Вьющиеся тёмные пряди скрыли его лицо.

— Сиджиз, — начал Аэнфарра, — я бы предпочёл…

И умолк.

Донёсся шум. Это Хосвер, который быстро шагал к ним через всю залу, налетел ногой на какую-то скамейку и с руганью отшвырнул её.

Джайдар оглянулся. Вскрикнул от ужаса и упал на колени перед Аэнфаррой.

— Сиджиз! — гневно потребовал Хосвер. — Он мой! Ты отдал его мне!

Сиджиз шевельнул бровью. Ему не понравилось, что Аэнфарру перебили, и расслабленно-весёлое выражение ушло с его лица. Иного бы устрашила такая перемена, но Хосвер был слишком раздражён или слишком самоуверен, и он не отступился.

— Ты нарушаешь собственные обещания, Владыка, и собственные правила! — выпалил бывший палач.

— Что?.. — уронил Сиджиз, разворачиваясь.

Хосвер был ростом с Аэнфарру и в полтора раза шире. Он нависал над магом как огромный бык. Возможно, из-за этого или из-за какой-то непонятной тупости он не чувствовал, что разгневанный Сиджиз способен прихлопнуть его как муху. Аэнфарра дыхание задержал — казалось, сейчас от Хосвера останется пятно на ковре.

Сиджиз всё же счёл правильным удержать руку.

— Это серьёзное обвинение, — заметил он холодно.

— Ты отдал его мне, — повторил Хосвер и ткнул пальцем в беззвучно рыдающего Джайдара. — Он нанёс мне смертельное оскорбление, и по твоим же собственным правилам — он мой!

— Я отдавал его тебе на три дня, с условием не калечить. Моему другу он также нанёс смертельное оскорбление. Аэнфарра имеет на него точно такие же права.

«Платок», — понял Аэнфарра. Сиджиз знал о нём. Головной платок не имел для Аэнфарры никакого особенного значения и Аэнфарра не считал себя оскорблённым, но об этом маг не знал или не находил это важным.

Важным было другое. До сих пор Аэнфарра лишь чувствовал, что у жуткой церемонии есть правила, теперь о них было сказано вслух. Значит, он имел право…

Хосвер раздражённо выдохнул, как зарычал.

— Наш дорогой гость из Бары — изрядный чистюля, — бросил он. — Сам видишь, он брезгует этой дыркой.

Поверх головы Сиджиза он взглянул на Аэнфарру и ухмыльнулся.

— Давай не будем ссориться, Анвар, — протянул он, понизив голос: не угрожал, но намекал на угрозу. — Ты же всё равно его не хочешь. Мне нужно, чтобы ты сказал это. Просто скажи. Тогда я смогу забрать ублюдка и оставлю тебя в покое.

Сиджиз медленно оглянулся. Он заслонял Аэнфарру от Хосвера и был очень недоволен тем, что ему вообще приходится это делать. Он хотел вести церемонию и развлекаться, а не улаживать ссоры. По краю сознания Аэнфарры скользнула чужая мысль — о том, что ему не нужно бояться. Это Хосвер вновь навлёк на себя гнев правителя и теперь вновь в немилости, ровнёхонько как при Оннодаре.

Аэнфарра не боялся. Он молчал, потому что всё это было отвратительно ему до тошноты. Он догадывался, что если даст согласие, то будет вынужден и дальше следовать правилам церемонии, и ничего хорошего его не ждёт. Растрёпанный, трясущийся от ужаса Младший Принц стоял на коленях и умоляюще смотрел на него. Стискивал закованные руки у подбородка. Чудилось, можно увидеть, как колотится его сердце: грудь вздрагивала при каждом ударе.

— Ну! — прикрикнул Хосвер на Аэнфарру. — Язык проглотил? Повтори за мной: «я отказываюсь».

Яркие глаза Сиджиза широко раскрылись. Наглость палача изумила его и отчасти даже насмешила.

Аэнфарра опустил руку на плечо Джайдара.

— Благодарю тебя, Владыка, — сказал он с расстановкой. — Я принимаю твоё предложение и… буду рад присоединиться… к празднеству.

Хосвер застыл с разинутым ртом. Такого он не ждал. Опомнившись, он буркнул что-то злобное, развернулся и ушёл, скрывшись за багровыми занавесями. Мгновение Аэнфарра созерцал, как они качаются за его спиной и качаются на них золотые кисти. Кожа Джайдара была такой горячей, что почти обжигала ему пальцы. Юноша подался ближе и робко прильнул к его ногам. Скованные руки ему мешали.

Сиджиз улыбнулся.

— Превосходно. Я уверен, ты не останешься разочарованным. Джайдар умничка и всё сделает сам. Он будет стараться.

Аэнфарра чуть не отшатнулся, потому что Джайдар сунулся лицом ему прямо между ног. Потом он приподнялся, вздрагивая, и прижался щекой к члену. «Да смилуются надо мной Четверо», — Аэнфарра прикрыл глаза. Неужели в самом деле придётся?..

— Потому что, — продолжал Сиджиз своим низким, глубоким, завораживающим голосом, — хотя мой гость проявил себя крайне невежливым и невоспитанным человеком, и я должен за него извиняться…, но правила есть правила. Хосвер действительно имеет на Джайдара такие же права, как ты. Впрочем, я обещал отдать мальчика тому, кто доставит ему самое большое удовольствие. Мне кажется, задача не будет особенно сложной. Просто расстегни штаны. Он любит члены и знает, что с ними делать.

Пока Сиджиз говорил, Аэнфарра снова попытал на прочность стеклянные стены и убедился, что они стали ещё твёрже. И прозрачнее. Он понял верно: войдя в игру, он утратил часть своей и без того ограниченной свободы, и отступиться уже не мог. Он стал пленником собственного согласия.

Что ж, он уже исполнял свою роль в замыслах Сиджиза; сделает это и теперь… Всё же он сказал:

— Сиджиз.

— М-м?

— Ты говорил, что мальчик хорошо воспитан, — напомнил Аэнфарра. — Если так, почему он закован? Можно снять с него цепи?

— Закован, потому что отучается от дурной привычки — хвататься руками за всё подряд. Если тебе приятнее без цепей — разумеется, можно снять. Ники! Подойди сюда.

Ники явился из ниоткуда — словно вырос из-под ковров и подушек. Выглядел он совершенно спокойным. Происходящее было ему не в новинку. Золота на нём сверкало даже больше, чем обычно, а шёлка оказалось намного меньше. Полупрозрачная юбка открывала почти всё. Она открывала, что любимый и обожаемый Ники, всевластный министр Ники, который «всегда прав», который вертит Сиджизом как хочет — Ники тоже носит на теле вензель и тоже избавлен от лишних волос. На его пухлом белом животике татуировка выглядела золотой.

Ники снял связку ключей, подвешенную к золотой цепочке у него на бёдрах. Джайдар повернулся, подставил запястья. Потом опустил дрожащие руки и уставился в пол. Ошейник остался, Аэнфарра не видел на нём вообще никакого замка или защёлки.

— Теперь лучше? — осведомился Сиджиз. — Джайдар, немного медлить уместно, так как это увеличивает желание господина. Но ты ждёшь слишком долго.

Юношу словно хлестнули. Мгновенно он приник к ногам Аэнфарры. Испуганно заглянул снизу вверх, пытаясь уловить что-то по выражению лица, получить предостережение или приказ. Сиджиз не двинулся с места, пристально следя за Джайдаром.

«Он намерен полюбоваться?» — Аэнфарра закусил губу от досады. Болтая глупости по дороге, он нечаянно угадал: Сиджизу нравилось, когда на него смотрели, и смотреть на других тоже нравилось.

…Если бы не стеклянная клетка, Аэнфарра бы просто ничего не смог.

Клетка похоть тоже не разжигала. Но попытки сохранять ясность разума и смотреть сквозь стекло, попытки сопротивляться требовали большого напряжения сил. Когда Аэнфарра отказывался от сопротивления, становилось легче. Мысли покидали его. Резкий запах благовоний одурманивал. Повинуясь ходу церемонии, отчасти расслабившись в её оковах, он позволял ей управлять его действиями… и его телом.

Беспокойные пальцы развязали его пояс. Обжигающе горячие ладони скользнули под рубашку, огладили живот и бёдра. Джайдар вновь потёрся лицом о член Аэнфарры через ткань нижней одежды. Аэнфарра ощутил его жаркое дыхание на своих мужских органах. Младший Принц не спешил — видно, в самом деле старался показать себя с лучшей стороны. Мелкими быстрыми поцелуями он покрывал тело Аэнфарры всюду, куда дотягивался, стоя на коленях, и бережно, мягко, ритмично поглаживал его член.

Мало-помалу его усердие приносило плоды. Аэнфарра больше года спал в одиночестве. Все его желания тоже уснули, и он не собирался будить их. Он считал, что это к лучшему. Но он был здоров, крепок, далеко не стар, и сейчас его тело начинало отзываться на ласки. Тяжело дыша, медленными осторожными движениями Джайдар стянул наконец его набедренную повязку и припал поцелуем к набухшему органу. Пощекотал его языком. Облизнулся и вобрал в рот полностью, ткнувшись носом в волосы на лобке. Замер так ненадолго, отпустил, взял снова. Аэнфарра чувствовал влажное давление. Чувствовал мягкие губы, твёрдый язычок, нежные кончики пальцев, горячие ласкающие ладони, прерывистое дыхание… и стеклянные стены, ограждавшие разум от мысли, с какой жестокостью Джайдара обучали удовлетворять мужчин. Он ведь не был любителем. Мальчиков он никогда не трогал.

«Я не хочу думать о том, заслужил ли он это, — сказал себе Аэнфарра. Возможно, Сиджиз слышал его мысли; возможно, нет. — Я хочу просто забрать его отсюда. Сиджиз не отдаст мне кого-то ещё, но Джайдара отдаст». Прервать церемонию Аэнфарра не мог. Оставалось только следовать ей, подчиняться правилам и пройти до конца.

Джайдар выпустил изо рта его вставший член. От головки к его губам протянулась тонкая нить слюны. Он заглянул Аэнфарре в лицо со страхом и с надеждой: у него получилось? он смог понравиться?

— Плохо! — сказал Сиджиз, напугав их обоих. Джайдар всхлипнул и сжался. — Забыл половину того, чему учили. Но сейчас это неважно. Можешь продолжать.

Кажется, Джайдар знал о порядке церемонии больше, чем Аэнфарра. Младший Принц поднялся на ноги и встал перед ним, показывая себя. Он потупился и опустил руки вдоль тела. Рот его оставался полуоткрытым, грудь часто вздымалась.

— Видишь, как он хорошо воспитан? — заметил Сиджиз мягче. — Возбуждается, когда сосёт.

Это была правда. Член Джайдара стоял так, что заслонял линии вензеля на животе. Татуировка горела теперь собственным светом. Не оставалось сомнений — это магическая печать.

— Да, — сказал Сиджиз. — Вензель распаляет желание и не позволяет его удовлетворить. Верней, позволяет, но только одним способом. По сути достаточно этого, но можно сделать лучше. Так выдержанное вино становится тоньше и сладостней молодого…. Нужно хорошо кормить их и заставлять тяжело работать, как подобает рабам. С одной стороны, это сохраняет здоровье, потому что от усталости они могут уснуть. С другой — желание становится полнее и глубже, пронизает тело целиком, до кончиков пальцев, и может по-настоящему свести с ума. Теперь мальчик готов умолять. Единственный для него способ получить облегчение — отдаться мужчине. Он сможет кончить только с членом в заднице.

«У Ники тоже вензель», — подумал Аэнфарра. Мысль мелькнула и исчезла. Джайдар переступил с ноги на ногу. Он не поднимал глаз. Пальцы его судорожно сжимались и разжимались, живот напрягся.

— Думаю, — продолжал Сиджиз с улыбкой, — мне пора оставить вас и вернуться к моему избраннику. Как ты настроен, Аэнфарра? Можешь ещё поиграть с ним, чтобы давал слаще. Или, может, хочешь посмотреть, как его отымеет кто-то другой?

— Как насчёт поиграть вместе? — услышал Аэнфарра. Джайдар дёрнулся и вскинул испуганные глаза. Аэнфарра обернулся.

Хосвер!

Не смог смириться с тем, что жертву отобрали, и снова маячил рядом. «Вот же мясной оковалок, — от раздражения Аэнфарра очнулся, хоть и не до конца. — Он мне здесь не нужен». Без слов Сиджиз ответил, что совершенно согласен и разделяет его чувства. Маг процедил вслух:

— Хосвер, прояви уважение. Если мой друг хочет наслаждаться мальчиком без помех, значит, так и будет.

— Я понял свои ошибки, Владыка, — поторопился Хосвер. Угол его рта неприятно подёргивался. — Я приношу извинения. Но ты сам сказал, что мои права такие же, как права Анвара. Позволь спросить, как ты собираешься определить победителя?

Сиджиз закатил глаза.

— Если ты намерен испортить Аэнфарре удовольствие, — сообщил он, — я признаю тебя проигравшим по очкам. Ты уже достаточно испортил удовольствие мне самому. Пока я ещё недостаточно зол, чтобы забыть о долге гостеприимства, поэтому удались сейчас.

Было видно, как Хосвер пытается придумать ещё какую-то реплику. Он даже лоб наморщил. Но на скулах Сиджиза заиграли желваки, и Хосвер нехотя повиновался. Намёков он очевидно не понимал, однако прямой приказ недовольного Владыки заставил его присмиреть. «Я заберу Джайдара, — Аэнфарра проводил взглядом широченную спину Хосвера, — но он не успокоится. Придётся что-то делать… Я подумаю об этом после».

Сиджиз досадливо прищёлкнул языком.

— Не будем тянуть время, — сказал он. — Сядь поудобней, Аэнфарра. Пусть трудится мальчик. Пусть покажет всё, чему успел научиться.

— Здесь есть масло?

— Ему не нужно.

— Мне нужно, Сиджиз.

— Какой же ты привереда. Ники, дай им масло.

Усмехаясь, Ники протянул Аэнфарре флакон. Аэнфарра опрокинул в ладонь половину и сел. Никогда прежде ему не доводилось трахаться при свидетелях. У него и фантазий таких не случалось. Ему было не по себе, а явление неприятного гостя заставило его почувствовать опасность и насторожиться. Его возбуждение тоже не было естественным, и оно почти пропало. Стиснув зубы, Аэнфарра помог себе рукой. Покорный Джайдар приблизился, глядя на его член. Облизнул губы, едва слышно спросил:

— Мне… ещё?

— Нет, — тихо ответил Аэнфарра. — Иди сюда. Я помогу.

Джайдар посмотрел на Сиджиза и повернулся к Аэнфарре спиной. Широко расставил ноги и присел, упираясь ладонями в его колени. Подставил зад. На его теле не осталось ни единого волоска — даже в самых интимных местах. Гладкая ложбинка между ягодиц была чуть темнее остальной кожи. И по тёмной коже, по всему телу, во всех направлениях проходили следы плети или кнута — едва заметные, уже зажившие, но их было очень много. Горло свело от острой жалости. «Не думать, — велел себе Аэнфарра. — Не сейчас». Джайдару нечасто позволяли кончать: один намасленный палец проник в него без труда, два уже пришлось проталкивать внутрь с усилием. Он всхлипнул, но не от боли. Вензель терзал его. Он прогнул спину, двинулся, насаживаясь на пальцы. Расставленные ноги дрожали. Его откровенное желание сделало задачу немного проще: чувствуя, как извивается на его коленях горячее тело, сам Аэнфарра ощутил укол возбуждения, его орган снова затвердел, и он поспешил к завершению проклятой церемонии — перехватил Джайдара поперёк живота и как мог осторожно овладел им.

Тот выдохнул со стоном невозможного, нечеловеческого облегчения. Попытался сесть глубже и замер, не двигаясь, в руках Аэнфарры. Для того, чтобы кончить, ему потребовалось несколько мгновений и одно прикосновение пальцев Аэнфарры к его члену. Джайдар забился, всхлипывая, тело его напряглось, сжалось — и он наконец расслабился. Аэнфарра потянул его к себе, обнял крепче и уложил спиной к себе на грудь, сам откинулся на низкую спинку дивана. Он догадывался, что одного раза недостаточно. Член Джайдара оставался твёрдым в его ладони. Сам Джайдар лежал на нём, тяжело дыша, и Аэнфарра чувствовал странноватый пряный запах от его волос — то ли ароматное мыло, то ли его собственный запах. Прошло немного времени, и Джайдар начал двигаться, выгибаясь под ласкающими руками Аэнфарры. Кожа его стала влажной от испарины. Он тихо стонал. Вскрикнул, когда пальцы Аэнфарры скользнули по его соску. Минута, другая, и он снова напрягся, задержал дыхание, тёплое семя брызнуло Аэнфарре в ладонь.

Почудилось, что Джайдар свалился в обморок. Его безвольное тело стало тяжёлым, голова упала набок, он начал сползать с колен Аэнфарры. Встревоженный Аэнфарра перехватил его покрепче. Прислушался. Приложил руку к его груди. Джайдар дышал ровно, бешеный стук сердца становился тише.

Он спал.

Всякое возбуждение пропало, и Аэнфарра был этому рад. Обмякший член выскользнул из тела Джайдара. Аэнфарра огляделся и понял, что Сиджиз ушёл, рядом никого нет. Никто больше не смотрел на них. Все занимались… тем, чем занимались: слышались вздохи, стоны, ритмичные шлепки, отдельные бессвязные фразы. Стеклянные стены внутри разума Аэнфарры не исчезли, но расступились. Он оставался несвободным, но самая тяжёлая и мрачная часть церемонии закончилась для него. Он поправил одежду, поискал глазами, нашёл рядом какие-то покрывала, подтащил к себе. Одной тряпкой осторожно вытер живот Джайдара и собственные руки, бросил её на пол. Другим покрывалом закутал его. Взял в объятия, словно большого ребёнка. Джайдар спал безмятежно, будто отгородившись сном от всего ужаса, что ему довелось вынести.

Что теперь?

Когда можно будет уйти? Придётся ждать, когда Сиджиз вспомнит о них? С неудовольствием Аэнфарра понял — да, придётся. Его роль в церемонии завершится в тот момент, когда Сиджиз объявит его «победителем» и отпустит Джайдара с ним. Он объявит, сомнений нет, и озлобленный Хосвер станет Аэнфарре врагом, но всё это произойдёт позже.

Сиджиз развлекался в своём духе. Он говорил негромко, часть фраз терялась и пропадала в общем шуме, но маг наслаждался звучанием собственного голоса и наслаждался происходящим. Ему нравилось, когда на него смотрели — и когда его слушали. В его голосе, намеренно или нет, звучала его сверхъестественная воля, и не слушать его было сложно. Аэнфарра старался как-то отгородиться, отвлечься, но всё время терял концентрацию, и бархатное мурлыканье Сиджиза обволакивало его, открывая ему то, что он никогда не хотел бы ни видеть, ни знать.

…поистине чарующее зрелище — белый жемчуг на чёрном, струйка сладких белых сливок в чёрном кофе. Понравилось кончать с членом в заднице? Теперь ты будешь кончать только так. Посмотри на меня. Ты прекрасен. Настоящий скаковой жеребчик, пришёл к финишу первым, дрожит и тяжело дышит, но готов продолжать скачку… В этот раз я немного потрахаю тебя, прежде чем позволю кончить. Сосредоточься на том, как член проникает в твоё тело. Это только начало. С этого дня — множество разных мужчин будут доставлять тебе наслаждение. Любой, кто пожелает, сможет проникнуть в тебя и наполнить семенем твою попку и ротик. Особенное удовольствие ты будешь получать, отдаваясь незнакомцам, которых видишь впервые в жизни. И ещё большее — если не будешь их даже видеть.

«Джайдар тоже всё это выслушивал, — понял Аэнфарра. — Его вензель действует так же». Извращённая жестокость этой казни находилась за пределами его понимания. «Я — орудие», — много раз повторял Сиджиз. Перед тем, как они вошли сюда, маг сказал, что его могущество зависит от постижения воли Младшей. Значит, такова её воля?.. Чего ещё Сиджиз и его божественная покровительница потребуют от Аэнфарры? Если Сиджиз захочет, чтобы он присутствовал на празднествах… От одной мысли Аэнфарра похолодел.

…теперь моя очередь, мой драгоценный породистый зверёк. Я хочу кончить тебе в попку. Перевернись. Раздвинь ноги шире. Покажи сокровище, которое ты предлагаешь нам использовать для нашего удовольствия. Не сжимайся. Ты уже распечатан и уже познал ласку мужчины. Ты получил первый урок и показал себя прилежным учеником. Похвально! Разве это не праздничный день? Разве это не лучший день твоей жизни?

…Но я был бы скверным наставником, если бы не уделял внимание прочим ученикам. Некоторые из них так измучены ожиданием, что плачут от боли. Это очень жестокое наказание, послушные мальчики не заслуживают такого. Здесь нет диких и строптивых жеребцов, все они прекрасно объезжены и должны получить наше внимание и заботу. Вот этот чудный мальчик, посветлее мастью, не гнедой, скорее буланый… и этот, почти вороной — как они хороши рядом, и как они мучаются! Разве не восхитительно? Я с признательностью поклонюсь тому из гостей, кто пожелает воспользоваться этой парой и облегчить их страдания. Кстати, оба могут позабавить ездока, показав, как умеют кончать без рук…

«Скоро можно будет уйти», — сейчас Аэнфарра мог думать только об этом.

Не в его силах остановить церемонию. Он не сумел отстоять даже себя самого. Он вынужден был присоединиться к жутким развлечениям, стать частью кошмара и запятнать свою честь. Поздно возмущаться, поздно, глупо и опрометчиво. Нужно уйти спокойно, не оскорбив Сиджиза, не вступив в перепалку. Впереди долгий и тяжёлый путь…

И ещё нужно забрать Джайдара.

Аэнфарра не сможет спасти всех. Но хотя бы одного.

Хотя бы кого-то.

Джайдар проснулся. Не попытался высвободиться, только чуть двинулся, ложась поудобнее. Он понял, что его нагота прикрыта, его обнимают и держат бережно, его не стали будить, чтобы продолжать насилие. Он тихо вздохнул и прижался лицом к груди Аэнфарры.

Аэнфарра чувствовал, что отстранять его сейчас нельзя — это станет знаком, что он закончил и мальчик ему больше не нужен. Он устал сидеть в одной позе, пока Джайдар спал у него на руках. Поколебавшись, решил посадить его себе на колени. Джайдар подчинялся каждому движению, податливый настолько, что это немного пугало. Аэнфарра взял в ладонь его затылок, положил его голову себе на плечо. Не удержался и погладил его по волосам. Рука Джайдара поднялась неуверенно, замерла на полпути, но всё-таки обвила шею Аэнфарры.

Аэнфарра понял вдруг, что в зале стало тихо. Куда тише, чем прежде.

Сиджиз вновь стоял перед ними, в том же лазурном одеянии, распахнутом на смуглой груди. Аэнфарра не заметил, как он подошёл. Маг находился в превосходном расположении духа и смотрел благожелательно и с весельем. Улыбнувшись, он медленно зааплодировал.

— Друг мой, — сказал он торжественно, — ты выиграл.

Аэнфарра ответил вымученной улыбкой.

— Рад слышать. Признаться, это стоило мне труда.

— Как я и говорил! — Сиджиз засмеялся и прибавил: — Есть вещи, которые неизменно радуют меня и никогда не надоедают. Одна из них — смотреть, как мальчики выбирают мужчин. Джайдар сам выбрал тебя, как видишь. До сих пор он никого не обнимал так нежно.

— Теперь мы можем уйти?

Сиджиз прищурился.

— Жаль прощаться, — сказал он, — но я не смею приказывать. Да и выглядишь ты уставшим. Придётся прервать наши развлечения ради некой официальной части, — и он велел: — Ники, документы.

«Какие ещё документы?!» — Аэнфарра нахмурился в изумлении. Ники вновь появился рядом. Теперь в руках у него была пачка бумаги и широкая плоская доска, украшенная золотой инкрустацией — она заменяла стол для удобства письма. Ники поглядел на Сиджиза с лукавцей и облизнул чернильный стерженёк. Сиджиз шутливо покачал головой. Какое-то время они смотрели друг на друга, потом Сиджиз наклонился и поцелуем снял с губ Ники чёрное пятнышко.

Пока они миловались, Хосвер предпринял третью попытку отбить добычу. Теперь он был в бешенстве. Ослеплённый яростью, он отдувался, как огромный разгневанный зверь. Джайдар вцепился в Аэнфарру. Его затрясло. Аэнфарра обнял его крепче. Всего пару месяцев назад Младший Принц разделался бы с Хосвером сам, и разница в росте и весе ему бы не помешала. Но сейчас он мог только прижиматься к Аэнфарре.

— Какого хрена, Сиджиз! — проревел палач. — Ты обещал его мне, а теперь отдаёшь другому?

Маг выпрямился с непроницаемым лицом.

— Нет. Ты хотел его выпороть и выебать, и ты сделал это. В рабство я обещал его тому, кто доставит ему удовольствие. Уж прости, но это явно не ты.

— Да он под любым кончает фонтаном!

— Это делает вензель. — Сиджиз пожал плечами. — Ты же не думал, что выигрыш будет зависеть от заклинания, которое контролирую я? В подобной игре нет смысла. Мальчик ласкается к Аэнфарре, мальчик хочет быть с ним. Так выглядит победа.

Глаза Хосвера налились кровью. Почуяв насмешку, он совсем осатанел и забыл, кто перед ним. Он шагнул к магу, возвышаясь как башня. Ники шарахнулся с его дороги. Быстрым мягким движением Сиджиз отодвинул Ники себе за спину. Малейшая угроза его секретарю и возлюбленному вмиг отбивала у него всякое желание шутить, но видел это, кажется, только Аэнфарра.

— Ты смеёшься надо мной, Сиджиз? — ноздри Хосвера раздувались, на его шее выступили толстые вены.

Маг молча поднял руку и щёлкнул пальцами.

Лицо Хосвера утратило выражение.

Прошло какое-то время. Хосвер стоял прямо, не шевелясь, даже не моргая — будто обратился в камень. Аэнфарра бросил короткий взгляд в комнату и убедился, что церемония и впрямь остановилась. Все наблюдали за Владыкой и ждали, что произойдёт.

Наконец Сиджиз сказал спокойно и ровно:

— Это была сделка, Хосвер. Условия сделки выполнены. Решение принято. Жизнь мальчика ты у меня не просил и ты её не получишь. А теперь — не утомляй меня дальше, я хочу развлекаться. Сейчас ты покинешь это место и отправишься к себе домой.

Хосвер моргнул наконец. Медленно он шагнул вперёд, прошёл мимо Аэнфарры, открыл дверь и скрылся за нею.

— Какая неприятная несдержанность, — процедил Сиджиз. — Такое неуважение ко всем нам. Думаю, Аэнфарра, тебя это утомило ещё больше, чем меня, поэтому мы с Ники постараемся закончить побыстрее.

— Закончить что?

— Оформление. — Сиджиз покосился на Аэнфарру и добродушно объяснил: — Как и было условлено, я дарю его тебе. Но это дарение — не мой каприз, а официальная сделка, подтверждённая документами. Джайдар может выйти отсюда только в качестве раба.

Аэнфарра думал, что готов ко всему, но подобная мерзость заставила его вскинуться.

— Что?! Сиджиз, можно обойтись без этого? Я не могу быть рабовладельцем. Это противно… противно всему, что есть я.

— Ты хочешь показать своё благородство, Аэнфарра, и только всё усложняешь.

Аэнфарра не нашёлся со словами.

Сиджиз сел напротив. Ники устроился у его ног на подушке и положил на колени доску с бумагами. Не теряя времени, секретарь принялся вычерчивать на бумаге какие-то линии. В задумчивости Сиджиз следил за движениями его пухлых белых рук, потом вновь поднял взгляд на Аэнфарру.

— Позволь объяснить, — сказал маг. — Джайдар всё ещё принц Мервана. Ах да, что это я… Шаан Оннодар и его старший сын мертвы, поэтому на коленях у тебя сидит новый великий шаан. Джайдар, встань и сними эту тряпку.

Тот вздрогнул, услышав приказ. Он полулежал на груди у Аэнфарры, спрятав лицо у него на шее, и чувствовал себя так, наверно, немного лучше, чем обычно… «Ещё чуть-чуть», — шёпотом сказал Аэнфарра куда-то ему в волосы, и разжал объятия. Джайдар безропотно поднялся. Голубое покрывало упало на пол, он снова остался полностью обнажённым и снова выглядел испуганным.

— Подойди, — приказал Сиджиз. — Выпрямись. Покажи себя. Да не мне, а новому хозяину. Ты служишь плохо. Ты небрежен, забывчив и думаешь только о себе. Вот и теперь — по-твоему, я не заметил? Ты не доставил господину вообще никакого удовольствия. Что ты делал? Ты спал. Звучит как шутка.

От каждого слова Джайдар судорожно смаргивал, как от удара.

— Сиджиз, — аккуратно вклинился Аэнфарра, — мне кажется, ты отвлёкся.

— Да, прости. Итак… — маг потёр переносицу. — Наследника трона я должен казнить, во избежание сложностей. Царский род необходимо прервать. Своих внуков Оннодар перебил сам, так что сделать это стало проще. Но я не имею права распоряжаться чужой собственностью. Так что если ты хочешь сохранить ему жизнь, тебе придётся принять подарок. Если же рабовладение настолько противно твоей благородной душе, ты можешь просто отказаться от него. Тогда он достанется Хосверу. Безупречное решение. Все довольны.

Рот и глаза Джайдара широко раскрылись. Взгляд его заметался. Он то ли пытался что-то сказать, то ли настолько сильно дрожал — губы не подчинялись ему, нижняя челюсть затряслась. В отчаянии он уставился на Аэнфарру, сцепил пальцы, поднимая руки в жесте мольбы, испугался, дёрнулся, рывком вытянул руки вдоль тела… Аэнфарра тяжело вздохнул.

— Я принимаю подарок.

Сиджиз хлопнул в ладоши.

— Прекрасно. Ники, свидетельство о собственности. В полном согласии с законами Мервана. Думаю, ты оценишь благородство этих законов. Форма вольной должна находиться на том же листе, что свидетельство. Попросим Ники заполнить её сразу, чтобы ты мог освободить своего мальчика одной росписью. Советую только не делать этого, пока вы остаётесь в Мерване.

Ники склонился над свидетельством. Чернильный стержень полетел над бумагой, едва слышно поскрипывая.

— Можно спросить, Сиджиз? — сказал Аэнфарра.

— Конечно.

— Как снять ошейник? На нём нет замка.

— Сейчас — никак.

Аэнфарра недоумённо посмотрел на Сиджиза.

— Ширина кольца зависит от поведения мальчика, — объяснил тот. — Видишь, он довольно широкий, лежит на ключицах. Это значит, что наш Джайдар был хорошим, послушным мальчиком. Ещё пару месяцев пробудет смирным — сможет просто снять ошейник через голову. Если начнёт капризничать и дерзить, ошейник сузится снова. Я вижу, что ты намерен избаловать его до неприличия. Ошейник поможет ему не забываться и не злоупотреблять твоей добротой. Ники?

— Форма готова, — отозвался Ники. — Диктуй.

— Сегодняшнего числа… — продекламировал Сиджиз и вдруг замолчал. — Прекрасно, — добавил ворчливо, — забыл число.

— Мерванское летосчисление, этарское или годы Младшей? — уточнил Ники.

— Не будем впутывать сюда нашу Младшую. Укажи год по-мервански и по-этарски, через запятую.

— Сделано. Дальше?

— Сегодняшнего числа… благороднорождённый господин Аэнфарра из Оли, полномочный посол Этары в Мерване, высокий представитель Этары при дворе Её Величества Ламирэй, министр по делам Севера… или, может быть, господин Первый министр?

— При дворе Его Могущества Сиджиза, — в тон закончил Ники, избавив того от необходимости диктовать собственный титул.

— Да, разумеется, но должность?

— Сидж, я же не решу за тебя, — Ники посмеивался.

Что?!..

«Да он оформляет в рабство нас обоих!» — ошалело понял Аэнфарра. Он не соглашался на пост министра. Сиджиз не говорил с ним об этом! Такие вещи не решаются… таким образом! Необходимо обдумать, обсудить, договориться о полномочиях и обязанностях. Он прежде всего этарский чиновник высокого разряда и служит Этаре! Да, он заключил с Сиджизом сделку, согласно которой… Аэнфарра уже набрал в грудь воздуху, чтобы возразить — и закрыл рот.

Он заключил сделку. Сиджиз выполнил свою часть. В уплату за его милости Аэнфарра обязался быть рядом с ним. Он думал, что станет просто советником Владыки, но Владыка вправе назначить его кем угодно.

Могло быть и хуже, в конце концов.

— Пусть будет «министр по делам Севера», — решил Сиджиз. — После возвращения нашего друга из странствия с Золотой Картиной я обдумаю его продвижение.

— …по делам Севера, — повторил Ники. — И, полагаю, Первый советник.

— Именно так, мой свет… И добавь «принц крови».

Аэнфарра не выдержал.

— В Этаре нет такого титула.

— А в Мерване есть. Право слово, тебе будто жалко.

«Мне отвратительно, Сиджиз», — хотел бы сказать он. Но он принуждён был играть с Сиджизом в его весёлую игру и развлекать его, как прежде развлекал царедворцев Мервана.

— Так вот, сей достойный муж… этого не писать. Ники, диктую дальше: посредством договора дарения, заключённого в устной форме, приобрёл право собственности… в скобках: полное, а то в этом Мерване бывает и в долях… Право собственности на раба мужского пола, двадцати двух лет, кличка — Джайдар. Волосы чёрные, глаза чёрные, кожа цвета кофе с осьмушкой молока, особые приметы — волосы на лице и теле удалены пожизненно, внизу живота татуировка в виде вензеля. Кличка отца — Оннодар, кличка матери… понятия не имею. Эй, ты! Как звали мать?

Оформление в рабство Младший Принц терпел молча. Он стоял покорно, голый и выставленный напоказ, как животное на рынке: руки опущены вдоль тела, рот приоткрыт, пальцы разжаты. Поза выглядела заученной. Было заметно, что ему хочется спрятать глаза, спрятать лицо, но это, видимо, тоже запрещалось, и он держал голову прямо, глядя в никуда. Пока Сиджиз обсуждал с Ники должности Аэнфарры, он как будто немного успокоился. Неожиданный оклик заставил его снова напрячься.

— Джайдар, мне нужна кличка твоей матери.

Тот стиснул зубы. Ноздри его дрогнули. Мышцы вздулись на обнажённом теле. В нём будто пробудилось что-то прежнее. Тихо, хрипло он произнёс.

— Моя мать не была рабыней.

Сиджиз улыбнулся с неким странным удовлетворением.

— Кличку матери, Джайдар.

Кажется, перед тем, как выпустить его из своих когтей, Владыка хотел надломить последнее, что в нём ещё оставалось. Аэнфарра растерялся. Он хотел бы заступиться за Джайдара, но что, если Сиджиз передумает? Сначала им нужно было уйти отсюда. Просто уйти целыми, неважно, что придётся для этого говорить!

Джайдар прерывисто выдохнул. Аэнфарра заметил, как двинулись его пальцы, складываясь в бойцовские кулаки.

— Кличку матери. Не заставляй меня повторять это ещё раз.

— Сиджиз… — начал Аэнфарра, не представляя, что скажет дальше.

— Ты!.. — перебил Джайдар.

И захрипел.

Серебряный обруч петлёй сжался на его шее. Он сжался так, что погрузился в плоть, угрожая раздавить горло. Джайдар попытался схватиться за него, просунуть под него пальцы, оттянуть — не смог. Царапая шею, он переступил на месте. Глаза его выкатывались из орбит, он пошатнулся, колени его подломились, и он рухнул на пол.

Аэнфарра вскочил.

Все бездны его терпения, все крепости его самообладания изменили ему. Благоразумие и осторожность его покинули. Джайдар хрипел и корчился на полу, широко распахивал рот, пытаясь глотнуть воздуха.

— Сиджиз, прекрати! — крикнул Аэнфарра.

— Это не я.

— Нет, ты! Если он мой раб, то и ошейник должен подчиняться мне, а не тебе! Я ему ничего не приказывал! Прекрати его душить!

— Распишись на свидетельстве, — велел Сиджиз утомлённо. — Совершится переход права.

Ники протянул стерженёк.

Аэнфарре пришлось взять Джайдара на руки, чтобы вынести на воздух. Тот едва дышал, голова свесилась, конечности мотались безвольно, и держать его было тяжело. Аэнфарра так торопился покинуть это проклятое место, что забыл обо всём. Он даже не взглянул на Сиджиза напоследок. Сиджиз не стал его задерживать. К Аэнфарре подошёл Ники. Секретарь сворачивал бумагу в свиток и придерживал локтем футлярчик из тиснёной кожи.

— Здесь есть какая-нибудь одежда для него? — спросил Аэнфарра.

Ники засунул свидетельство в футляр, аккуратно закрыл его и обмотал золочёным шнуром. Протянул Аэнфарре:

— Не забудь главное. Оно понадобится, чтобы его освободить.

— Спасибо. Я спрашивал про одежду…

Ники покачал головой.

— Никакой одежды, ничего. Его жизнь закончилась. Ты забираешь его в новую жизнь — нагим, как при рождении.

«Пусть так, — подумал Аэнфарра, — пусть как угодно, только выйти отсюда». Шагнув к двери, он вспомнил ещё об одном препятствии и поспешно обернулся к Ники. Тот по-прежнему оставался рядом. Встретив взгляд Аэнфарры, он мягко, понимающе кивнул.

— Я приехал верхом, — сказал Аэнфарра. — Я не смогу увезти его в седле, мне нужна повозка. Об этом я могу попросить?

Ники немного подумал.

— Я одолжу свою коляску. — Он наклонился, подцепил подол своей юбки и перевязал её более целомудренным способом. — Идём, я распоряжусь.

Была ночь новой луны; темно — хоть глаз выколи. Редкие линии фонарей указывали путь через сад. Привратники бодрствовали. За кольцом внутренних стен к Аэнфарре подошёл слуга, чтобы подать ему верхнюю накидку. Его сопровождали ещё двое с фонарями. Ники бросил несколько слов и ушёл. Коляску подали быстро — Аэнфарра едва успел закутать в свою накидку бессознательного Джайдара. Кобылу Аэнфарры привязали к коляске сзади. Кучеру принесли лампу с зеркалом, чтобы освещать дорогу.

— В посольство, господин советник? — учтиво спросил кучер.

— Да, благодарю, — ответил он. В глазах слуги мелькнуло удивление, которое он скрыл, поклонившись.

Зацокали копыта. Громады дворцов совершенно скрылись во тьме, и мимо проплывали только бесконечные стены, стены выше человеческого роста, кованые решётки и снова глухие стены.

Вначале Аэнфарра усадил Джайдара рядом с собой. Тот, казалось, понемногу приходил в чувство: несколько раз он глубоко вдохнул, глаза его открылись, хотя ничего не выражали. Пальцы двинулись в попытке плотнее запахнуть накидку. Но сидеть он ещё не мог — валился во все стороны, и Аэнфарра уложил его к себе на колени. Так проще было держать. Джайдар ткнулся лицом в его бедро и затих. Под пальцами Аэнфарры оказался холодный изгиб ошейника.

Ошейник прилегал туго. Не душил, но давил. «Да как же снять эту дрянь, — Аэнфарра закусил губу. — Он должен расширяться со временем? Он расширился, когда я поставил подпись. Он расширится, если я захочу?»

В самом деле, под его касанием ошейник немного ослабил хватку. Один раз. Дальше никаким приказам, ни мысленным, ни отданным вслух, проклятый металл не повиновался. Аэнфарра догадался: хозяин мог захотеть привязать раба, и для этого через ошейник нужно было пропустить цепь. Кольцо расширилось ровно настолько, чтобы это позволить. «Старшая моя, дай мне сил…» Аэнфарра не верил в чёрную магию, но если она существовала, она выглядела так.

Сиджиз ведь не мог использовать чёрную магию? Его силы были силами Младшей Сестры, одной из Четверых?

…Если только он не лгал.

Сердце Аэнфарры пропустило удар.

На страшном празднестве Сиджиза он не полностью владел собой и очень плохо соображал. Он осознавал происходящее, но всё же недостаточно ясно — осознавал, но не осмысливал. Не мог задуматься о том, что это значит. О чём это свидетельствует.

Что, если вся история Последнего Танца — одна громадная ложь?

Измученные разум и душа Аэнфарры просто не могли продолжать эту мысль дальше. Не сейчас. Он покинул празднество живым и целым, он сумел увести с собой ещё одного человека, он не оскорбил и не разгневал Сиджиза (по крайней мере, он на это надеялся). Достаточно. Нужно было добраться домой и прийти в себя.

Посольская усадьба встретила тишиной и безлюдьем. Наверно, пир мудрецов ещё продолжался… Молодой слуга из Этары, занявший место привратника, уснул на лавке. Аэнфарра не стал его будить. Учтивый кучер отвязал его кобылу, расседлал её и отвёл в конюшню. Аэнфарра снова взял Джайдара на руки и понёс в пустые комнаты во флигеле, где когда-то жила Малль. Спальню принцессы никто не занял. Там остались подушки и покрывала, а в комнате для омовений, по мерванским обычаям, была вода.

И так Джайдар всё-таки оказался в постели Малль… некоторым образом.

Подумав об этом, Аэнфарра грустно улыбнулся. Он уложил Младшего Принца на кровать и присел на край. Джайдар сжался в комок, плотно закутавшись в накидку Аэнфарры — из-под неё виднелись только пряди чёрных волос. Пришлось оставить накидку ему. Какое-то время Аэнфарра оставался рядом, не в силах сообразить, что ему делать. Джайдар не шевелился, не издавал ни звука. Наконец показалось, что дыхание его стало ровнее — он уснул или притворился спящим.

Аэнфарра решил, что разговаривать сейчас не время и лучше оставить его в одиночестве.

Глава 5

Аэнфарра думал, что не сможет уснуть, но усталость оказалась сильнее волнения и тревоги. Он провалился в сон, едва его голова коснулась подушки.

Проснулся он поздно и чувствовал себя больным и разбитым. Долго лежал в постели, глядя в потолок. Мысли разлетались, будто стайка потревоженных птиц. Как же он нуждался в совете! Даже не в совете — просто в человеческом участии, возможности открыть душу, выговориться и быть услышанным. Сиджиз не приказывал ему молчать… в этом не было нужды. Аэнфарра и без того понимал, что сохранит мрачную тайну. Если её раскроют — её раскроют другие; и вряд ли это случится без сиджизовой воли и повеления…

Дверь тихо приотворилась. Без стука заглянул слуга. Увидел, что Аэнфарра не спит, заулыбался, спрятался за створкой и громко постучал. Аэнфарра не успел ещё запомнить все новые имена, но Нимру помнил. Этот добрый человек был дедом девяти внуков и знал множество сказок, которые всю дорогу диктовал Илмирре.

— Нимра?

— Доброе утро, господин Аэнфарра, вот и вы! — радостно сказал тот. — Иные ещё и не приехали. А те, что приехали, ходят как похмельные, только ни одного похмельного на самом деле нет! — и он засмеялся.

Со вздохом Аэнфарра сел. Провёл по лицу ладонями. Нимра решил, что он тоже вернулся с пира мудрецов. Не хотелось, чтобы он заподозрил неладное, но и притворяться не было сил… Опытный слуга умел быть ненавязчивым. Мгновение помолчав, Нимра спросил, принести ли Аэнфарре завтрак в покои, или он пожелает спуститься вниз, уведомил, что воду по мерванским обычаям обновили вчера и питьевую, и для омовений, а потом просто поклонился и ушёл.

Аэнфарра чувствовал голод, но от мысли о еде его затошнило. Он сидел без движения, как чурбан, пока не стали слишком явными звуки пробуждающейся усадьбы. Слуги осваивались, разбирали вещи, окликали друг дружку. Прямо под окнами его спальни двое принялись обсуждать, где лучше покупать птицу и яйца — на рынке или, может, съездить за город? Не горчит ли рыба из Ханну? Надо взять на пробу местные крупы. Фрукты и овощи вообще ни на что не похожи. И кофе, кофе — обязательно надо выучиться варить хороший кофе для господ, где найти наставника?..

Помотав головой, Аэнфарра встал. Сходил умыться и над умывальником снова оцепенел. Единственное, чего ему в самом деле хотелось — оказаться подальше от всех этих добрых людей, занятых своими делами. Упаси Четверо, если придётся объяснять, что случилось, где он был и почему у него такой угрюмый вид.

Куда же ему деться?

Сказаться больным? Так ведь лечить начнут. Двое олингатских монахов — из школы Сан, целители, их не обманешь… И стоило ему подумать о монахах, как он услышал голос, звук, пронзительно знакомый, но странно всему вокруг противоречащий. Аэнфарра помнил, как вместе с Тамиррой и другими советниками прятался в кладовой, чтобы провести службу. Сейчас им некого было бояться. Дафра запел одну из малых Благодарностей; кажется, «О свете утра», но их полдюжины начинались одинаково, сейчас вступят остальные три голоса и станет понятно… Аэнфарра перевёл дух. Не сказать, что ему стало легче — но стало как-то яснее. О том, что его мучило, он не мог поговорить с людьми. Но в нескольких кварталах отсюда в пустом храме под охраной духов песка высилась в первозданном блеске своём Золотая Картина.

С ней он поговорить мог.

К счастью, никому этим утром не понадобились от него ни распоряжение, ни совет. В крохотном саду между флигелем и главным зданием монахи пели Благодарность. Посланники, вернувшиеся с пира мудрецов, бродили по усадьбе вялые, ошалевшие и совершенно счастливые. Сновали повсюду слуги. Конюх таскал воду. Он порывался помочь, но Аэнфарра сам заседлал и вывел кобылу. Ламирэй сдержала обещание: обе лошади вернулись ухоженными и гладкими. Кажется, они обрадовались ему.

Ночью прошёл дождь. Подсыхали лужи, ярче стала умытая зелень. Облака быстро затягивали небо, чтобы к вечеру пролиться новым дождём, но солнце ещё не скрылось за ними. Лоскутки лазури проглядывали тут и там.

На улицах Мерваннари было людно. Как будто ничего не изменилось здесь: разобрали укрепления, починили дома и ограды, и Последний Танец изгладился из памяти города… Вернулись иноземные купцы. Открылись кофейни. В ближних кварталах встречные почтительно кланялись, угадывая в Аэнфарре важного приближённого Владыки; но как обычно, стоило отъехать подальше, и он затерялся среди гостей из далёких стран.

Последним свидетельством случившегося оставались мосты. Каменные мосты через Ханну нельзя было восстановить быстро. Шли стройки, но пока что реку пересекали по деревянным плотам, сцепленным между собой. Аэнфарра спешился и провёл в поводу оробевшую кобылу.

Разум его пробуждался медленно. Он не торопил себя. Ужаса он натерпелся достаточно. Сейчас ему требовалась ясность мысли.

…что же получается — он ошибся?

Все они страшно ошиблись?

Избавившись от Оннодара, Аэнфарра поставил свою несчастную страну в зависимость от существа тысячекратно более жестокого и опасного?

Не было Последнего Танца.

Не было Провозвестника, избранного Младшей из Четверых. Был… человек, овладевший чёрной магией и заключивший союз с коварными духами пустыни Ца. Хитроумный и властолюбивый, он привлёк на свою сторону не только сэлх Ламирэй, но и множество человеческих племён и народов. Он использовал жестокость и алчность ашфави против них самих: выставил себя благородным правителем, обещая свободу и справедливость. Он разгромил Мерван, захватил трон и теперь, наконец, явил своё истинное лицо…

Но пугающая картина не сходилась с реальностью.

Легко лгать на словах; чёрному магу легко навести морок. Аэнфарра без труда мог поверить, что Сиджиз обманул его, и даже его видения тогда, в кофейне, внушил ему сам Сиджиз с помощью магии. Он ведь, в сущности, и не скрывал, что он это может. Воины Йеверит при всех своих достоинствах оставались обычными людьми, уязвимыми для колдовства. Вождей других племён привлечь на свою сторону было ещё проще. Ашфави держали власть силой оружия, они были беспощадными хозяевами — стоило ли удивляться, что покорённые народы предали их мгновенно, едва представилась возможность?

Эти рассуждения выглядели разумно.

Дальше начинались несостыковки.

Для начала, Сиджиз «являл своё истинное лицо» очень ограниченно и в очень странных обстоятельствах. Если забыть о том, что произошло вчера, — его слова не расходились с делами. Он устанавливал справедливые законы. Он заботился о бедняках. Он усмирял сильных и защищал слабых, как подобало благородному правителю из легенд. И сэлхи… Аэнфарра помнил, как они шли через Лашшокхану — даже дети не боялись великанов, великаны приходили на помощь и заступались за простых людей.

Что же, всё это — только притворство?

Зачем оно, если Сиджиз и его воинство непобедимы и неуязвимы?

Королева Ламирэй и её гвардия явились как карательницы и выкупались в человеческой крови почти что на глазах у Аэнфарры. Но они сделали это не ради удовольствия, не для устрашения и даже не из расчёта. Их бешеный гнев был вызван пожаром в столице — тем пожаром, что вынудил Сиджиза остановить наступление. Сиджиз и Ламирэй отпустили бегущего врага ради того, чтобы спасти невинные души.

…Но ошейник? Вензель? Издевательства над пленными?

Как всё это могло сочетаться в одном человеке?!

Да и сам Аэнфарра, в конце концов… Он же не хотел участвовать. Сиджиз заставил его присоединиться к издевательствам. По сути, изнасиловал их с Джайдаром друг об друга.

А ведь он уважал этого человека, он считал, что ему можно верить, ему можно доверять безоговорочно; он своими глазами видел и на своей шкуре ощущал бесспорные доказательства того, что он — действительно Провозвестник, действительно избранник богини…

На душе стало мерзко. Аэнфарра передёрнул плечами.

Зачем Сиджиз это сделал? Зачем? Чтобы напугать? Но Аэнфарра полностью доверял ему и выполнял все его приказы. К тому же действия его вызвали совсем не тот ужас, какого желают тираны — не покорность, а отвращение и желание не иметь никаких дел с чудовищем.

Но этого Аэнфарра позволить себе не мог.

Он дал обещание, от которого нельзя отказаться. Слишком многое — и слишком многие зависели от него. Странствие с Золотой Картиной станет для него небольшой передышкой, а после ему придётся вернуться ко двору Владыки Пустыни. И, возможно, стать свидетелем других отвратительных поступков. «Это не моё решение и не моё желание», — сказал Сиджиз. Он говорил, что такова воля Младшей Сестры. Ещё он обещал, что ответит на все вопросы. Сказать по чести, Аэнфарре не хотелось задавать ему никаких вопросов. Хотелось оказаться от него подальше, и желательно, навсегда.

Что ж, сегодня Сиджиз вряд ли прикажет ему явиться. Он, должно быть, отдыхает после бурной ночи, как и прочие его гости… и мудрецы после пира мудрецов. Ещё и это. Зачем он его устроил, будто нарочно, чтобы увести Аэнфарру с того собрания, которое радовало его душу и полностью соответствовало его натуре, и показать иное собрание — иную, гнусную и жуткую сторону мира… Слишком много загадок, разгадки которых больше отталкивали, чем влекли.

Аэнфарра сам не заметил, как оказался перед оградой храма.

Окружавший его сад пустовал, и у ворот, где обычно собирались нищие, сейчас никого не было. Но сами ворота стояли распахнутыми, двери храма — тоже. Владыка повелел охранять Картину как зеницу ока, однако дорога к ней должна была оставаться свободной для всех… Аэнфарра привязал кобылу у рукотворного ручья. Погрузившись в тяжёлые размышления по дороге, он почти забыл, зачем сюда отправился.

Золотая Картина. Несомненно, для Сиджиза она была такой же святыней, как для этарцев. С явным неудовольствием Владыка отпускал Аэнфарру в долгую поездку, но возвращение Картины было для Сиджиза важнее его собственных желаний и планов… Как, как всё это уместить в голове?

Аэнфарра шагнул в пустой храм.

Караул сменился. Здесь уже не было приветливой Танжимай. Новые сэлхи смотрели безразлично и к беседе не приглашали. Мерванские храмы строились так, чтобы давать прохладу и воздух палящим летом, иначе прихожане падали бы без чувств во время службы. Сейчас, зимой, в храме было по-настоящему холодно. В узкие окна лился бледный пасмурный свет, и оттого становилось ещё зябче. Аэнфарра плотнее запахнул накидку.

Он смутно припоминал историю здания. Несколько веков назад его возвели в честь какой-то победы тогдашнего шаана, захвата ещё каких-то земель и царств. Советники и илфиды предложили шаану возвести самый большой храм в мире, чтобы Небеса узрели его величие. «Нет, — ответил правитель, — не следует смертным бахвалиться перед Небесами. Если мы желаем привлечь взоры Всевышнего, храм должен быть самым красивым».

Узорные колоннады отделяли «дальние» залы от «ближнего», где высилась священная Ниша Меча. По стенам тянулись золотые орнаменты, многоцветная майолика и слова молитв, начертанные изысканной каллиграфией. Сводчатый расписной купол парил в вышине. Аэнфарра миновал колоннады и вошёл в «ближний» зал. Там, закреплённая на высоком постаменте, светилась Золотая Картина.

Она не казалась здесь чуждой или неуместной. Городской собор Оли, откуда её похитили, тоже был украшен богато и пышно — всеми дарами искусства и ремесла. Но всё-таки… «Не стоило этого делать», — вновь подумал Аэнфарра с печалью. Золотая Картина, поставленная в мерванском храме, не могла оскорбить Младшего Брата, но наверняка оскорбляла мерванцев — и зачем, чего ради было так поступать?

Со вздохом он поднял голову и попытался сосредоточиться на том, что видел.

…Она выглядела как недоделанный витраж: не все золотые ячеи заполнены, лица и руки богов оставлены сквозными рисунками. Каким-то непостижимым образом мастер сделал так, что каждому из Четверых можно было заглянуть в глаза — и, порой, встретить ответный взгляд. В Оли говорили: так много людей видят живых богов в Золотой Картине, что это даже не считается чудом. Просто — случается иногда. Как-то подсчитывали, сколько таких узревших: выходило, что каждый четвёртый. Потом духовный совет Олингаты заметил, что не следует поощрять пустые игры воображения, которые могут привести к опрометчивым решениям и безрассудным поступкам.

Как бы то ни было, сам Аэнфарра в юности тоже удостоился… игры воображения, обычной для неопытных и наивных.

Это было — чувство проницательного взгляда извне. Чувство, что есть — кроме этого мира, сверх этого мира — иное. Подлинное. Не знающее увядания. И в тот миг настигнутый озарением юный принц Аэнфарра не удивился ничуть и принял его как должное: ведь он стоял на службе в главном столичном храме и смотрел на Золотую Картину. Если ты обращаешься к Четверым с чистым сердцем и перед тобой величайшая святыня мира, ты можешь получить откровение. Так случается. Это всякому в Этаре известно.

Много позже он обратился к Картине ещё раз — когда был в отчаянии из-за смерти Линлин. Он чувствовал, что сходит с ума. Потеряв Линлин, он утратил даже не смысл жизни — всю жизнь целиком. В их маленьком дворце его преследовали видения. Чудилось, что Линлин просто вышла ненадолго и вот-вот вернётся. Её кровать поутру оказывалась тёплой. Её украшения покидали шкатулку и разбредались по комнатам; несколько раз он находил в библиотеке её кольцо, и как будто это было одно и то же кольцо… Родные понимали и чтили его скорбь, но это была уже не скорбь, а что-то более страшное. Диониль убеждала его ехать в Олингату, в паломничество. Он отказывался: боялся, что призрак Линлин покинет дворец, пока его не будет.

Но Золотая Картина была в Оли, здесь, рядом, и он отправился к ней.

В тот раз он не чувствовал ничего огромного и возвышенного. Только взгляд. Каждый может встретить взгляд, Картина попросту изготовлена так… Старшая Сестра смотрела на него с состраданием, и её золотой лик казался совсем человеческим — точно так же смотрела на него Диониль. Но то, что было в глазах Старшей из Четверых, он не мог описать словами.

Вернувшись домой, он понял, что нестерпимая боль начала отступать.

В том дворце он больше не жил — перебрался к Тай Яо в его городской дом…

Чего Аэнфарра ждал теперь? Он не знал. Второй раз не был похож на первый, и третий тоже не должен быть похож ни на что… Но время шло, он смотрел на Картину и ничего не происходило. Он чувствовал только, что Картине не надо здесь быть — и всё. Поникнув, Аэнфарра опустил глаза.

И невольно поджал одну ногу.

На коврах, сплошь устилавших пол храма, он стоял в обуви.

За коврами давно не ухаживали, узоры на них потускнели под слоем пыли, таким толстым, что по нему можно было проследить путь Аэнфарры от самых дверей. О мерванском обычае разуваться легко забыть, если вокруг нет толпы разувающихся мерванцев. Здесь не было людей, только вооружённые сэлхи в полных доспехах, равнодушные к людским обычаям. Никто не видел Аэнфарру, он не мог никого оскорбить, но… Поглощённый собственными мыслями, он не смотрел по сторонам и случайно проявил неуважение. «Скверно, — подумал он. — А ведь нам предстоит собирать Картину в городах Мервана. Во множестве городов. Это приказ, который исходит даже не от Владыки, а от Младшей Сестры. Мы должны сделать так, чтобы её увидели и поняли. Как нам это исполнить?» Мерванцы верят в то, что Бог един, а всех остальных считают язычниками. Веротерпимостью они никогда не славились. Совсем недавно за проповедь о Четверых можно было получить кнута, и то если повезёт. Могли казнить. Теперь, конечно, всё иначе, но… Хороша же будет проповедь под охраной демонов пустыни с огромными топорами!

Аэнфарра покачал головой.

Снова подняв взгляд на Картину, он смотрел уже не на свою Старшую, а на её сестру. Холодный лик Младшей дышал уверенностью, в ней не было милости и снисхождения, лишь ясность и сила. Но двое Старших держали её за руки — и она уступала. Стало вдруг видно: и она, и Младший Брат, ревнивый и мрачный, уступают не потому, что Старшие могущественней — Четверо равны. Младшие соглашаются искренне. Они знают, что так будет лучше.

«Что же, — предположил Аэнфарра, — это следует считать ответом? Похоже на то. Мне нужно меньше думать о себе и больше — о том, что я должен сделать». Если Младшая хочет, чтобы он был рядом с Сиджизом — возможно, она хочет, чтобы Сиджиза кто-то удерживал?

Но тогда ей стоило избрать другого человека. Кого-то более одарённого, или отважного, или уверенного в себе. Аэнфарра очень, очень хотел бы остановить Сиджиза вчера. Он оказался слишком слаб для этого. Удерживать Владыку Пустыни в его безграничной мощи — задача посложнее, чем донести проповедь до мерванцев…

Аэнфарра вздохнул.

Захотелось, наконец, поесть. Возвращаться домой не хотелось: сперва нужно было набраться духу и придумать удобную отговорку, чтобы ничего не рассказывать. Он решил проведать любимую кофейню. Может, она закрылась, когда в городе охотились на лазутчиков, может, хозяин бежал и не вернулся — а может, и нет. Было бы славно.

Быстрым шагом он направился к выходу.

Теперь ему казалось почти забавным то, что Картина в самом деле исполнила его желание — но не так, как он хотел, а так, как было правильней. Он явился к ней, надеясь на утешение, словно обиженный ребёнок. Но вместо материнских объятий получил отцовское наставление.

Напоминание о его долге.

Обратно в посольство он приехал не сказать, чтобы в добром расположении духа, но спокойным — и, пожалуй, очнувшимся. Кофейня процветала. Хозяин узнал его и встретил с радостью. На диво проницательным человеком он оказался, и весьма хватким. Он догадался, кто побывал здесь совсем недавно и назвал его кофе лучшим в Мерване. Многие не верили, что скромную кофейню посетил сам Владыка, но всё равно заходили послушать истории и оценить кофе. Услыхав об этом, Аэнфарра не удержался от улыбки. Он подтвердил догадки хозяина, и тот, чрезвычайно довольный, во всеуслышание объявил, что маловеры посрамлены, а милостивого Владыку и его вельмож здесь будут преданно приветствовать во всякий час и подадут наилучшего из напитков.

В посольстве, на террасе главного здания собралась целая толпа. Люди сидели на ступеньках, перилах и принесённых откуда-то стульях, у коновязи похрапывал десяток чужих лошадей. Отдав поводья кобылы конюху, Аэнфарра прислушался к разговорам и понял, что здесь кипит работа. Посланники, избранные королём Этары, недаром славились как лучшие из лучших. Вопросы, которые приходили на ум Аэнфарре, они уже начали обсуждать.

— Вы думаете не о том, — сказал Сейира.

Он был монах, принадлежавший Младшему Брату, и сильно отличался от спутников. Смуглый до черноты, высокий и мощный, он больше напоминал йевера или ашфави, чем скромного инока из святой обители.

— Вы думаете о том, как бы не оскорбить их веру своей проповедью, — сказал он. — Стоит задуматься, что вы будете делать, когда они начнут оскорблять вас. А они начнут. Чтобы этого не случилось, нужна сэлха с топором… десяток сэлх с топорами. Но вы не хотите сэлху с топором.

— Кто как, — жалобно сказал высокий мерванец, которого Аэнфарра видел на пиру мудрецов, — а я хочу, чтобы здесь был господин мой Рашшан. Вы слишком учёные для меня.

— Люди Младшего Брата уважают силу, — продолжал Сейира. — В Мерване помнят, что этарцы сдались после первого поражения. И теперь мы, слабые и беспомощные, будем что-то проповедовать? Кто станет нас слушать?

— Неужели только силу?

— Не только. Но без силы твои слова ничего не весят.

— Предположим, что проповедовать явятся настоящие победители, — сказал Уннара. — Пусть не сэлхи, их считают демонами. Пусть йеверы. Их кто-то послушает?

— Что-то мне подсказывает, что нет, — отозвался Илмирра. — Язычник может быть слабым, может быть сильным, он всё равно язычник.

— Ты прав, — кивнул лайджарец, выделявшийся здесь своей чисто белой одеждой. — Будут падать лицом в пол и заверять в своём полном почтении, на этом всё.

— И как же мы должны решить эту головоломку?

Аэнфарра тихо подошёл и встал с краю. Прислонился плечом к деревянной опоре террасы. Те, кто сидел поблизости, почтительно кивнули ему, но не стали приветствовать вслух — как и сам Аэнфарра, они не хотели отвлекать собратьев, поглощённых важным спором.

— Мерванский Тав в своё время заставили сменить веру, — сказал незнакомый желтокожий тавец — должно быть, тоже из людей Рашшана. — Это было сделано просто и быстро, но совсем не проповедью. Язычников обложили дополнительным налогом и запретили свидетельствовать в суде.

— Но Владыка передал нам волю Четверых, и она совсем иная, — напомнил Дафра.

— Головоломка кажется нерешаемой.

— Нас, господа, — сказал Илмирра, — привезли сюда как самых умных. Придётся расплачиваться за свою репутацию!

Всех одолел беспокойный неловкий смех.

— А правда, что в Тамугате, если диспут зашёл в тупик, вопросы решают поединком? — спросил кто-то, и смех грянул снова. Улыбаясь, Сейира пожал плечами:

— Правда, но мы сражаемся врукопашную, без защиты, и не калечим друг друга. Если я сойдусь с каким-нибудь илфидом, я не смогу провести поединок по правилам, мне придётся ему что-то сломать. А это вряд ли поможет делу.

— В Сангате всё проще, — отозвался один из целителей. — Если твои больные выздоравливают — значит, ты прав. Но мы и не спорим ни о чём, кроме подходов к лечению.

Эти двое монахов, Аттара и Лира, были очень похожи друг на друга и выглядели немного пугающе. Малорослые, подвижные, стройные и гибкие как подростки, они казались совсем юными, пока кто-то из них не улыбался. Тогда всё лицо его складывалось в сплошные морщины, и становилось понятно, что этот человек близок к порогу старости.

Кто-то из местных спросил, какие ещё споры ведутся в горных монастырях. Дафра призвал благословение Четверых и стал рассказывать мерванцам про монашеские пути-«гаты». Этарцы, всё это знавшие с детства, начали тихо переговариваться между собой. Беседа рассыпалась. Могло показаться, что посланники отвлеклись, но это было не так — Аэнфарра не видел вокруг ни одного скучающего или беззаботного лица. Все сосредоточенно размышляли.

Поколебавшись, он тронул за плечо Эндорру. Советник кивнул. Он единственный из трёх прежних советников посольства ещё оставался с Аэнфаррой. Тамирру король отпустил на покой, а Киннара испросил разрешения перевестись куда-нибудь на север — мерванская жара его убивала. Молчаливый и незаметный, Эндорра был очень наблюдателен и обладал сверхчеловеческой памятью. Аэнфарра наклонился к нему и шёпотом попросил назвать имена гостей — на пиру мудрецов он пробыл недолго и не успел их запомнить.

Высокий мерванец был саграни, и на родном языке имя его звучало совсем по-этарски — Вирудра. Так он просил себя звать с тех пор, как Сагран избавился от ашфави. Прежде, будучи Вирдаром, он служил глазами и ушами Рашшана там, где требовалось. Тавец Читта Мала не был никаким лазутчиком никогда — он был судьёй в Мерванском Таве и принял сторону Владыки как судья, желающий справедливости. Сюда приехали сегодня многие учёные и даровитые люди, с которыми этарцы свели знакомство на пиру мудрецов, а чуть позже обещали приехать ещё трое. Эндорра долго перечислял их своим невыразительным, но очень отчётливым шёпотом, прибавляя краткое описание к каждому имени. Могло показаться, что он читает заученный на память список, но Аэнфарра знал, что он просто так мыслит — более упорядоченно, чем большинство людей. В какой-то момент Аэнфарра перестал запоминать имена, — но запоминал истории.

…Наагри, был хронистом князя, писал историю старого царства. Мерванец из окрестностей столицы, из семьи бедняков, согнанных с земли. Ещё один мерванский судья, лишился места и отправился в изгнание за недостаточное почтение к ашфави. Полуйевер, поэт и странник, отмеченный Младшей Сестрой и наделённый даром яснознания. Махьяк, тоже поэт, был приговорён к четвертованию за оскорбление веры, бежал…

Эндорра говорил бы и дальше, но Дафра поднял руку, испрашивая внимания, и все умолкли.

— Господа, — сказал старый монах, — я предлагаю вам поменять угол зрения. До сих пор вы спорили о том, как заставить людей вас слушать…

— Не заставить!

— Заставить, не заставляя, — согласился Дафра. — Но что именно вы хотите им объяснить? Это совсем не очевидно. Что Четверо существуют? Большинство мерванцев знают, что есть такое языческое поверье. Они и о других поверьях могут вам рассказать.

— Мы ведь не должны убеждать их перейти в другую веру, — сказал Илмирра. — Человек обычно принадлежит кому-то одному. Мерванцы принадлежат Младшему Брату. В этом… с этим всё в порядке. Среди нас тоже есть такие люди. Вот, скажем, брат Сейира…

— Попытайтесь-ка его распроповедовать, — хихикнул Уннара.

— Чего доброго, он нас поколотит!

— Хватит, хватит! — смеясь, ответил тот. — Я не бью людей без причины! Но брат Дафра кругом прав. Что вы скажете тем, кто — допустим — будет готов вас слушать?

Все снова замолчали.

Капля дождя упала Аэнфарре на шею. Он вздрогнул от холодного касания. Поблагодарив Эндорру, он перебрался на террасу, под крышу. Он знал, что вечером хлынет ливень, возможно, с бурей, но до того дождь будет долго приготовляться, словно скаковой конь перед сигналом к гонке — будет ронять отдельные капли, моросить и бесконечно прекращаться, чтобы пойти снова.

Аэнфарру наконец поприветствовали. Дафра глянул на него выжидательно, готовый дать ему слово как главе посольства, но Аэнфарра молча покачал головой. Слуга принёс ему стул.

— Если мне будет позволено высказать мнение, — мягко проговорил Лира, — нам не нужно объяснять, что Четверо существуют. Это совершенно ясно всем, особенно теперь. Нужно объяснить, что из этого следует.

— Что изменится, — поддержал Аттара. — Что должно измениться.

— Что должно измениться в законах, я могу рассказать наизусть, даже если меня разбудят ночью, — сказал судья Эрфан. — Но ваша задача иная. Она ближе… — он запнулся. — Ближе к небу.

— Как объяснить людям смысл Золотой Картины? — вслух подумал Илмирра.

— А как ты сам понимаешь её смысл? — спросил Оллара, молодой этарский жрец.

— Эй, нечестно! Это ты жрец, ты должен объяснять.

Кто-то засмеялся, несколько человек заговорили одновременно, перебивая друг друга. Поднялся шум, равно беззлобный и бесполезный. На сей раз посланники и впрямь отвлеклись. Монахи не вмешивались. Аэнфарра молча опустил голову. Он тоже не знал ответа. Как объяснить смысл того, что можно постичь только в озарении? О Золотой Картине написано множество трактатов — и множество поэм, но все они писались для тех, кто заведомо желал их читать…

— Господа, — сказал он неожиданно для себя, — мне кажется, мы ломимся в открытую дверь.

Тут же воцарилась такая тишина, что Аэнфарра недоумённо огляделся. Казалось, все только и ждали, когда он заговорит, и теперь уставились на него с надеждой и едва ли не с благоговением. От смущения он откашлялся.

— Я просто хотел напомнить, что среди нас есть люди — и довольно много — которые уже прошли этим путём, и даже без помощи Картины. Не думаю, что почтенные Вирудра, Эрфан или Читта отказались от веры предков…

— Мои предки веровали в Четверых, — ответил Читта, — и я тоже.

— Не я, — сказал Вирудра сквозь зубы. — Я как раз вероотступник. И вера предков вызывает во мне такую ярость, что я не в силах говорить спокойно. Позже я хотел просить кого-то из почтенных жрецов объяснить мне, как принять Четверых согласно закону. Надеюсь, Старшая Сестра даст мир моему сердцу.

— Прошу меня простить, — Аэнфарра растерялся.

— Похоже, отвечать мне, — Эрфан развёл руками. — Но мне нечего сказать. Я просто смотрел по сторонам. Вопросы веры никогда особенно меня не заботили. Я стал судьёй, потому что хотел видеть справедливость на земле, а не в небе. Может, почтенный Афшин…

— Я? — махьяк засмеялся. — Меня собирались четвертовать за сомнения в вере.

— За сомнения?!

— Я изложил их в стихах слишком уж стройно и убедительно. Стихи стали повторять, меня признали ересиархом.

— Понимаю, что это не смешно, — взволнованный Илмирра приложил ладонь к груди, — но приговор за слишком хорошую поэзию — это так… поэтично.

Афшин послал ему воздушный поцелуй и оба покатились со смеху.

— Жаль, моя история не была поэтичной, — процедил Вирудра.

Аэнфарра умолк. Разговор продолжился без его участия, он нёсся стремительно и бурлил, как горная река на порогах. Кто-то предложил вернуться к теме, которую затронул брат Сейира. Как отвечать тем, кто начнёт отстаивать закон старины и непременно атакует язычников? Владыка ведь не отправит их в этот трудный путь без охраны? Какова роль охраны? Следует ли просить о помощи королеву сэлх?.. Люди вокруг спорили, суетились, вскакивали, чтобы высказать своё мнение или задать важный вопрос.

По деревянному перилу террасы полз крохотный муравей. Лак на перилах давно не подновляли, он облупился, зимние бури сорвали и смыли отставшую лаковую чешую. Теперь неровная поверхность перила напоминала карту далёких земель: светлая суша, тёмное море, причудливые линии побережий. Случаю и природе особенно удался архипелаг невдалеке от берега континента. Муравей-странник упрямо полз через земли и воды, не замечая границ. «Надо сказать слугам», — подумалось Аэнфарре. Без лака или краски в мерванском климате дерево зимой вымокнет, а летом рассохнется и потрескается. Через несколько лет всю террасу придётся заменять…

Его преследовало чувство, что ответ совсем рядом и он очень прост. Аэнфарра не угадал с первого раза, но это ничего не значило. Ответ существовал — невидимый, однако вещественный и надёжный. Он как будто нашаривал его вслепую, в потёмках, это требовало времени и сосредоточения. На какое-то время он ушёл в себя и вовсе перестал слышать окружающих — потому не вполне ясно понимал, как и с чего они вдруг заговорили о женщинах. Кажется, этарцы вспомнили о мудром совете королевы Диониль: позвать на помощь жрицу, что умела проповедовать детям.

— Посмотри правде в глаза, — говорил Читта, — мерванка, которая видела в своей жизни только несколько комнат отцовского дома и нескольких родственников — отличается от йеверки, которая укрощала диких коней и убивала волков, и от этарки, которая много лет училась, чтобы сдать экзамен. Когда мерванец говорит, что их женщины слабы и глупы и попадут в беду, если их освободить — он говорит правду. Их такими растили сыздетства, и теперь этого уже не изменить.

Вирудра вскочил на ноги. Кулаки его сжались, голос зазвенел от гнева:

— Не изменить? Ты судья! Разве ты не знаешь, к какой бесчеловечной гнусности и жестокости приводят эти обычаи? К скоту относятся лучше! Моя мать умирала на моих глазах, целый год, в ужасных муках, но её целомудрие волновало моего отца больше, чем её жизнь. Показать женщину лекарю — немыслимо. Есть старухи-знахарки, но их считают своднями, и позвать в дом знахарку — стыд для хозяина дома. Её можно провести только тайно, ночью, прячась от всех. Так поступают те, у кого есть сердце. Но мне было семь лет и я мог только плакать. А когда моя мать, наконец, умерла, отец возблагодарил Бога — но не за то, что её муки закончились, а за то, что мёртвая женщина уже не сможет опозорить семью!

Тяжело дыша, он сел. Аттара быстро прошёл к нему через всю террасу, сел рядом.

— Как вы думаете, почему я отрёкся от этой веры… — бросил саграни.

Монах-целитель сложил пальцы в жест умиротворения. Вирудра глянул ему в глаза, потом на руки и как будто с чем-то согласился: глубоко вздохнул и позволил Аттаре взять себя за запястье. Монах кивнул и склонил голову.

— Кто спорит, это ужасно, — сказал Оллара. — Но посягательства на веру уже достаточно, чтобы нас пожелали убить. Если мы должны посягать ещё и на вековые обычаи… Одной сэлхи с топором не хватит, нужен отряд.

— И мы возвращаемся туда, откуда начали, — заметил Сейира.

— Боюсь, мы будем ходить по кругу, пока не протопчем колею! И всё равно никуда не придём. А наш караван, между прочим, уже собирается.

— Нам нужен… взгляд со стороны, — решил Илмирра. — Какое-то иное мнение. Может, испросить совета у самого Владыки Сиджиза? Он ведь мудрец и пророк…

— Не стоит тратить его время, — внезапно сказал Гун Мин, йевер-полукровка.

Аэнфарра вспомнил замечание Эндорры: Гун Мин, как и Рашшан, был отмечен Младшей Сестрой и слышал её слова. Он не унаследовал от йеверских предков ни красной кожи, ни сине-зелёных глаз, и выглядел почти как мерванец — только борода не росла.

— Это распоряжение исходит не от Владыки, а от Младшей из Четверых, — продолжал Гун Мин. — Её справедливость беспощадна, а воля — непреклонна. Она не видит причин уважать скверные обычаи, какими бы древними они ни были. Но… Четверо — это в четыре раза больше, чем она одна. Большинство собравшихся здесь принадлежат другим богам. И мы должны слушать всех.

— Да, — сказал Аэнфарра. — В этом дело.

Взгляды вновь обратились к нему.

— Неужели тебе по нраву эти обычаи? — тяжело сказал Вирудра. Искусство олингатского монаха помогло ему, душивший его гнев рассеялся, но тоска осталась. Он сутулился, и Аттара по-прежнему держал его за запястье.

— Они отвратительны, — ответил Аэнфарра. — Но попытка менять их под угрозой виселицы и плахи сделает только хуже.

— Как можно сделать ещё хуже?

— Насилие всё делает хуже.

— Друг мой, — вмешался Илмирра, — наш господин Аэнфарра — человек Старшей Сестры. Не все здесь принадлежат ей. Люди Младших не боятся применять силу.

— Но Младшая из Четверых куда мудрей человека, — Аэнфарра чуть улыбнулся. — И она желает слушать свою семью. Я слушал вас долго и кое-что повторялось снова и снова.

— Да мы заметили, — пробормотал кто-то.

— Вот что: мы заранее видим врагов в людях, с которыми будем говорить.

— А кто же они нам?! — не выдержал Уннара. — Полутора лет не прошло, как они сожгли Оли, убили множество людей и похитили нашу Золотую Картину! Именно поэтому сейчас мы должны везти её обратно!

— Владыка Сиджиз остановил Последний Танец, — напомнил Аэнфарра. — Война на этой земле закончена. Мы отправляемся в путь как посланники нового правителя. Он принадлежит Младшей Сестре, но мы — нет. В Этаре тоже есть вековые обычаи, и один из них — то, что восемь из десяти у нас выбирают Старших. Не все законы Владыки нам близки и понятны. Мы не разделяем его видение мира — но между нами мир. Это самое важное. Я думаю, что с этого стоит начинать. А продолжать — тем, что мы готовы помочь. Показать, что можно принадлежать разным богам, но ладить между собой, как ладят между собой Четверо. Что касается обычаев… Друзья мои, позвольте напомнить: мы подданные короля Латтары, а не Владыки Пустыни. Мы не вправе указывать чужим подданным. Однако мы знаем, какие законы устанавливает Владыка на своей земле. Почтенные Эрфан и Читта могут помочь здесь и разъяснить всё в деталях. Законы Владыки будут соблюдаться, в этом сомнений нет. Но следить за их исполнением — точно не наше дело.

Воцарилось молчание. Люди переглядывались, точно переговаривались без слов. Аэнфарра заметил, что пир мудрецов совершенно стёр грани между ними. Погорячившись, Уннара даже не заметил, что вокруг него полно мерванцев. Эрфан, Афшин, Вирудра и прочие не были для него чужими, да они и сами не приняли его слова на свой счёт. Это показалось Аэнфарре добрым знаком. Возможно, их ждёт успех…

— Я чувствую ужасное желание возразить, — заметил вдруг Афшин, — но поистине, Владыка Пустыни принял мудрейшее решение, когда назначил господина Аэнфарру своим советником.

«Министр по делам Севера, — вспомнил вдруг Аэнфарра, — или, возможно, Первый министр?» В горле встал комок.

— Господин Аэнфарра — выдающийся человек, — Дафра улыбнулся. — Не моё дело — принимать решения, однако собирается дождь. Мне кажется, было бы неплохо сейчас устроить обед и отдохнуть немного. У нас есть хорошее начало — и после обеда мы можем обсудить, как устроить для него хорошее продолжение.

Никто не спорил — проголодались все. Позвали слуг, отдали распоряжения. К обеду, будто подоспев нарочно, приехали ещё трое мудрецов. Дафра предложил устроить о спорных вопросах диспут по монастырским правилам Олингаты. За много веков эти правила отточили до совершенства и на их основе в старших школах Этары преподавали риторику.

Обед перешёл в ужин, диспут — в беседу обо всём подряд. Ливень успел не только начаться, но даже и закончиться, пока мудрецы разных стран и племён наслаждались обществом друг друга. Занимался рассвет, когда Аэнфарра, охрипший и с гудящей головой, добрался до постели и уснул глубоким сном без сновидений.

Первым, что он увидел утром, был обмотанный золотым шнуром кожаный футляр — его свидетельство о праве собственности.

Как вышло, что он не заметил этот футляр вчера? Он ведь сам принёс его сюда и положил на столик возле кровати, никто другой этого бы не сделал.

И где Джайдар?

Слуги не упоминали о странном госте. Аэнфарра был убеждён, что Младший Принц способен сам о себе позаботиться. Но если так, то вчера он должен был выйти из комнат, чтобы попросить еды или просто отправиться на кухню. Должен был, по крайней мере, показаться кому-то на глаза.

Если, конечно, он не сбежал — возможно, прихватив что-то из вещей, но это Аэнфарра готов был ему простить.

Если он сбежал, это прекрасно. Всё становится намного проще. На сиджизовом празднестве Аэнфарра в самом деле пожалел Джайдара и искренне хотел избавить его от пыток — избавить от пыток он хотел бы любого человека, даже Хосвера. Он не питал к Младшему Принцу добрых чувств и предпочёл бы не иметь с ним дела.

Но ошейник, магически связанный со свидетельством… Аэнфарра тяжело вздохнул. На простое решение вряд ли стоило надеяться. Нужно было пойти проведать Джайдара.

Он предвидел трудный разговор и потому не спешил. Кликнул слугу, попросил завтрак и горячей воды, привёл себя в порядок и тщательно побрился. Усмехнулся, ощупывая гладкий подбородок. Когда он был молодым парнем, длинным и тощим как паук-сенокосец, ему нравилась мысль о том, что в зрелости он отпустит бороду и станет степенным мужем, полным достоинства. Но после года принудительной бородатости в Мерване — нет, никогда больше.

Улыбка его быстро исчезла. Он вспомнил о Сиджизе. Владыка должен пригласить его для беседы, и это случится в ближайшие дни — потому что караван уже собирается, и не позже чем через неделю начнётся их благословенное странствие… Что ж, значит, Аэнфарра поедет к нему, наберётся терпения и попытается его уговорить. Возможно, наедине Сиджиз будет более благоразумным и согласится избавить Джайдара от магических оков, а Аэнфарру — от неприятной обузы.

Позавтракав, Аэнфарра направился к флигелю.

День был пасмурный. Солнце не показывалось, в воздухе стояла водяная пыль. Аэнфарра успел вымокнуть по дороге. В коридоре флигеля, пустом и тёмном, было очень тихо. Аэнфарре снова подумалось, что принц, должно быть, сбежал и избавил его от своего присутствия. Помедлив, он толкнул дверь в комнаты Малль.

Джайдар оставался там. Он лежал в постели, сжавшись в комок и накрывшись подушкой. Услышав шаги, он приподнялся, отбросил с головы край накидки и Аэнфарра увидел его испуганные глаза. В следующий миг Джайдар слетел с постели и выпрямился перед ним голый, в заученной позе — рот приоткрыт, пальцы разжаты, голова поднята. Дрожь колотила его так, что зубы стучали. Он часто моргал и, кажется, готов был расплакаться.

…Он не стал добывать себе одежду, не отправился на поиски еды, он так и ждал Аэнфарру почти двое суток на том ложе, где Аэнфарра его оставил. Закусив губу, Аэнфарра глянул в сторону — дверь в комнату для омовений открыта. Хотя бы вода у него здесь была… Растерянный, потрясённый, он отступил на шаг. Джайдар задохнулся от ужаса. Умоляюще сложил руки, вспомнил, что нельзя, и торопливо, неловко встал на колени.

— Я принесу поесть, — дрогнувшим голосом объяснил Аэнфарра. — И одеться.

Выскочив наружу, он замер на крыльце флигеля. Двор пустовал, никому не хотелось мокнуть… Как ускользнуть от внимания слуг? Этарские слуги — люди добросовестные, они сочтут своим долгом позаботиться о новом госте, убедиться, что у него ни в чём нет нужды. А Джайдар может сделать что-то безумное, и тогда на уши встанёт всё посольство… Аэнфарра сейчас был не в силах изобретать объяснения и отговорки.

Но прежде всего Джайдара нужно было накормить. Неизвестно, когда ему давали поесть в прошлый раз.

Повар удивится. Он только что готовил для Аэнфарры завтрак. Может, в столовой что-то оставили?

Аэнфарра заторопился — сперва в свои комнаты, найти одежду. Едва не перешёл на бег, но сдержал себя: лишняя спешка тоже могла привлечь нежеланное внимание. В прихожей своих покоев он поднял крышки сундуков, которые никогда прежде не открывал, и выдохнул с облегчением: постельное бельё, полотенце, халат, какие надеваются после бани… В спальне Аэнфарра захватил собственные штаны и рубаху — не новые и Джайдару будут велики, но одежду ему по размеру не найти без помощи слуг. Он хотел зайти в кабинет и взять из шкафа початую бутылку вина, но остановился на пороге. Не станет ли Джайдару от вина хуже? Он не вполне в здравом рассудке и на нём магические печати. Вино может воздействовать и на то, и на другое… лучше не рисковать.

Свернув тряпки поплотнее, он спустился в столовую.

Не иначе его Старшая приглядывала за ним сейчас! Аэнфарра удачно избежал необходимости объясняться с поваром или тишком пробираться в кладовую, как вор. На столе он нашёл блюдо, накрытое чистым полотенцем, а в нём — лепёшки с травами и немного сыра, оставшегося от завтрака. Небогато, но нужно хоть что-то прямо сейчас… Он собрал снедь в полотенце и поспешил обратно во флигель.

Джайдар стоял у окна, с ног до головы закутавшись в накидку. Окно выходило во двор; должно быть, он следил за Аэнфаррой. Он неуверенно шагнул навстречу, убрал ткань с головы и шеи, потом догадался, что раздетым его видеть не хотят. Поник. Испуганно сжавшись, он следил за тем, как суетится Аэнфарра и как будто хотел что-то сказать, но заговорить не мог.

Аэнфарра положил свёрток с едой на столик возле кровати.

— Иди сюда и поешь, — сказал он Джайдару. — Всё остальное — потом.

Джайдар послушно подошёл. Наклонился, потянулся к лепёшке.

— Сядь, пожалуйста, — сказал Аэнфарра и пожалел об этом, потому что Джайдар вздрогнул и отдёрнул руку.

«Он очень сильно не в порядке, — понял Аэнфарра с тяжёлым чувством. — Что с ним делали? Как так можно?.. Мне надо быть осторожней, чтобы не сделать хуже». Несколько мгновений Джайдар искоса смотрел на него, потом всё же сел на край кровати. Он двигался неловко, медленно, осторожно — будто каждое мгновение ждал окрика или пинка. Он взял сыр, завернул в лепёшку. Пальцы его дрожали. Он сглотнул и вновь боязливо глянул на Аэнфарру.

— Здесь есть ещё вода? — спросил Аэнфарра. — Или принести?

Губы Джайдара шевельнулись, но он не произнёс ни звука.

«Старшая моя, дай мне сил, — Аэнфарра сдержал вздох, чтобы не напугать Джайдара ещё больше. — У Сиджиза он разговаривал. Это ошейник? У него горло повреждено? Тогда нужно звать монахов. Счастье, что с нами люди из Сан… Какой же я болван, я должен был подумать вчера!» Он решил всё же принести воду. Прошёл к двери, взял глиняную кружку, потряс флягу — на несколько глотков там хватало. Аэнфарра наполнил кружку, обернулся, хотел спросить, болит ли горло…

Он чуть не выронил кружку.

Джайдар не притронулся к еде. Всё это время он, должно быть, собирался с духом — и, наконец, собрался. Дрожа всем телом и низко опустив голову, он встал. Нетвёрдо шагнул вперёд, пошатнулся и упал Аэнфарре в ноги. Коснулся лбом пола. Длинные вьющиеся волосы рассыпались по тёмным доскам.

— Пожалуйста… — хрипло выдавил он, — пожалуйста…

Голос его прервался. Встревоженный Аэнфарра приблизился. Он стоял с полной кружкой и пустой головой, не в силах придумать, что можно сделать или сказать, чтобы не стало ещё хуже.

— Пожалуйста, прости меня. Я… я… — Джайдар всхлипнул. Он приподнялся, но по-прежнему смотрел в пол. — Я очень виноват. Я плохо… поступил. Пожалуйста…

Аэнфарра догадывался, что просить его подняться нельзя — он решит, что извинения не приняты. Трогать его он не хотел, потому что Джайдара в последнее время слишком часто трогали против его воли. Но дальше стоять как истукан он не мог. Сердце его разрывалось от жалости. Осторожно он опустился на одно колено рядом с Джайдаром, отставил в сторону кружку и протянул к нему руку. Нужно было что-то сказать, но он не находил слов.

Джайдар поймал его руку и прижал к губам.

Аэнфарра вздрогнул, но отнимать руку побоялся. Джайдар точно решит, что он чем-нибудь недоволен… Он чувствовал касание влажной щеки. Капля упала на тыльную сторону ладони и скатилась по его пальцу.

— Пожалуйста, Джайдар, не нужно, — не выдержал он. — Всё хорошо. Я не сержусь на тебя. Я… прощаю тебя. Так лучше?

Джайдар не отпустил его. Поцеловал руку ещё раз и продолжил дрожащим голосом:

— Я плохо служил, но я… могу служить хорошо. Пожалуйста, позволь… Я постараюсь тебе понравиться.

И он аккуратно, нежно и сосредоточенно взял в рот большой палец Аэнфарры.

«Помилуй меня Четверо! Он же…» — Аэнфарра застыл. Джайдар облизал его палец, втянул в рот глубже, пощекотал языком. Он предлагал. Заранее пытался показать себя с лучшей стороны.

— Джайдар, не нужно этого! — выговорил Аэнфарра, не подумав.

И сделал хуже.

Покорно Джайдар отпустил его руку — и разрыдался. Залепетал бессвязно, путаясь в словах и повторяя одно и то же — что он плохо служил, но он будет служить хорошо, он будет стараться, он всё умеет и обязательно сможет понравиться…

Аэнфарра с ужасом вспомнил о том, что напрочь вылетело у него из головы.

Вензель.

Несколько мгновений он ещё силился придумать какие-то уместные, правильные действия и слова. Но всё было настолько плохо, что находилось уже за гранью мыслимого — за гранью представлений о правильном и уместном. Аэнфарра бросил рассуждать и сделал так, как казалось ему лучше прямо сейчас.

Он крепко обнял Джайдара за плечи, поднял его с пола и привлёк к себе. Всхлипывая, Джайдар прижался к нему всем телом и стиснул в объятиях так, что у Аэнфарры дыхание перехватило. Сломленный и безумный, ашфави оставался ашфави: силы у него было немерено. Аэнфарра погладил его по голове. Осторожно убрал с лица спутанные волосы. Он гладил Джайдара, как испуганное животное, — его голову, спину, плечи, снова и снова, дожидаясь, когда его дыхание станет ровнее и он сможет понимать обращённые к нему слова. Он старался не задевать ошейник, но совсем избежать этого не мог; проклятый зачарованный металл как будто жёг Аэнфарре руку при каждом касании. Джайдар вначале пытался потереться об него, обхватил ногами его бедро, но мало-помалу отчаянные попытки предложить себя сошли на нет. Он притих, ткнулся лицом в грудь Аэнфарры и, кажется, закрыл глаза.

— Вот теперь лучше, — шёпотом сказал Аэнфарра и продолжил так же тихо, размеренно: — Всё хорошо. Ты хороший мальчик. Я не сержусь на тебя. Я не сделаю тебе ничего плохого. Я не буду тебя обижать. Я должен был прийти вчера и позаботиться о тебе. Я не должен был тебя бросать. Прости меня. Теперь всё хорошо. Я с тобой. Я не уйду…

У него кончилась фантазия, но это не имело значения — «всё хорошо» можно было повторить тысячу раз. Джайдар прижимался к нему и по-прежнему плакал, Аэнфарра чувствовал влагу, когда гладил его по щеке. Но он больше не дрожал и немного успокоился.

— Всё хорошо, — шепнул Аэнфарра напоследок и печально подумал, что это откровенная ложь. Он показал Джайдару раскрытую ладонь. — Возьми меня за руку. Сможешь?

Нехотя Джайдар расцепил объятия. Он старался не отстраняться от Аэнфарры. Он дал руку, но испуганно заглянул снизу вверх: что-то не так? что ему сделать, как понравиться?..

— Я не уйду, — повторил Аэнфарра. — Сейчас я хочу, чтобы ты поел и попил. Я буду здесь, с тобой. Я хочу, чтобы тебе стало лучше и мы могли поговорить. Ладно?

Джайдар беспокойно облизнул губы и кивнул. Прерывисто вздохнув, он отпустил Аэнфарру — медленно и осторожно, точно боялся, что он исчезнет. Долго не отнимал руку, но наконец решился. Поднял с пола кружку, сел на край кровати. Аэнфарра сел рядом — близко, но не вплотную.

Лепёшки и сыр исчезли в единый миг. Крепкому мужчине их было маловато и для обычного завтрака, не то что наесться после пары дней голодовки. Джайдар глубоко вздохнул и поставил пустую кружку. Сложил руки на коленях, опустил голову.

— Спасибо, — голос его дрогнул.

— Я чуть было не предложил сходить и принести ещё, — Аэнфарра улыбнулся. — Но я же обещал не уходить. Поэтому оденься, пожалуйста. Я отведу тебя в столовую и покормлю как следует.

— А… Анвар.

«Опять Анвар, — подосадовал Аэнфарра и мысленно махнул рукой: — Вот уж точно не время для моих капризов».

— Да? — сказал он мягко.

— Я… — у Джайдара перехватило горло, он запнулся, приподнял руку. Губы его дрогнули, он глубоко вдохнул и выговорил: — Я знаю, что я тебе не нравлюсь и… что я тебе не нужен, но я… но у меня вензель и я… пожалуйста, Анвар, я буду очень стараться тебе понравиться!

Он попытался заглянуть Аэнфарре в лицо, но не сумел поднять на него глаза. Наклонился к нему, несмело дотронулся до его локтя. Дыхание его снова сбилось и он, казалось, едва сдерживал рыдания.

Аэнфарре очень хотелось выругаться, но было нельзя — Джайдар непременно принял бы это на свой счёт. «Помилуй меня Четверо, — подумал он бессильно. — Даже если бы я хотел, человека в таком состоянии нельзя!.. Я просто не смогу. Твою йеверскую мать, Сиджиз, что это за проклятие и почему на нас обоих?! Что же мне делать…» Набравшись духу, он решительно притянул Джайдара к себе и прижал его голову к плечу. Даже этому малому подобию принуждения тот подчинился мгновенно и безвольно, как тряпичная кукла. Тотчас же он прильнул к Аэнфарре сам, испуганный, не смея надеяться.

— Джайдар, — сказал Аэнфарра, — я забрал тебя у Сиджиза, я подписал проклятое свидетельство, и я не брошу тебя. Обещаю. Могу поклясться. Сейчас я хотел только поговорить и спросить, как действует вензель. Я ничего об этом не знаю и… честно говоря, меня это всё пугает. — Он взял Джайдара за руку. — Ты можешь рассказать?

Тот потупился. Сел чуть прямее, прижавшись к Аэнфарре бедром. Аэнфарра обнял его за плечи. Он уже понял, что его прикосновения успокаивают Джайдара, но очень не хотел, чтобы их можно было счесть за проявление желания. Что, если вензель откликнется и потребует своей платы прямо сейчас?

— Я могу не всё знать, — проговорил Джайдар, глядя в пол. — Нам… не особенно объясняли.

— Расскажи, что знаешь.

Он молчал так долго, что Аэнфарра осторожно повторил:

— Что делает вензель?

Джайдар напрягся. Плечи его закаменели под рукой Аэнфарры. Беспокойным движением он убрал за ухо прядь волос, и взгляд Аэнфарры невольно скользнул по его ошейнику.

Что-то изменилось.

Матовое серебро обруча не могло отбрасывать блики. Аэнфарре почудилось, что он заметил светлое пятнышко среди голубой каменной крошки, пустой участок, которого не было прежде. Он не помнил, какой ширины был обруч до сих пор, и пожалел об этом. Ошейник действительно расширился? Когда? Из-за чего? После его слов или просто от времени?

Когда это бесовское поделие получится снять?

— Вензель, — хрипло сказал Джайдар, — заставляет… всё время хотеть. Не даёт… кончить. Только если ты… тебя… — он сглотнул и судорожно скомкал на груди накидку.

Аэнфарра вздохнул.

— Это можешь не рассказывать, я помню.

«Хотел бы я когда-нибудь это забыть, — прибавил он мысленно. — Но Сиджиз точно говорил что-то ещё. Что-то про боль».

— Это ведь не всё? — спросил Аэнфарра. — Вензель — это не только про желание?

Джайдар поник.

— Если долго не было — становится больно. С каждым днём больнее. И потом…

Потом, заикаясь, задыхаясь, то и дело сглатывая сухим горлом, он рассказал. Аэнфарра хотел принести ему ещё воды, но боялся его отпустить. Всякий раз, умолкая от невозможности произнести слово, Джайдар прижимался к нему крепче — бедром, грудью, опускал голову ему на плечо, стискивал его пальцы. Аэнфарра чувствовал себя так, будто Джайдар перекладывал на него какой-то груз, глыбу за глыбой, целую телегу строительного камня… Ужас перед жестокостью пытки и жалость к её жертвам ложились тяжестью на его сердце. Он слушал внимательно и терпеливо.

…празднества у Владыки бывают редко, большую часть времени он занят делами. Каждый из пленников успел прочувствовать, до какого безумия доводит вензель всего за неделю. Иногда их заставляли работать — без цели перетаскивать тяжести от одной до другой стены подземелья. Тогда мука становилась невыносимой, но всё же это был хороший знак — приближался день празднества, а он сулил хоть какое-то облегчение. Иных отдавали в подарок на три дня, как самого Джайдара отдали Хосверу. Первый из таких подаренных ещё не всё понял, чем-то провинился, был строптивым или как-то иначе вызвал неудовольствие. Тогда его вовсе перестали трогать. Не принуждали, не били, давали пищу и воду, просто не повели на очередное празднество. Не трогали совсем. Сами пленники не могли помочь друг другу. Попытка… оказать помощь известным способом оборачивалась такой болью, какую не мог вытерпеть человек. Им оставалось только смотреть. Несчастный пытался умолять стражников, умолял сделать с ним что угодно, только позволить ему кончить, но никто не пощадил его. Вензель свёл его с ума. Но это было не всё. На десятый день его мужские органы почернели, началась гангрена. Несколько дней он непрерывно кричал от боли. Потом умер.

Все они видели это. Больше никто не смел и думать о сопротивлении. Владыке нельзя было сопротивляться и так, не только из-за ошейника, это было попросту невозможно. Но остальным… им тоже старались угодить, любым способом, любому. Пленникам обещали, что за попытку убить себя или друг друга наказание будет таким же.

Джайдар умолк окончательно и уткнулся Аэнфарре в плечо. Он не плакал, но снова начал дрожать, словно от холода. Аэнфарра уже обнимал его и не знал, что сделать ещё. Конечно, следовало одеть его потеплее, накормить на совесть, горячей пищей, но для этого его прежде всего нужно было от себя отцепить — и именно этого сейчас делать было нельзя… Аэнфарра долго молчал. Стянул с кровати покрывало, закутал в него Джайдара, прижал к себе покрепче. Почти так же он сделал на празднестве, и сейчас ему подумалось — может, на колени его посадить? В знак, что Аэнфарра не отказывается от него, не обречёт его на безумие и мучительную смерть?

Но что, если вензель потребует платы? Аэнфарра не в силах был увидеть в Джайдаре любовника. Не сейчас. Да он и на празднестве, запертый в стеклянной клетке и почти утративший волю, не смог. Что ему делать с этим проклятием? Только надеяться уговорить Сиджиза, убедить его смиловаться… А если Сиджиз не уступит? Он вполне может сказать, что сам Аэнфарра никак не проклят, ничего делать не обязан и вправе отдать Джайдара кому-то другому. Но это казалось ещё более жестоким поступком…

Аэнфарра тяжело вздохнул.

— Джайдар.

Тот приподнял голову.

— Тебе сейчас нужно? — спросил Аэнфарра.

Джайдар вздрогнул всем телом.

— Я сделаю всё, что захочешь, — пролепетал он.

— Я про вензель. Оттого, что я тебя трогаю… что-то меняется?

Джайдар замялся. Он долго не решался ответить. Беспокойно облизнул губы. Похоже, он пытался угадать, что хочет услышать Аэнфарра, и боялся ответить неверно.

— Ладно, давай так, — сказал Аэнфарра. — После того, как у тебя получилось, вензель отпустил тебя и ты уснул. Это верно или я ошибаюсь? Ради Старшей, не гадай, что мне нужно, просто скажи правду.

— Да, это верно, — Джайдар виновато потупился.

— Сколько времени он даёт тебе отдыхать?

— Н-не всё время одинаково…

Аэнфарра кивнул, всем видом показывая, что ожидает объяснений.

— По-настоящему — один день, — признался Джайдар. — Ещё день можно терпеть. Потом… тяжело. Потом больно и нельзя спать…

«Можно отложить до завтра», — мелькнуло в голове у Аэнфарры. Он снова вздохнул. Как будто завтра что-то изменится. Завтра он станет кем-то другим и сможет воспользоваться телом плачущего беспомощного пленника. Он предчувствовал, что надеяться на помилование не стоит — Сиджиз даст ему именно тот ответ, который и пришёл ему в голову первым делом.

— Пожалуйста, прости меня, — всхлипнул Джайдар. — Я не хочу… тебе мешать. Я буду слушаться. Я буду делать всё, что тебе нравится, я всё умею, я буду очень стараться…

— Тише, тише, — Аэнфарра погладил его по голове. — Сегодня холодно. Ты голодный. Постарайся успокоиться, ладно? Я велю слугам приготовить обед и нагреть воды. Мы вместе погреемся, вымоемся…

— Я чистый, — прошептал Джайдар. — Я мылся. Здесь есть вода в бочке.

— Холодная?

— Да…

— Ох. Тогда тем более стоит погреться. Надеюсь, это поможет.

Сказать по чести, Аэнфарра не особенно на это надеялся, но другого выхода не видел. Теперь дело было в нём самом, а он испытывал только ужас и сострадание, и ему нужно было хоть на что-то отвлечься, прежде чем… пытаться.

Снаружи донёсся шум и голоса. Аэнфарра поднял голову. Кажется, его окликнули? Да, точно. Нимра шёл по двору, громко повторяя «господин Аэнфарра!» Голос его звучал всё ближе.

— Господин Аэнфарра, вы здесь? — позвал слуга. — Господин Аэнфарра, к вам гость!

«Вестовой от Сиджиза, — подумал Аэнфарра. — Когда он хочет меня видеть? Если прямо сейчас… так даже лучше. Я попытаюсь выпросить у него хоть что-то — пусть не помилование, но хоть облегчение какое-то…» Он снова погладил застывшего Джайдара и шепнул ему:

— Прости, меня зовут. Я обязательно вернусь. Не бойся.

Он встал и подошёл к окну. Слуги Малль забыли снять занавесь, или занавесь была здесь и до Малль и её просто оставили на месте — холстину, грубовато окрашенную в жёлтый цвет. Джайдар, кутаясь в накидку и покрывало, поплёлся за ним, не в состоянии отцепиться.

Аэнфарра отвёл занавесь и приоткрыл створку. Сырой и холодный зимний воздух хлынул в комнату. Джайдар отступил Аэнфарре за спину.

— Нимра, я здесь, — отозвался Аэнфарра. Слуга обернулся и поспешил подойти ближе. — Кто меня ищет? Это вестовой Владыки?

— Нет, господин Аэнфарра! — Нимра явно очень удивился, увидев Аэнфарру в пустом, как он думал, флигеле. — Это господин Хосвер!

— Что?..

— Господин Хосвер сказал, что хочет вас видеть по важному делу! Он ждёт вас на террасе, мы подали ему вина. Передать ему, что вы идёте? Или сказать, что вас нет в посольстве?

Последнее Нимра, не иначе, прочёл по лицу Аэнфарры. Несколько мгновений остолбеневший Аэнфарра не находил слов и даже малодушно подумывал воспользоваться подсказкой слуги. Но палач был назойлив как осенний комар. Он непременно явится снова. «Лучше узнать, что он задумал на этот раз, — пришло Аэнфарре в голову. — Сиджиз выставил его со своего празднества пинком, но Хосвера даже это не угомонило».

— Передай ему, что я сейчас приду.

Нимра поклонился.

Аэнфарра закрыл окно.

И почувствовал, как за его плечо цепляются дрожащие руки.

— Пожалуйста, — умоляюще простонал Джайдар, — пожалуйста, не надо… — и рухнул на колени, хватаясь за одежду Аэнфарры. — Пожалуйста!

— Я скоро вернусь, — растерялся Аэнфарра, — это ненадолго.

Но он взглянул в глаза Младшего Принца, широко распахнутые и совершенно безумные, и понял — речь вовсе не о том, чтобы расстаться с ним на полчаса.

— Пожалуйста, не отдавай меня ему! — содрогаясь от рыданий, Джайдар схватил его за руку, прижал к губам. — Пожалуйста, пожалуйста, я буду очень стараться, всё что захочешь, как захочешь, всё, что тебе нравится… только не отдавай меня, нет, нет, только не отдавай…

Он склонился ещё ниже, и Аэнфарра невольно отшатнулся. Он не ожидал, что Джайдар действительно начнёт целовать ему ноги.

Торопливо Аэнфарра поднял его и сжал в объятиях, уже не заботясь о том, могут ли его ласки показаться слишком откровенными. Джайдара трясло, он задыхался от ужаса и бессильно повторял «не надо, не надо», как будто вовсе лишился рассудка.

— Тише, — Аэнфарра прижал его голову к груди. — Джайдар, успокойся…

Тот так старался быть послушным, что немедленно замолчал и силился даже дышать потише — но слёзы остановить не мог и они катились ручьями. Рубашка Аэнфарры промокла. «Хосвер пугает его больше, чем Сиджиз», — понял Аэнфарра. Владыка Пустыни добивался покорности жестокими и бесчеловечными способами. Но в злобной изобретательности и искусстве пытки бывший главный палач Мервана, несомненно, превосходил его. «Хосвер говорил про смертельное оскорбление, — вспомнил Аэнфарра. — Сиджиз отдавал ему Джайдара на три дня с условием не калечить». Хосвера сжигала двойная ненависть — к самому Джайдару и к его отцу, великому шаану, который отплатил Хосверу за верную службу разжалованием и изгнанием. Шаана забрала смерть. Но отыграться за всё на Младшем Принце Хосвер ещё мог. Ему даже позволили войти во вкус — и отобрали жертву, не дав получить удовлетворение. Оттого продолжения Хосвер жаждал больше всего в жизни.

«Нужно быть осмотрительным, — подумал Аэнфарра. — Если я просто откажу ему — какой это будет раз, четвёртый? Это его не успокоит. Скорей, раззадорит ещё больше».

— Джайдар. Джайдар, послушай меня, пожалуйста, — Аэнфарра взял его голову в ладони, заглянул в мокрое от слёз лицо. — Ты меня слышишь?

— Да…

— Сейчас я уйду, — Аэнфарра старался, чтобы голос звучал ровно и твёрдо. — Это ненадолго. Я поговорю с ним. Он уйдёт. Потом я вернусь и сделаю всё, что нужно. Оставайся здесь и жди меня. Понимаешь?

Джайдар моргнул. По его щекам скатились ещё две капли. Припухшие искусанные губы шевельнулись:

— Да…

Поразмыслив немного, Аэнфарра подвёл его к кровати и усадил. Он ведь уже оставлял его здесь и вернулся, хоть и с опозданием на день; вернётся и в этот раз… Он ещё постоял рядом, держа Джайдара за плечо, шепнул: «Я скоро приду», — и быстрым шагом вышел из комнаты.

Нимра ждал его неподалёку от флигеля. День развиднелся, стало посуше, и ему не было нужды прятаться под крышей. Слуга обернулся к Аэнфарре и поклонился.

— Что-то ещё? — спросил Аэнфарра.

— Я сообщил господину Хосверу, он ждёт вас. Я подумал, господин Аэнфарра, что вы захотите отдать какие-то распоряжения, поэтому вернулся к вам.

Нимра улыбнулся, щуря близорукие глаза. Он снова угадал верно. На сей раз Аэнфарра решил прибегнуть к его помощи. В конце концов, ему бы всё равно пришлось обращаться к слугам, а Нимра был самым опытным из них, к тому же отличался добродушием. Он сумеет исполнить щекотливое поручение.

— Ты прав, Нимра. Могу я тебя попросить?

— «Слуга делает свою работу», — процитировал Нимра с улыбкой, — «чтобы чиновник мог делать свою».

— Просьба может показаться тебе странной.

— У нас говорят: «чем выше разряд господина чиновника, тем удивительней его распоряжения». Я не буду задавать лишних вопросов.

Аэнфарра кивнул с признательностью.

— У меня гость. Его я навещал здесь. Я отдал ему господские покои флигеля. Он… — Аэнфарра замялся, помолчал и решил, что лучше объяснить сразу: — Он пережил пытки и теперь не вполне в здравом рассудке. Позже я сам поговорю с нашими монахами из Сан, не надо звать их сейчас. Сейчас нужно сделать простые вещи — сытный обед, горячую воду. Я уже принёс простыни, хорошо бы их застелить… но самое главное — не пугать его и не тревожить. Понимаешь?

— Да, господин Аэнфарра. Я не буду поручать это дело младшим слугам, займусь сам.

— Благодарю, Нимра.

Слуга поклонился и, не теряя времени, отправился к хозяйственной пристройке, где была печь и кухня. Проводив его взглядом, Аэнфарра вздохнул. В каком-то смысле Нимра попал в точку: сложные и отчасти опасные переговоры — действительно его работа как чиновника… С того места, где он стоял, вид на террасу загораживали кусты можжевельника и маленькое сандаловое дерево. Сделать пару шагов — и Хосвер его увидит.

Как отвадить этого скота — чтобы мирно, надёжно и на подольше, если не навсегда?..

Аэнфарра направился к террасе.

Заметив его, Хосвер привстал и поднял недопитую чашу. Рот его кривился, как будто он сдерживал ухмылку. Аэнфарра поднялся на террасу и сухо поприветствовал его. Сел напротив.

Хосвер бухнулся на стул, отхлебнул вина и вытер губы. Два стремления боролись в нём столь явно, что не требовалось читать мысли, чтобы угадать их. Он по-прежнему презирал всех этарцев вместе и Аэнфарру в отдельности, он хотел бы поглумиться и обратиться к Аэнфарре так же пренебрежительно, как и прежде. Но Владыка Сиджиз слишком явно выказывал этарцу своё расположение. Похоже, он и впрямь назначил его приближённым советником, — а значит, Хосвер должен был проявить вежливость. Это стоило ему труда.

— Прежде всего, — объявил он, — я нижайше прошу прощения. Я помешал тебе на празднестве и был несдержан…

— Хосвер, мы оба знаем, зачем ты пришёл. Поэтому не трать моё время, переходи к делу.

Хосвер хмыкнул и прочистил горло. Неожиданно, но резкий ответ ему как будто понравился. Продолжал он спокойно и по-деловому:

— Как мы оба знаем, Анвар, тебе достался подарок Владыки, который тебе совершенно не нужен. Он только портит тебе жизнь. А вот мне этот подарок очень нужен и я очень хотел бы его получить. Что делают разумные люди в таких случаях?

— И что же?

— Золото, — Хосвер покопался за своим широченным поясом и выудил кошель размером с два кулака. Кошель тяжело брякнул о стол. — Оннодар изрядно вас ободрал, так что золото тебе должно пригодиться. Я хочу купить его у тебя.

— Не слишком ли дёшево за дар Владыки Пустыни?

— Торгуешься? — Хосвер заухмылялся. — Хорошо. Назначай цену.

Аэнфарра помолчал. «Владыка возвращает нам всё украденное и долю добычи сверх того, — пронеслось у него в голове. — Нет, мне нужно отвадить его понадёжней. Чего доброго, он примет мои слова всерьёз и приволочёт телегу добра». Он смерил Хосвера испытующим взглядом. Тот не оскорбился, напротив, горделиво развернул плечи.

И Аэнфарра вдруг понял: этому человеку осталось жить меньше года. Когда он вернётся из Этары, Хосвера уже не будет в живых. Нужно выгадать совсем немного времени. Дальше всё решится само.

Он коротко тряхнул головой, возвращаясь в действительность. Тени и свет слились в очертания предметов, чистые краски и звуки смешались и обрели плоть. Аэнфарра побарабанил пальцами по столу, изображая задумчивость.

— Видишь ли, Хосвер, — сказал он, — я не хочу заключать эту сделку сейчас. Скажем так: я несколько изменил своё мнение. Он очень старается и мне это приятно. Подожди, пока я вернусь из Этары. Он довольно утомительный и успеет мне надоесть.

Вначале Хосвер нахмурился, но после ему пришла новая мысль. Аэнфарра невольно услышал её обрывок. Было трудно не измениться в лице. «…мягкотелый, конечно, — думал палач, — но его ж тоже оскорбили! И как же ублюдок будет выть, когда его продадут! После всех-то его стараний!.. Славно».

— Пойдёт, — решил Хосвер. — Наслаждайся.

Посмеиваясь, он сгрёб кошель и сунул обратно.

…Этим могло и закончиться. Но ненависть Хосвера не позволила ему умолкнуть сразу. Он хотел сказать что-то ещё, как-то ещё дотянуться до жертвы, напоследок ударить и пнуть. И он прибавил с гнусной ухмылкой:

— Да, кстати. Ну, чтоб тебе было повеселее. Он принимает в рот всё, что ему дают. Тухлятину и нечистоты — тоже.

Должно быть, что-то изменилось в лице Аэнфарры, потому что Хосвер вздрогнул. Глаза его расширились, челюсть отвисла. Грубые черты сложились в гримасу страха. Стул скрипнул, когда он попытался отодвинуться. Потом, очнувшись, он торопливо вскочил и выпалил:

— Пошутил я. Прощения просим. С нашим нижайшим почтением! Доброй поездки!

Он слетел с террасы и почти бегом бросился к коновязи.

Недоумевая, Аэнфарра смотрел, как он садится в седло: в лихорадочной спешке он несколько раз терял стремя. Привратник едва успел открыть ворота. Хосвер ударил коня пятками и унёсся рысью. Стук копыт быстро стих вдали.

Со вздохом Аэнфарра откинулся на спинку стула. Участь Хосвера его не заботила. Но он сказал «подожди, пока я вернусь из Этары» так, словно собирался взять Джайдара с собой…

А он возьмёт Джайдара с собой. У него просто нет другого выхода — только призрачная надежда на милость Владыки, которая скоро рассеется. Сиджиз, конечно, скажет, что в свидетельстве нет ни слова про обязательства Аэнфарры, и Аэнфарра волен избавиться от ненужного имущества каким угодно способом — подарить, продать или выбросить.

Аэнфарра закрыл глаза.

Если бы только ошейник! Насколько всё было бы проще: дождаться, пока обруч расширится, снять его, подписать вольную, а потом сжечь проклятое свидетельство и освободиться. Джайдар сумел бы вести себя тихо и не докучать ему. Они расстались бы без вражды. Но вензель… Аэнфарра чувствовал себя так, словно проклятие наложено на него самого. Сиджиз выбрал для этой игры самого неподходящего человека. А ведь Аэнфарра говорил ему, пытался ему объяснить — он человек Старшей Сестры и устроен иначе! Любовные отношения для него — не приключение и не развлечение. Если бы Линлин не покинула этот мир, он прожил бы с ней счастливо всю жизнь и никогда не посмотрел ни на кого другого. И оставшись вдовцом, он не мог думать о другой женщине и новом браке. Так сложилось, что ему довелось узнать иное чувство и иную любовь — не к женщине. Тай Яо был его лучшим другом и самым близким человеком. Целый год после смерти Линлин он оставался рядом и поддерживал Аэнфарру — даже тогда, когда Латтара и Диониль уже не могли выносить его скорби и отчаяния. Когда Тай Яо признался ему в любви, сердце Аэнфарры откликнулось и душа потянулась навстречу… душа и сердце прежде, чем тело. Его отношения с Линлин тоже начинались с глубокой дружбы и родства душ.

А теперь ему придётся иметь дело с вензелем.

У них с Джайдаром нет ничего общего. Они друг другу даже не нравятся.

Может, позже, когда Джайдар успокоится, очнётся и перестанет так бояться, он найдёт подходящего любовника — кого-то помоложе и повеселее. Аэнфарра ухватился за эту мысль. Конечно, так и будет. Ошейник магически связан со свидетельством — но вензель-то с ним не связан. Младший Принц был храбрецом и распутником, и станет таковым снова, а запрещать ему похождения Аэнфарре и в голову не придёт. Изнасиловать он уже никого не сможет… Но даже говорить ему об этом сейчас нельзя. Сломленный, напуганный и беззащитный, он цепляется за Аэнфарру, потому что Аэнфарра кажется ему безопасным. Так и есть, он не сделает ему ничего плохого… вот только человека в таком состоянии нельзя склонять на ложе, это насилие… но вензелю угрызения совести Аэнфарры безразличны…

Можно ли убрать вензель без помощи Сиджиза?

Сиджиз не единственный маг в мире.

Охваченный волнением, Аэнфарра вскочил. Сердце его заколотилось, он широко улыбнулся. Горный Старец! Да, Маншимарра суровый и своевольный человек, у него тяжёлый характер, но никто и никогда не называл его жестоким. Он мудрее всех на земле. Силы его огромны. Ему всё можно объяснить, он поймёт, он поможет!.. Аэнфарра вздохнул с облегчением. Эта надежда уже не казалась призрачной, и она подняла его из пучин тоски. Да, Маншимарра очень далеко отсюда, но ведь они поедут как раз в нужном направлении! После того, как Золотая Картина вернётся в Оли, они с Джайдаром продолжат путь и отправятся в Олингату. Оттуда два дня пути до хижины Горного Старца. А что до Сиджиза, то Сиджизу придётся подождать Аэнфарру подольше. Что ж, пусть винит в этом себя.

«Выглядит как план», — подумал Аэнфарра и приободрился. Всё это было дело далёкого будущего, но теперь он видел путь и знал, куда двигаться. Ясность дарила силы.

Правда, сейчас ему понадобятся совсем другие силы. Аэнфарра покачал головой. Выбора нет, нужно сосредоточиться… точнее, расслабиться и попытаться. Встретить трудности лицом к лицу, как подобает мужчине. Он усмехнулся.

Что точно нужно сделать, так это найти масло. Похоже, ему всё-таки придётся влезть в кладовую. По крайней мере, для этих целей в Мерване использовали нитовое масло, с которым ещё готовили сладости — был шанс, что при кухне оно найдётся. Но повара хранят масло в больших кувшинах. Куда же его налить, в чашку? Вот уж что меньше всего могло ему потребоваться, вот уж чего он меньше всего в своей жизни ожидал!.. А впрочем, нит довольно приятен на вкус и намазанное им можно облизать.

У дверей кухни Аэнфарра встретил Нимру, благодушного и довольного. Нимра отвёл его в сторонку и доложил, что уже доставил господину мерванцу котелок с жаровней, долил пару вёдер воды в бочку и наполнил фляги питьевой водой. Господин мерванец действительно выглядел напуганным, но немного успокоился, когда Нимра застелил ему постель. По-мервански Нимра успел выучить разве что сотню слов, однако сумел объяснить, что он слуга и господин Аэнфарра сейчас придёт.

— Спасибо, Нимра. Я очень благодарен.

— Рад вам служить, — сказал Нимра искренне. — Ещё я подумал, что вы захотите пообедать вместе с вашим гостем, так что обед подадут на двоих.

Аэнфарра улыбнулся.

— Нимра, ты читаешь мысли. Мне немного страшно.

— Всего лишь большой опыт, господин Аэнфарра, — слуга поклонился. — Могу я помочь чем-то ещё?

Аэнфарра поразмыслил.

— Да, пожалуй. Я хочу попробовать поговорить с моим гостем, и очень не хочу, чтобы нас побеспокоили в это время. Если меня будут искать, даже если это будет вестовой от Владыки, которого я жду — меня ни для кого нет.

— Понимаю. Скажу привратнику.

Повар трудился. Двери в кухонной пристройке были открыты. Аэнфарра мирно украл новенькую баночку для специй, а в кладовой едва не перепутал обычное нитовое масло с перчёным. Не иначе сами боги подсказали ему облизать палец! Провал был бы сказочным. Посмеиваясь, он спрятал баночку в рукав. Вся эта неловкая суета отвлекла его и мрачное настроение немного рассеялось. По-настоящему его поддерживала мысль о Горном Старце и о том, что однажды проклятие удастся снять. Что ему делать с проклятием сейчас, Аэнфарра понятия не имел и решил положиться на волю случая. В таком сомнительном деле он не решался просить помощи у своей Старшей.

Нимра накрыл на стол и укатил тележку. Дверь за ним затворилась, неторопливым шагом он пересёк двор и его перестало быть видно из окна.

— Джайдар, ты можешь поесть, — сказал Аэнфарра ласково. — Поешь, пожалуйста. Еда вкусная.

Тот послушно отлепился от окна и подошёл к столу. Он всё-таки натянул одежду Аэнфарры. Теперь, в рубахе не по размеру, он выглядел ещё более беспомощным. Аэнфарра забыл шнурок, нечем было зашнуровать ворот, и кольцо на шее Джайдара болезненно бросалось в глаза. Джайдар сел, тревожно взглянул на Аэнфарру.

— Он… ушёл?

— Да.

— Ты его прогнал?

«Он о Хосвере», — понял Аэнфарра и ответил:

— Лучше. Я его обманул. Он ушёл сам. Хосвер жестокий и подлый человек, и не очень умный. Он не понимает некоторых важных вещей, и поэтому скоро погибнет. Но пока он жив, незачем его злить. Сегодня он хотел тебя купить. Что, если бы завтра он захотел тебя украсть? Ты ведь не смог бы сопротивляться.

Джайдар вздрогнул и сжался. Аэнфарра почувствовал укол жалости и закусил губу: зря он начал рассуждать вслух, стоит быть осторожнее со словами.

— Он ушёл и не вернётся, — сказал он мягко. — Его больше не будет. Можно уже не бояться.

— Спасибо…

«Почему он так боится есть? — подумал Аэнфарра. — Возможно… это была ещё какая-то пытка». Сам он есть не хотел, он недавно позавтракал, но всё же решил приступить к обеду — может, Джайдар последует его примеру.

Это помогло. Джайдара удалось накормить, и у Аэнфарры отлегло от сердца. Правда, сытость явно подействовала на вензель. Джайдар успокоился, немного расслабился, утолил голод — и его начало изводить желание. В третий раз поймав на себе взгляд его влажных полупьяных глаз, Аэнфарра понял, что пора двигаться дальше.

И что сам он к этому не готов.

Сдержав вздох, он поднялся и поманил Джайдара к себе. Тот поспешно вскочил и бросился к Аэнфарре в объятия. Прильнул к нему, потёрся, выгнулся так, чтобы втиснуться в него ещё крепче. Дыхание его участилось, и Аэнфарра чувствовал, как колотится его сердце. Потом Джайдар поднял голову и несмело шепнул:

— Анвар, я сделаю всё, что тебе нравится. Я всё умею, хорошо умею, правда. Если тебе нравится что-то… особенное, только скажи. Пожалуйста…

«И как же мне тебя захотеть?» — подумал Аэнфарра грустно. Погладил Джайдара по спине, опустив руку с плеча на талию. Джайдар повёл лопатками под его ладонью. Уткнулся лицом в грудь.

Кажется, всё было не так уж безнадёжно… Аэнфарра чуть улыбнулся. На празднестве он не смог закончить, но смог начать, и этого было достаточно. Может, и теперь хватит. Будет не очень приятно, но он потерпит. Джайдар изнывал от вожделения, от него как будто исходил жар — и Аэнфарра мог принять этот жар и перенять его. Ему только нужно было чуть больше времени.

— Я могу всё сделать сам, — растерянно предложил Джайдар. — Как тогда. Только разреши. Мне… раздеться?

Аэнфарра погладил его по голове.

— Тише, тише, — сказал он ласково. — Не торопись, ладно? Я старый и медленный. Я хочу сам тебя раздеть. Можно?

Джайдар посмотрел на него удивлённо. Послушно отстранился, чтобы дать свободу его рукам. Аэнфарра наклонился к нему, коснулся щекой его виска и почувствовал знакомый пряный запах от его волос. Он бы поцеловал Джайдара в шею, но проклятый ошейник мешал. Тогда он сдвинул в сторону широкий ворот и поцеловал горячее смуглое плечо. Джайдар вздрогнул. Аэнфарра поднял подол слишком длинной рубахи. Вначале ладони его скользнули под неё, провели по спине, по груди… Джайдар застонал сквозь зубы. Член его торчал под одеждой, как кол. Аэнфарра аккуратно снял с него рубаху. Развязал пояс, и широкие штаны упали на пол. Джайдар невольно сжался, но тотчас выпрямился и стоял покорно, показывая себя.

Он в самом деле был очень красив — немного странной красотой, не вполне гармоничной. Он и с бородой был чересчур смазливым, а теперь его тонкое лицо стало совсем девичьим: большие глаза, длинные ресницы, пухлые капризные губы. И под этим нежным лицом разворачивались широченные плечи воина-ашфави. На торсе можно было пересчитать все мышцы. Талия тонкая, бёдра узкие… На тёмной коже горел вензель. Член стоял так, что головка касалась живота. Джайдар глубоко вздохнул. Его начинала колотить дрожь.

— Раздень меня, — предложил Аэнфарра.

Джайдар бросился исполнять приказ — слишком торопливо, пожалуй, но его нельзя было за это винить. Он поспешно стащил с Аэнфарры одежду, снова прижался к нему всем телом и не смог терпеть дальше — сполз по нему вниз, покрывая поцелуями его грудь и живот. Встал на колени, облизнул губы, жадно уставился на его член. Поднял взгляд, спрашивая разрешения.

Мягким движением Аэнфарра взял его за подбородок. Провёл большим пальцем по губам, и Джайдар лизнул его палец. «Ну-ка, покажи», — шепнул Аэнфарра, и он почти улыбнулся, прежде чем вобрать палец в рот. Другую руку Аэнфарра опустил на свой член, стал поглаживать себя, пока Джайдар преданно и старательно вылизывал его руку.

Он совсем не боялся сейчас. Он очень хотел этих ласк и соития, он сгорал от желания, и всё это… в самом деле было приятно. Член Аэнфарры не поднялся пока, но набух и распрямился. Аэнфарра перестал беспокоиться, поняв, что по крайней мере начать точно сумеет, и это тоже помогло. Осторожно он отнял руку. Джайдар вскинул глаза. Аэнфарра кивнул.

Мокрый горячий рот вобрал его член целиком. Аэнфарра подавился вдохом. Настоящее желание подступило, наконец, и теперь оставалось только не гнать его, согласиться с ним и принять. Джайдар тщательно облизал его орган, обвёл языком головку и снова взял как можно глубже. Придвинулся ближе, обнял бёдра Аэнфарры. Он как будто тоже расслабился и сосал с откровенным удовольствием, чувствуя, что он смог понравиться и его усилия не напрасны. Не без удивления Аэнфарра понял, что он так, пожалуй, кончит. Но на второй раз его бы точно не хватило, а Джайдара нужно было приласкать другим способом.

Он вплёл пальцы в волосы Джайдара и бережным движением отстранил его. Поднял на ноги и прижал к себе, поцеловал за ухом. Взял его зад в ладони, помял немного, развёл ему ягодицы. Джайдар тихо застонал, и Аэнфарра всем телом ощутил, как он извивается от желания. Плоть его откликнулась. Теперь всё было хорошо, и он подвёл Джайдара к постели.

Аэнфарра хотел видеть его лицо и тело, чтобы не сомневаться и не ошибиться. Джайдар послушно лёг на спину и задрал ноги. Он тревожно приподнялся, когда Аэнфарра шагнул в сторону. Улыбаясь, Аэнфарра вернулся с баночкой масла, открыл её и попробовал масло на вкус. Протянул Джайдару сладкий нитовый палец. Губы Джайдара снова дрогнули в почти-улыбке; он слизал масло и уже спокойней откинулся на спину, подставляясь для проникновения.

Его тело было очень горячим. Тяжело и прерывисто дыша, он впустил пальцы, а потом не выдержал и всхлипнул:

— Пожалуйста, трахни меня! Лучше быстрее… мне уже больно…

— Сейчас, сейчас…

Аэнфарра склонился над ним. Когда он вошёл в дрожащее, жаждущее тело, то сразу почувствовал действие вензеля — вернее, то, что это действие прекратилось. Магические оковы спали. Джайдар тоненько заскулил и зажмурился, откинув голову. Обхватил Аэнфарру ногами. До сих пор он не прикасался к своему члену, но теперь судорожно, крепко сжал его в кулаке. Несколько движений — и он излился со стоном облегчения. Тело его обмякло, он уронил голову на плечо.

— Достаточно? — Аэнфарра остановился.

И увидел безумный ужас на лице Джайдара. Услышал надтреснутый, слишком высокий, какой-то неживой голос:

— Тебе не нравится?

Растерявшись, Аэнфарра ответил:

— Я просто не хочу принуждать тебя больше, чем это необходимо.

Пока он произносил эти слова, то поднялся и немного отодвинулся — и, кажется, это было худшее, что он мог сделать. Глаза и рот Джайдара распахнулись. Паника захлестнула его, и остатки рассудка его покинули. Его затрясло. Зубы застучали, он подавился словом и без голоса выдохнул:

— Пожалуйста!

Аэнфарра испугался сам. Не зная, как быть, он не двигался с места. Джайдар заметался. Дико огляделся, словно не понимал, где находится. Залепетал сбивчиво:

— Пожалуйста, я могу служить хорошо, пожалуйста, пожалуйста, умоляю, позволь мне… хотя бы попробовать позволь мне, я буду очень стараться, я всё умею, я всё сделаю, тебе обязательно понравится…

На глазах его выступили слёзы. Он дрожал крупной дрожью, слова уже почти нельзя было разобрать — только рыдания. Он выскользнул из-под Аэнфарры, но не отпускал его — бросился обнимать и гладить, целовал и облизывал грудь, живот, бёдра. Он пытался повторить то, что делал всего несколько минут назад — ведь он действовал верно, смог понравиться и вызвать желание, но потом в чём-то ошибся и всё испортил… Он снова припал к члену Аэнфарры — покрыл его поцелуями, прижал к лицу, начал вылизывать яйца.

— Тебе нравится в рот? — выговорил хрипло. — Я буду хорошо сосать, очень вкусно сосать, я хорошо умею, тебе понравится, пожалуйста, тебе понравится…

Он соскользнул на пол перед кроватью. Испуганно заглянул Аэнфарре в лицо, снизу вверх. Потом вдохнул, задержал дыхание и взял член в горло. Замер. Отпустил, бессильно сел на пол, закашлялся.

Нет, это не было приятно. Аэнфарра не останавливал его только потому, что боялся сделать ещё хуже. Он не хотел насиловать Джайдара, он никогда в жизни никого не собирался насиловать, но его попытка прекратить то, что казалось ему насилием, привела к катастрофе. А ведь только что всё было почти хорошо!.. зачем, зачем он остановился, с чего он взял, будто так лучше?! Неужто решил, что если не получит удовольствия, то сможет считать, что не участвовал?..

Отчаянные попытки Джайдара вернуть всё как было сейчас ничего исправить не могли. Аэнфарра сумел пожелать его, только увидев, что он не боится, что он успокоился и получает удовольствие от ласк. А теперь… Положение казалось безнадёжным. Он хотел бы утешить Джайдара как-то иначе: обнять его, погладить, может, посадить на колени, убедить его, что стараться и мучить себя не нужно, что его никому не отдадут… «Вот чего он боится, — догадался Аэнфарра. — Он думает, что если не сможет понравиться, его отдадут или выбросят, и его участь станет ещё горше». И говорить ему, что это не так, что он никогда так не поступит, Аэнфарра готов был до хрипоты, до самого вечера, — только понимал, что слова не помогут.

Джайдар сидел перед ним на полу и тихо заливался слезами.

Аэнфарра закусил губу. «Надо что-то делать, — подумал он. — Хоть что-то. Не сидеть бревном». Наверное, если удастся его успокоить, если он перестанет плакать, то Аэнфарра сможет продолжить и хоть как-то закончить, а уже потом заверить несчастного Джайдара, что это было восхитительно и очень ему понравилось…

Он вздохнул. Слез с кровати и устроился на полу рядом с Джайдаром. Тот покосился на него испуганно. Аэнфарра обнял его и привлёк к себе.

— Тише, тише, — проговорил он. — Всё хорошо, иди ко мне, обними меня, вот так… ты хороший мальчик, ты хорошо стараешься, только не надо метаться, ладно? Я ошибся, напугал тебя, прости… Теперь всё хорошо. Я подумал, что тебе это всё не нравится, и не хотел тебя принуждать.

— Я не… — всхлипнул Джайдар и умолк: Аэнфарра поднял его на руки.

Он вцепился намертво, уткнувшись Аэнфарре в шею. Держать его так было куда проще, чем на празднестве. Аэнфарра постоял немного, чувствуя, что Джайдара это успокаивает. Потом бережно опустил его на кровать. Поцеловал в лоб. Это тоже оказалось правильным — и действенным, потому Аэнфарра поцеловал его ещё в виски и в заплаканные глаза. Джайдар задышал ровнее и послушно опустил голову на подушки.

— Вот так, — сказал Аэнфарра мягко. — Ложись. Раздвинь ноги. Постарайся расслабиться. Знаешь, что мне нравится больше всего?

Действовал ли спокойный голос? Аэнфарра сомневался, что его голос достаточно спокоен. Действовали, наверно, приказы, которые можно было выполнять. Джайдар был не в том состоянии, чтобы прислушиваться к разумным доводам. Но он мог поверить, что на него не сердятся, ведь он подчиняется с полуслова.

— Мне нравится видеть, что тебе хорошо. Тебе запрещали трогать себя?

— Да…

— Я разрешаю.

Он не шевельнулся. Неудивительно: вензель превращал самоудовлетворение в пытку. Аэнфарра погладил Джайдара по голове, по лицу, провёл пальцем по губам — тот покорно приоткрыл рот. Поколебавшись, Аэнфарра потянулся за баночкой масла. Его скользкая ладонь, пахнущая нитовыми сластями, неторопливо прошлась по смуглой груди. Соски затвердели, когда он обвёл их пальцем. Они были чёрными, как спелая черешня. Аэнфарра позволил себе наклониться и облизать с них сладкое масло. Джайдар задрожал снова, уже иначе, и рука его невольно потянулась к члену. Потускневшие линии вензеля наливались белизной. Джайдар глубоко дышал, подставляясь ласкам. На какое-то время он закрыл глаза — это помогло уже Аэнфарре, потому что слишком пристальный, настороженный и испуганный взгляд не давал успокоиться и расслабиться ему самому. «Ну, раз дело во мне…» — подумал Аэнфарра и сказал:

— Завязать тебе глаза или перевернуть на живот? Выбери сам.

Это, должно быть, немного напоминало то, что делал Сиджиз, но привычное не напугало.

— На живот.

— Хорошо. Перевернись. Прогни спину, подними зад. Раздвинь ягодицы. Проведи пальцем между ними. Скажи мне, чего ты хочешь.

Джайдар всхлипнул.

— Я хочу, чтобы тебе понравилось, Анвар! Чтобы тебе было приятно. Чтобы ты захотел оставить меня себе.

Аэнфарра болезненно зажмурился. Вопрос оказался несколько… преждевременным.

И всё-таки сложней всего оказалось начать. Джайдар очень быстро возбудился снова, но теперь он не прикасался к себе, и второй раз занял больше времени. Аэнфарра начал догадываться, что вензель действует сложней, чем он полагал прежде. Он точно помнил, что Младший Принц был ненасытным любителем женщин и совершенно не интересовался мужчинами. Но сейчас он извивался и скулил от наслаждения, отдаваясь. Это совсем не было похоже на простое облегчение или на желание услужить.

Аэнфарра старался не задумываться об этом. Они всё равно не по своей воле оказались в одной кровати. Спасибо хотя бы за то, что Джайдар во время соития испытывает удовольствие, а не боль. К тому же… это было похоже на взаимность, а взаимность Аэнфарру возбуждала.

Джайдар забился, всхлипывая и комкая в руках простыни. Он кончил первым. Аэнфарра не стал отстраняться. Ему понадобилось больше времени. Джайдар лежал покорно. Под конец он снова начал выгибаться и повиливать бёдрами, словно готов был излиться и в третий раз. Когда Аэнфарра кончил, то не отпустил его — лёг сверху и накрыл его руки своими. Джайдар затих под ним, тяжело дыша, обессиленный и благодарный.

— Всё хорошо, мой сладкий, мне очень понравилось, очень, — Аэнфарра поцеловал его за ухом. — Я никому тебя не отдам.

Джайдар вскрикнул и содрогнулся. Третий раз был самым сильным и долгим и оставил его в полуобмороке. Аэнфарра не ожидал, что несколько слов могут заставить его кончить снова… должно быть, просто совпало.

Аэнфарра ещё немного полежал с ним, обнимая его сзади. Потом отправился в комнату для омовений и развёл огонь под котелком. Предусмотрительный Нимра с жаровней принёс связку щепок и несколько поленьев. Можно было нагреть побольше воды и вместе отмыться от масла и всего остального.

Глава 6

— Здесь побывал Хосвер, — сказал Сиджиз с усмешкой. — Каялся, бил поклоны и просил защиты… от тебя.

— От меня?!

Сиджиз со скрипом отодвинул тяжёлое, похожее на трон рабочее кресло. Сел, подавшись вперёд, облокотился на стол и сложил пальцы.

— Он рассказал, что нанёс тебе визит, желая принести извинения и примириться. Но допустил некую глупую шутку. В ответ на неё твои глаза загорелись страшным белым светом, и он понял, что ты тоже маг, такой же, как я. Он испугался. И понадеялся на моё заступничество.

Аэнфарра вздохнул.

Вечерело. Высокие окна темнели, за ними сгущались сумерки. Сиджиз снял с иглы подсвечника незажжённую свечу, дунул на неё, и фитилёк вспыхнул. От огня свечи он зажёг две остальные и отодвинул подсвечник. Порыв ветра из окна заставил пламя затрепетать. Красно-розовые шёлковые занавеси колыхнулись. По золотому шитью на рукавах Владыки скользнула волна мерцания.

Сейчас он выглядел величественным и простым, мудрым и полным достоинства, милостивым и безупречным. Он смотрел на Аэнфарру доброжелательно и с долей терпения. Он готов был объясниться. Чудовище, наслаждавшееся пытками пленных, исчезло, как дурной сон.

Но это был не сон.

Возможно, если бы в тот вечер Аэнфарра оказался достаточно трусливым, чтобы испугаться и убежать… Если бы Сиджиз не заставил его участвовать. Если бы не всучил ему в «подарок» искалеченного пытками человека. Тогда, возможно, ему хватило бы малодушия забыть о том, что он видел, и сделать вид, что ничего не произошло. При дворе Оннодара он долго упражнялся в притворстве и достиг определённого мастерства. Но искатели измены шаана Оннодара не умели читать мысли.

— Ты прав, — сказал маг. — Я понимаю твои чувства. Я знал, что ты человек Старшей Сестры, но не осознавал, до какой степени. — Помолчав, он прибавил: — И всё-таки это хорошо.

— Хорошо?

— Да. Я обещал объяснить и сделаю это. Садись. Потребуется немало времени.

Аэнфарра повиновался и сел в кресло возле стола.

Признаться, ему не хотелось выслушивать оправдания. Случившемуся не могло быть оправданий. Если уж беседовать о чём-то сейчас, то о его обязанностях при дворе Владыки, настоящих и будущих. Как-никак, его назначили министром, хотя вступление в должность и откладывалось до дня его возвращения. Дело министра — не то же самое, что дело советника, тем более — посла. Аэнфарра оставался преданным сыном Этары, её чиновником и подданным её короля; что, если возникнет противоречие между его верностью Латтаре и верностью Владыке Пустыни? Это и в самом деле следовало обсудить. Как и вопрос охраны каравана, ведь с ним до сих пор не было ясности. Но если Владыка хочет поговорить о чём-то другом, будет так, как желает Владыка.

— Мне жаль, что я утратил шанс стать твоим другом, — сказал Сиджиз будто бы с искренней печалью. — Но такова доля Провозвестника. Она предупреждала меня, и я согласился с открытыми глазами… Хотя это тяжело. Чудо, что у меня есть Ники, который способен меня выдержать. Я мог бы остаться один.

Аэнфарра помнил, что его мысли читают, но контролировать мысли куда сложнее, чем делать непроницаемое лицо. Он не сдержался, это пришло на ум помимо воли: «Так может, просто не пытать и не насиловать?! Звучишь как злодей из старинного романа, который заточил деву в темницу и удивляется, почему она никак его не полюбит».

Сиджиз засмеялся. Сжал пальцами переносицу.

— Да, — сказал он. — Согласен. Прости за эту глупость. Я не найду сочувствия и не должен его искать. Но я всё-таки хочу объясниться.

— Я готов тебя выслушать. Готов сейчас и буду готов потом, столько, сколько потребуется. Это часть моих обязанностей, не правда ли?

— Обязанностей, — повторил Сиджиз со вздохом, но дальше жаловаться не стал. Вместо этого спросил: — Прежде, чем я начну — может, ты сам хотел бы спросить меня о чём-то? Что-то объяснить мне?

Аэнфарра помолчал.

— Мои мысли и так для тебя открыты, — заметил он. — Но соглашусь: произнесённые слова — не то же самое, что приходит на ум случайно и беспорядочно. Поэтому… В самом деле, Сиджиз, я был о тебе другого мнения.

— Лучшего? — тот чуть улыбнулся.

— Позволь мне не выносить суждения. Другого. Однако никакие чувства не заставят меня нарушить клятву. Ты сдержал данное слово, Этара свободна. Значит, и я держу своё.

Сиджиз кивнул.

— Благодарю. Иного я и не ждал.

«И моя собственная свобода — не такая уж большая плата за это», — подумал Аэнфарра и ещё подумал, что этого он вслух не скажет. Сказал он другое, спокойно и церемонно:

— Таким образом, заверив тебя в своей преданности, я хотел бы обратиться к тебе с прошением.

Маг сощурился. В переливчатых глазах отразились огоньки свечей.

— О помиловании? — уточнил он мягко.

— Да.

— Ты ведь знаешь, что я отвечу.

— Знаю. Поэтому я заранее обдумал возражения и доводы.

— Я готов слушать тебя так же, как ты — меня, но всё же, боюсь…

Аэнфарра сел прямее. Светящийся хризоколловый взгляд Владыки как будто обжигал ему глаза, но он не отвернулся.

— Сиджиз, я прошу о помиловании не для него, а для себя.

— Что? — тот удивился, как будто в самом деле не ждал такого. — Аэнфарра, что ты имеешь в виду?

— То, что вензель даёт ему срок передышки менее чем в три дня. А мне уже сорок лет, и для меня это…

— Аэнфарра! — Сиджиз даже привстал, взволнованный. — Ты что же, решил взвалить это на себя? На себя одного?! Зачем? Не нужно! Наоборот… в этом нет никакой необходимости.

«И на кого же, по-твоему, я должен это переложить? — подумал Аэнфарра с досадой. — И каким образом? Сводником сделаться?.. тьфу, мерзость». Ему представилось испуганное лицо Джайдара и молящий шёпот «пожалуйста, не отдавай меня». Если бы Младший Принц оставался собой прежним, если бы он не был так истерзан, он, вероятно, сумел бы решить вопрос без помощи Аэнфарры. Но сейчас… Да как это вообще должно выглядеть? Отправить его, плачущего и беспомощного, на улицу торговать собой?

Аэнфарра усмирил поднявшуюся было злость. Ругань никогда никого не убеждала. У него ещё имелись в запасе кое-какие мысли. Даже если Сиджиз не прислушается к нему — пусть хотя бы выслушает.

— Ты с самого начала собирался отдать его мне, — сказал он рассудительно. — Ты сказал, что приготовил подарок. Я заключаю, что ты хотел сохранить ему жизнь, потому что Хосвер его бы просто убил. И ты не мог не знать, что я… Что я не палач, Сиджиз. Что я никого не буду мучить. Даже если это мой личный враг. Есть преступления, за которые суд приговаривает к казни. Но пытки и издевательства… то, чего не должно быть.

Сиджиз вздохнул. Склонил голову к плечу. Во взгляде его, устремлённом на Аэнфарру, была сейчас почти нежность — и ещё какая-то отеческая снисходительность, точно учитель смотрел на ученика, впервые выступающего с речью перед собратьями. Это тревожило. Аэнфарра помолчал, собираясь с духом. Заключил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Полагаю, ты знаешь, в какое положение ты меня поставил. Я прошу смягчения моей собственной участи, Владыка. Я прошу увеличить срок вензеля… хотя бы до недели. Это немного.

Сиджиз сел и вновь сплёл пальцы перед собой. Поразмыслил. Он словно сомневался, и Аэнфарра боялся надеяться. Неужели его получится убедить?

— Человек Старшей Сестры… — вполголоса проронил маг. — А ведь мне придётся спорить с тобой чуть ли не каждый день… и ты будешь вот так же изобретать неоспоримые доводы. Она знала. Она всё знала, потому и потребовала… Младшая моя, как ты прекрасна!

Аэнфарра молча ожидал решения. Мысленно он отметил: возможно, он верно понял ответ Золотой Картины, Младшая Сестра действительно желала, чтобы их с Провозвестником кто-то удерживал. Но будет ли первая попытка успешной?

— Что ж, — сказал Сиджиз, — прошу тебя набраться терпения. Я должен объяснить, что произошло на самом деле.

— Я слушаю.

— Скажи, Аэнфарра, а если бы Джайдар всё-таки изнасиловал Малль — в браке, но очевидно, что это и в браке бы оказалось насилием… в этом случае ты стал бы его жалеть и спасать?

Аэнфарра кашлянул и сглотнул сухим горлом. Прежний страх всплыл в памяти. Он потянул за собой всё, что ему сопутствовало: пылающий день мерванского лета, разряженных мерванских вельмож, хмурый взор Оннодара. «Место четвёртой супруги — всё ещё место супруги, а не наложницы, и выбирается таковая не за красоту». «Я читала, случается, что жестокие мужья не трогают жён, пока те молятся. Я собиралась молиться круглые сутки».

Молчание длилось долго. Сиджиз ждал.

— Я не знаю, — хрипло ответил Аэнфарра, когда дальше молчать стало уже невежливо. — Этого не случилось.

Сиджиз понимающе склонил голову.

— Видишь ли, — сказал он, — я не вполне человек.

Вестовой приехал перед ужином — молодой йевер на высокой буланой лошади. По дороге он угодил под жестокий ливень и промок до нитки. Его позвали сушиться и греться, а может, и перекусить. Вестовой с сожалением отказался — он должен был доставить ещё несколько посланий. В этарское посольство Владыка отправил не официальное письмо, а дружескую записку. Там говорилось, что караван Золотой Картины скоро отправится в путь, времени осталось немного, но Владыка помнит о прошении монахов Олингаты. Потому он просит Аэнфарру и монахов самим выбрать — кто из них пожелает явиться для беседы сегодня вечером, а кто — завтра утром.

Четверо младших монахов посмотрели на Дафру, а Дафра поклонился Аэнфарре и сказал, что смиренные братья примут решение господина чиновника. Он — посол короля и советник Владыки, а значит, его дело наиважнейшее.

Аэнфарра в тот час размышлял, когда и как он сможет показать Джайдара целителям из Сан. Сперва нужно было объяснить Джайдару, кто это такие и почему их не нужно бояться, потом — объяснить монахам, что случилось (и выбрать для этого подходящие выражения). А Джайдар спал. Когда все волнения остались позади, у него, сытого и удовлетворённого, начали слипаться глаза. Так что Аэнфарра помог ему помыться, перевернул испачканную простыню и уложил его отсыпаться. Позже Нимра спросил, стоит ли получше обставить комнаты господина мерванца, принести ковры и всё такое, если через пару дней они отбывают в Этару. Аэнфарра решил, что чем меньше беспокойства, тем лучше.

Этим вечером он мог отдохнуть. Побыть в одиночестве и обдумать, что он скажет Сиджизу. Он уже собрался ответить, что уступает очередь почтенным монахам — и вдруг понимание явилось ему, ясное как день. Они с Сиджизом оба знают наперёд: и что попросит Аэнфарра, и что Сиджиз ему ответит. Но если Аэнфарра попросит не за кого-то, а за себя? Он-то для Сиджиза важен. У министра по делам Севера много дел. Юность его осталась в прошлом. Будет очень любезно, если Владыка примет это во внимание.

Он поблагодарил Дафру и сказал, что отправится вечером.

…Спускалась ночь. Свечи отгоняли сумрак, но углы комнаты скрылись в тенях. Глаза Сиджиза, светлые и ясные, казались ещё двумя светочами.

Аэнфарра вздохнул.

— Я помню, — сказал он. — Ты — орудие Младшей из Четверых.

— Это так. И её Последний Танец должен восстановить на земле справедливость — прежде чем она вернётся на Небеса. Сейчас в моих устах это звучит для тебя странно, правда?

Аэнфарра вынужден был согласиться. Сиджиз развёл руками.

— Я понимаю тебя, Аэнфарра. Сам я готов уступить твоей просьбе. И не только этой. Будь на то моя воля, я согласился бы и на помилование. Честно сказать, судьба принца мне безразлична, а твоё желание для меня много значит. Но это было не моё решение.

— Справедливость? — не сдержался Аэнфарра. — Ошейник и вензель? Это?

— Потому я и напомнил тебе о Малль. Ей повезло. Принцу тоже повезло, что он её не тронул и обрёл таким образом неожиданного защитника. Вот только… ты, конечно, слышал об «охоте на прачек»?

Сердце Аэнфарры ёкнуло. Он понял.

Сиджиз мог бы не продолжать. Но теперь уже Аэнфарра сознавал, что обязан его выслушать. Он опустил голову. Помолчал — и сел прямее. Он не сразу решился вновь посмотреть в лицо Провозвестнику, а когда поднял взгляд, то увидел в его глазах сочувствие.

«Ты не хочешь этого слышать, — мелькнула в его разуме чужая мысль, — а я не очень хочу всё это произносить, но нам обоим придётся. Хотя бы для того, чтобы разъяснить тебе различие в представлениях о справедливости, какое существует у Четверых. Они очень долго говорили о нём, прежде чем спуститься на землю». Аэнфарра медленно кивнул. Вслух Сиджиз сказал:

— Насколько я знаю, твоя Старшая велит прощать врагов.

— Не велит. Просит.

— Просит… — повторил Сиджиз и продолжил: — О суде Младшего Брата много говорили пророки. Земные суды устроены по его образцу. Судьи выслушивают обе стороны, принимают во внимание обстоятельства, а чистосердечное раскаяние может смягчить участь виновного. Справедливость Младшей иная. Она обходится без судов. Она просто воздаёт преступнику той же мерой. Что содеял — то получил.

— «Кровь за кровь». Я слышал о таком обычае.

— Не стоит думать, что Младшая немилосердна, — в глазах Провозвестника мелькнул отблеск золотого огня. — Многие из тех, кто совершил сотни жестоких убийств, были убиты всего один раз и довольно быстро. Но «охота на прачек»… Это развлечение стало известным и получило название, потому ты и слышал о нём. Жертв было больше. Знаешь, что происходило с ними потом? Мало кому повезло стать наложницами в гаремах… каким бы злым ни было это везение. Другие оставались поруганными. Покалеченными. Одни покончили с собой. Других убили родственники.

— Родственники?!

Сиджиз помолчал.

— Кто-то думал очистить доброе имя своей семьи, — сказал он. — Да, такие здесь представления о добром имени. Кто-то убивал калеку, потому что её не на что было кормить и лечить. Кто-то убивал из сострадания, не в силах вынести её мучений. Не стоит считать, что все были безжалостными зверями. Некоторые были. Судьба поруганной женщины в Мерване жестока. Семью обвиняют в том, что вырастили распутницу. Не только девушку, но и её сестёр уже не выдать замуж.

— Они же ни в чём не виноваты.

— Да я и сам этого не понимаю. — Сиджиз пожал плечами. — В Тав-и-Йеверит позор падает на семью насильника. Даже тавские разбойники не всегда ведут себя так, как вели себя ашфави. Но здесь иначе. Нужно очень много мужества, чтобы выдержать это и сохранить разум. В процессиях прачек были бедные люди. Слабые и беззащитные. Они не смели даже подумать о том, чтобы обвинить преступника. Но гнев их искал выхода — и они обвиняли жертву.

Он умолк. Аэнфарра видел, насколько неприятно Сиджизу всё это говорить. Он выглядел как человек, которого мучает боль сочувствия. Между его бровей залегла складка, пальцы беспокойно сжимались и разжимались.

Это, признаться, удивляло. Он ведь и сам был насильником и жестоким палачом, пусть и осуществлял таким образом некую, в его понимании, справедливость.

«А я знаю об этом не как судья, Аэнфарра, — глаза мага вспыхнули собственным светом и стали ярче свечей. — Я не выслушивал жалоб и не читал записей. Никого из них я даже не видел своими глазами. Их видели Четверо. Прачек. Невольниц. Жён. Их тоже никто не спрашивал. Их крики и мольбы тоже никто не слушал. Кроме Четверых. Четверо запомнили каждую каплю крови, каждую горькую слезу. Я уже говорил тебе: мой разум открыт для Младшей. Наши мысли едины. Сейчас я думаю, что это не мои чувства. Но уверен, что это не имеет значения».

…бедная девушка, грубая, косноязычная. Годная только для чёрной работы. Почти животное. Даже не красивая. Разве можно равнять её жалкую жизнь с жизнью прекрасного принца? Её опозорили, и её жених, такой же простой и грубый, отказался от свадьбы. Родители избили её и обвинили в распутстве. Она повесилась.

…двое сирот, брат и сестра. Мальчик попытался защитить сестру. Он схватил острый камень и успел швырнуть. За такую дерзость его убили. У девочки было больное сердце, она умерла во время насилия.

…мать, которая умоляла надругаться над ней и пощадить её дочь. Над ней посмеялись.

…в процессиях не только беспомощные женщины и дети. Иные отправляются целыми семьями, зная об опасности. Превозмогая страх, бедняки молят ашфави о пощаде — тщетно. Одни в бессильном отчаянии смотрят, как терзают их родных. Другие находят в себе смелость и бросаются на мучителей — и тогда льётся кровь.

«Их было много. Я могу перечислять долго. Рассказать обо всех, потому что память хранится не в моём смертном разуме — это память Четверых».

«Одного из них наказали ещё более жестоко, чем прочих, — подумал Аэнфарра почти против воли. — Его уморили до смерти. Не за непокорность, верно?»

«В процессиях прачек были маленькие дети. Совсем малышей матери брали с собой. Детей постарше иногда посылали вместо себя, надеясь, что хотя бы детей не тронут. Мне продолжать, Аэнфарра, или ты уже догадался?»

— Помилуй меня Четверо… — выговорил он вслух.

Сиджиз прикрыл глаза.

Аэнфарра приехал во дворец, успев в короткий просвет между двумя дождями. Теперь снаружи снова лило и дуло. Ветер терзал занавеси. Никли и трепетали огоньки свеч. Тени бродили по стенам, отделанным светлым деревом, и сгущались в нишах. Аэнфарра почувствовал, что озяб. Совсем не мерванская погода… Он плотней запахнул накидку и понял, что холод идёт не извне. Холод поселился внутри него. Два ужаса — перед жестоким преступлением и жестокой карой — сошлись, как два пламени, и испепелили друг друга, оставив пустоту. Он не знал, что сказать. Доводов не осталось.

…На Золотой Картине Младших богов держат за руки.

Людей за руки никто не держит.

— К слову, — заметил Сиджиз. — Насчёт Хосвера ты ошибся. Он не собирался убивать. По нему не скажешь, но он очень изобретательный человек. Обладающий необычайно богатым воображением. Правда, только по части заплечных дел… Помилование уже совершилось, Аэнфарра. Если бы парень достался Хосверу, он сполна расплатился бы за всё содеянное. По справедливости. Но даже Младшая Сестра ужаснулась такой справедливости и разрешила смягчить наказание. Именно поэтому второго помилования не будет.

Аэнфарра тяжело вздохнул. С силой провёл по лицу ладонью.

Как ему быть теперь?

Если бы Сиджиз рассказал ему обо всём раньше… Если бы вызвал для этой беседы сразу после празднества, а не через несколько дней. Хватило бы у Аэнфарры духу защищать Джайдара и заботиться о нём? Стал бы он прогонять Хосвера? Он беспокоился только о Малль и её придворных девочках. Малль отпустили, Литиль отбили, его девочки не пострадали, а о других он не помнил…

Хосвера он бы всё равно прогнал. Палач покуражился три дня, а потом даже Младшая решила, что с него хватит.

Но остальное…

Он не мог думать об этом сейчас. Да и что толку?.. Мысли его в беспорядке, чувства потрясены, он не примет хорошего решения. Караван скоро отправится. На долгие месяцы он покинет Мерваннари, беседовать с Владыкой сможет только в письмах, которые будут идти всё дольше. Сейчас лучше заговорить о другом, задать другие вопросы… Он ведь хотел ещё о чём-то спросить. Всё вылетело из головы. Аэнфарра напрягся, пытаясь вспомнить, и в самом деле вспомнил — охрана, он хотел обсудить охрану каравана и самой Картины в Мерване, — но прежде этого по краю сознания скользнуло непрошеное: «Тебе это нравится. Тебе нравится её справедливость».

Маг скупо усмехнулся.

«Я принадлежу ей, — ответил он мыслью. — Это наш обоюдный и добровольный выбор. Она не положилась бы на того, кто не разделяет её видение мира. Я — орудие. Если мечу нравится рубить мышцы и кости — что тут скажешь? Это подобает мечу».

Вслух Сиджиз сказал:

— Об охране думал Рашшан. Он спрашивал совета у мудрецов и у сэлх. Мы с Ламирэй сошлись в том, что лучше всего вас защитил бы десяток пустынной гвардии. Она сказала, что у неё и доброволицы есть. Многим интересно отправиться в такое путешествие, и с ними вы точно будете в безопасности. Но я не слепой. Я видел, что происходило в Мерваннари. Храм стоял пустым. Так что… Я избрал неверный путь и потерпел неудачу. Теперь вся надежда на вас.

— По крайней мере, — ответил Аэнфарра, — мы знаем, что точно не сработает.

Сиджиз кивнул.

— Лу Дао собирается в Олингату, — сказал он. — Хочет поклониться святыням, а потом пройти теми тропами, которыми когда-то проходили вы с Линлин. В Этаре каравану уже не потребуется особая защита, но до тех пор вы сможете полагаться на йеверов племени Лу. Брать ли с собой сэлх — решать тебе.

— Мне жаль огорчать доброволиц Ламирэй, но я откажу им, — сказал Аэнфарра. — В Мерване их слишком боятся и считают злыми духами. Йеверы — лучшие защитники. Они славятся благородством. Отблеск их славы поможет и нам.

— Да будет так, — Сиджиз склонил голову.

За окном сверкнула молния и прогрохотал гром. Звук его прошёлся так близко, что оба вздрогнули и замолчали. Молчание затянулось. Аэнфарра глядел на пляшущие огоньки свеч, пытаясь решить: пора откланяться? Стоит спросить что-то ещё? Обязанности министра в двух словах не обсудить. Думать о разделении его долга между двумя правителями нужно днём, на свежую голову. В конце концов, это вопрос формальный, а значит, его можно решить в переписке. Что же, вставать и прощаться? Он как будто не договорил…

— Что-то ещё, Аэнфарра?

Аэнфарра поколебался.

— Не кажется ли тебе, — заметил он осторожно, — что было бы справедливей… потратить силы и время на то, чтобы позаботиться о пострадавших, а не изобретать какие-то изощрённые способы наказания?

— Почему ты решил, что я не подумал о пострадавших? Потому что злодеи в старинных романах так не делают?

Со вздохом Сиджиз встал и прошёл к окну. Притворил створку. Стало теплее и тише. Владыка постоял, глядя на дождь за окном. Вернулся, запахивая накидку, сел и откинулся на спинку кресла.

— О многих заботиться уже поздно, — сказал он, глядя в никуда. — Других прячут, и добираться до них — значит насильно раскрыть их стыд, а это… Не то, что следует делать. Ники занимается этим, он лучше меня понимает, что нужно. Моё дело — обеспечить его золотом и людьми. Да, кстати. Хорошо, что ты об этом заговорил. Ники сказал мне, что нужны врачи, и что мерванец скорее убьёт больную женщину, чем покажет её врачу-мужчине. Если бы можно было привезти монахинь из школы Сан…

— Пресвятые Четверо! — Аэнфарра почти застонал.

— Что?.. — Сиджиз вскинулся.

— Этот диспут в Этаре длится несколько поколений, — объяснил Аэнфарра с тоской. — Да, монахи Сан — превосходные врачи, но прежде всего они — монахи, следующие своей «гатой». Нельзя приказать монаху отправиться куда-то, чтобы работать там врачом. Это может быть его личным способом совершенствования, или повелением его настоятеля, или официальной просьбой духовного совета — но это не обычный путь. Ещё мои пращуры умоляли настоятелей Сангаты обучать искусству мирян.

— И что?

— Они не хотят, — Аэнфарра покусал губу. — Я могу пересказать тебе все варианты их отказов. Поверь, за несколько веков с ними говорили все лучшие дипломаты Этары. Единственная, кто добился хоть крохотной подвижки в деле — моя мать. Но даже рассказ о том, каким окольным путём она заходила, займёт много времени… Человек удаляется в монастырь для того, чтобы оставаться там и следовать своей «гате». Не для того, чтобы в спешке за несколько лет что-то выучить и уехать на другой конец света. Они не хотят обучать мирян, потому что не хотят плодить недоучек, не видящих пути, не понимающих сути. А мы пытаемся объяснить им, что самый последний недоучка из Сан всё равно лучше, чем суеверный знахарь, который лечит заговорами и собачьей мочой.

Сиджиз подался вперёд. Глаза его загорелись — не божественным золотым огнём, а вполне человеческим.

— У меня есть такой недоучка! — сказал он. — Думаю, вы познакомитесь, когда ты вернёшься. Его зовут Ритик Хара, он тавец. Ему уже за шестьдесят. В юности он поступил в Сан и семь лет притворялся, что хочет быть монахом и следует своей «гате». Но он не хотел быть монахом. Он хотел быть врачом. И он лучший врач, которого я когда-либо видел.

— Я слышал о таких, — проворчал Аэнфарра. — Но могу поклясться, что уважаемый Ритик не способен исцелять прикосновением. А почтенный брат Аттара — способен. Он из тех, кто на самом деле продвинулся в познании «гаты». Главы школы Сан видят эту разницу и… почему-то считают её железным доказательством своей правоты.

Сиджиз огладил выбритый подбородок. Сощурился в задумчивости.

— Я понял тебя. Аттара — один из тех, кто приехал с тобой? Он будет здесь завтра?

— Да. Будут двое. О силах второго я не знаю.

— Если я правильно понимаю… король мирян в Оли не может приказывать духовному совету Олингаты, так? А что, если с ними поговорит Провозвестник? Что, если мы объединим усилия?

— Нас пошлют подальше в самых изысканных выражениях, — Аэнфарра поморщился. — Очень обтекаемых. Они делают это веками, Сиджиз, веками.

— Но согласись, что кто-то вроде меня в этот спор ещё не включался.

Маг улыбнулся с долей азарта. Невольно Аэнфарра ответил улыбкой. «Сиджиз прав, — подумалось ему. — Попытаться обязательно нужно. Хуже-то точно не станет. А насколько может стать лучше, если всё получится…» Чувство взаимопонимания, утраченное, как он думал, навсегда, вернулось. Это было радостно, но вместе странно и неуютно. Сиджиз был… слишком чужим. Слишком жестоким. Некоторые его взгляды пугали и отталкивали, и больше всего пугало внутреннее противоречие, которое самому Сиджизу, похоже, отнюдь не мешало. Каким образом бесчеловечная его жестокость могла уживаться в нём со столь искренним стремлением к добру? К добру даже не для своих, избранных и приближённых, а для целых народов?

— Зеркало, Аэнфарра, — сказал Сиджиз мягко и почти весело. — Справедливость Младшей Сестры — это зеркало. Каждый получает то, что приносит. Ты можешь опасаться меня и даже испытывать отвращение, но тебе даже мысли не пришло о том, чтобы обмануть меня и предать. Ты намерен хранить клятву и верность. Ты благороден — значит, я буду достоин твоего благородства. Я не предаю доверия, Аэнфарра.

Вспомнились стеклянные стены внутри разума, страшная власть церемонии, подчинившая его волю; Сиджиз сказал тогда, что не хочет приказывать, и на празднество Аэнфарра отправился только потому, что доверял ему. Если это не было предательством доверия, то что?.. «Нет, не сейчас, — Аэнфарра оборвал себя. — Он выполняет условия договора. Моя страна в безопасности. А личное… не так важно».

— Всё это сложно принять, — ответил Аэнфарра вслух. — И сейчас… о некоторых вещах я просто не в силах думать. Но раз уж мы пришли к некоторому пониманию, я хотел бы упомянуть ещё одну… спорную вещь.

— Конечно.

— Рабство.

— А, — сказал Сиджиз. — Да.

Он снова встал и прошёл в укрытый тенями угол. Скрипнула дверца шкафа. Владыка вернулся с бутылкой и парой чаш.

— Знаю, что ты не хочешь пить, — сказал он миролюбиво, наполняя чаши, — но я выглядел бы весьма невежливым, если бы наливал только себе. Можешь не отказываться, считай, что это просто такая формальность.

— Честно говоря, пить я хочу, только не вино. Так что если ты позволишь разбавить этот глоток вина водой из фляги, будет замечательно.

— Так ещё лучше.

Аэнфарра сходил за флягой к дверям. «Есть в Мерване и хорошие обычаи», — эта мысль посещала его всякий раз, когда он находил полной обязательную флягу. Отпив разбавленного вина, он поднял взгляд на мага.

— В подвластных мне землях, — сказал тот, — свидетельство, которое тебе пришлось подписать — одно из последних. Такого рода документы будут отменены. Как и связанные с ними нормы права.

Аэнфарра не сдержал облегчённого вздоха.

— Само существование твоего свидетельства, — продолжал Сиджиз, — обусловлено… не вполне обычными обстоятельствами. Что касается мнения Четверых, то Младшие допускают работы военнопленных и принудительный труд из-за долгов, а Старшие не одобряют и этого. Владение людьми как вещами будет запрещено. Хотя, — он поморщился, — освободить рабов сложнее, чем кажется.

— Что же в этом сложного?

— То, что у них ничего нет. Куда они пойдут, если бывший хозяин вышвырнет их на улицу? Мерваннари — большой город, но даже он захлебнётся от такого количества нищих бродяг. Этот вопрос решить можно, Аэнфарра, мои люди работают, нам просто потребуется больше времени.

— Рад это слышать, — искренне сказал Аэнфарра.

И снова противоречие! Вздохнув, Аэнфарра сделал ещё пару глотков. «Что ж, — подумал он, — я могу только поверить Сиджизу на слово. Так, как я уже сделал однажды — и разочаровался жестоко. Но что ещё остаётся?» Признаться, ему приятно было видеть Владыку прежним — разумным, заботливым, милостивым. Аэнфарра успел привыкнуть к этому образу. Было бы радостно служить такому правителю. Полагаться на его мудрость и силу, стать его министром и надёжной опорой… Но кошмарные празднества не были сном, от которого можно пробудиться и забыть его в свете утра. «А ведь то, с которого я увёз Джайдара — не последнее, — подумал Аэнфарра с горечью. — Они будут продолжаться. И там… остаются другие люди. Не только жертвы. Мучители, подобные Хосверу — откуда они взялись?»

— Разве не очевидно? — тихо ответил маг. — Мстители. Следует отдать преступникам должное — они не были трусами. Они причиняли боль не только слабым и беззащитным.

— Понимаю, что это не моё дело, Сиджиз, — сказал Аэнфарра так же тихо, — но… Позволять людям наслаждаться настолько жестокой местью — разве это хорошо? Я сейчас не о воздаянии. Я о них самих. Что происходит с человеком, творящим такое? С его душой?

Сиджиз помолчал. Допил вино.

— Я не всё могу объяснить тебе сейчас, — сказал он. — Думаю, позже. Когда ты вернёшься, потребуется… полная откровенность. Сейчас — считай, что таков промысел Четверых. Их пути сложнее, чем кажется.

— Я знаю.

Сиджиз кивнул.

— И ты знаешь, — сказал он со странной мягкостью, — что осуждая меня, ты осуждаешь решения Младшей Сестры.

Услыхав это, Аэнфарра успел ощутить тень разочарования. До сих пор Сиджиз лишь называл себя орудием Младшей, но не пытался подменить собственный авторитет волей божества. Это было бы совсем на него не похоже. Однако кто знал, сколько ещё у него лиц?

Что теперь?

— Именно этого, Аэнфарра, она хочет, — закончил маг.

— Вот как?..

— Именно для этого ей нужен человек Старшей Сестры рядом со мной. Ты ведь догадался, — глаза Сиджиза снова засветились в полумраке. — Старшие милосердны, так милосердны, что не способны никого защитить. Младшие любят и умеют применять силу, но рискуют запутаться и применить её не в том направлении. Печальной была бы судьба нашего мира, если бы они враждовали. Но Четверо не враждуют. Они семья. И Младшая не хочет ошибиться. Она хочет, чтобы Старшая присматривала за ней.

Аэнфарра слукавил бы, если бы ответил, что удивлён. Он привык полагаться на свою Старшую, и он верил в необычайную природу Золотой Картины. Эта реликвия творила столько чудес, что они стали обыденностью. Картина говорила с ним и прежде. Она дала ответ ещё раз — вот и всё.

— Ты нужен мне, Аэнфарра, — сказал Владыка. — По многим причинам. Я буду выглядеть глупо, если начну расхваливать тебя, словно на рынке, поэтому скажу главное — я чувствую в тебе волю Старшей Сестры.

— Я принадлежу Старшей. Но это обычное дело для Этары. Просто семейная традиция.

— Ты на самом деле ей принадлежишь. И моя Младшая это чувствует. Я не могу передать, как она скучает по своей семье и как жаждет, чтобы ты был ближе ко мне, а через нас — чтобы ближе к ней стала Старшая. Мы поговорим снова, когда ты вернёшься, — Сиджиз улыбнулся. — Я расскажу тебе больше, а ты… думаю, ты больше поймёшь. А теперь… Время позднее, тебе предстоит долгая и трудная дорога. Отдохни и наберись сил. После того, как Картина вернётся домой, многое изменится.

Они расстались мирно, почти дружески. Сиджиз сказал, что Рашшан и Лу Дао приедут в посольство, чтобы обсудить защиту каравана ещё раз. Сам Рашшан оставался в Мерваннари, при дворе Владыки, но его соглядатаи давно проникли во все города, где предстояло останавливаться каравану. Они действовали осторожно: изучали настроения и распускали полезные слухи. Опытный военачальник, Лу Дао возьмёт на себя и явную, и тайную защиту, чтобы чиновники и учёные могли об этом не думать. Но никаких секретов от Аэнфарры не будет. Если он пожелает, ему доложат обо всём.

Оставалось только поблагодарить и откланяться, что Аэнфарра и сделал.

Он добрался домой спокойно и быстро. Безумная февральская погода смиловалась: кобыла шлёпала по лужам, но гроза сменилась мелким дождём, от которого вполне защищала накидка. Привратники грели воду в котелке и дружелюбно позвали его к жаровне. Аэнфарра с благодарностью принял чашку тёплого питья и отправился спать.

Сон не шёл.

Перед внутренним зрением снова и снова сменялись разные облики Провозвестника, точно театральные личины. Путешественник, занятый торговлей, весёлый и щедрый, ценящий беседу, вино и кофе. Благородный полководец, спасающий мирных людей. Милостивый властитель. Мудрый, невозмутимый пророк и философ. И — тот образ, что противоречил им всем: насмешливый беспощадный палач… Нелепо спрашивать, который из них настоящий. И все, и никто. Но если в самом деле Старшая хочет, чтобы кто-то его останавливал — как Аэнфарра должен это делать?

Он ведь не маг. Не пророк. Он всего лишь чиновник. Он может только рассуждать и приводить доводы. И если Владыка говорит «нет, потому что нет» — что ему остаётся?

«Олингата, — подумал Аэнфарра. — Олингата и Горный Старец».

Он намеревался ехать на север совсем по другой причине, но теперь думал, что ему и самому нужно туда. Если вопросы кажутся неразрешимыми для чиновника второго разряда — возможно, их следует задавать духовному совету Олингаты. Или магу, который старше Сиджиза впятеро и, наверное, ближе к Небесам…

Потом Аэнфарра вспомнил, как и зачем он туда собрался — и тихо застонал, закрыв руками лицо.

Если бы не вензель!.. если бы только не вензель. Насколько всё было бы проще. Небольшие, вполне терпимые трудности. Поручить Джайдара надзору лекарей и немного — йеверов из охраны, дождаться, когда ошейник можно будет снять… «Старшая моя, что мне делать? — подумал он бессильно. — Что мне с ним делать, Старшая?» Ему стало жарко под двумя одеялами, он откинул их и сел. Подошёл к окну, за которым снова бушевала гроза. Деревья клонились под ветром, их сёк ливень. В тусклом оконном стекле он различил своё отражение — осунувшееся лицо, потерянный взгляд.

…а что, собственно, так гнетёт тебя, Аэнфарра? Покушение на твоё целомудрие?

«Нет, — ответил он сам себе. — Что за чепуха».

Тогда что? Напоминание, что юность ушла и силы уже не те?

Аэнфарра криво усмехнулся.

«Я не хочу иметь с ним дела, — сказал он своему отражению. — Я хотел спасти его от Хосвера, потому что мне стало его жалко. Мне и сейчас его жалко. Это не значит, что я хочу с ним спать».

Посмотри правде в глаза. Ты уже с ним переспал. Это не доставило тебе удовольствия, но он вовсе не настолько тебе отвратителен. Когда он плачет и кидается тебе в ноги, ты обращаешься с ним ласково. Ты утешаешь и заботишься, и это не трудно и не тяжело — потому что такова твоя природа, Аэнфарра. Ты — человек Старшей Сестры. Что изменилось сейчас, почему тебя охватили сомнения?

«Потому что он — убийца и насильник».

А ты не знал, что он убийца и насильник? Ты узнал о нём что-то новое? Сиджиз просто напомнил тебе об этом, и ты смутился. Так что же, считаешь, он недостаточно наказан? Нужно ещё? Если ты хочешь, чтобы его наказали — отдай его Хосверу. Нет? Не можешь? Всё в тебе противится даже мысли об этом? Вспомни, как Джайдар выглядит сейчас. Разве это тот Младший Принц, какого ты помнишь? Он же раздавлен. Его уже наказали, этого достаточно!

Аэнфарра резко выдохнул и отвернулся от окна.

Он не может и не будет больше думать об этом. Он человек Старшей Сестры, следующий по её пути, ему не нужно ломать себя, зачем, ради чего? От этого никогда не бывает добра. Возложенная на него обязанность тягостна и едва ли приятна, но он исполнит её так, как велит его совесть.

…Единственное, о чём не стоит забывать, Аэнфарра: этот раненый мальчик с глазами на мокром месте на самом деле — взрослый, испытанный в боях ашфави. Могучий воин. Хищный зверь. Можешь напоить тигра и перевязать его раны, но не рассчитывай, что он тебя пощадит…

К полудню в посольстве ждали Рашшана с помощниками и Лу Дао с йеверскими командирами. В кухонной пристройке дымились трубы. Небо очистилось. Вереницы белых облаков плыли в лазури, их пухлые бока золотило солнце. Начало пригревать — приближалась весна. Когда Аэнфарра проснулся и вышел к завтраку, монахи уже уехали во дворец. Илмирра рассказал ему, что Золотую Картину сняли, разобрали и приготовили для путешествия. Сам он ждал Афшина, чтобы вместе с ним съездить за город — на поле, куда выводили повозки для каравана. Афшин отправлялся в Этару с ними, и Илмирру это очень радовало.

Вскоре показались йеверы: нарядные, на высоких парадных лошадях. Выглядели они безупречно — слегка угрожающе, как подобало вооружённой охране, но всё же больше красивыми и роскошными, чем опасными. Рашшан и его люди терялись среди них. Лу Дао, посмеиваясь, пропустил Рашшана вперёд.

Обед собрали для всех. Пришлось вынести дополнительные столы. Пока младшие слуги суетились, таская стулья и блюда, к Аэнфарре тихонько подошёл Нимра. Аэнфарра отступил за угол террасы и наклонился к нему.

— Я был у господина мерванца утром, — отчитался Нимра. — Он спрашивал, когда ты придёшь.

Заметно было, как Нимра гордится собой — ведь он сумел выучить язык в такие короткие сроки, и достаточно хорошо, чтобы понять мерванца. Он исполнил свою работу превосходно. Аэнфарра кивнул с признательностью.

— Сейчас у меня много дел и много гостей, — сказал он. — Я думаю, он и сам видит в окно. Но я приду позже и, надеюсь, со мной придут лекари. Ты знаешь все нужные слова, чтобы объяснить ему?

Нимра посомневался и попросил напомнить ему мерванское слово «лекарь». Аэнфарра убедился, что он произносит верно, на всякий случай объяснил разницу между местными понятиями «врач» и «знахарь» и отпустил слугу.

За столом обсуждали простые вещи: в каких городах будут остановки, сколько они продлятся, где поселятся посланники и охрана. Часть воинов племени Лу сопровождала не Золотую Картину, а ценности, которые Владыка Сиджиз отправлял королю Латтаре. Этим повозкам не было причин задерживаться в пути. Выезжали все одновременно, но с первой же остановкой, в мерванском городе Мидзуше, караван разделялся. Смеясь и подшучивая друг над другом, йеверы рассказали, как чуть не передрались из-за того, что одним доставалась работа почётная, а другим — самая обычная. Сначала хотели делить по возрасту и заслугам, но когда все начали мериться заслугами, тоже вышло нехорошо. Так что Лу Дао велел бросать жребий.

Лу Дао кивнул, улыбаясь в усы.

— Всем, кто поедет напрямик в Оли, — прибавил он, — я разрешил потом отправиться в Олингату и возвращаться в Йеверит уже оттуда. Кто едет паломником, а кто — так… просто полюбоваться.

Йеверы покатились со смеху. Из тех, что помоложе, многие смущённо опустили глаза. Самыми завидными невестами считались девушки из монастырских школ, и часто юноши отправлялись в паломничество, втайне надеясь понравиться красивой послушнице.

Аэнфарра тоже улыбнулся. Он всё больше утверждался в мысли, что принял правильное решение. Воительницы Ламирэй были бы великолепной охраной — но слишком страшной и чуждой. В Лашшокхане он убедился, что сэлхи быстро находят общий язык с простыми людьми. Но одно дело дети и бедняки, которым достаточно ласкового слова, и совсем другое — илфиды и городская знать.

Немного позже он пригласил Рашшана и Лу Дао подняться в свой кабинет. О некоторых вещах не следовало говорить при посторонних.

Рашшан вновь удивил его. Аэнфарра знал, конечно, что он человек умный и искушённый. Но он также замечал за ним любовь к неоправданному риску и некоторой театральности. Как-никак, при их первой встрече Рашшан играл рыночного попрошайку, а позже позволил искателям себя поймать и бросить в темницу. Всё это принесло плоды; однако хороший исполнитель — не всегда хороший начальник. Сейчас, выслушивая доклад о том, что уже сделано в ожидающих их городах, Аэнфарра думал, что Сиджиз умеет выбирать людей. Вряд ли возможно было за такое короткое время управиться лучше.

Он выразил своё восхищение и Рашшан улыбнулся:

— Почти забавно понимать, — сказал он, — что мы действуем строго согласно воле нашей Младшей. Такова доктрина. Обиженные получают справедливый суд, свободомыслящие — пищу для размышлений. А те, кто способен понять только угрозу, будут запуганы.

Он вручил Аэнфарре и Лу Дао кое-какие бумаги. Большая часть сведений передавалась изустно, ведь любой документ могли похитить. Рашшан предпочитал не полагаться на личную верность и не верил в способность людей молчать и хранить тайны. У него были другие методы. Задача его сильно осложнялась тем, что искатели измены великих шаанов тоже знали своё дело. Многие из них просто исчезли после поражения, и в любой момент могли возникнуть из ниоткуда.

— Не беспокойся о них, Аэнфарра, — сказал Лу Дао. Безмятежная улыбка не покидала его лица. — Все эти игры в темноте очень увлекательны, но заканчиваются с восходом. В распоряжении Владыки — непобедимые армии.

— Если игра в темноте проведена безупречно, — серые глаза Рашшана блеснули, — армии не нужны. Кровь не льётся… или её проливается несколько капель вместо реки. В этом наше достоинство.

— И за это я тебя уважаю, — кивнул старый йевер. — Иные заигрываются и забывают, в чём их достоинство.

Аэнфарра помолчал и признался:

— Мне и вправду не хотелось бы глубоко погружаться в эти вопросы. Я чиновник, я умею играть, но… предпочитаю делать это при свете.

Рашшан покачал головой.

— Мне жаль, что я не могу отправиться с вами и устроить всё идеально. Я нужен Провозвестнику здесь. В Мидзуше вас встретит Камьяр. Он мастер, и один из немногих, кому я по-настоящему доверяю. К тому же он наполовину махьяк и выглядит как мерванец… это иногда бывает важно.

— Тут вопрос такой, — сказал Лу Дао. — Играть при свете тебе придётся. Само по себе это достаточно сложно и занимает ум целиком — уж я-то знаю. Ты можешь положиться на меня и не думать о других делах. Но тогда, Аэнфарра, будь любезен слушаться меня и не устраивать охране сюрпризов.

Аэнфарра рассмеялся.

— Я уже слишком стар для сюрпризов, почтенный йевер. Так что… надеюсь, вместе мы сможем совершить то, чего хотят от нас Четверо.

— Да будет их воля, — закончил Рашшан.

Когда Аэнфарра спустился во двор, то увидел в саду монахов. Они сидели безмолвно и неподвижно, как будто погружённые в молитву. Аэнфарра не стал бы отвлекать их от беседы с богами, но лица и взгляды их не были отрешёнными — они не молились, а размышляли. Поэтому он решил подойти.

Дафра сиял. Сейчас он казался много моложе своих лет: будто сквозь маску умудрённого старца выглянул тот подросток, что явился некогда в Фарангату в поисках истины. Сейира из Тамугаты хмурился, озадаченный и выбитый из колеи. Юэ Ян из Илгаты словно обрёл долгожданный покой и теперь наслаждался им. А двое из Сангаты выглядели так же, как и всегда. Аэнфарра прищурился — ему почудилось, что он сможет увидеть больше, если позволит миру чуть-чуть рассыпаться в его глазах. Солнечный луч блеснул в капле росы, порыв весеннего ветра зашелестел в кроне сандалового деревца… Получилось. Это было очень просто: смотреть на человека и понимать о нём немного больше, чем прежде. Никаких чудес, такое происходит с каждым, кто обретает жизненный опыт… Лира и Аттара и в самом деле не испытали потрясения. Они лишь убедились в том, что они и так знали.

Помедлив, Аэнфарра подошёл к ним. Монахи обернулись к нему, он поклонился.

— Почтенные целители, — сказал он, — простите, что отвлекаю. Можно ли с вами поговорить?

Увидев его, Джайдар вскочил в тревоге. День выдался тёплым, он не должен был мёрзнуть, но всё равно кутался в накидку. Он снова выглядел испуганным. Аэнфарра мельком взглянул на неубранный стол: по крайней мере, Джайдара покормили и он поел. Младший Принц вытянулся перед ним, судорожно цепляясь за края накидки. Широко открытые чёрные глаза влажно блестели; он моргнул раз, другой… Сейчас этот тигр больше напоминал загнанного оленя.

«Да чего же он так боится?» — подумал Аэнфарра и — прищурился снова. Только что ему удалось безо всякого труда расслышать мысли монахов Олингаты. Мысли Джайдара должны быть как на ладони.

Так и оказалось. Джайдар разглядел в окно вооружённых йеверов. Он заново ощутил, что остался совсем один, беспомощный, и не может защитить себя. Он не нужен Анвару и только мешает ему. Вчера он не сумел служить хорошо, Анвару не понравилось быть с ним. Что, если Анвар решил передать его йеверам как военнопленного? Это выглядело разумным и даже благородным поступком, Анвара нельзя было бы осуждать за это, но вензель… Что же делать, как упросить не отдавать его?

Аэнфарра вздохнул.

Вензель получил свою дань только вчера. Сегодня, наверно, можно было не слишком осторожничать. Аэнфарра подошёл к Джайдару, обнял его за плечи и усадил на край кровати рядом с собой. Джайдар несмело прильнул к нему.

— Я хочу показать тебя целителям, — сказал Аэнфарра. — Нимра должен был передать. Это очень знающие целители из Этары. Они не сделают плохого.

— Как ты скажешь, Анвар, — шёпотом ответил Джайдар и опустил глаза. Помолчав, он спросил совсем тихо: — А… зачем?

Аэнфарра погладил его плечо.

— Я подумал: может, целители сумеют сделать так, чтобы тебе стало лучше. Понимаю, обычный врач тут не поможет. Но это не обычные врачи. У них есть чудесные способности.

Уголок губ Джайдара вздрогнул в намёке на улыбку, какой Аэнфарра уже замечал прежде. Аэнфарра поворошил его волосы. Роскошная грива спуталась, и он подумал: здесь нет гребня, он даже расчесаться не может. Надо сказать Нимре, чтобы принёс…

— Я пойду позову их, — Аэнфарра встал.

…Лира и Аттара вошли тихонько — глаза опущены, на губах играют лёгкие полуулыбки. На самом деле они не были похожи друг на друга: у Аттары — точёное лицо аристократа, у Лиры — простонародный курносый нос и торчащие уши. Одинаковые выражения лиц смотрелись странно, точно это был один человек в двух телах.

— Это почтенный брат Аттара и почтенный брат Лира из школы Сан, — на всякий случай сказал Аэнфарра. — Они посмотрят.

Монахи переглянулись. Аэнфарра понял, что они разговаривают, но даже самого слабого эха их мыслей различить не мог. Сейчас двое закрылись. Он догадался, что они всё понимают, и смутился: подслушивать нехорошо, и нет разницы, делать это обычным способом или необычным.

Джайдар встал и слегка поклонился им — изящным движением принца. Аттара подошёл ближе и предупредил:

— Я прикоснусь к некоторым точкам твоего тела, если позволишь.

Он сказал это по-этарски, и Аэнфарра беззвучно айкнул: он совсем забыл, что монахи не говорят на мерванском.

— Прошу прощения, брат Аттара! Джайдар не знает этарского.

— Я могу говорить по-йеверски, — предложил монах.

— Джайдар, ты понимаешь язык йеверов?

Тот растерянно покачал головой.

Ашфави Мервана редко учили чужие языки. Они считали, что тратить на это силы должны чужеземцы — им следует понимать язык хозяев.

Лира посмотрел на Аэнфарру.

— Согласно уставу школы, — заметил он, — мы должны рассказать обо всём самому больному или по крайней мере рассказывать в его присутствии. Возможны, конечно, исключения…

— Я вовсе не прошу вас нарушить устав, почтенные братья. Я буду переводить.

Монахи переглянулись снова.

— Хорошо, — решил Аттара. — Пожалуйста, скажи ему, что мы не должны прикасаться к человеку без его разрешения, и я прошу разрешения.

Аэнфарра перевёл. Джайдар стиснул накидку на груди.

— Как ты скажешь, Анвар…

Ладонь монаха легла на его руку, сжатую в кулак. Джайдар прерывисто вздохнул. Аттара ничего не делал, только стоял, касаясь его. Рядом с ашфави он выглядел маленьким и щуплым. Прошло немного времени и пальцы Джайдара медленно разжались. Следом напряжение ушло и из его плеч. Аттара кивнул и заглянул ему в глаза. Жестами он объяснил, что просит Джайдара снять накидку и сесть. Тот повиновался спокойно. Тогда Аттара дотронулся до его виска, постоял так, опустил руку на шею и ощупал серебряный обруч. Аэнфарра не видел его лица и оглянулся на Лиру: второй монах смотрел озабоченно. Едва слышно вздохнув, Аттара опустил обе руки на плечи Джайдара, сдвинув ворот его рубахи так, чтобы касаться тела. Джайдар закрыл глаза. Он как будто погрузился в дремоту. Тревога покинула его черты. «Получается? — встрепенулся Аэнфарра. — Он сможет помочь?»

Наконец Аттара отнял руки и сложил их в жесте молитвы, но ничего не сказал. Он обернулся и встретился взглядом с Лирой, подошёл к собрату и встал рядом с ним. Лира кивнул.

— Он не болен, — сказал Лира Аэнфарре. — Его дух сломлен, а тело искажено магией. С магией мы ничего поделать не можем, господин Аэнфарра. Она встречается слишком редко, чтобы Сангата знала, как с ней обходиться. Есть средства и приёмы для того, чтобы исцелять и поддерживать сломленный дух человека. Но дух этого человека так же могуч, как его тело. Он благополучно исцелится сам, если дать ему такую возможность. Если не наносить ему новых ран. И здесь мы остаёмся в растерянности.

— Магия, — понял Аэнфарра. — Она продолжает ранить.

Целители молча кивнули одинаковым движением.

Аэнфарра поразмыслил.

— Благодарю вас, почтенные братья, — сказал он с поклоном. — Я знаю, к кому обратиться за помощью, и я рад, что мой гость не болен. Но нам предстоит долгий путь. Скажите… есть ли средства, какими мог бы поддерживать его я?

Монахи одинаково улыбнулись.

— Не нужно чего-то особенного, господин Аэнфарра, — ответил Лира. — Ваша обычная заботливость уже целительна. Единственное, о чём стоит сказать… хотя мы думаем, что вы и сами это видите.

«Мы думаем», — отметил Аэнфарра.

— Ваш гость могуч, — продолжал Лира, — но сейчас он очень уязвим. Его легко ранить. Немного лишней осторожности не повредит.

— Понимаю. Благодарю ещё раз.

Аттара и Лира поклонились и вышли. Аэнфарра прикрыл за ними дверь.

— Что они сказали? — тихо спросил Джайдар. — Со мной что-то не так?

Чудесное искусство Аттары помогло. Он больше не выглядел встревоженным и напуганным — только очень грустным. Аэнфарра снова сел рядом и положил руку ему на плечо.

— Ты не болен, — ответил он. — На тебе проклятие, но ты и сам это знаешь.

Джайдар понурился.

— Сиджиз отказался снимать проклятие, — сказал Аэнфарра. — Я просил его. Он сказал, что помилование совершилось, когда он прогнал Хосвера, и второго помилования не может быть.

Джайдар едва заметно кивнул. Он сидел, сложив руки на коленях, смотрел в пол и на лице его читались покорность и обречённость.

— Завтра утром мы уезжаем из Мерваннари, — продолжал Аэнфарра. — Ты поедешь со мной.

Джайдар посмотрел на него.

— Куда мы поедем?

— В Этару. В Оли. Я должен вернуть на место Золотую Картину. Это займёт много времени. Наш караван будет останавливаться в больших городах по пути, чтобы как можно больше людей могли увидеть Картину. Такова воля Владыки Сиджиза.

Аэнфарра не стал упоминать Четверых.

— А потом, — сказал он, — из Оли мы с тобой поедем дальше на север. В горы за Олингатой.

— Зачем? — по виду Джайдара не казалось, что ему особенно интересно.

— Там живёт единственный известный мне маг, кроме Сиджиза. Маншимарра, Горный Старец. Надеюсь, он знает, как убрать вензель.

Глаза Джайдара ожили. Он ахнул.

— Анварчик, миленький, ты самый добрый человек в мире!

Он заметался, не зная, как выразить благодарность, вскочил с постели и бросился Аэнфарре в ноги.

«Старшая моя, теперь ещё и Анварчик!» — Аэнфарра почти засмеялся. Осторожно он заставил Джайдара подняться и обнял его, прижав к груди. Погладил по голове. Джайдар приник к нему всем телом, уткнулся в него лицом, забросил руки на плечи. «Спасибо, — прошептал он в ворот рубахи Аэнфарры, — спасибо…» — и, кажется, поцеловал.

«Опять я напортачил», — Аэнфарра покусал губу. Джайдар ластился к нему и, кажется, хотел отблагодарить единственным известным способом. Только что монахи предупредили Аэнфарру об осторожности, но что поделать! Оставалось надеяться, что Аттара помог юноше успокоиться и тот не начнёт снова плакать.

— Я смогу служить хорошо, правда… — пробормотал Джайдар, щекоча дыханием его шею. — Позволь…

Бережным движением Аэнфарра отстранил его и поставил перед собой, держа за плечи.

— Джайдар, — сказал он мягко, — пожалуйста, не надо.

Тот заморгал. Губы его задрожали.

— Я совсем тебе не нравлюсь?..

— Ты мне нравишься. — Аэнфарра погладил его по голове. — Просто я старый. Я старше тебя почти в два раза. Я не могу столько, сколько можешь ты.

— Мой отец был старше тебя, — полувопросительно сказал Джайдар. — Он посещал многих жён.

«Помилуй меня Четверо!» — подумал Аэнфарра, а вслух сказал:

— Он был могучим воином. Я не такой, ты же знаешь. Позже, когда тебе станет лучше… если ты найдёшь друга, с которым тебе хотелось бы проводить время, я не обижусь.

В недоумении Джайдар нахмурился — о чём он говорит? при чём тут друзья? — и вдруг понял. Он вздрогнул так сильно, словно его пробила судорога. Глаза его наполнились слезами. Он схватил Аэнфарру за руки и дрожащим голосом выдавил:

— Пожалуйста, не отдавай меня! Я смогу… смогу сделать приятно…

Он попытался встать на колени. Аэнфарра не позволил. Снова обнял Джайдара, следя, чтобы рука не опускалась ниже его плеч.

— Я никому тебя не отдам, — пообещал он. — И я ничего тебе не приказываю. Но если ты хочешь быть только со мной…

— Хочу!

— Тогда придётся потерпеть, — он неловко улыбнулся. — У меня не так много сил.

…Он долго размышлял о том, как ему следует вести себя с Джайдаром, и обдумывал разные пути. Конечно, избавившись от ошейника и вензеля, Младший Принц немедленно от него сбежит, и хорошо, если не прирежет Аэнфарру на прощание. Но до тех пор… В ближайшее время Джайдар не сумеет от него отлепиться. Замены ему он не найдёт, может быть, ещё несколько недель — или пару месяцев, или до тех пор, пока не снимет ошейник. Аэнфарра предполагал, что дело в ошейнике. Эта проклятая вещь может придушить его за любое неподчинение, он это знает, и пока обруч остаётся на нём, не стоит ждать от него порывов к свободе и независимых решений. Но как лучше обращаться с ним, пока он в таком состоянии? Не трогать его нельзя… Самого Аэнфарру всё это тоже очень смущало. Больше всего смущало отчаянное желание Джайдара понравиться ему и доставить удовольствие. Будь иначе, он, пожалуй, обдумал бы возможность вести себя отстранённо и действовать подобно врачу. Делать вид, будто это медицинская процедура и не более того. Было бы проще и легче для них обоих.

Но Джайдар так хотел обниматься… Ласки его успокаивали. Это можно было не только увидеть, но и почувствовать — он переставал дрожать, его сердце билось ровнее. И Аэнфарре нравилось ласкать его. Он любил обниматься. Ему этого не хватало. Ужасала мысль о том, что если он получает удовольствие, то присоединяется к череде насильников…

Наконец он решил так: Джайдар остался совершенно один, вся его семья погибла, его страна завоёвана. Сам он — пленник и раб, подвергнутый унизительной и мерзкой пытке, которой не видно конца. Его воля сломлена, а разум изранен. Аэнфарра вынужденно оказался для него самым близким человеком. Он этого не хотел. В иных обстоятельствах этого не могло случиться. Но раз уж случилось — пусть у него будет хотя бы такой близкий…

— Я буду терпеть, — прошептал Джайдар. — Я не буду тебе надоедать. — Он снова прижался к Аэнфарре, уже не пытаясь разжечь в нём желание, только с нежностью и признательностью. — Я буду делать всё, что скажешь, Анвар. Буду слушаться.

— Хорошо. И вот моя первая просьба.

— М-м?

— Если что-то не так, если ты чего-то хочешь или не хочешь — просто говори мне, ладно? Я буду занят и могу забыть или не заметить. Но я точно не хочу, чтобы тебе было плохо. Договорились?

— Спасибо…

Аэнфарра погладил его по щеке и предложил:

— Давай прогуляемся? Недалеко, по двору. Ты уже долго здесь сидишь как будто под замком.

Джайдар послушно кивнул и шагнул к двери, но на полпути остановился. Аэнфарра увидел, как напряглись его плечи.

— Что-то не так? — спросил он и напомнил: — Ты можешь сказать.

— Там мерванцы, — проговорил Джайдар и Аэнфарра вспомнил — действительно, с Рашшаном приехало несколько человек. Джайдар помолчал и опустил голову, прибавил тише: — Не хочу, чтобы они меня видели.

День отъезда казался благословенным. Солнце ясно сияло в обновлённом небе. Лёгкие перистые облака не обещали дождя ни к полудню, ни к вечеру. Над рекой Ханну стояли радуги. Пройдёт всего несколько недель, и мерванское солнце наполнится мертвящей огненной мощью. Травы пожелтеют, обмелеют ручьи, с деревьев облетит сочная зимняя листва. Но сейчас мир словно приветствовал Золотую Картину в начале её счастливой обратной дороги.

На лицах путников светились улыбки. Аэнфарра ехал, часто оглядываясь. Приятно было видеть столько весёлых и безмятежных людей сразу. Этарцы возвращались домой, мерванцы отправлялись в удивительное путешествие, сулившее множество чудес, а йеверы, которым по жребию выпало сопровождать Картину, просто надувались от гордости. Их белые зубы и хризоколловые глаза сверкали на тёмно-красных лицах, как драгоценные камни. Молодые степняки улыбались мечтательней — верно, грезили о прекрасных и строгих девушках Олингаты.

Караван двигался по одной из лучших дорог в Мерване и потому шёл быстро. Множество просёлков разбегались во все стороны. В их глубоких колеях стояла вода. Огромную столицу Мервана на много часов пути окружали густонаселённые земли: фермы, сады, поля. Только к вечеру рощи вокруг стали гуще и начали сливаться в лес. Но и завтра за этим лесом будут то и дело подниматься башни загородных дворцов.

Заалел закат. Возчики стали сводить повозки с дороги и ставить их рядами на лугу. Распрягали лошадей и быков, отпускали их пастись в вечерних росах. Потравы оттого не случалось: луг этот издревле был «коронным», здесь вставали на отдых торговые караваны. Река Мидну, узкая, но глубокая, скрывалась за сандаловой рощицей. Аэнфарра прикинул, достаточно ли тепло для купания, и поёжился. Слуги разводили костры, принимались готовить ужин. Йеверы достали эрхур, и напевный голос струн далеко разлетелся в тишине. Вначале играли что-то нежное, потом затянули песню о далёких реках Йеверит. Аэнфарра заслушался и вспомнил юность — эту песню любила Линлин. Он вздохнул.

У ближнего костра другая компания расспрашивала Лу Дао. Его уговаривали рассказать какую-нибудь историю, а он в ответ ворчал, что все его истории молодёжь уже слышала не по разу. Аэнфарра отошёл к своим за чашкой варева, перемолвился с ними парой слов, а когда возвращался, увидел, что старика всё-таки уговорили. Лу Дао рассказывал о том, как сто лет назад мор поразил Южную Йеверит.

Племя Яо кочевало в тех землях. Из людей погибли немногие, но жестокая болезнь губила стада. Случалось, что у семьи не оставалось ни единой лошади… Кхан Яо раздавал свои стада пострадавшим. Он отдал всё, что имел, и остался нищим с единственной юртой и двумя кобылами. Но мор продолжался и однажды утром к юрте кхана пришли старик и старуха. Они склонились кхану в ноги и просили о помощи. Весь их скот пал и большая семья голодала. Заплакал кхан, ведь он был человеком. Но долг перед племенем стоял выше жизни, и господин Яо велел привести кобылу, одну из двух оставшихся. Без единого слова упрёка старшая дочь кхана исполнила повеление отца. А вечером, таким же погожим и тёплым, как этот вечер, пришли к юрте кхана Яо посланники от остальных десяти племён Йеверит. Все кханы слышали о случившемся несчастье. Они посоветовались и решили: каждое племя отдаст десятину своих богатств в помощь Яо. И восстановилось богатство племени Яо, а слава его кхана прогремела высоко и достигла Небес.

— Скажи, Дао, — спросил кто-то, судя по акценту — не йевер, — ведь эти старик со старухой были Старшими из Четверых? Боги испытывали людей и одарили кхана Яо своей милостью, когда убедились в его праведности.

— Если бы я рассказывал сказку, — отвечал Лу Дао, — пожалуй, такую бы и сложил. Для сказки звучит неплохо. Но большой мор случился на самом деле, чуть больше века назад, и наши деды тому свидетели. Богов там не было, мой друг. Всё это поступки настоящих живых людей. Так поступали наши предки. Так поступают в Йеверит, — закончил Лу Дао и огладил усы.

Улыбнувшись, Аэнфарра ушёл к дальнему краю стоянки. Там он аккуратно постучал в дверцу возка, где прятался Джайдар — как постучал бы в дверь комнаты.

Дверца приотворилась.

…Вчера, в посольстве Джайдар отчаянно замотался в накидку, закрыл лицо так, чтобы оставалась только щёлка для глаз, но это не помогло. Он не в силах был сделать и шагу за дверь. Его словно парализовало. Аэнфарра глядел на него с растерянным состраданием. «Так здесь женщины заматываются», — подумалось ему, и он понял, как помочь этой беде.

Переезжая на лето за город, знатные и богатые люди везли с собой гаремы. Купить закрытый возок для женщин — ящик на колёсах с прорезным узором по верху, — на рынке можно было в любой день. В днищах ящиков были отверстия, закрытые крышками, чтобы узницы целомудрия могли справить нужду, не покидая своей темницы… Отделывали ящики, впрочем, красиво и богато, и внутри было удобное ложе.

Сидеть в таком возке для ашфави было очень унизительно. Но как-то ехать всё равно бы пришлось. Сгорбленный, судорожно кутающийся всадник в этарском караване привлёк бы много внимания — того внимания, которого Джайдар так боялся.

Аэнфарра открыл дверцы. Возок стоял во внешнем ряду, от костров его отделяли два ряда других повозок, и отсюда его никто не мог увидеть. Аэнфарра присел на край и поставил рядом чашку с едой.

— Мы давно выехали из Мерваннари, — сказал он. — Здесь вряд ли кто-то узнает тебя в лицо. Наверно, пора выбираться?

Джайдар вздохнул. Посмотрел голодными глазами на чашку, поколебался и стал есть. Днём он отказывался от еды. Какое-то время он жевал молча, потом тихо ответил, не глядя на Аэнфарру:

— Не в этом дело. Не в том, что узнают.

— А в чём?

— У меня лицо голое, Анвар. Щетины нет. Даже пушка нет. И так теперь будет всегда, — он опустил чашку.

Аэнфарра невольно коснулся собственных щёк. Утром он побрился, но в пути это делать неудобно, в Мидзуш он прибудет с многодневной щетиной… Для мерванца борода — не просто украшение. Лишиться бороды позорно. Палачи бреют приговорённых. Есть истории о том, как кого-то поили до беспамятства и брили во сне, и заканчиваются такие истории кровавой местью.

— Бывают накладные бороды, — зачем-то сказал Аэнфарра.

— Как только она отклеится, станет ещё хуже, чем без неё. — Джайдар покосился на чашку, будто решал, стоит ли доедать. Но видно, голод оказался сильнее горя. Он пожал плечами и снова взял чашку.

Аэнфарра помолчал.

— Думаю, в этом караване никому нет дела до того, есть у тебя борода или нет, и почему, — сказал он рассудительно. — У йеверов вообще борода не растёт. А я её сбрил, потому что она мне мешает. За целый год так и не привык. Мне кажется, эта беда только у тебя в голове. Может, придумать какую-нибудь причину, почему ты всегда чисто выбрит?

Рот Джайдара болезненно покривился.

— Какую?

— Ну… Например, можно всё свалить на меня. Скажем, мне это нравится.

Джайдар застыл с куском мяса в зубах. Мысль его явно потрясла. Он ведь так хотел понравиться Анвару, он готов был всё, что угодно ради этого сделать! И если Анвару нравятся гладкие щёки… если ему так приятней… да он ведь и сам без бороды. Во всём стараться быть как он — это правильно и хорошо, это обязательно ему понравится!..

Аэнфарра улыбнулся.

— Доедай, — сказал он ласково. — Тебе стоит немного прогуляться. Я пойду с тобой. Хочу… показать тебе кое-что.

Солнце садилось, но небо было чистым и ясным. До наступления ночи оставалось ещё много времени. Аэнфарра полагал, что они успеют засветло. Он бывал здесь раньше, когда ездил в Этару и из Этары. Джайдар выбрался из возка, постоял, озираясь, и вопросительно глянул на Аэнфарру.

— Туда, — Аэнфарра указал на сандаловую рощу. — За ней река Мидну, мост и луг.

Джайдар послушно следовал за ним. Поначалу он кутался в накидку, пытаясь скрыть ошейник и гладкое лицо. Но лагерь остался позади, рядом был только Аэнфарра, и он немного расслабился.

По бревенчатому мостику они перешли тёмную лесную реку. Стремнина Мидну уже несла пожелтевшие листья. Иные породы деревьев здесь опадали, не дожидаясь наступления жарких дней. За рощей открылся простор зелёного луга. Купол неба распахнулся и поднялся в головокружительную высоту. За лугом снова темнел лес, и на нём лежала белая пелена тумана — будто одеяло. Аэнфарра залюбовался.

Джайдар шёл молча, глядя себе под ноги, и только изредка поднимал глаза на Аэнфарру — всё ли в порядке? Анвар не начал вдруг сердиться из-за чего-то? Может, нужно что-то сказать? Что-нибудь учтивое? Ему нравится идти молча? А если нет?

Анвар ведь не собирается бросить его здесь? Куда он его ведёт? Зачем?

Чтобы отдать кому-то?

…Удар внезапного страха оказался таким сильным, что вздрогнул даже Аэнфарра. Мысли Джайдара были слишком громкими. Он слышал их безо всякого напряжения. Не требовалось ни щуриться особым образом, ни даже смотреть. Растерявшись, он чуть было не ответил словами прямо на мысли — удержался в последний момент. Он понял, что рассудку Джайдара ещё очень далеко до исцеления, и не хотел ему повредить.

— Мы почти пришли, — Аэнфарра улыбнулся, пытаясь скрыть тревогу. — Да вот… думаю, уже пришли.

Ферма никуда не делась. Луг пересекала высокая добротная ограда, а за ней паслись лошади. Вожак табуна уже заметил путников и замер, подозрительно глядя на них — крупный вороной жеребец, сухой и поджарый. Мерванская верховая порода, необычайно выносливая, выведенная для здешней жары.

— Я подумал, ты почувствуешь себя лучше, если сядешь на коня, — сказал Аэнфарра в ответ на растерянный взгляд Джайдара. — Здесь разводят хороших коней и продают путникам. Я захватил кошель, так что… выбирай.

Хозяин фермы уже торопился к ним. Он жил торговлей и, конечно, заметил большой караван на «коронном» лугу. Вечером или утром к нему могли прийти покупатели, поэтому он был начеку. Он скакал на маленькой пегой кобылке, не такой красивой, как лошади табуна, зато быстрой, будто пущенная стрела.

Джайдар невольно попытался закутаться, но помедлил, вздохнул — и опустил накидку на плечи. Лошади в самом деле заинтересовали его, и Аэнфарра мысленно похвалил себя за находчивость.

Он сделал знак хозяину. Тот направил кобылку к Аэнфарре.

— Иди же, — ободряюще сказал Аэнфарра Джайдару. — Посмотри лошадей, ты ведь знаток. Выбери самую лучшую.

Джайдар издал странный звук, будто фыркнул. У него не хватило сил, чтобы засмеяться или улыбнуться, но это определённо было что-то похожее. «Что-то не так? — удивился Аэнфарра. — Ладно, его это хотя бы повеселило. Уже хорошо». Хозяин фермы придержал пегую и легко соскочил наземь. Это был худой подвижный мерванец средних лет, обладатель пышной седеющей бороды, из-за которой его голова казалась приставленной к чужому телу. Голова будто принадлежала достойному и солидному старцу, а стройное тело — кому-то заметно моложе.

— Добрый Господень вечер, милостивые гости! — хозяин подошёл ближе и поклонился. — Вы, конечно, за лошадками? Все здоровые, отлично выезженные, за каждую ручаюсь головой!

— Я хочу купить хорошую верховую лошадь, — сказал Аэнфарра, — в подарок для моего друга. Но он в лошадях разбирается куда лучше меня. Я бы рисковал промахнуться с подарком. Так что он выберет сам.

Хозяин фермы перевёл взгляд на Джайдара и поклонился ему.

— Господин разбирается в лошадях? Которую он желает?

Джайдар немного помедлил и ответил:

— Этого вороного.

— Что? — хозяин фермы встревожился и оглянулся на Аэнфарру. — Он не продаётся.

Аэнфарра нахмурился. Если бы он хотел просто посадить Джайдара в седло, для этого подошла бы любая лошадь из каравана. Он хотел, чтобы Джайдар сам выбрал и ездил на той лошади, которая ему понравится. Владыку Сиджиза скупым не назвать, караван везёт несметные богатства. Так что если Джайдару нравится конь, то конь будет куплен.

— Я думаю, — сказал Аэнфарра, — что вопрос только в цене. Или с вороным что-то не так?

— С ним… — хозяин всплеснул руками. — Я не могу продать его! Простите ради Бога, но это мой производитель! Без него не будет фермы. Он уже старый, милостивые господа, возьмите другого!

— Это здесь единственный чистокровный… — начал Джайдар.

В голосе его прорезались прежние высокомерные, властные нотки — и он осёкся. Замолчал, опустил глаза, кутаясь в накидку Аэнфарры, закончил шёпотом:

— Как ты скажешь, Анвар.

На взгляд Аэнфарры все кони на ферме были отличными мерванскими верховыми, один краше другого. Он удивился и огорчился, поняв, что для ашфави они негодные полукровки. Но если уж Джайдар в чём-то разбирался действительно хорошо, так это в лошадях.

— Сколько будет стоить такой же производитель, но молодой? — спросил Аэнфарра.

— Не меньше пяти полновесных золотых, господин! Это истинная цена, клянусь Господом!

Аэнфарра, улыбаясь, пошарил в кошеле. Он хотел уплатить вдвое, но золотых в кошеле нашлось только восемь, а подбирать серебром ему было лень. Он отдал хозяину восемь монет и полюбовался тем, как вспыхнули его глаза.

— Господин! Благодарю, господин! Позвольте, я дам седло, сбрую, всё, что нужно в дорогу!

Продолжая многословно благодарить милостивых гостей, хозяин фермы вскочил на свою пегую и унёсся к дому.

Джайдар смотрел на Аэнфарру широко раскрытыми глазами, как будто не верил.

Пока он чистил и седлал коня, то не вздрагивал и не сжимался. Двигался легко и уверенно, с прежней звериной плавностью. Аэнфарра с удовольствием наблюдал за ним, радуясь, как он хорошо всё придумал. «Ашфави» неспроста переводилось как «всадники». Хотя бы на несколько минут юноша смог отвлечься и забыть о том, что его мучило.

Коню тоже понравился искусный и сильный ездок. Когда Младший Принц поставил его на круг и погонял рысью и галопом, старый конь будто проснулся. Если поначалу он лишь подчинялся командам, то к концу носился с откровенным удовольствием, ржал и задирал хвост.

Хозяин фермы подошёл к Аэнфарре.

— Мой господин, — тихо проговорил он. — Можно ли спросить?..

— Да?

— Ваш друг… держится в седле как ашфави.

Аэнфарра покосился на мерванца, ожидая продолжения. Тот добавил ещё тише:

— Говорят, их перебили всех до единого.

Аэнфарра помолчал.

— Ашфави здесь больше не правят, — сказал он. — Правителя Мервана зовут Сиджиз, титул — Его Могущество. Если кто-то назовёт себя ашфави и захочет забрать твои деньги, лошадей или жену и дочь — это преступник. Но если человек не делает дурного, не нужно доносить на него лишь из-за того, что он выглядит как ашфави.

Фермер низко поклонился.

— Я понял, господин, благодарю тебя.

На обратном пути Джайдар выглядел растерянным. Он не мог решить: то ли ехать не быстрее пешего шага Аэнфарры, то ли спрыгнуть наземь и вести коня в поводу.

— Эй, — сказал Аэнфарра добродушно, — ты можешь покататься, тебе же хочется.

Вороной коротко заржал, привстал на дыбы и унёсся с места в карьер — только пыль столбом. Аэнфарра рассмеялся.

Уже почти стемнело, когда он добрался до моста через Мидну. В глубоких сумерках рощица за ней выглядела как густой дикий лес. Ночные птицы кричали в ветвях и шумно перепархивали между деревьями. В недвижном прохладном воздухе бродило эхо. Аэнфарра издалека различил стук копыт и обернулся с улыбкой.

Задыхающийся Джайдар остановил вороного, слетел наземь и бросился Аэнфарре на шею. Вцепился в него и прижался так, что твёрдый обод ошейника врезался в тело им обоим. Аэнфарра обнял его в ответ. Ему представились бесконечные недели, которые Джайдар провёл в темнице, в клетке, на цепи, низведённый до безгласного куска мяса, истерзанный пытками и насилием, не имея надежды ни на что, кроме позорной и мучительной смерти… И вот он снова может сесть в седло и поскакать навстречу ветру. Теперь ему обязательно станет лучше.

Он поцеловал Джайдара в висок, и тот уткнулся лицом ему в грудь. Прерывисто вздохнул и издал тихий, почти беззвучный стон. Рядом всхрапнул и передёрнул ушами вороной.

— Пойдём, — шепнул Аэнфарра, — пойдём…

Было темно — хоть глаз выколи. Аэнфарра погасил свечу и какое-то время стоял, глядя вдаль, ожидая, пока глаза привыкнут к звёздному свету. Потом отворил дверцу возка и присел на край.

Сквозь резные решётки не проникало ни единого лучика. Но он всё равно мог различить в темноте Джайдара — тот ощущался как сгусток жара. Он скользнул ближе, обнял Аэнфарру со спины, прижался к нему. Дыхание его было частым и тяжёлым, сердце сильно билось в груди. Он зарылся лицом в волосы Аэнфарры, приник губами к его шее, к ободку уха. Быстрыми движениями расшнуровал ворот его рубахи, пальцы его скользнули под ткань и пощекотали соски. Аэнфарра вздохнул и улыбнулся. Джайдар снова крепко обнял его, сцепил руки на его груди, сжал бока коленями. Это было приятно… и очень тепло. Аэнфарра с наслаждением грелся, принимая жар его тела. Перед тем, как отправиться к нему снова, он сходил к реке, торопливо искупался и изрядно продрог. Джайдар ткнулся лицом ему в шею, аккуратно укусил за плечо. Руки его потянулись к к бёдрам Аэнфарры, подняли подол рубахи, ловко распутали узелок пояса, пробрались под одежду…

В молчании и полной темноте получалось как-то спокойней. Горячее дыхание Джайдара щекотало кожу. Он целовал и покусывал плечи Аэнфарры, поглаживал его грудь и живот, осторожно прикасался к члену, легко стискивал и отпускал. Аэнфарра получал удовольствие от его умелых и страстных ласк. Он не спешил отвечать. Чувствуя, что его усилия приносят плоды, что у него получается, Джайдар тоже успокаивался. Его сердце билось ровнее. Движения становились медленнее и увереннее. Аэнфарра обернулся наконец, взял его за талию и перетянул к себе на колени. Джайдар закинул руки ему на плечи и прижался к груди.

Остро захотелось поцеловать его в губы. Аэнфарра сдержался, это было неуместно. Они не влюблённая пара, их связывает только болезненная необходимость, и об этом нельзя забывать.

Вспоминать об этом сейчас тоже не стоило… Аэнфарра просто не мог быть с кем-то совсем без чувств. Наверно, когда Джайдар освободится от него и сбежит, будет грустно.

Он запустил пальцы в тяжёлую вьющуюся гриву и поцеловал Джайдара за ухом. Тот сладко вздрогнул и с тихим стоном выдохнул Аэнфарре в шею. Аэнфарра задрал на нём рубашку, провёл ладонями по горячей спине. Джайдар выгнулся и послушно откинулся назад, позволяя Аэнфарре целовать его соски. Он затрепетал под касаниями и всхлипнул. Член его вздыбился под одеждой.

Он сполз с колен Аэнфарры, опустил голову к его бёдрам и взял в рот.

Аэнфарра зажмурился, придерживая его за волосы. Младший Принц сосал его член нежно и преданно, полностью сосредоточившись на том, что делал. Он причмокнул, и это вышло у него как-то так невинно и сонно, что у Аэнфарры искры промелькнули под веками.

Он вмешался и осторожно остановил Джайдара.

— Ложись.

Тот на четвереньках пробрался вглубь возка и лёг вниз лицом на подушки, не раздеваясь полностью — только сдвинул рубаху к шее, штаны к коленям.

Он ждал покорно и как будто безучастно, но встрепенулся и поднял голову, ощутив сладкий запах нитового масла.

— Ты взял масло?

— А вдруг в дороге захочется испечь пирожки? — рука Аэнфарры прошлась по его ягодицам.

Джайдар выдохнул, будто хихикнул. Он чуть изогнулся, чтобы смотреть на Аэнфарру через плечо. Подался навстречу бережным пальцам, развёл ноги пошире. Аэнфарра склонился над ним, целуя его за ухом. Лёг сверху, двинулся несколько раз, примеряясь и медленно, очень медленно вошёл.

Джайдар принял его со вздохом облегчения. Аэнфарра просунул скользкую руку ему под живот, взял его член в ладонь. Как и в прошлый раз, тогда, в маленькой спальне во флигеле, ему хватило пары движений, чтобы излиться, но теперь Аэнфарра не останавливался. Джайдар вцепился зубами в рукав, беззвучно постанывая. По его телу волнами проходила дрожь. Аэнфарра чувствовал его наслаждение так же, как слышал его мысли; оно захлестнуло его горячим приливом и вскружило голову. Пришлось сосредоточиться, чтобы не кончить слишком рано.

Он переменил позу, переменил угол, и Джайдар содрогнулся под ним, всхлипнув: «Да-а!..» Руки его задвигались беспорядочно, судорожно, он запутался в сбившейся рубахе, ноги вытянулись напряжённо. Угадав момент, Аэнфарра вошёл глубже и резче. Джайдар вскрикнул и забился. Они кончили почти одновременно.

Джайдар уронил голову на подушки. Он дышал глубоко и ровно и быстро уплывал в сон. Аэнфарра бережно обтёр его тело, привёл в порядок одежду и выбрался из возка. Притворил дверцы.

Не нужно, чтобы утром свидетельства оказались слишком явными.

Глава 7

— Он ашфави, — сказал Лу Дао.

Аэнфарра развёл руками.

— Да. Из пленных. Сиджиз вручил его мне под опеку.

— И ты решил взять его с собой?

— У меня не было выбора. Скажем так: Владыка спросил, хочу ли я спасти жизнь — и я, конечно, хотел.

— Иногда Владыка ведёт себя загадочно, — согласился старый йевер, хотя на лице его было написано, что никакой загадки он здесь не видит. Поразмыслив, он прибавил: — Насколько я знаю Сиджиза — это должен быть необычный ашфави, и у Сиджиза на него далеко идущие планы.

От неожиданности Аэнфарра поперхнулся и закашлялся. Ему и в голову не приходило, что на положение, в котором они с Джайдаром оказались, можно взглянуть так. Лу Дао не знал подробностей — но он много времени провёл рядом с Провозвестником. Он был опытным и наблюдательным человеком. «Считай, что таков промысел Четверых», — сказал Сиджиз Аэнфарре.

Неужто за всем этим безумием стоит какой-то план?

Только плана им не хватало…

«Что ж, — решил Аэнфарра, — нет смысла гадать, так ли это и к чему это всё ведёт. Выяснится позже». Он даже мог приблизительно назвать срок раскрытия иных тайн. Сиджиз говорил, что многое изменится после того, как Золотая Картина вернётся на место… Оставалось только ждать. И если Аэнфарра ошибается в своих догадках, то уж Горный Старец наверняка объяснит ему больше.

Джайдар ехал позади, неподалёку. Он кутался, но больше от мелкого дождя. Зима упорствовала, и несколько тёплых и ясных дней вновь сменились ветреной и сырой погодой.

— Вижу, ты не горишь желанием рассказывать, как это вышло, — заметил Лу Дао.

— Это крайне неловкая и тягостная история, которой я не хочу делиться.

— Понимаю. Но есть вопрос, который я обязан задать. Он опасен?

— Скорее уж мы опасны для него, — вздохнул Аэнфарра. — В плену он повредился в рассудке и теперь всего боится. Я ему не надзиратель, а больше… сиделка.

— Ты — хорошая сиделка, друг мой, — Лу Дао улыбнулся в усы. — Положение может измениться со временем.

— Может, — согласился Аэнфарра. — Но сейчас я прошу не присматривать за ним, а наоборот — не обращать на нас особенного внимания. Не хочу, чтобы мои старания пропали зря.

— Как скажешь, друг мой, как скажешь.

Ветер нёс изморось и бросал в лицо снопы дождевых капель. Копыта лошадей ровно плюхали по грязи. Аэнфарра крутнулся в седле и окинул взглядом огромный, растянувшийся по дороге караван. Впереди на пологом холме поднималась роща старых нитовых деревьев. Очертаниями они напоминали дубы, но сейчас на них поспевал урожай, и казалось, что на дубах растут огромные гроздья чёрного винограда. Головные повозки скрылись за холмом, хвост процессии терялся в дождевом тумане, и караван выглядел бесконечным. «Коронные» луга на остановках он занимал полностью. Из Мерваннари, случалось, выходили караваны немногим меньше, но всё же этот был выдающимся.

Груз сопровождало множество слуг и воины целого йеверского племени. Среди них было легко затеряться. Джайдар держался тихо и ни с кем не заговаривал. С утра он поставил Вороного шагать следом за кобылой Аэнфарры, но к Аэнфарре то и дело подъезжали перемолвиться словом знакомые и друзья. Джайдар отстал, чтобы не мешать беседам.

Когда остановились, чтобы разжечь костры и приготовить обед, развиднелось. Дождь прекратился, но налетел холодный вихрь. Опытные мерванские возчики свели с дороги несколько упряжек и поставили их клином для защиты от ветра. Дело это было непростое, требующее умения: упряжки ставили не в линию, а в особую фигуру, опускали борта, чтобы не задувало понизу. Аэнфарра с любопытством прислушивался к тому, как старые возчики наставляли молодых. Потом оглянулся на Младшего Принца. Тот спешился и стоял возле похрапывающего Вороного. Кажется, заплетал его гриву в косички… нет, просто обнимал коня. Аэнфарра улыбнулся: верно, подарок и в самом деле пришёлся Джайдару по душе. Он подумал поделиться сухарями, которые запас для своих кобыл — зверя хочется побаловать, а нечем. Подошёл ближе и встревожился — Джайдар снова держался странно. Он низко опустил голову, горбился и сжимался, поднимая плечи. Рядом никого не было. Что с ним?..

«Да у него же зуб на зуб не попадает!» — Аэнфарра ахнул. Привычный к снежным зимам этарец и то слегка озяб, а мерванец-то сейчас трясся от лютой стужи.

Джайдар обернулся, услышав шаги. Растерянно моргнул.

— Тебе холодно? — выговорил Аэнфарра. — Я сейчас!

Он кинулся к своим вьюкам, достал тяжёлый зимний кафтан, который собирался надевать в горах. По пути можно будет раздобыть другой. Серый шерстяной кафтан выглядел, сказать по чести, довольно уродливо, но грел отлично. Одев Джайдара, Аэнфарра обнял его и прижал его голову к своему плечу.

— Пожалуйста, — сказал он так ласково, как мог, — если что-то не так, говори мне. Ладно?

Джайдар смотрел на него широко распахнутыми глазами.

— Спасибо… — нетвёрдыми руками он плотнее запахнул кафтан на груди.

Аэнфарра улыбнулся.

— А это — для коня, — сказал он и сунул Джайдару сухарь в холодные пальцы.

Погода была переменчивой. Упрямая зима не желала сдаваться, но весна наступала храбро и твёрдо. Времена года будто сражались в небе и на земле. Аэнфарра вспоминал Этару. На родине у него бывали, конечно, заморозки, далёкое море присылало холод, порой и вода в умывальниках поутру покрывалась ледком. Но такого буйства стихий, как в Мерване, на севере не знали. Казалось, погода отражала нрав жителей страны. В Этаре — миролюбивый, в Мерване — порывистый и гневный… А что насчёт Тав-и-Йеверит? Говорят, от весны до осени в степях хорошо, но зимы там страшные и губительные, оттого возраст людей считают по прожитым зимам.

Едва путники закончили с обедом, свирепый ветер стих. Он разогнал облака. Солнце озарило сжатые поля и размытую, раскисшую дорогу меж ними. Возчики приглушённо ругались — караван был огромен, а дорога превратилась в одну длинную лужу. Чтобы не завязнуть, всем пришлось ехать по обочинам.

Аэнфарра гадал, что растили на этих полях. Жать пшеницу срок ещё не пришёл. Он пытался вспомнить, в котором месяце жнут местный род ячменя, когда к нему снова подъехал Лу Дао.

— Аэнфарра, — сказал йевер, — что ты думаешь насчёт того, чтобы обогнать караван? Погоды тут неприветливые. Повозки доберутся до Мидзуша дня через три, а то и позже, а верхами мы будем там уже завтра.

Аэнфарра охотно согласился. Дождь и ветер утомили его, даже суставы начали ныть, будто у старика.

— Сам я в Мидзуше не был, — продолжал Лу Дао, — но кое-кто пересказал мне пару интересных слухов. Ты ведь знаешь, что Мидзуш не брали сэлхи?

Аэнфарра кивнул.

Немало городов сдались Провозвестнику, когда узнали о гибели великого шаана и остатков его войска. Но всё это были города «верных провинций», за одним исключением. Мидзуш лежал на землях древнего мерванского княжества.

Старый йевер подвёл свою походную лошадь поближе и вполголоса начал рассказ.

Аэнфарра оглянулся на Джайдара. Тот ехал в стороне. Когда потеплело, он не снял кафтан, только опустил на локти. Сейчас он держался свободней и проще. В нём угадывался прежний Младший Принц — ашфави, прирождённый всадник. Горделивая осанка очень его красила. Вороной под его седлом тоже держался гордо, шагал упруго и размашисто. На них приятно было смотреть.

Обычно Джайдар не отводил глаз от Аэнфарры. Оборачиваясь, тот встречал его искательный взгляд. Но в эту минуту принца заинтересовало что-то другое. Щурясь, он всматривался вдаль. За жнивьём тянулась тёмно-зелёная кромка леса или, возможно, сада — никаких построек, ни людей, ни скота. «На что он смотрит?» — задался вопросом Аэнфарра.

— Ники, этот всезнающий маленький лундань, — продолжал йевер, — сказал, чтобы мы не слишком доверяли мерванским учёным, потому что в Мерване учение выглядит иначе и люди, которые выходят из школ… Аэнфарра, ты слушаешь меня?

— Я весь внимание, Дао. Как ты его назвал? Яйцо дракона? Я сам, признаться, гадаю, что это за человек и где Сиджиз его нашёл. Но почему яйцо?

Лу Дао засмеялся, поглаживая усы.

— Назвал бы драконом, но уж слишком он маленький, белый и круглый. Как раз получается яйцо.

Аэнфарра улыбнулся.

— Он знает очень много, — сказал йевер в задумчивости, — и я не могу постичь природу этого знания. Есть знание монаха, чиновника, учёного. Разведчика, как Рашшан. Знание ясновидца вроде Гун Мина или самого Сиджиза, наконец. И есть знание Ники — ничто из этого и всё понемногу.

— Возможно, когда-нибудь нам откроется эта тайна, — сказал Аэнфарра шутливо.

— Может быть…

В этот момент Джайдар ударил Вороного пятками и бешеным карьером унёсся вдаль по стерне.

Аэнфарра невольно ахнул. Конь летел как птица. Младший Принц скакал к далёкому лесу. За несколько мгновений он превратился в тёмную точку вдали. Лу Дао озадаченно крякнул.

«Сбежал?» — мелькнуло в мыслях Аэнфарры и он сам устыдился такой глупости. Сбежал в ошейнике и с вензелем? Должно быть, просто увидел кого-то или что-то важное для себя. Аэнфарра не приказывал ему держаться поближе, да и вообще ничего не приказывал… Он вернётся.

В самом деле, вернулся Джайдар быстро. Обратно он ехал медленней и осторожней, и бережно придерживал что-то ладонью у груди. Взмыленный жеребец под его седлом выглядел таким же довольным, как всадник — огненный верховой зверь устал ходить шагом.

Младший Принц подъехал к Аэнфарре и протянул ему чашу, сплетённую из нескольких больших листьев и длинной травинки. В чаше поблёскивали алыми боками плоды, похожие на маленькие сливы.

— Это ягоды дильшаани, — Джайдар немного задыхался. — Сейчас как раз сезон. Они почти не хранятся, портятся через день и не растут в городских садах. В Мерваннари их подавали только во дворце и у самых богатых людей. Нужны очень быстрые кони, чтобы довезти.

Аэнфарра удивлённо смотрел на него.

— Ты принёс мне ягоды?

— Дильшаани, — повторил Джайдар, как будто это всё объясняло, и растерялся. — Они… вкусные.

Смущённо улыбнувшись, Аэнфарра принял лиственный свёрток. Этих алых «слив» он не пробовал прежде и даже не видел на рынках. Наверно, они и впрямь были редкостью. Он взял одну, самую спелую. Мягкая кожица её казалась чуть тёплой.

Пришло на ум: ведь Джайдар был самым избалованным сынком во всём Мерване, а теперь у него ничего нет. Он и одет-то в чужие обноски. Он пытается отблагодарить, отдариться — так, как может… Аэнфарра почувствовал себя растроганным.

— Друг мой, — вмешался Лу Дао. — Постой.

Старый йевер перешёл на мерванский и Аэнфарра только теперь осознал, что они говорили по-этарски, а значит, Джайдар не понимал ни слова. Он успел подумать, что сам знает несколько языков, как все чиновники высоких разрядов, а кочевники Тав-и-Йеверит сыздетства привычны объясняться с разными племенами и народами. Джайдару должно быть очень тоскливо ехать куда-то среди людей, сплошь говорящих о непонятном и на непонятном. Будет хорошо, если Аэнфарра хотя бы пару фраз в день скажет ему на родном языке…

— Прости старика, — заметил Лу Дао, — но я не стал бы пробовать незнакомые ягоды, о которых никто даже не слышал.

Аэнфарра моргнул. Он доверял Лу Дао и потому, не подумав, опустил ягоду обратно.

Джайдар вздрогнул.

Его охватил ужас, который Аэнфарра почувствовал собственным телом: тяжёлый ком заворочался под рёбрами и придавил внутренности. Аэнфарра оглянулся в тревоге. Смуглое лицо Джайдара посерело. Только что он выглядел почти прежним, почти весёлым, но тень выздоровления рассеялась в один миг. Он снова сжался и втянул голову в плечи. Смотрел виновато: он ошибся? Хотел сделать приятное, а вместо этого рассердил Аэнфарру?

— Ягоды… х-хорошие, — пролепетал Джайдар. — Н-не ядовитые, клянусь. Я… дай мне, я съем сам, я докажу… — он протянул дрожащую руку.

Жалость кольнула сердце. Монахи Сан предупреждали Аэнфарру, но он всё равно допустил ошибку. «Опять я во всём виноват», — удручённо подумал он.

Аэнфарра через силу улыбнулся Джайдару, запустил руку в чашу из листьев и отправил в рот целую горсть дильшаани.

Они вправду были очень вкусные — ароматные, с густым соком, который как будто растворялся во рту, оставляя только благоухание. На сливы совсем не похожи. Больше напоминали лесную землянику и малину вместе. Охотно верилось, что за дильшаани в сезон отправляли гонцов на самых быстрых конях.

Лу Дао откашлялся со строгим видом.

Аэнфарра посмотрел на него укоризненно. Подцепил ещё пару ягод на сухой веточке.

— Аэнфарра, — старый йевер покачал головой, — твой первый долг — сопровождать Золотую Картину. А мой первый долг — оберегать тебя. Если с тобой что-то случится, позор падёт на всё племя Лу.

Аэнфарра вздохнул. Он так хорошо знал натуру людей Йеверит. Там, где любой другой сказал бы «Сиджиз голову с меня снимет!», йевер говорил «позор падёт на моё племя».

— Дао, — ответил он, — если ты доверяешь моей мудрости, позволь мне делать то, что я считаю нужным.

— Ты обещал не устраивать охране сюрпризов.

— Я не буду.

Даже на чужом языке Аэнфарре не хотелось произносить некоторые слова в присутствии Джайдара, но перед Лу Дао он тоже должен был объясниться. Он перешёл на йеверский и сказал, предусмотрительно не упомянув имени Сиджиза:

— Дао, он не сделает мне ничего плохого, поверь. Он не может. Владыка позаботился об этом.

— Вот как. Магия?

— Да. Теперь, прошу, оставь нас. Я хочу с ним поговорить.

Лу Дао согласно кивнул. Его чалая походная лошадь, невысокая и коренастая, развернулась, повинуясь невидимому движению ног всадника.

— Всё ещё звучишь как человек из племени Шен, — примирительно заметил йевер.

— Одна женщина Шен тому виной, — откликнулся Аэнфарра.

— Добрая память… Я вернусь через пару часов. Соберу тех, кому захочется поскакать побыстрее.

Аэнфарра глядел вслед старику, пока хвост его чалой не скрылся за высокими крытыми телегами. Мычали волы, всхрапывали лошади, плескалась вода. Возчики покрикивали. Кто-то спрыгнул наземь, влез в лужу и выталкивал из грязи увязшее колесо. Верховые рысили по обочинам. Аэнфарра заметил Афшина и Илмирру: поэты ехали парой, точно привязанные друг к другу.

Потом пальцы его нащупали последнюю ягоду в лиственном свёртке и он с изумлением понял, что немного увлёкся. Он улыбнулся.

— Ягоды правда очень вкусные, Джайдар, — сказал он искренне. — Спасибо. Кажется, я тебе почти ничего не оставил.

Вороной быстро поравнялся с кобылой Аэнфарры и зафыркал, принюхиваясь. Джайдар приободрился, глаза его заблестели.

— Хочешь ещё? Я быстро!

— Не стоит. Там ведь чей-то сад, верно? Нехорошо его обирать.

Юноша смутился, но Аэнфарра продолжал с беспечным видом:

— Мы взяли чуть-чуть, это не страшно. Лучше скажи мне вот что: у этих ягод странное название. Если я верно понимаю, «дильшаани» значит что-то вроде небесной царицы. В Мерване почитают единственного Бога, откуда у него взялась супруга? Или это… сестра?

Джайдар перевёл дух. Он всё-таки сумел угодить и обрадовался этому. Его плечи расправились, осанка стала свободней и у Аэнфарры отлегло от сердца.

— Это очень старое название, — сказал принц. — Ещё языческих времён. Илфиды пытались запретить, но у них не вышло. Кем она была, уже никто не помнит. — Подумав, он неуверенно прибавил: — Но в некоторых сказках… герои клянутся матерью Бога.

— В степях Тав стоят идолы, — вспомнил Аэнфарра. — Тавцы говорят, это каменные матери.

— В те времена Тав был очень далеко от Мервана.

— А о чём говорится в этих сказках?

— О героях. Путешествиях. О сражениях со злыми духами и тварями.

— Путешествиях куда? Не в степи Тав?

— Н-нет… — Джайдар растерялся. — В царства духов… под горы… на дно рек…

— А почему герои клянутся именно матерью бога? Что происходит в эти моменты?

— Они… — Джайдар потупился, пальцы его беспокойно перебирали гриву коня. — Они говорят с царицами духов. Царицы не чтят Бога. Не будут слушать. Герой клянётся матерями — своей и… и Его… что будет говорить правду… чтобы его послушали…

— Царицы духов? Уж не о королеве ли Ламирэй были эти истории?

— Не знаю…

«Ну и ну, — подумал Аэнфарра. — Всё это наверняка рассказывалось шёпотом!» Вслух он ничего не ответил. Рассуждения о древних сказках и загадочных верованиях всегда увлекали его, и ему хотелось продолжать. Но он видел, что Джайдар тяготится этой беседой. Младший Принц не был религиозным человеком: когда-то он дразнил илфидов, пренебрегал службами и отчаянно грешил… однако сомнений в вере он, конечно, не знал. Сейчас он пытался любой ценой понравиться Аэнфарре и готов был говорить о чём угодно, лишь бы немного развлечь его. И всё же задевать религию, упоминать то, что илфиды могли бы посчитать ересью, наверно, не стоило… Сам Аэнфарра тоже хотел Джайдара развлечь. Найти какую-нибудь немудрящую, безобидную тему, которая позволит ненадолго забыть про ошейник и вензель.

Аэнфарра протянул свёрток с последней ягодой.

— Хотя бы одна придётся на твою долю, — сказал он весело и всё же не удержался от вопроса: — А где ты слышал сказки с такими клятвами? Разве они не должны быть запрещены?

— На женской половине, когда был маленьким, — Джайдар пожал плечами. — Считается, ну… глупым следить за тем, что болтают старухи. Поэтому старухи рассказывают много интересного и все их слушают.

Аэнфарра засмеялся.

Некстати вспомнился ему великий шаан Оннодар. «Каждая старуха, — сказал тот, — что ходит по гаремам рассказывать сказки, может рассказывать сказки врага». Любопытно, много ли людей Рашшана было среди этих незаметных женщин…

Джайдар забросил в рот последнюю ягоду, наклонился и скормил листья Вороному.

— Листья дильшаани тоже вкусные, — объяснил он, — для лошадей.

— Благословенное древо. — Поколебавшись, Аэнфарра спросил: — Ты любишь сказки?

Джайдар посмотрел недоумённо.

— Сказки — для детей.

— В Этаре считается, что в сказках сокрыты мудрость и поэзия, — Аэнфарра не был уверен, что это подходящая тема для беседы, но приходилось искать наугад. — Когда сдают экзамены, обязательно стараются процитировать стихи и упомянуть сказку.

— Вы правда всё время сдаёте экзамены?! — вырвалось у Джайдара.

Ну наконец-то! Аэнфарра улыбнулся с облегчением. Достаточно безобидный вопрос, чтобы просто и бесхитростно поболтать в пути.

— Есть восемнадцать разрядов, — начал он. — Чиновник первого разряда один — это наш король. Родственники короля имеют второй разряд, как я. Поэтому самый почётный разряд — третий. Его не получают по наследству, а добиваются учением и трудом.

— Шестнадцать экзаменов? — ужаснулся Джайдар.

— Дело привычки! Начиная где-то с седьмого уже почти не страшно.

— Но ты сказал, что родня правителя получает разряд по наследству…

— Да, только такой формальный разряд потом нужно подтверждать делом.

Аэнфарра хотел было прибавить, что его любимица принцесса Малль сдала свой первый экзамен в двенадцать лет и к нынешнему времени добилась уже десятого подлинного разряда… но вовремя прикусил язык. Ах, что за незадача! Не разговор, а прогулка по реке во время ледохода. Что ж, тут потребуется осмотрительность. Истории об экзаменах даже руководства по этикету рекомендуют для бесед с малознакомыми людьми. Вряд ли Джайдару слушать их будет так же интересно, как этарским чиновникам… но надо с чего-то начинать.

В Мидзуш добрались без приключений. По дороге обогнали небольшой торговый караван. Купцы и возчики во все глаза глядели на раззолоченных йеверов — Лу Дао отобрал в сопровождение Аэнфарре самых представительных. Кое-кому соотечественники просто одолжили украшенные шлемы и бархатные плащи. Аэнфарра с удовлетворением отметил, что мерванцы не испугались. Война закончилась совсем недавно, но красную кожу воинов Йеверит видно издалека. Их слава обгоняет самых резвых коней, благородство их всем известно. «Надеюсь, слава йеверов поможет нам в переговорах, — размышлял Аэнфарра. — Не подвести бы нам их…»

Городская стража Мидзуша на вид мало отличалась от охранников каравана. А вот смотрели эти люди совсем иначе. Посланники приехали раньше времени, не предупредив о себе. К их прибытию ничего не было готово — и их не узнали. Командир привратного караула потребовал бумаги. Читать он явно умел не очень хорошо, так что, повертев грамоты в руках, он отправил гонца за начальником городской стражи и того пришлось ждать. Аэнфарра задумался, как следует понимать это. Конечно, мидзушане исполняли свой долг и наверняка хотели показать себя с лучшей стороны перед посланниками Владыки. Впустить в город без дознания и расследования целый вооружённый отряд? За такое не только место можно потерять, но и головы лишиться. И всё-таки… не слишком ли ревностно они свой долг исполняли? Не слишком ли искренняя враждебность горела в их глазах? Ключи от Мидзуша вынесли Провозвестнику на красной подушке. Мощь Провозвестника эти люди знали только по слухам.

Не шли из головы слова Ники, переданные через Лу Дао. Правда, всевластный министр Сиджиза говорил, что доверять нельзя мерванским учёным. Но мерванские учёные были илфидами и в храмах наставляли мирян.

Наконец появился Камьяр — весь в шелках, золоте и в сопровождении целой толпы слуг. Аэнфарра знал, конечно, что человек Рашшана исполняет в Мидзуше роль купца, но как-то пропустил мимо ушей то, что он — один из первых богачей города. С виду Камьяр был мерванец мерванцем, а манерами напоминал Сиджиза — в ту пору, когда Владыка сам играл роль торговца. Напористый и громогласный, Камьяр заполнял собою пространство и каким-то таинственным образом превращался в самого главного. Его слов ждали. Его решениям повиновались как наилучшим. Наблюдая за ним, Лу Дао умолк и только крякал тихонько, оглаживая усы, а Аэнфарра с самого начала напустил на себя высокомерный вид и ни во что не вмешивался.

Наставив на командира стражи свою огромную чёрную бороду, Камьяр поинтересовался, не желает ли командир мзды за то, чтобы впустить в город господина Первого советника Владыки Сиджиза? (На самом деле он сказал, что страже причитаются подарки за радушную встречу таких дорогих гостей, но звучало это недвусмысленно).

Командир помрачнел и закусил ус. Грубым и хриплым голосом он ответил, что визит дорогих гостей — сам по себе подарок, а город Мидзуш рад встретить послов Владыки и склоняется перед его славой.

С тем они и миновали ворота.

Убедившись, что дело сделано, Камьяр превратился в воплощённое добродушие и сопроводил посольство к себе домой.

По легенде, корыстный богач преследовал собственные интересы и немного — интересы родного города. Камьяр встречал послов Провозвестника и брал на себя расходы по их содержанию, угощению и развлечению ради того, чтобы втереться в доверие к Аэнфарре и замолвить перед ним пару словечек. Позже благосклонность Первого советника и через него — самого Владыки обогатит мудрого человека десятикратно.

Дорогой Камьяр громко рассуждал о том, что для любого мерванца счастье — встречать гостей, ибо гостеприимные любимы Богом, а от чести принимать гостей столь высоких сердце его трепещет и язык немеет. Аэнфарра милостиво улыбался и старался не захохотать. Он помнил древнее правило: лучше всего скрыто то, что оставлено на виду. Но быть на виду до такой степени! Поистине этот человек Рашшана владел искусством игры… пожалуй, не хуже самого Рашшана.

Джайдар следовал за Аэнфаррой тихо и как будто не слишком интересовался тем, что видел. Он смотрел на гриву Вороного и казался сосредоточенным и печальным. Поглядев на него, Аэнфарра сдержал вздох: мысли Джайдара оказались как на ладони. Для Младшего Принца Мервана жители Мидзуша были предателями, которые сдались без боя. Сам он потерял всё, носил рабский ошейник и жизнь его зависела от прихотей Владыки и его министра; в его положении он не мог никого осуждать. Но он не умел хитрить и принимал рисовку Камьяра за чистую монету. Толстый продажный подхалим не вызывал у него добрых чувств.

Огромное имение Камьяра выглядело как сад, в котором высились сразу несколько роскошных зданий. Выстроены они были в южном стиле: вместо резьбы их украшала яркая роспись. Обнесённые галереями дома так и переливались красками. Над главным, хозяйским возносилась башня-ветроловка, обвешанная цветными флажками. Такие высокие башни в столице строили только ашфави, прочим не разрешалось. То ли в Мидзуше нравы были помягче, то ли Камьяр рассыпал с этой башни очень много золота.

Дальше в саду угадывались конюшни, хранилища и прочие хозяйственные постройки.

Вечерело. От искусственных ручьёв поднималась зябкая сырость. Слуги разносили по саду фонари изысканной работы, вешали их над ручьями. Упрямые зимние яблони цвели, несмотря на холод; их ветви, окутанные бело-розовой пеной лепестков, покачивались под тяжестью фонарей. Цветные лучи падали от окрашенных стёкол. Другие фонари плыли по ручьям в миниатюрных корабликах с мачтами и вёслами. Всё вместе выглядело немного слишком пышно. Хозяин имения откровенно кичился богатством.

Гости спешились и передали поводья слугам, накидки снимать не стали. Камьяр представил своего домоправителя. Не тратя лишних слов, тот доложил, что ужин готов, столы накрыты. Камьяр поймал взгляд Аэнфарры. Аэнфарра понимающе кивнул.

— Полагаю, почтенный хозяин, ты хочешь показать мне дом.

Господские покои на втором этаже флигеля выглядели так, как и должны выглядеть мужские покои в доме мерванца. Низкие диваны, засыпанные горой расшитых подушек, искусно сотканные ковры и занавеси, у дверей обязательные фляги с водой и кружки — из золота и серебра, великолепной работы. Камьяр привёл Аэнфарру в рабочий кабинет. Там стоял широкий стол со всеми принадлежностями для письма и удобное, по-этарски высокое кресло.

На вкус Аэнфарры ткани в комнатах были слишком яркими, а от росписей на стенах в глазах пестрело. Но всё это было, право слово, не то, что невозможно терпеть.

Усадив его в кресло, Камьяр расправил плечи, приосанился и встал вполоборота, словно ведущий актёр перед ключевым монологом.

— Вижу, ты оценил моё искусство, — торжественно сказал он.

Аэнфарра улыбнулся. Искусство Камьяра и впрямь было необыкновенным. Аэнфарра не чувствовал в нём никакой магии, этот человек просто был великим лицедеем: он управлял вниманием и впечатлением с помощью движений тела и интонаций речи. Рашшану для того же самого требовалось всё-таки благословение одной из Четверых… Аэнфарра прекрасно сознавал, что они с Камьяром едва встретились и их толком даже не представили друг другу. Всё, что он знал о Камьяре, сводилось к короткому рассказу Рашшана. Но он смотрел на этого чернобородого, плечистого, объёмистого мерванца и видел перед собой одного из своих лучших друзей. А несколько минут назад Камьяр втёрся между ним и Лу Дао и увёл Аэнфарру наверх без охраны, хотя старый йевер вовсе не собирался его отпускать.

«То-то Дао, наверно, сейчас озадачен», — подумал Аэнфарра, а вслух сказал:

— Твоё искусство бесподобно. Нам очень повезло, что ты на нашей стороне.

Камьяр махнул рукой, будто это было нечто само собой разумеющееся.

— Кстати, — сказал он, — мы с тобой сейчас осмотрим дом, ты окажешься слишком придирчивым и откажешься от такого жилья. И я поселю тебя в другом флигеле.

Аэнфарра удивился.

— Придирчивым? Камьяр, но я не придирчив, и всем… наблюдательным людям это известно.

Тот поднял палец.

— Сейчас объясню. — Он шагнул к окну и чуть-чуть, на пол-ладони отодвинул златотканую занавесь. — Погляди-ка.

Аэнфарра повиновался. Встав из кресла, он подошёл к Камьяру и осторожно выглянул из-за занавеси.

Он увидел боковую аллею сада и низкую стену. Камьяр не был ашфави. Он нарушил закон, выстроив слишком высокую башню, но нарушать два закона разом было бы чересчур. Купец не имел права строить стены выше человеческого роста. Поэтому из окон второго этажа было видно и улицу за стеной, и чужой сад за этой улицей. Точнее, там просто высадили деревья, чтобы летом они давали тень. Небольшая площадь выглядела как общественное место для собраний. На длинных скамьях рядами сидели люди в светлой одежде. Худой старик с надменной осанкой расхаживал перед слушателями. Он говорил что-то, но слов нельзя было различить. Дальше, за площадью поднималось здание скромного вида. Было заметно, что его недавно белили, и Аэнфарра удивился — красить стены зимой, когда постоянно идут дожди? Разве это не напрасный труд?

— Духовная школа Сарьявари, — сказал Камьяр. — Лучшая в Мерване. В столице таких две, и обе признавали первенство Мидзуша. Великий Сарьявар н’Бини, Сарьявар Чуткое Ухо учредил её, и он же сказал: «Столица — неподходящее место для духовной школы. Слишком много искушений, слишком близок золочёный дворец великих шаанов».

— Но в Мерваннари всё равно основали две?

— Ну не могли же тамошние илфиды обойтись без них, — Камьяр хохотнул. — Да и великие шааны требовали. Мидзуш держал первенство в постоянных спорах.

Аэнфарра задумался. «Не верить мерванским учёным, — снова вспомнил он, — потому что в Мерване учение понимают иначе». Знал ли Камьяр о словах Ники? Такой человек, как он, наверняка знал. Аэнфарра догадывался, что Ники имел в виду, и склонен был с ним не согласиться. Людям образованным всегда проще договариваться друг с другом, ведь они говорят на одном языке и любят похожие вещи.

— И что же скверного в этой школе? Почему я должен отказаться от дома?

Камьяр повёл бородой из стороны в сторону.

— Все ждут, что ты её закроешь.

— Что?! — Аэнфарра искренне удивился. — С чего бы? Владыка Сиджиз не закрыл школы в Мерваннари, почему я…

— Слухи такие ходят, Аэнфарра, — проворчал Камьяр, и тотчас стало ясно, кто эти слухи распустил. Зачем это было сделано, оставалось пока непонятным.

Аэнфарра поколебался.

— Я, — сказал он твёрдо, — буду вынужден оскорбить людей Мидзуша, собрав в их храме Золотую Картину. Это приказ Владыки, который я не могу нарушить. Но других оскорблений я не допущу. Я ничего не стану закрывать и…

— Именно! — Камьяр широко улыбнулся. — А ещё ты не хочешь за ними следить, — подсказал он. — Ты хочешь, чтобы учителя и ученики этой школы собирались в покое и продолжали свои труды.

— Ах вот оно что!

Камьяр отпустил сверкающую занавесь и она закачалась. Аэнфарра посмеивался. План понравился ему. Мидзушане опасались Провозвестника и знали, что он придерживается другой веры. Его Первый советник и посол также был «язычником». От Аэнфарры ждали дурного. Ожидания не оправдаются — и это станет прекрасным началом для переговоров.

Он отошёл от окна. Драгоценный ковёр пружинил под ногами. Аэнфарра глянул на Камьяра и лёгкое искушение коснулось его. Что он увидит, если посмотрит на этого великого игрока чуть искоса? Чуть сощурится, чтобы видеть яснее?

И ничего не изменилось. Это могло показаться странным, но именно сейчас человек, привыкший скрываться, притворствовать, жить чью-то чужую жизнь так, чтобы она становилась настоящей, был совершенно честен. Аэнфарра понял, что Камьяр ценит такие моменты и порой скучает по ним. Его приветливость не была напускной.

Камьяр поймал его взгляд и усмехнулся. Он понял — он уже встречал подобные взгляды, говоря с Рашшаном и иными из его ясновидцев. Но любопытство Аэнфарры не казалось ему оскорбительным. Даже напротив.

— Отважный человек был Сарьявар Ушастый, — сказал Камьяр вполголоса, — один из тех, кто осмелился переврать слова Младшего Брата и лишить бога семьи. Он был вознаграждён за ложь. Тогдашний правитель приблизил его к себе и до самой смерти прислушивался к нему как к министру.

Купец-разведчик покосился на Аэнфарру. Между его густых бровей залегла складка. Самодовольство его пропало, актёрские чары рассеялись.

— Никто в Мидзуше не знает, что я верую в Четверых, — прибавил он тяжело. — Все думают, что я верую только в золото. Так оно останется, возможно, до самой моей смерти. Мне всегда хотелось сознаться кому-нибудь, Аэнфарра, так хотелось, что это стало опасным для моего дела. Так что лучше я и вправду скажу это вслух — тому, кто меня поймёт. И душа моя успокоится.

Аэнфарра склонил голову.

— Я понимаю.

Следующие полчаса Аэнфарра чувствовал себя юношей перед первым экзаменом: он пытался запомнить слишком многое в слишком короткий срок. Камьяр рассказывал ему об отцах города, с которыми предстояло вести переговоры. Отчасти это напоминало беседы с Эндоррой, но острый ум советника был сухим, и в памяти Эндорры сведения сохранялись так, как их можно было бы занести в официальные бумаги. Камьяр называл имя — и описывал яркие черты характера, награждал прозвищем или рассказывал анекдот.

…Прежний градоправитель, наместник великого шаана, был ашфави. Несколько месяцев назад он отправился на призыв Оннодара, взяв с собой всех совершеннолетних сыновей и родичей мужского пола. Они погибли или пропали — вестей от них не было, судьба их оставалась неизвестной. Вдовы и маленькие дети сейчас в смертном ужасе ждали решения своей участи. Аэнфарра хотел было заявить, что все они несомненно помилованы и имущество останется при них, но Камьяр перебил и сказал, что это очевидное решение нужно принимать в пышной обстановке и при свидетелях. Сейчас кресло наместника пустовало, его обязанности разделили между собой пятеро уцелевших отцов города.

Когда уместное время вышло, Камьяр громогласно созвал слуг и велел им тащить высокие стол и кресло в другой флигель.

От всей этой суматохи у Аэнфарры гудело в голове. Он отвечал на вопросы, соглашался и отказывался. Его посадили за стол и чем-то накормили. Он решил, что в чаше молоко, но там оказался йеверский умыс, и стало понятно, почему у Лу Дао такой довольный вид. Тем временем совсем стемнело. Аэнфарра с нетерпением ждал возможности лечь в постель.

Когда один из слуг Камьяра сказал ему, что его ищут, он решил, что это ещё какой-то мелкий деловой вопрос, который вполне можно отложить на завтра. Он обернулся с холодным и недовольным видом — и увидел Джайдара.

Тот, к счастью, не заметил его мрачной мины, потому что смотрел в землю. Аэнфарра сдержал тяжёлый вздох. «Пресвятые Четверо и моя Старшая, — подумал он, — помилуйте меня. Что ж, ладно. Нужно придумать, как нам быть».

Он слегка хлопнул Джайдара по плечу, стремясь ободрить, и отвёл его в сторону, за угол дома.

— Ты хотел сказать что-то или просто искал меня?

— Я… — юноша поднял глаза. — Я хотел спросить, Анвар, куда мне?.. Где я должен быть?

Аэнфарра улыбнулся.

— А где ты сам хочешь спать?

«С тобой», — подумал Джайдар так громко, что Аэнфарра моргнул.

— Где ты скажешь, Анвар, — ответил он смиренно. — Скажешь «на конюшне» — пойду на конюшню.

— Я вовсе не хочу прогонять тебя на конюшню. Хозяин дома отвёл мне целый этаж, там полно комнат. Можем пойти и выбрать ту, которая тебе понравится. — Аэнфарра поразмыслил и прибавил: — Но если тебя всё это смущает, я понимаю. Надо нам придумать какую-нибудь отговорку: кто ты мне и почему всё время рядом со мной.

Джайдар уставился на него так напряжённо, что Аэнфарра слегка встревожился. Он сказал что-то не то? Испугал его или задел? Джайдар покусал губу и неловко, запинаясь, выдавил:

— Можно мне заботиться о твоих лошадях? — он замялся, потупился и попытался объяснить: — Я хочу как-то… делать что-то полезное, помогать…

И Аэнфарра замер.

Ошейник.

Случилось так, что именно в этот момент его взгляд остановился на серебряном обруче, а обруч на шее Джайдара расширился. Это совершенно точно произошло именно сейчас, ему не показалось!

Аэнфарра схватил Джайдара за руки. Тот задрожал, уже и впрямь от испуга, но Аэнфарра широко и беспокойно улыбнулся.

— А ну-ка постой, — сказал он, — я увидел кое-что действительно важное.

— Что?..

— Сиджиз сказал, нужно подождать пару месяцев, чтобы снять ошейник, — торопливо объяснил он. — Я подумал, что он должен расширяться просто от времени. Но это не так. Он расширяется рывками, и это точно связано с чем-то… с чем? Джайдар, что сейчас произошло?

Тот растерянно хлопал глазами.

— Я… попросил тебя.

— Ты должен меня о чём-то просить? Всего лишь? — Аэнфарра сжал пальцами переносицу. — Кажется слишком простым, но пускай. Попроси-ка меня ещё о чём-нибудь.

— Я… — Джайдар скосил глаза в сторону. — Ты хочешь снять ошейник?

— Очень хочу, — сказал Аэнфарра мрачно. — Никто не должен такое носить. Такого вообще не должно существовать.

Уголки губ Джайдара дрогнули.

— Ты очень добрый, Анвар… — прошептал он.

Аэнфарра отмахнулся.

— Видишь ли, в Этаре считается, что быть рабовладельцем — много позорнее, чем быть рабом. Раб — это человек в беде, он заслуживает сочувствия. А вот рабовладелец ежедневно совершает свободный выбор и по выбору своему остаётся подонком… Если человек из Этары волей удивительной судьбы получает в подарок раба, то может сделать только одно — немедленно отпустить его на волю.

Он вздохнул.

— Но мы с тобой связаны проклятой магией. Знаешь, я не верил в чёрную магию, но если она существует, то это она. Она в ошейнике и в свидетельстве, но со свидетельством проще. Там магия связана с моей подписью. Я решил, что буду осторожен и сделаю так, как сказал Сиджиз. Как только мы выедем из Мервана, я поставлю вторую подпись, на вольной, а потом сожгу эту бумагу к бесам. Но в любом случае, свидетельство никто не видел и не увидит. А вот ошейник — он на виду, и это выводит меня из себя каждый божий день.

— П-прости…

— Да что ты, — Аэнфарра провёл по лицу ладонью. — Мы же собирались проверить. Попроси меня о чём-нибудь.

— Так можно мне заботиться о конях? — Джайдар почти улыбался. — Я хорошо умею, правда. Ашфави должен знать ремесло конюха.

Аэнфарра слушал его и внимательно следил за серебряным кольцом на его шее. Кольцо не дрогнуло. Аэнфарра нахмурился.

— Не вышло, — сказал он. — Что-то оказалось не так. Но что? Ох, моя бедная голова трещит и не хочет думать, — он потёр висок. — В чём разница? Одна и та же просьба… но ты повторил её иначе…

Джайдар медленно положил руку на грудь, зацепил ошейник пальцем. Выражение сосредоточенной задумчивости появилось на его лице, черты его стали жёстче и вновь напомнили Аэнфарре прежнего Младшего Принца.

— Во второй раз я повторил это твёрже, — сказал он. — Я неплохой конюх, Анвар, и мне не стыдно это сказать.

Аэнфарра ахнул.

Догадка поразила его и была она чёрной и мерзкой, как заключённая в ошейнике магия. Стыд. Стыд был ключом к этому проклятому куску металла. Но какой именно стыд? В Мерваннари Джайдар оцепенел, не в силах покинуть комнату во флигеле, и на ошейник это не повлияло. Аэнфарра покусал губу.

— А есть ли, — спросил он осторожно, — что-то ещё, о чём ты давно хотел попросить меня, но стыдился?

Джайдар вдохнул и как будто забыл выдохнуть. У него явно имелся ответ, и это очень его смущало. «Если он найдёт силы сказать, — подумал Аэнфарра, — ошейник должен расшириться».

— Ну же. Я точно не рассержусь.

Джайдар поколебался и выговорил, глядя в сторону:

— Щипцы для ногтей. Можно… одолжить?

Серебряное кольцо в синей каменной крошке расширилось рывком, так, что Аэнфарра увидел это. Если оценивать только ширину обода, то изменение было очень маленьким, на толщину конского волоса, но его было легко заметить по перемещениям камней. Он рассмеялся — от облегчения и оттого, какой маленькой и невинной оказалась просьба.

— Сработало, — сказал он. — Конечно, можно. Всё можно. Идём ко мне. Сегодня мы не придумаем, как снять эту дрянь, но позже обязательно снимем! Я дам тебе щипцы… а потом, уж прости, я должен лечь спать, иначе усну стоя.

Постель в доме Камьяра была широкой и мягкой. За время пути с караваном Аэнфарра отвык от удобных постелей. Он отлично выспался и проснулся поздно. Лёжа в кровати, он долго вспоминал, что произошло вчера. День был полон событий. Множество новых лиц сменялись перед его внутренним взором — и те, кого он видел на самом деле, и те, о ком только слышал от Камьяра. Ханаддар Злобная Борода и Газван Кровопийца, вот уж в самом деле люди, внушающие беспокойство… Но о верховном илфиде города Мидзуша Камьяр отзывался иначе. Его он назвал Вафандаром Неместным, и отнюдь не потому, что предки Вафандара приехали сюда из Узмены. Вчера у Аэнфарры голова шла кругом и он не спросил, что не так с предводителем здешних вероучителей. А спросить стоило. Он надеялся, что у них с Камьяром ещё будет возможность поговорить.

«Караван с Золотой Картиной будет здесь послезавтра, — просчитывал Аэнфарра, — и ещё день, не меньше, уйдёт на то, чтобы собрать Картину в храме. Переговоры нужно начать до этого. И постараться загладить оскорбление, которое мы неизбежно нанесём…» Мысль эта удручала. Кто другой мог бы решить, что Первый советник Владыки боится мести разгневанных илфидов, но Аэнфарра просто мучительно не хотел никого оскорблять. Сама чудотворная Картина не заслуживала такой участи. Она была дарована людям не для этого.

«Установить Золотую Картину в Нише Меча» — так звучал приказ Сиджиза и его Младшей, и приказ Аэнфарра нарушить не мог. В его силах было только смягчить пагубные последствия.

Около полудня в покоях возник тихий слуга, ожидавший распоряжений о завтраке. Так же тихо он разжёг жаровню в комнате для омовений, ушёл, вернулся, накрыл на стол. Аэнфарра спросил, где его спутник-мерванец, который ночевал в соседней комнате. Услышал, что тот работает на конюшне, и велел позвать.

Джайдар явился быстро. На первый взгляд он выглядел бодрым, но под глазами его залегли тени. Он плохо спал. Аэнфарра почувствовал себя виноватым. Вчера он был вымотан до предела и физически не смог бы… позаботиться о вензеле. Как же всё-таки скверно поступил Сиджиз с ними обоими!

Он пригласил Джайдара присоединиться к завтраку. Тот не стал отказываться. Привык, наверно, что Аэнфарра его кормит; подумав об этом, Аэнфарра чуть улыбнулся.

— Я немного поломал голову, — сказал он, — насчёт нас с тобой и кое-что изобрёл.

Джайдар вопросительно поднял глаза.

— Умолчания всегда работают лучше, чем прямая ложь, — продолжал Аэнфарра. — Поэтому объясним наше положение так: ты — ашфави, Сиджиз собирался казнить тебя, я просил его о милости. И он даровал свою милость, но вместо того, чтобы отпустить тебя на свободу, вручил мне в качестве личного пленника. Мы оба… скажем так, обескуражены этим решением и не очень-то понимаем, как нам быть. Ты волен в любой момент покинуть меня…

— Я не…

Аэнфарра повёл ладонью, остановив возражения.

— На взгляд стороннего человека тебя ничто не держит. Но если ты и вправду меня покинешь, люди Владыки выследят тебя и казнят.

Уголок Джайдарова рта чуть двинулся.

— Понимаю, — ответил он.

В этот миг перед Аэнфаррой сидел высокородный ашфави, воин-правитель, Младший Принц Мервана. Лицо его было спокойным и суровым. Он оценил предложенный план, одобрил и принял его. И потому ничто не дрогнуло в душе Аэнфарры, когда он продолжил:

— А я не изменю своего решения, но мне не нужен…

«Не нужен ни пленник, ни раб», — хотел сказать он и осёкся. Язык прилип к гортани. Непроизнесённые слова остались во рту, как камни. Болван, старый болван, он опять всё испортил! А ведь единственное, что советовали ему монахи — не бить по больному…

Джайдара в самом деле словно ударили. Он дёрнулся и застыл, уставился в полупустую тарелку. Губы его дрожали. Он выглядел уничтоженным. Раздавленным.

— Я так сильно тебя раздражаю? — прошептал он. — Совсем не делаю ничего приятного?

— Что?.. Нет, нет, Джайдар, ты…

Тот всхлипнул. На глазах его выступили слёзы, он сгорбился, заматываясь в накидку. Аэнфарра смотрел на него беспомощно, не находя слов.

…Он неосторожен. Неосмотрителен. Аттара думал о нём лучше, чем он заслуживал. Он так хочет видеть Джайдара здоровым и успокоившимся, что верит малейшим признакам исцеления и сам оттого их разрушает. А ведь боги даровали ему способность видеть! Что же он не пользуется ею? Из ложной стеснительности? Из вежливости он не хочет читать мысли? Какой же дурень… «Это в последний раз, — поклялся себе Аэнфарра. — Больше я такого не допущу». Но сейчас нужно было что-то сказать, как-то исправить положение, а он молчал.

— Я стараюсь быть не совсем никчёмным, — выговорил Джайдар. — Стараюсь как-то сделать тебе приятно, а не только раздражать тебя. Но… со мной можно только трахаться, и даже это я не могу делать как надо.

Ошеломлённый Аэнфарра моргнул.

— Как — надо? — вырвалось у него.

— Чтобы тебе нравилось, — ответил Джайдар с глухой тоской. — Тебе ведь не нравится. Тебе не хочется. Ты это делаешь, потому что жалеешь меня.

— Я не хочу тебя насиловать, — сказал Аэнфарра и сам болезненно покривился от неуместности этих слов.

— Анвар, — юноша поднял голову. Прозрачные капли сбежали по смуглым щекам. — Чтобы тебе понравилось — нужно меня изнасиловать?.. Нужно, чтобы я сопротивлялся? Или сделать мне больно? Только не заставляй меня с другими! — взмолился он и закончил дрожащим голосом, жалко сжимаясь: — Или… ты хочешь смотреть?

— Нет!

Аэнфарра вскочил. Торопливо прошёлся от стены к стене. От роскошного убранства комнаты, бесконечных росписей и узоров рябило в глазах. Сердце в груди ёкало, словно его кололи иглой. «Ведь он неправ», — пришла лихорадочная мысль. Джайдар ошибается. Аэнфарра видит его усилия, и они приносят плоды. Конечно, он предпочёл бы, чтобы их не связывало проклятие и чтобы чёрной магии не существовало, но Джайдар вовсе не мешает ему и не раздражает. Он… пожалуй, он и в самом деле ему нравится. Это нужно только признать и принять.

…Не такая уж сложная задача, верно? Забыть, насколько всё происходящее ненормально. Забыть, что это пытка и издевательство над ними обоими. Забыть и бесхитростно получать удовольствие от того, какой он красивый и как сильно тебя хочет.

Нет, нет, всё не так. Ведь не его же тело заставляет Джайдара сгорать от желания. Это вензель, жуткая и отвратительная печать, насилие над человеческим естеством. Аэнфарра вынужден делить ложе с Младшим Принцем, потому что это меньшее из зол. Может быть, Джайдар действительно заслужил ошейник и вензель — ему не хотелось даже думать об этом. Но он не мог, просто не мог своими руками привести приговор в исполнение. Оставить его не только беспомощным и беззащитным, но обречённым либо сойти с ума от боли, либо искать того, кто пожелает его насиловать.

Аэнфарра остановился и прижал пальцы ко лбу.

— Джайдар, дело не в этом, — начал он малодушно. — Просто… я старый. Старый засохший кусок сыра, — он попытался усмехнуться.

— Ты всё ещё сердишься из-за этого? — сказал Джайдар убито.

Встал, подошёл к Аэнфарре и опустился на колени, снова начиная своё «пожалуйста-прости-меня-я-плохо-поступил…»

— Пожалуйста, перестань, — Аэнфарра поднял его и прижал к себе. Послушные руки Джайдара тотчас обвили его шею. — Я не сержусь. Я не могу на тебя сердиться. Тебе очень плохо сейчас. Я хочу, чтобы тебе стало легче.

Джайдар ответил тихо:

— Анвар, я очень боюсь. Что тебе надоест. Что ты перестанешь меня терпеть и жалеть. И отдашь. Или прогонишь. Тогда я должен буду убить себя. Потому что иначе я сойду с ума и буду умирать медленно, страшно и мерзко.

Аэнфарра прикрыл глаза. Неожиданно для себя он угадал решение, словно нашарил его во тьме. Единственное, что точно должно было сейчас помочь. «Настанет день, — подумал он, — когда я очень сильно об этом пожалею. Но лучше так».

Он не стал переубеждать Джайдара словами. Вместо этого он повёл его в спальню, задвинул засов на двери, сел на край постели и поманил его к себе. Посадил рядом, обнял за плечи.

— Слушай, — сказал он, — Джайдар, ты нравишься мне. У меня не так много сил… нет, пожалуйста, не надо плакать. Только не снова. Успокойся, пожалуйста, успокойся и просто послушай.

— Я могу терпеть! — голос Джайдара звенел. — Ты не должен каждый раз меня… обслуживать.

— Тише, тише.

Аэнфарра улыбнулся, стараясь держаться естественно. Получалось не очень, но это уже не имело значения, он знал, что нужно сделать и двинулся дальше.

— Ты нравишься мне. Ты красивый, — Аэнфарра взял его лицо в ладони. — Очень, очень красивый. Нежный и горячий. Ты приятен на вид, на вкус и на ощупь, как сказал поэт… и пахнешь тоже хорошо. Мне нравится тебя обнимать.

Джайдар потянулся к нему. По лицу его читалось, что он не больно-то верит услышанному, но… неважно. Аэнфарра затащил его к себе на колени, устроился поудобнее.

— И если честно, — сказал он, — мне в самом деле хотелось бы делать с тобой кое-что. Кое-что особенное.

Джайдар посмотрел на него. В его глазах мелькнул страх. Мысли его звучали так близко и чётко, что Аэнфарра слышал их безо всякого труда. Анвар слишком милый, слишком ласковый и заботливый, а возбудить его сложно… что, если на самом деле его возбуждает что-то по-настоящему плохое? Грязное? Болезненное?

Потом страх сменился решимостью. Что бы это ни было, Джайдар сделает это для него!

Улыбка Аэнфарры стала искренней.

— Я люблю ласку, — сказал он. — Люблю целоваться. Можно тебя поцеловать?

Джайдар недоумённо хлопнул глазами.

— В губы, — уточнил Аэнфарра.

— Ты… хочешь со мной… целоваться?

— Если ты не хочешь, — предупредил Аэнфарра так мягко, как мог, — я не буду.

Джайдар медленно набрал воздуху в грудь. Нерешительно и едва слышно выговорил:

— Тебе… не противно?

Аэнфарра обнял его крепче. Погладил его по щеке.

— Тебя раньше не целовали? Мужчины.

— Нет…

— Значит, я первый.

А целовался он плохо. Слишком торопливо, грубо и напористо, постоянно толкаясь зубами — будто кусался. Видно, женщинам гарема было не до поцелуев. «Ладно, — Аэнфарра почти развеселился. — Он же рвётся сделать что-то, чтобы мне понравилось. Пусть учится целоваться, как я люблю».

Не отрываясь от его губ, он опрокинул Джайдара на постель. Опустился сверху. Джайдар немедленно обхватил его ногами и выгнулся, пытаясь об него потереться. Дыхание его сбилось, твёрдый член вздыбился и упёрся Аэнфарре в живот. Как обычно, он возбуждался слишком быстро и слишком сильно. Но сейчас, наверное, можно было заставить его потерпеть чуть-чуть.

Аэнфарра вплёл пальцы в его волосы. Джайдар вцепился в него, притянул к себе мёртвой хваткой, ещё раз поцеловал со страстью, словно укусил.

— Тише-тише, — Аэнфарра приподнялся, держа голову Джайдара в ладонях. — Не так. Лежи спокойно. Закрой глаза. Не кидайся на меня.

И поцеловал его сам — очень медленно, нежно, глубоко, поворачивая его голову так, чтобы было удобно. Его язык скользнул в покорный рот, коснулся зубов, потом языка Джайдара. Джайдар вздрогнул всем телом. Пальцы его впились в спину Аэнфарры, он начал извиваться, сердце его дико колотилось. Его слюна казалась дурманящим напитком. Аэнфарре не приходило в голову, что это выспренное поэтическое сравнение может быть таким… достоверным. Он разорвал поцелуй, чувствуя лёгкое головокружение. Прижался губами к шее, лизнул под ухом, мягко прикусил. Джайдар дёргался и постанывал под его ласками. Аэнфарра снял с него рубашку. Его ладонь скользнула по гладкой груди, он сжал между пальцами нежный сосок. Джайдар страдальчески застонал сквозь зубы.

— Пожалуйста, вставь мне… Мне нужно, чтобы меня трахали…

Серебряное кольцо на его шее не шелохнулось.

Его слишком много раз заставляли произносить эти слова, понял вдруг Аэнфарра. Говорить их тем, с кем он совсем не хотел ложиться. Они были частью кошмара и весь стыд, который был в них когда-то, уже выгорел.

Усилием воли Аэнфарра закрыл свой внутренний взор. Если он начнёт жалеть Джайдара сейчас, то совесть велит ему немедленно прекратить насилие — и он снова всё на свете испортит.

Он выпутался из железных объятий ашфави. Посмеиваясь, разделся. Тяжело дыша, Джайдар смотрел на него из-под полуприкрытых век. Потом, словно очнувшись, он вылез из штанов и подобрался к Аэнфарре.

— Пожалуйста… можно?

— Да.

Джайдар вытянулся на постели и голодно, жадно вобрал в рот его член. Ему в самом деле это нравилось. Он этого хотел. Он сосал старательно и искусно и был очень изобретателен. Не прошло и пары минут, как Аэнфарре пришлось его отстранить — с некоторым сожалением.

Сладкий запах нитового масла наполнил спальню. Джайдар глянул на Аэнфарру, ища намёка — как сегодня? Как ты хочешь? — и откинулся на спину, разводя ноги. Вензель на его животе горел, как угли в жаровне, тлеющим светом на тёмной коже. Было сложно на него не смотреть. Аэнфарра отвёл взгляд. Он подался к Джайдару, наклонился и с наслаждением поцеловал его в губы.

Намасленный палец проскользнул в тесное отверстие. Джайдар нетерпеливо потребовал быстрее, подставился и принял. Выдохнул с облегчением.

— Тише, — шепнул Аэнфарра; не приказал — попросил. — Потерпи немного, ладно? Я хочу тебя целовать.

— Да. Да!

Их губы соприкоснулись. Слились. Джайдар судорожно всхлипнул, подбрасывая бёдра. Несколько движений — и его тело плотно сжалось: вензель получил, наконец, свою дань. Аэнфарра помнил, что одного раза недостаточно. Но теперь можно было не торопиться и действовать на свой лад. Джайдар обвил руками его шею, притянул к себе и прижался к щеке щекой. Его дыхание обжигало кожу. Горячее тело извивалось под Аэнфаррой, сильное и послушное. Джайдар тихо стонал. Ему было приятно. Конечно, вензель заставлял его испытывать удовольствие, но всё-таки ему было приятно. И целовал Аэнфарру он с такой лихорадочной нежностью, словно только и мечтал об этом. Аэнфарра чувствовал, что ещё немного… ещё немного, и он поверит, что они с Младшим Принцем — влюблённая пара. Это неправда. Позже он много раз убедится, до какой степени это неправда, но сейчас, пока Джайдар в таком состоянии, наверное, лучше ему быть с влюблённым Аэнфаррой? Он хотя бы перестанет бояться. И исцеление его пойдёт быстрее. Да, да, лучше так…

В самый сладкий миг, когда он только-только излился в восхитительно горячий упругий зад и упал на Джайдара сверху, намеренный зарыться лицом в его волосы — изгиб ошейника ударил Аэнфарру по зубам, да так, что искры из глаз посыпались.

Караван обустраивался на «коронном» лугу возле Мидзуша. Животные паслись и набирались сил, возчики и охрана заседали в тавернах. Три дня выделили на отдых. После этого, как и было задумано, караван разделялся на две неравные части — дары Владыки королю Латтаре уходили в Этару, посольство же с Золотой Картиной оставалось в городе. Когда посольство покинет Мидзуш, решить должен был Аэнфарра.

Аэнфарра готовился к переговорам.

Для них избрали большую залу в бывшем дворце градоправителя. Камьяр делал вид, что очень этим обижен, хотя сам и дал такой совет. Кажется, ему нужно было убедить отцов города, что он где-то потерпел неудачу и господин Первый советник не во всём ему доверяет.

Дворец градоправителя был тяжеловесным старинным сооружением, напоминавшем о тех временах, когда Мерван ещё не властвовал безраздельно. Хозяева гордились его древностью. Никто из них даже не перестроил башню-ветроловку, слишком низкую для благородного семейства — её сложили в те времена, когда по-настоящему высоких башен возводить ещё не умели. Внутреннее убранство меняли много раз, и оно было достойно родовитых ашфави, но стены дворца остались прежними: грузными и грубыми, с маленькими окнами, тесными коридорами, узкими лестницами.

Окна главной залы выходили в сад. Они напоминали бойницы, в них едва можно было просунуть руку. Виднелась в них лишь смутная зелень, качающаяся под дождём. Вряд ли эти окна и в погожие дни давали много света. В зале пылали десятки толстых свечей и несколько жаровен — для тепла. Каминов в этих краях не строили. Отблески света играли на оружии и кольчугах йеверов.

Следуя совету Камьяра, Лу Дао распорядился принести высокие столы и стулья. По мерванским традициям самые важные вопросы обсуждали, сидя на подушках. Но сейчас Мерван не диктовал свою волю, а смиренно выслушивал чужую, и отцам Мидзуша не дозволялось об этом забывать. По той же причине мидзушан обязали явиться без оружия, а в зале выставили вооружённую охрану. Впрочем, на страже стояли не страшные пустынные сэлхи, а воины Одиннадцати племён, известные своим благородством. Их присутствие не оскорбляло.

Из четырёх спутников Аэнфарры двое тоже были мерванцами. Его сопровождали Эрфан — как знаток законов, и Афшин — как знаток религиозных писаний. Аэнфарра решил не брать с собой этарских жрецов. Уж слишком велик был бы риск устроить религиозный диспут; этого Аэнфарра хотел избежать.

Третьим был ясновидец Гун Мин, он выступал как Голос Владыки. Гун Мин предупредил Аэнфарру, что большую часть времени будет молчать и ни во что не вмешиваться. Он заговорит, только если услышит, что послы в своих рассуждениях и решениях отступают от воли Провозвестника и его Младшей. Четвёртым же был Лу Дао, и сейчас военачальник являлся как миротворец. Все здесь готовы были поверить в беспристрастность старого йевера.

Со стороны Мидзуша также явилось пятеро.

Почти все отцы города были ашфави. Почти все они ушли с Оннодаром в походы и не вернулись. Прежде «отцами» считалось несколько десятков человек. Неудивительно, что среди пятерых уцелевших оказались двое низкородных и двое илфидов. Поразмыслив, Аэнфарра решил, что не стоит превосходить их числом. Это будет нечестно. К тому же чем меньше людей участвует в переговорах, тем проще выслушать всех…

Ханаддар Злобная Борода, глава духовной школы Сарьявари — его седая борода, короткая и заостренная, напоминала козлиную. Газван Кровопийца — самый молодой из пятерых, аккуратный, спокойный и благообразный. Он был ашфави и сейчас стал опекуном осиротевших семей. Сам он родился больным и не мог сражаться, а в такую погоду как сейчас едва мог ходить. Исар Послушный, главный судья Мидзуша, тоже отличался бородатостью — природа одарила его на редкость щедро и он, казалось, состоял из бороды более чем наполовину. О нём Камьяр говорил, что его вообще не стоит принимать в расчёт — Исар всегда соглашается с большинством, даже если большинство хвалит воду за сухость. Четвёртым был Файхан-не-трожь-меня, хранитель городской казны, и вид его говорил исключительно о том, что он хотел бы сейчас оказаться где-нибудь в другом месте, подальше от послов Владыки и их поганого языческого колдовства.

Аэнфарра осознал, что шуточки Камьяра засели в его памяти как занозы, и он думает об отцах Мидзуша крайне невежливо. Это его огорчило. В самом деле, им предстояли тяжёлые и сложные переговоры, от которых многое зависело. Разве стоило в такое время потешаться над чужими бородами?

Последним пришёл верховный илфид города Мидзуша, Вафандар н’Хали — Вафандар Неместный, как назвал его Камьяр. Аэнфарра так и не успел спросить, что это значило. Вафандар лишь немного уступал Аэнфарре в росте и отличался редкостной шириной плеч. Манерами и осанкой он напоминал ашфави. Вероятно, он и был ашфави по происхождению — духовный путь считался неподобающим только для самых знатных из них, а роды помельче гордились сыновьями-илфидами.

Этот человек казался Аэнфарре любопытным. Чутьё подсказывало, что у него должно быть второе лицо. С головы до ног он был образцовый илфид: окладистая чёрная борода, густые брови, гордый орлиный взор больших и ярких чёрных глаз. Ханаддар терялся в его тени. От Аэнфарры не укрылось то, как глава Сарьявари косился на Вафандара — ревниво и хмуро. Верно, в самом Мидзуше тоже не все были друг с другом согласны.

Аэнфарра занял место во главе стола. По обе стороны от него сели его товарищи. Отцы Мидзуша устроились напротив. Их белые головные платки словно светились в полумраке. Аэнфарра встретил испытующий взгляд Вафандара и спокойно выдержал его. «Я никому не желаю зла», — подумал он так, словно илфид был способен прочесть его мысли. И Вафандар едва заметно кивнул ему — будто и впрямь прочёл.

Служители принесли кипы бумаг и вороха свитков — законоуложения и указы. Заговорил Эрфан. Какое-то время они с Исаром обсуждали формальный статус Провозвестника. Аэнфарра не вмешивался, но внимательно прислушивался к беседе и остался приятно удивлённым. Исар вовсе не выглядел покорным соглашателем, а его возражения выдавали глубокий ум. Может, Камьяр слегка перегнул палку, высмеивая судью?

Долго, дотошно, в мельчайших подробностях и с полным взаимным уважением обсуждали повинности и налоги.

Потом с величайшей деликатностью перешли к привилегиям, которыми обладал Мидзуш как город древнего княжества и которых он теперь лишался. Но привилегии эти по большей части представляли собой почётные обязанности, и они лежали на жителях тяжким грузом. Да, Мидзуш не платил военный налог, но должен был выставлять на поле брани снаряжённую и обученную пехоту. В сумме это выходило едва ли не дороже налога. Истинные привилегии принадлежали ашфави, но и те сводились к количеству стен, высоте башен и весу золотых украшений, которые знать имела право носить. Даже ашфави Газван признал, что всё это пустое. Лу Дао же степенно ответил, что коль скоро ключи от города вынесли на красной подушке, на башни и стены города Владыка не покушается — иное, право, было бы странным! Почти все улыбнулись этим словам. В огромной зале сделалось чуть теплее.

Когда представители обеих сторон показали себя людьми разумными и склонными не спорить, но договариваться, настал час испытания. С непроницаемым лицом Афшин достал и положил перед собой Указ о веротерпимости. Дополнением к этому указу Владыка распоряжался о прославлении Золотой Картины. Дополнение было написано в иных выражениях, беспощадно простых и точных; Аэнфарра подозревал, что составил его Ники.

Афшин зачитал оба документа. Голос его оставался ровным и мягким, он не давил и не нападал.

Вафандар вздохнул и ничего не ответил. Заговорил Ханаддар.

— Верно ли я услышал, — сказал седобородый илфид, — что терпимость Владыки относится только к учению о четверых божествах?

— И к тем учениям, что говорят о каждом из них по отдельности.

— Стало быть, тёмные суеверия по-прежнему запрещены?

Аэнфарра сказал:

— Почтенный илфид! Для нас, верующих в Четверых, также существует понятие «язычество». Есть множество поверий, которые сводятся к одному: принести жертву злобным духам, чтобы эти духи не вредили. Если не преследовать такие поверья, то жертвы песнями очень быстро превращаются в жертвы первенцами. Мы не язычники. Тёмные поверья мы осуждаем и запрещаем.

— В этом мы совершенно с вами сходимся. Чему я рад.

Вафандар молча кивнул.

— Учение илфидов Мервана, — продолжал Афшин, — с точки зрения Владыки относится к разрешённым, ибо говорит об одном из Четверых. Ни службы, ни проповеди, ни школы — ничто не будет осуждаться и запрещаться. За одним исключением.

— Могущество Владыки огромно и все мы склоняемся перед ним, — сказал Ханаддар так, словно хотел на этом спор и закончить. Он глянул на Вафандара. Аэнфарра услышал новый тяжёлый вздох и решил их подсчитывать.

— Простите меня, почтенные, — сказал он, — до сих пор я не вмешивался в беседы, так как говорили люди более образованные и сведущие, чем я. Но сейчас я вмешаться обязан. Понимают ли уважаемые илфиды, что именно будет со всей определённостью запрещено?

Вафандар сощурился.

— Понимает ли уважаемый Первый советник, что на этот вопрос есть два ответа?

«Началось», — подумал Аэнфарра. Он не хотел атаковать, но обязан был отбить удар. Поэтому он спросил:

— Какой из них уважаемый илфид считает вторым, а какой — первым?

Вафандар хмыкнул — оценил.

— За рассказы о всевозможных богах полагались суровые кары, — сказал он, — которых больше не будет. И это не слишком меня волнует, потому что илфиды Сарьявари хороши в проповедях и искусны в спорах, и смогут отстоять души праведников Мидзуша без помощи стражников и палачей.

Ханаддар даже улыбнулся. Прежде казалось, что его угрюмое лицо вовсе к этому не способно.

— Но сердце моё разрывается от боли, — продолжал Вафандар, — при мысли о судьбе нашего главного храма. Священный меч из Ниши Меча можно вынести, если город вот-вот возьмут враги и реликвия будет осквернена… но заменить Меч чем-либо, видеть это и терпеть это — невыносимо и невозможно. Если меня спросят, смогу ли я после такого заново освятить храм — я промолчу.

Этих слов Аэнфарра ждал.

— Золотая Картина, — ответил он, — наша величайшая реликвия. В каждом храме Мервана есть священный меч, Картина же — единственная. Она дана на добро людям. И меньше всего на свете я хочу, чтобы она кого-либо оскорбила. Но я не правитель, а лишь советник, и не ко всем моим советам прислушивается Владыка… далеко не ко всем, — не выдержав, добавил он и закончил: — Провозвестник дал приказ, приказ будет исполнен.

— Боюсь, что не будет, — сказал Газван.

Звякнул металл: кто-то из йеверов, безмолвных и бесстрастных, переступил с ноги на ногу. Лу Дао посмотрел на Газвана. Безоружный, больной, ашфави не дрогнул под взглядом военачальника. Так же спокойно он продолжал:

— В дополнении к указу говорится, что Картина должна быть открыта взглядам, и что она будет оставаться на месте, пока все желающие не смогут её узреть. Но что, если желающих не окажется?

— Препятствовать желающим запрещено, — Лу Дао пожал плечами.

— Не все жители Мидзуша праведны, — сказал Газван, — не все они крепки в вере, но идти и смотреть на… то, как оскорбляют веру — подобных безумных и бездумных зевак в городе нет. Осквернённый храм останется стоять пустым. Если только вы не распорядитесь гнать жителей силой.

Четвёртый по счёту тяжёлый вздох испустил сам Аэнфарра.

— Никого не будут гнать силой, пока я глава этого посольства. Я не могу нарушить приказ и освободить вас от этого оскорбления. Но я могу поклясться, что ещё одного оскорбления не нанесу.

— Вот как? — едва слышно сказал Вафандар. Он выглядел удивлённым.

— Господин Аэнфарра, — прозвучал голос Гун Мина.

Аэнфарра зябко поёжился. Он предчувствовал, что если ясновидец заговорит, то ничего хорошего не скажет.

И был прав.

— Должен ли я раскрыть содержание проповедей, которые читались в Мидзуше последние недели? — спросил Гун Мин. — Очевидна ли связь этих проповедей и страх жителей Мидзуша перед Золотой Картиной? Являются ли слова проповедников нарушением Указа о веротерпимости? Пусть уважаемые судьи ответят на последний вопрос.

Исар посерел от ужаса и стиснул бороду в кулаке. Эрфан нахмурился, подбирая слова, и уже приготовился заговорить, когда Аэнфарра поднял руку, прервав его.

— Указ был озвучен только что, — сказал он. — Как глава посольства и Первый советник Владыки я велю: считать, что в Мидзуше он вступил в действие сегодня. Отныне вера в Четверых не будет осуждаться и запрещаться. Всё, что было прежде, не подпадает под действие указа.

Вафандар огладил чёрную бороду. Ханаддар выпрямился.

— Помилование? — спросил верховный илфид города Мидзуша со странной полуулыбкой.

— Нет, — ответил Аэнфарра. — Тем, кто внушил жителям страх перед Золотой Картиной, придётся исправить содеянное.

Отцы города разом открыли рты — и ни один не нашёл слов.

— Это невозможно! — наконец воскликнул Ханаддар.

— Иногда, — заметил Гун Мин, — ошибки человека заводят его в такое положение, когда он вынужден совершать невозможное. Скажу прямо — так случается довольно часто.

— На этом, — сказал Аэнфарра, — спор о Золотой Картине закончен, мы не будем к нему возвращаться. У нас есть более серьёзный предмет для споров.

— Более серьёзный?! — не выдержал Вафандар. — Но…

— Уложение о порядке и справедливости. — Аэнфарра отложил бумаги с Указом и дополнением и пододвинул ближе тяжёлый, окованный железом кодекс. — Как все мы помним, Провозвестник не претендует на верховную власть в покорённых землях. Но он — верховный судья. Он пристально изучил Уложения о порядке, распорядился унифицировать их… и полностью заменить.

Повисло молчание.

— Уложение о порядке и справедливости — очень древнее, — Исар словно извинялся. — В его основе лежат обычаи нашего народа. Даже великие шааны были очень осторожны там, где дело касалось обычаев.

— Его Могущество Сиджиз — не великий шаан, — голос Гун Мина звучал так, будто ясновидец уже устал говорить. — Он Провозвестник Последнего Танца Младшей Сестры. Мидзуш не видел этого танца. Поверьте, вам будет лучше, если вы никогда его не увидите.

— Ты прав, почтенный. Людям лучше говорить с людьми. Но нам придётся говорить с жителями Мидзуша, которые не видели танца… объяснить им, что вся их жизнь изменится… — слова Исара трудно было различить, такими тихими они стали. — Это очень сложно. Да простят меня уважаемые посланники…

Аэнфарра обвёл взглядом полутёмный зал. Огоньки свечей подрагивали. Иные из них угасли под порывами ветра из узких окон. Пахло мокрыми листьями и цветами, пахло благовонным деревом от жаровен и совсем немного — лошадиным потом от плащей йеверов. Тот, кто последним переделывал внутреннее убранство дома, был поистине крепок в вере: по стенам тянулись росписи, изображавшие деяния пророков. Согласно мерванскому обычаю, пророки не имели лиц. Их человеческие черты терялись в исходившем от них белом сиянии. Выше, под потолком, над окнами и дверными проёмами были начертаны золотом высказывания великих илфидов. «Благословенны честные гости, — прочёл Аэнфарра, — и гостеприимцы дважды благословенны».

Эрфан что-то негромко зачитывал вслух. Спокойно ему внимал только Исар (достойный же человек, к чему Камьяр так оскорбил его?), остальные хмурились и морщились.

«Невежливо читать мысли, — подумал Аэнфарра, — но бывают обстоятельства, когда не делать этого просто глупо».

Он сощурился. Мир в его глазах дрогнул и распался на отдельные краски, все звуки стали гулкими и отдавались эхом. Йеверы-стражи грезили о далёкой родине. Кто-то тревожился о маленьком ребёнке. Кто-то с любопытством слушал судей. Кто-то плохо знал мерванский язык, скучал и устал стоять в кольчуге и шлеме. Афшин мысленно сочинял стихи и тихо досадовал, что их нельзя записывать прямо сейчас. Лу Дао ломал голову над вопросом, кто из отцов города прежде имел дело с искателями измены великих шаанов и куда подевались все эти искатели. Гун Мин знал ответы на его вопросы, но не слишком желал делиться. Он с раннего детства был яснознающим, Гун Мин, и привык к тому, что в любой ситуации ему лучше молчать. Он хотел бы открывать рот только по приказу Сиджиза и только в его присутствии…

Взгляд Аэнфарры скользнул по фигурам отцов Мидзуша — теперь они казались лишь тёмными тенями, и сквозь них он видел горящие свечи. Ханаддар, конечно, разве были сомнения? Он сам принадлежал к искателям и числился среди них не последним. Глава Сарьявари сохранил часть «спящей сети» и сейчас размышлял о ней. Аэнфарра насторожился. Слова всезнающего маленького дракона загорелись в его разуме, как новые огоньки. Почему Ханаддар думает о своих искателях? Сейчас? Но слишком глубоко были спрятаны его мысли, не различить деталей…

Судья Исар боялся искателей и больше всего на свете хотел честно исполнять свой долг, но занимал для этого слишком высокую должность. От иных взяток было опасно отказываться, иная дружба обходилась дороже вражды.

Внутри тени Газвана таился мрак, который Аэнфарра не мог ни прочесть, ни понять. Но он видел рядом другое облако мрака, сродни Газвану. Тот древний ашфави, что много веков назад выстроил этот дом, не верил ни в одного из Четверых. Он был язычником. Духи давали ему силу, дарили победы. Духи хранили его. Под западным углом его дома истлели кости младенца, погребённого заживо — в жертву духам. С тех пор в этом доме ещё много раз проливалась кровь — его хозяева вершили суд над чадами и домочадцами…

— Я не стану говорить, что это невозможно, — сказал Газван, — я скажу, что установить этот закон можно лишь ценой большой крови.

— Отсутствие этого закона прежде всего приводит к крови!

— Позвольте мне объяснить, — Газван вздохнул.

Пятый вздох? Или уже седьмой? Аэнфарра сбился со счёта.

Ашфави оставался совершенно спокоен. Аэнфарра видел, что у него мучительно болят опухшие ноги и боль разжигает в нём злобу, но выдержка Газвана была прочней стали и даже тень не омрачила его чело.

— Выходя на улицу, — сказал он, — на площади, в лавке, в храме человек вынужден подчиняться множеству законов и правил. Но у себя дома даже последний бедняк — великий шаан. Согласно законам, которые желает установить Владыка Пустыни, убийство собственного домочадца будет караться так же, как убийство чужого.

— Убийство — это убийство, — сухо сказал Эрфан.

— Дом — это дом. Люди Мервана послушны законам, потому что знают, где пролегают границы. Владыка Пустыни желает сам решать, как наказывать распутную жену или непокорного сына. Это вторжение в дела семьи, и этого люди не пожелают терпеть.

«Владыка Пустыни», — отметил Аэнфарра. Не просто Владыка и не Провозвестник. Правитель иных земель, силой захвативший власть. Слова Газвана нельзя было счесть оскорблением, он выражался аккуратно, но ясно.

— Неужели люди Мервана так ценят своё право на бессудные убийства? — спросил Аэнфарра.

— Это не право на убийство, — терпеливо ответил Газван. — Это право на честь. И его люди Мервана ценят превыше всего.

— Честь?

— Когда великий шаан Оннодар отступал из Мерваннари, он приказал убить своих жён, несовершеннолетних детей и внуков, — с тем же спокойствием напомнил Газван. — Все ашфави последовали его примеру. Это было сделано ради того, чтобы сохранить честь. Беспомощные существа не должны оказаться в руках врага, это величайшее попрание чести.

— Это величайшая жестокость!.. — воскликнул Эрфан.

Афшин напрягся. Лу Дао помрачнел. Застывшие у стен стражи-йеверы как будто очнулись от грёз. Они не шелохнулись, не издали ни звука, но взгляды их сине-зелёных глаз стали внимательными и обратились к мерванцам.

— Это милость к невинным. Лёгкая смерть. Намного лучше, чем муки в руках захватчиков.

— Лёгкая?! Он приказал сжечь их заживо!

— Ткани при горении дают сильный дым, — сказал Газван безмятежно. — В тесных женских покоях мало окон и много подушек и покрывал, поэтому все задыхаются через несколько минут.

«Так вот ты какой, — подумал Аэнфарра, — Газван Кровопийца». В отношении этого человека Камьяр не ошибся. Жестокая болезнь лишила его возможности стать воином, он никого не убил в бою, но крови на его руках было достаточно. Вспомнились слова Сиджиза о милосердии Младшей. «Многие из тех, кто совершил сотни жестоких убийств, были убиты всего один раз и довольно быстро». Аэнфарра убил великого шаана своими руками. Он просил Четверых о том, чтобы смерть его была лёгкой, и стало так. В битвах с Провозвестником Оннодар потерпел множество поражений, ему довелось увидеть падение Мервана, он знал, что сейчас на его глазах погибнет его любимый сын. Разве это не справедливая кара?..

…Сиджиз и Ламирэй успели погасить не все пожары. Сотни невинных приняли смерть, и среди них были сотни детей. Семьи высокородных ашфави многочисленны, их дворцы полны жён и наложниц. А слуги и рабы? Их жизни вовсе никто не считал. «Ваши души отвратительны, как жидкости, текущие из гнилого трупа!» — сказала убийцам благородная королева.

А потом дала приказ перебить уцелевших. До последнего. Не разбираясь, кто поджигал, а кто в ужасе стоял рядом.

Не разбираясь.

Аэнфарра сжал зубы. Если его Старшая смотрела на него сейчас… он знал, чего бы она хотела. О чём она могла бы его просить. Кровопролитие, развязанное людьми Младших богов, не прекратится, пока не придёт кто-то старший. Тот, кто удержит гнев в узде и остановит руку, занесённую для удара. Тот, кто начнёт разбираться.

Но он снова допустил ошибку. Он размышлял молча и размышлял слишком долго. А спорщики говорили всё быстрее и успели зайти далеко.

— Владыка Сиджиз и королева Ламирэй спасли несчастных! Они потушили пожары!

— И нанесли ашфави Мервана жестокое оскорбление. Разве не это они собирались сделать?

— Вот, значит, как вы это видите?

— Поистине могучий враг бьёт не только оружием — так говорили шааны прежних времён. Владыка Пустыни — из наших врагов самый могущественный.

Газван горячился. Боль и ненависть подтачивали его силы, он всё хуже подбирал слова. Аэнфарра понял, что предсказание брата Сейиры вот-вот сбудется, и затосковал. Тамугатский монах обещал, что их начнут оскорблять. Никто из посланников так и не придумал достойного ответа на это. Конечно, достаточно одного взгляда Лу Дао: йеверы положат ладони на рукояти мечей и спор закончится. Но это не будет победой. Это будет поражением.

— Теперь дети вырастут, презирая павших отцов. Вдовы опозорят распутством павших мужей. И все они отступят от веры и предадут религию предков.

— Да почему ты так в этом уверен? — Афшин горячился не меньше. — Вот что меня поражает — почему вы все ждёте от людей наихудшего?

— Потому что слабые склонны идти лёгкой дорогой. А лёгкая дорога ведёт вниз.

— И поэтому слабых нужно было убить?

— Если стадо овец некому пасти, лучше зарезать его, иначе его зарежут волки.

— Мы говорим о людях!

— Сам Бог сказал, что вручает пророкам своё стадо.

— Младший Брат никогда такого не говорил!

Ханаддар вскочил, потрясая кулаком. Лязгнуло железо — стражники взялись за мечи. Никто не обнажил оружия, йеверы лишь на полпальца выдвинули его и тотчас вернули на место. Лу Дао смотрел угрюмо. Исар вздрогнул. Файхан съёжился от ужаса и что-то забормотал. Глава Сарьявари сел. Ноздри его раздувались от ярости. Газван силился выглядеть невозмутимым, его бешеную злобу выдавала мелкая дрожь пальцев; поняв это, он убрал руки со стола. «Итак, — подумал Аэнфарра, — они ненавидят нас, мы ненавидим их, и на то есть веские причины. Ничего нельзя построить на ненависти…»

В этот миг Аэнфарра встретил взгляд Вафандара.

Верховный илфид города Мидзуша не разгневался, услышав то, что для него было богохульством. Клинки стражников не устрашили его, слова спорщиков не смутили. Аэнфарра понял вдруг, что всё это время Вафандар, как и он сам, не вмешивался — размышлял молча. К какому выводу он пришёл? Этот вопрос показался Аэнфарре очень важным — куда важнее, чем всё остальное.

Он сощурился, пытаясь различить мысли илфида, но сил и способностей недоставало. Аэнфарра не был яснознающим, как Гун Мин, или пророком, как Сиджиз. Ему удавалось читать, по сути, только желания и чувства — лишь чуть яснее, чем способен читать их любой немолодой человек. Сейчас он различил, что Вафандар хотел бы поговорить с ним с глазу на глаз, в спокойной обстановке, и что гнев соотечественников не нашёл отклика в его сердце. Напрасный шум и сотрясение воздуха, которое стоило бы прекратить.

Аэнфарра вздохнул.

Прекратить должен был он — глава посольства. В глубине души он малодушно порадовался тому, что за его спиной незримо стоят Владыка Сиджиз и королева Ламирэй — могучие и непреклонные. Он лишь исполняет чужую волю, а не навязывает свою…

Он звучно хлопнул по столу обеими ладонями.

Воцарилась тишина — столь глубокая и мгновенная, что Аэнфарра невольно покосился на Лу Дао — не взялся ли тот за оружие? Но нет, старый йевер сидел, скрестив руки на груди. Все просто-напросто ждали знака, чтобы замолчать. Здесь не было безрассудных юнцов, способных по-настоящему потерять голову, все понимали, что зашли слишком далеко. Даже Ханаддар и Газван испытали облегчение, когда перепалка прервалась.

— Достаточно, — сказал Аэнфарра. — Мы здесь для того, чтобы найти понимание. Так мы его не найдём.

Разумеется, на этом не закончились ни разговоры, ни споры. Выдержав паузу, Аэнфарра лишь попросил собеседников не удаляться в вопросы религии. Опомнившись, отцы Мидзуша заверили Аэнфарру в своём почтении и полной покорности воле Владыки. «Возвращаясь к тому, с чего начали, — сказал Газван, — Владыка Пустыни вправе устанавливать на покорённых землях любые законы. Но слов, произнесённых или записанных на бумаге, недостаточно, чтобы законы начали исполняться».

Говоря это, он морщился, но не от злости — только от боли, которая стала нестерпимой.

Аэнфарра задумался, не попросить ли о помощи монахов Сан, и с сожалением отбросил эту мысль. Для Газвана этарские монахи были злостными язычниками. Он наверняка отказался бы от их услуг, и даже если нет — отправить их к нему значило подвергнуть их опасности.

Значительную часть Уложения о порядке и справедливости занимали главы, посвящённые работе стражи. Их-то судьи и разбирали следующие несколько часов, поскольку они затрагивали так или иначе все важные вопросы городской жизни — от веротерпимости до взимания недоимок.

Конечно, поспорили и о женщинах. Полнейшая уверенность мерванских мужчин в том, что мерванские женщины спят и видят, как бы им изменить мужу, на взгляд Аэнфарры казалась несколько болезненной. «Стоит только выпустить этих распутниц из-под замка, как они немедленно побегут к сводням»… Для этарца это звучало дико.

Гун Мин позже объяснил ему, что мерванцы не так уж неправы. Всё дело в том, что для жён-затворниц, измученных скукой и однообразием, измена мужу — самое интересное событие в жизни. Они не умеют читать, не могут путешествовать, иным запрещено даже выходить из дома. Рабыни и служанки ходят на рынок, бедные женщины — в общественные бани и к местам стирки, а у родовитых нет и таких развлечений. Мужей своих они не выбирали и редко питают к ним добрые чувства. Сводни существуют, и легенды об их необычайной хитрости часто рассказываются в кофейнях.

Встретив полнейшее непонимание, мерванцы попытались объяснить свою беду иначе.

— Если женщины будут расхаживать по улицам без присмотра, рано или поздно на них нападут и они пострадают!

Ответил на это Лу Дао.

— Если улицы города настолько небезопасны, что по ним можно ходить только вооружённым мужчинам, и то лишь в светлое время суток, — сказал он, — то у Владыки Сиджиза будут вопросы к начальнику городской стражи. Почему он не справляется со своими обязанностями? Возможно, это честный человек, который бьётся как может, но не располагает достаточным количеством золота и людей. Тогда он получит золото и людей в достатке. Возможно, это бездельник, которого нужно сместить и всыпать напоследок кнута за нерадение. Возможно, это мерзавец, который находится в доле с разбойниками, и тогда его ждёт плаха. Как видите, это дело не имеет никакого отношения к достоинствам и недостаткам женского пола.

Аэнфарра слушал вполуха. Он не видел дурного в том, чтобы немного поговорить о мелочах и обсудить нравы, но это не казалось ему важным. Всё лучше, чем спор о религии, который мог привести… к чему? О чём думал сейчас глава Сарьявари, и какая роль в его замыслах отводилась искателям измены? Аэнфарра сожалел, что не может мысленно обратиться к Гун Мину и получить ответ. Тот наверняка видел яснее.

Аэнфарра думал о Золотой Картине.

День клонился к вечеру. Завтра в мерванский храм войдут этарские мастера — и осквернят Нишу Меча… Аэнфарра думал, что Сиджиз и его Младшая ошиблись. Они ошиблись, когда приказали собирать Картину в городах Мервана. Захваченный озарением — там, в кофейне, наедине с Провозвестником, — сам Аэнфарра сказал ему: «Пока Золотая Картина не вернулась на место, на земле не может наступить мир».

Но выставленная в Нише Меча, она была не на своём месте!

Вероятно, Сиджиз считал это важным — заменить символ войны на символ мира. Аэнфарра не мог спорить. Пожалуй, в этом был смысл — с точки зрения Владыки, оставшегося в Мерваннари. Но здесь, в Мидзуше, становилось понятно, что это ошибка…

Вафандар смотрел на Аэнфарру. Его взгляд был долгим, пристальным и проницательным. Верховный илфид не обладал сверхъестественными способностями, но обладал глубоким и пытливым умом — и стальной волей, которая не позволяла читать его мысли. В спорах он почти не участвовал. Аэнфарра лишь чувствовал движения его разума. Они напоминали глубокую и медленную равнинную реку, в отличие от бешеной, скачущей по камням реки горной — мыслей Ханаддара. «Они ни в чём друг с другом не согласны, верховный илфид и глава Сарьявари. Но означает ли это вражду? — гадал Аэнфарра. — И что это значит для нас и нашего дела?»

…Посланники не могли прийти к согласию за один день. Никто этого и не ждал. Подали ужин. За едой определились, о чём будут говорить завтра, а после распрощались.

На обратном пути Аэнфарра заговорил с Гун Мином. Когда речь зашла о Ханаддаре, ясновидец помрачнел и позвал Лу Дао.

— Это так, — просто ответил йевер. — Я не хотел тревожить тебя, памятуя о нашей беседе, поэтому рассказал не всё. В Мидзуше прямо сейчас идёт «игра в темноте». Жители напуганы и распалены проповедями, многие в гневе из-за предстоящего оскорбления святыни. Среди учеников Сарьявари есть те, кто жаждет мученического венца. Они ждут приказа.

Аэнфарра покачал головой.

— Я очень встревожен тем, что ты не хотел тревожить меня такими вещами.

— Ты задал вопрос и получил полный и ясный ответ. Как мы договаривались, — напомнил Лу Дао. — И если ты спросишь о готовности города к мятежу, я отвечу — нет. Восстания в Мидзуше не будет. Камьяр тоже не сидел сложа руки. Кроме того, остаётся ещё Вафандар. Без слова верховного илфида на улицы выйдут десятки, может быть, пара сотен, но пожар от этих факелов не полыхнёт.

— Что мы знаем о Вафандаре и его мыслях?

— Мы кое-что знаем о нём, — ответил Гун Мин, — но чтобы прочитать его мысли, нужно быть Сиджизом. Я не всесилен.

В роскошных покоях, отведённых Аэнфарре в доме Камьяра, его ожидало письмо. Небольшой свиток в резной шкатулке чёрного дерева, не запертой, но предусмотрительно запечатанной сургучом. Аэнфарра сломал печать и развернул послание. Начертавшая его рука была аккуратной и решительной: бусины «круглых букв» шли ровными рядами, как по линейке, вылеты «длинных букв» достигали соседних строк.

«Если ты не боишься правды, о Аэнфарра, Первый советник, — писал верховный илфид города Мидзуша, — этой ночью я жду тебя в своём доме».

Глава 8

Лу Дао и Камьяр считали, что город не готов к мятежу. Ученики школы Сарьявари, сторонники и последователи Ханаддара мутили воду и смущали умы. Но они сами не знали, чего хотят добиться, а бывшие искатели измены бездействовали. Люди Камьяра внимательно слушали опасные проповеди и сообщали, что в них много гнева, но мало призывов. Говорилось о чистоте веры, о том, что праведные должны бежать греха и языческой скверны, зажав уши и закрыв глаза, если потребуется. Всё это, конечно, осложняло задачу посольства, но мятеж? Такой каши из этого зерна не сварить.

Однако воины племени Лу приготовились ко всему. Аэнфарру берегли как зеницу ока. Его никуда не выпустили бы в одиночестве, — а он не хотел ехать к Вафандару с вооружённой охраной. Он понимал, что рискует, и что сотоварищи его этого не одобрят, но он и так уже наделал достаточно ошибок. Если он явится как подобает советнику Владыки, в свете факелов, в сопровождении бряцающих оружием всадников — это станет самой большой ошибкой. Возможно, той самой, что окончательно испортит дело.

Аэнфарра улыбнулся.

До сих пор он не пытался использовать свои способности таким образом, но знал, что это возможно. Он видел, как это делали Сиджиз и Рашшан… а ещё давным-давно, в ранней юности он видел, как такие фокусы проделывал этарский Горный Старец. Верно, Маншимарра-то и был главным мастером сокрывающих чар. Он терпеть не мог зевак и постоянно от них прятался.

Аэнфарра сощурился. «Если не пробовать — не научишься», — подумал он с озорством. Потом глубоко вдохнул, закрыл глаза — и снова открыл.

Это было уже знакомое чувство: вещи вокруг него теряли объём и вес. Пространство утрачивало глубину. Границы дрожали, предметы перетекали друг в друга, всё становилось изменчивым и неопределённым. Время, что было тонкой струйкой журчащей воды, замедлилось и превратилось в каплю густого мёда — теперь оно тянулось и тянулось бесконечно. Аэнфарра выждал немного, привыкая к ощущениям. Осторожно прошёлся по комнате. Прежде он больше сидел или стоял, а теперь нужно было двигаться, сохраняя сосредоточенность и иной, дополнительный взгляд.

Что ж, первый шаг, первая попытка: два стражника у выхода с этажа. Он позволил миру рассыпаться в своих глазах — и сам рассыпался следом. Краски сделались ярче, звуки — отчётливей. Аэнфарра стал фигурой, начертанной на стекле, и одновременно скопищем пятен и линий — неотличимым, неразличимым.

…Это были два йевера, до того красивые и статные, словно их написали красками по заказу какой-нибудь богатой вдовы.

— А скажи, брат, — говорил тот, что был пониже и пошире в плечах, — как ты думаешь, можно ли того… окрутить сэлху?

Тот, что был повыше и потоньше в кости, отвечал приятелю со всей серьёзностью:

— Можно, но сложно.

— Это почему же?

— Так ведь они сделаны из песка. И они сухие. Всегда сухие. Не намокают, даже когда не прочь.

Оба они не замечали Аэнфарру и даже не подозревали о его присутствии. Аэнфарра неслышно хихикнул: неужто лихие дети Одиннадцати племён не устрашились и пустынных русалок? Те, конечно, прекрасны, но уж очень велики ростом… Он чуть было не сорвал затею в самом начале. Нацеленное внимание, слишком ясное и определённое чувство сделали его заметным. Воины одновременно насторожились, замолчали и начали озираться.

— Кошка, наверное, — наконец сказал один.

— Нехорошие тут могут лазать кошки, — ответил второй. — Пойду гляну.

Спускаясь по лестнице, Аэнфарра слышал, как он окликает стражу под окнами. Воин действовал разумно: Сарьявари была слишком близко и тамошние ученики… «Ники всегда прав», — вспомнил Аэнфарра и с тяжёлым сердцем признал, что это так.

В Этаре считалось, что учение обуздывает нрав, проясняет взгляд и дарует уму глубину и гибкость. Образованный человек понимает больше. Он видит дальше, подобно путнику, который взобрался на возвышенность. Многочисленные экзамены требовали не только тщательной подготовки, но также выдержки и самообладания. Будущего чиновника старались и смутить, и запутать, порой даже напугать. Аэнфарра впервые задумался о том, как выглядит учение в Мерване. До сих пор он знал лишь, что илфиды неплохо владеют мечом. Какого ученика наставники считали лучшим?

Нет, нет, не сейчас. Все мысли нужно отложить. Сейчас он спустится и выйдет на воздух, доберётся до конюшни. Он знал, где живёт верховный илфид. Камьяр указывал на его дом, когда посланники проезжали мимо.

…Путь оказался лёгким — словно Четверо одобряли его затею. Аэнфарре хотелось надеяться, что так и было. Он вывел кобылу Красотку, прежде принадлежавшую Оннодару. Та повиновалась спокойно и вела себя тихо. Имение Камьяра хорошо охранялось, люди племени Лу знали своё дело, но они не умели противостоять магии. И они не ждали, что кто-то станет тайно выбираться наружу, а не попытается попасть внутрь.

Луна освещала улицы. Башни-ветроловки тускло желтели в её лучах. Кое-где горели масляные фонари, светились окна. Вдалеке перекликался ночной караул. Ветер унялся, высокое небо усыпали звёзды. Подковы цокали по мостовой. Странное дело: дома в Мидзуше ничем не отличались от строений в Мерваннари, но Аэнфарра остро чувствовал, что находится в другом городе. Мидзуш ощущался… проще. Прозрачней. Он лежал в стороне от главных торговых трактов, которые вели в столицу от морских портов в Авимму и Вимали. Здесь редко появлялись чужеземцы. Местные жители не привыкли к звучанию иных языков, к лицам другого цвета. Здесь был настоящий Мерван — древний, проросший корнями до самых корней земли.

В голову Аэнфарры настойчиво лезли чужие мысли. Он не знал, следует ли поставить им преграду или это обнаружит его для глаз случайных прохожих и стражи. Поколебавшись, решил терпеть.

Но это было не то, что он мог вообразить. Ему не открывались тайны. Как будто никто в этот тихий ночной час не плёл заговоры и не говорил о богах и святынях. Разве что спать ложились с короткой молитвой… Яснее и чище всего звучали мысли детей. Одного оставили без ужина за проказы, другому подарили новую игрушку. Кому-то бабушка рассказала страшную сказку, теперь малыш дрожал в своей постельке и не мог заснуть. Аэнфарра ехал через квартал прядильщиков, мимо дома кукольника, дальше лежала улица ткачей. Он знал это, потому что люди думали о своём труде. Весь день мучился с плохой шерстью. Поколотил нерадивого раба. Удалось распродать остатки с прошлого года. Выдал дочь замуж и остался на грани разорения, только бы никто не узнал… Аэнфарра догадался, что слышит не всё. Он различал мысли-чувства, простые как глина и травы, но в ремесленных кварталах сейчас кто-нибудь обязательно должен был считать деньги. Наверно, такие раздумья были слишком сложными для дополнительного слуха. Или слишком холодными и тяжёлыми, чтобы парить в воздухе, окутывая дома.

Потом Аэнфарра расслышал мысли человека, который и в самом деле под покровом ночи бежал к сводне и мечтал, как будет сосать молочные груди своей любовницы. От смущения Аэнфарра мгновенно закрылся и вынырнул в материальный мир.

Это заметила только его кобыла. Красотка встала на месте и обернулась. Уши её озадаченно подёргивались. Аэнфарра, смеясь, похлопал её по шее.

— Идём, идём.

Поистине за эти полчаса он многое понял! Его спутники не ошибались, Мидзуш не собирался бунтовать, но причиной тому были отнюдь не усилия Камьяра. Единственной причиной, если уж искать таковую, была мудрость Владыки Сиджиза, который не стал грабить и разорять мирно сдавшийся город. Ничто не нарушило уклада обыденной жизни. Никто не остался обездоленным, не затаил злобу. Илфидов слушали по привычке и не обдумывали их слова всерьёз.

Но о Золотой Картине люди тоже не думали.

Вафандар вышел к воротам в сопровождении двух слуг с фонарями. Он отстранил их и несколько мгновений вглядывался во тьму — верно, искал спутников Аэнфарры. На лице его выразилось удивление и он слегка поклонился.

— Ты всё же приехал, — сказал он. — Один?

— Я решил, что так будет лучше.

— И не устрашился?

Аэнфарра спешился и отдал повод Красотки.

— Если я должен чего-то страшиться, — ответил он, — на обратном пути я буду осторожней.

Илфид чуть усмехнулся и пригласил его в дом.

Он жил просто, если не сказать — бедно. Покои в доме Вафандара были куда скромнее, чем в доме Камьяра. Цитаты пророков над дверями и окнами начертаны чернилами, а не золотом. Резные панели редки, ковры истёрты, плотные подушки для сидения выцвели. Занавесями служили простые холстины. Слуга зажёг многосвечник, подал лепёшки и чаши для воды и скрылся. Со вздохом Вафандар сел и взглянул на Аэнфарру.

— Не устрашился, — повторил он.

— Я думаю, что мне нечего бояться.

— Почему?

— Потому что ты немолод.

— Вот как?

— Когда у человека за плечами долгая жизнь, он обычно умеет предвидеть последствия, — Аэнфарра улыбнулся. — Чего бы ты добился, убив меня? Карательного похода королевы Ламирэй, и только.

Говоря это, он чувствовал себя неловко. Он лгал. Он знал, что Вафандар не желает ему зла, потому что читал это в его мыслях. Но сказать о таком прямо? Илфид сочтёт его колдуном и доверие будет разрушено. Сознание того, что он уже обманывает доверие мерванца, тяготило Аэнфарру. Как никогда прежде он понял Гун Мина и его нежелание вступать в разговоры.

Мыслей Вафандар не читал, зато чувства видел и понимал не хуже Аэнфарры.

— И всё-таки тебя что-то смущает, — заметил он.

«Я делаю то, что должен», — подумал Аэнфарра, а вслух ответил:

— Ты пригласил меня, сказав «если не боишься правды». Мне неприятно скрытничать и лукавить перед тобой.

— Я написал так, потому что сам не боюсь правды. — Илфид помолчал. — Сможем ли мы избежать недомолвок и быть честными?

Аэнфарра помолчал, взвешивая слова. О чём стоит умолчать, а что — сказать открыто? В самих этих мыслях была удручающая неправильность, и наконец он решил положиться на Четверых. Пусть боги ведут его. Человек перед ним тоже служит одному из Четверых, пусть никогда этого не признает.

— Нам известно, — сказал он, — что в Мидзуше по-прежнему есть искатели измены. Шаана не стало и шаану они больше не служат, но есть тот, кому служат.

Мерванец весело рассмеялся.

— Если бы вы об этом не знали, я бы счёл вас круглыми дураками. Но вы не дураки. И будь любезен, не считай дураком меня. Конечно, у Владыки Сиджиза есть в Мидзуше соглядатаи. Так делаются дела. Тот, кто это отрицает, не правдолюбец, а осёл.

Огладив бороду, Вафандар продолжил:

— И если ваши соглядатаи и впрямь достойны своего звания… скажи, ты знаешь, ради чего я тебя пригласил?

— Нет, этого я не знаю. Знаю только, что здесь мне ничего не грозит.

— Ты так в этом уверен, — Вафандар скользнул взглядом по скатерти, искоса посмотрел на столовый нож.

Аэнфарра поразмыслил и сказал:

— Дом призрения.

— Что? — илфид выглядел растерянным.

— Ты учредил в Мидзуше дом призрения для бедняков и рабов, которые стали слишком старыми или слишком больными, чтобы работать. — Аэнфарра вздохнул. — Ты убеждаешь всех, что его содержат верующие через пожертвования в храмах. Но на самом деле на него почти не подают. Тебе приходится кормить несчастных из собственных средств. Это дорого тебе обходится.

— Ты даже это знаешь?.. — прошептал мерванец.

У него плечи опустились. Он выглядел так, словно Аэнфарра говорил не о добром деле, а о чём-то позорном, чего следовало стыдиться. Аэнфарре вспомнился его собственный приступ стыда после озарения в кофейне.

— Владыка Сиджиз, — сказал он мягко, — очень могущественный человек. И его соглядатаи достойны своего звания. Ты по природе защитник, почтенный Вафандар. Мы друг другу сродни. И потому мы обоюдно не сделаем друг другу ничего плохого.

Илфид криво улыбнулся.

— Что ж, я тоже не стану скрытничать и лукавить, — сказал он. — Тем более, что тебе открыто больше правды, чем я полагал. Ты знаешь, кому служат искатели. Вам наверняка известно, чего хочет этот человек. Ашфави Мидзуша больше нет, а с вами отряд отборных йеверских воинов… Позволь спросить, почему заговорщик ещё на свободе?

— Он пока не отдал приказ.

— Когда он отдаст приказ, будет поздно. Кровопролития избежать не получится.

— Вафандар, если мы вмешаемся, мы разрушим прежде всего твои планы.

Густые брови мерванца поднялись в изумлении.

— Мои?

Аэнфарра помолчал.

— Нам известно о ваших разногласиях.

— О них последнему ослу в Мидзуше известно, — бросил Вафандар.

— Один из вас хочет крови. Другой хочет решить дело миром. Сейчас это дело между двумя отцами города Мидзуша. Если мы вмешаемся, сторонники Ханаддара лишатся своего предводителя и будут озлоблены. А твои сторонники могут решить, что ты загребаешь жар чужими руками. Настанет беспорядок в умах, а может, и не только в умах. Если мы вмешаемся, мы разрушим… — Аэнфарра долго подбирал слово, поводил рукой в воздухе. Вафандар терпеливо ждал, и он сказал, наконец: — Мы разрушим город. Не камни города, не его башни и стены… то, что является городом помимо этого.

Он неловко улыбнулся.

— Разрушать города — плохо.

Вафандар долго молчал, размышляя. Холод тёк сквозь оконную решётку, пламя свечей никло и трепетало. Аэнфарра налил себе остывшего травяного напитка. Его вкус напомнил об угощениях при дворе Оннодара. Как мало прошло времени — и как давно это было! Года не минуло с тех пор, как Аэнфарра в муках думал о судьбе Этары и Золотой Картины. А сейчас перед ним мерванский илфид, которого терзают похожие мысли. Он понимал Вафандара… и хотел бы облегчить его ношу.

— Стало быть, — сказал илфид с мрачной усмешкой, — я должен разобраться с этим за вас?

— А тебе нужна наша помощь? Если ты пожелаешь, мы вмешаемся. Но что-то мне подсказывает…

Вафандар махнул рукой.

— Обождите с вашей помощью, — сказал он с сердцем. — Все эти кровожадные ослы и безумцы… Аэнфарра, это и мои безумцы тоже! И я хочу им добра, пусть они его и не заслуживают.

— Я понимаю.

— Я всё ещё надеюсь убедить их, — признался илфид. Пальцы его скомкали холщовую скатерть. — Они всё ещё чтут моё звание, пусть не меня самого.

Он тяжело вздохнул.

— Они действительно говорили о том, что вас нужно перебить и приготовиться к мученичеству, — сказал он вполголоса. — Всё остальное не имеет значения. Не имеет значения, сколько жителей Мидзуша погибнут под мечами карателей, ведь они станут мучениками за веру и попадут в рай! И я не мог, не мог сказать им, что это мерзость перед лицом Господа. Я должен был играть с ними в цитаты из святых отцов, кидать слова, как жонглёр на рынке кидает мячи.

Глаза его сверкнули. Аэнфарра встретил его взгляд. Он видел, что илфид хотел сказать что-то ещё — и умолк, оборвал себя. Посмотрел в сторону. «Я наговорил слишком много, — это была первая отчётливая мысль Вафандара, которую Аэнфарра прочёл. — Я несдержан. Он приехал, но разве это причина, чтобы поверить язычнику? Но он приехал один… Господи, направь меня! Вразуми нас всех, Господи!»

— Выбор между доктриной веры и спасением невинных людей, — тихо ответил Аэнфарра. — Для нас это выбор между Младшим Братом и Старшей Сестрой. Для вас… не знаю. Должно быть сложно уместить это в единственном божестве.

Вафандар провёл по лицу ладонью.

— Не надо так, Аэнфарра. В какой-то миг я чуть было с тобой не согласился.

— У нас учат, что Младший Брат хотел прийти к людям как наставник и защитник, а не судья. И об этом говорили его пророки. Он потерпел неудачу… но не со всеми.

— Мне всё же неприятно слышать богохульство, почтенный Аэнфарра.

— Разве это хула?

Мерванец выпрямился. На лице его читалась досада, но теперь это была совсем другая досада. Так смотрят на непонятливого и неловкого друга.

— Ну почему Младший? — не сдержался он. — Мне кажется, именно это раздражает людей больше всего. Почему вы зовёте Бога Младшим Братом? Если бы звали… хотя бы Старшим, мы могли бы объявить остальных ангелами. Мы могли бы обернуть всё так, чтобы вы оказались не язычниками, а просто теми, кто совершил ошибку. Поклоняться не Богу, а Его верным слугам — нелепо, но не скверно и не преступно.

Аэнфарра улыбнулся.

— Что мешает вам так и сделать? Перекроите наше учение. Объявите Младшего Старшим, остальных — слугами. Четверо не обидятся. Главное — мир на земле.

— Не обидятся? — Вафандар озадаченно сжал бороду в кулаке. — Но разве это не богохульство… я хочу сказать, с вашей точки зрения.

— У нас говорят так: Старших богов невозможно задеть грубым словом, а Младшие и сами за него вломят. Поэтому о хуле на Четверых беспокоиться не следует.

Вафандар засмеялся.

— Вот это хорошо, хоть и по-язычески.

И он посерьёзнел.

— Так что же, почтенный Аэнфарра, ты развязываешь мне руки? Я помню о твоём повелении. «Исправить содеянное». Сделать так, чтобы люди согласились взглянуть на вашу реликвию и не увидели в ней скверны. Для нас искажение учения — величайшая мерзость, которая карается кнутом и топором палача. Я думал, что и для вас так же. Но если я волен в своих проповедях — я знаю, что нужно сделать.

— Ты вправе, — ответил Аэнфарра.

Они беседовали ещё около часа. Вафандар расспрашивал о том, как обстоят дела в Мерваннари. Он хотел узнать больше о сэлхах — как устроено их царство и правда ли, что все они женского пола. Просил рассказать о Сиджизе и его способностях. Магия пугала его, он видел в ней чистое зло. Аэнфарре удалось немного примирить его с мыслью о чарах, поведав о лекарях из школы Сан. «Для тебя, почтенный Вафандар, они язычники, — сказал он, — но в действительности эти монахи вовсе не думают ни о каких божествах. Они заботятся лишь о том, как лучше излечивать болезни. И спустя много лет учения почти все они становятся чудесными целителями. Эти годы прилежного труда — их единственная жертва кому бы то ни было».

Заметно было, насколько легче Вафандару говорить о возвышенном и отвлечённом: о чуждых учениях и далёких царствах. Он в самом деле испытывал интерес, но глубоко под спудом по-прежнему размышлял о мраке и крови — и о своих неосторожных словах. Аэнфарра больше догадывался, чем читал это. Он и не пытался читать. Он понимал. Вафандар назвал учеников Сарьявари «кровожадными ослами», но видел в них просто глупых детей, которые нуждались в наставлении и защите. И он боялся за них — не меньше, чем боялся за мирных жителей Мидзуша, которые спали сейчас в своих постелях. Он позвал Аэнфарру ради того, чтобы предупредить его о риске восстания, и сделал это, — а потом усомнился в своей правоте. Не следовало ли ему выждать подольше? Присмотреться получше? А что, если его слова прозвучали как жалоба? Не нужно было делиться с язычником своими чувствами. Хотя перед ним, несомненно, праведный язычник. Пророки говорили, что в сердцах иных тёмных людей скрыто зерно истинной веры и величайшая доблесть илфида в том, чтобы пробудить это зерно к свету…

Аэнфарре стоило труда не улыбнуться. Под конец их беседы верховный илфид Мидзуша пришёл к мысли, что стоит попытаться обратить его в веру. К счастью, проповедовать он не начал. Он только взял с Аэнфарры обещание, что ни соглядатаи Владыки, ни воины Лу Дао не вмешаются, пока в Сарьявари не примут решение и не отдадут приказ. Вафандар рассчитывал, что этого и не случится. Он укрепился духом и положился на Господа, и твёрдо верил, что сможет переубедить бедных «ослов». Он уже составил план. В деталях Аэнфарра не мог прочесть его, в отличие от простых и поверхностных мыслей, а расспрашивать не стал. Он узнал достаточно.

Свечи укоротились вдвое, а ночь посерела, когда Аэнфарра засобирался обратно.

— Я провожу тебя, — сказал Вафандар, поднимаясь. — Не прощу себе, если с тобой что-то случится.

— Благодарю. Но лучше не стоит. Я добрался сюда в тайне, пусть так и остаётся.

— Как пожелаешь. Тогда попрощаемся у ворот.

В робком свете раннего утра Аэнфарра вышел во двор. Под веки словно песка насыпали, он смертельно устал, но радость окрыляла его. Он пока не знал, что задумал Вафандар, но уже предвидел, что приказ Сиджиза будет выполнен — не только в Мидзуше, но и в других городах. Он поступил правильно, доверившись своим чувствам… и Четверым.

Приняв повод кобылы, он обернулся и поклонился мерванцу. Заглянул ему в глаза и… он не собирался, он даже не хотел, это случилось помимо воли; как будто иная, огромная и светлая сила обратилась к Вафандару через его разум. Через стекло с путаницей линий и скопищем ярких пятен, которое странным образом оставалось чистым стеклом.

…я хотел бы сказать тебе, верховный илфид города Мидзуша, что по природе своей ты — человек Старшей Сестры. Ты хитришь, лжёшь, выкручиваешься и ежедневно предаёшь Младшего Брата ради того, чтобы устраивать мир так, как желает она. Ты чувствуешь себя чужим среди родичей и друзей, тебе больно и стыдно, но ты не можешь иначе.

Я хотел бы сказать тебе, что твой бог не сердится на тебя за это. Он прощает тебя и сочувствует твоей боли, потому что он любит свою сестру.

Тебе было бы легче, проще и бесконечно спокойней, если бы ты мог выбрать её открыто и следовать её пути. Но ты никогда этого не сделаешь. Не из страха, корысти или ложно понятой верности, а потому, что будучи верховным илфидом города Мидзуша, ты в силах помогать сотням людей. Став презренным изгнанником, не поможешь никому.

Я сожалею о твоей судьбе, Вафандар из Мервана, и восхищаюсь твоим мужеством. Я хотел бы…

И Аэнфарра заговорил вслух:

— Для меня было бы честью назваться твоим другом, Вафандар. Я советник Владыки Сиджиза и стану его министром. Во всех добрых и благородных делах ты можешь рассчитывать на меня.

— Господин Аэнфарра? — йевер с факелом растерялся. — Ты ездил куда-то один?!

— Дао нас прибьёт… — пробормотал второй.

Факелы были им уже не нужны — рассвело. Утреннее солнце блестело на пряжках и бляхах, играло на гранях золотых бусин, вплетённых в усы и косицы. Ошарашенные йеверы так и таращились на Аэнфарру своими прекрасными хризоколловыми глазами. Выглядело забавно.

— Я навещал друга, — весело сказал Аэнфарра. — А уважаемому Лу Дао вы можете ничего не говорить.

Йеверы одинаково покачали головами. Вид у них сделался грустный. Аэнфарра устыдился. Конечно, честь племени велит им тотчас пойти и сознаться во всём. Как бы разгневанный Дао не наказал ни в чём не повинных стражей! Из груди Аэнфарры вырвался вздох. Больше всего на свете ему хотелось лечь и уснуть, но прежде того он должен был повиниться перед Лу Дао и послушать, как тот будет его распекать.

Старый йевер ещё ничего не подозревал. Он сидел под цветущими деревьями с несколькими приятелями постарше и, как за ним водилось, вспоминал былое. Перед компанией лежали блюда с объедками раннего завтрака.

— Моя жена так же стара, как я, и уже не может натянуть лук как следует, — говорил Дао. — Но в те времена, когда я добивался её, она была мэргэнь — первой лучницей племени Шу. Парни Шу грозились поколотить меня за то, что я уводил из племени такую невесту!

— А моя наверняка сейчас в седле, с луком в руках, — сказал седой воин, выше и мощнее остальных. — Год от года волки всё злее. Жёны сберегают наши стада, пока мы пользуемся благами мерванского гостеприимства. Скорей бы вернуться.

— Что, и в Олингату на поклон не поедешь?

— На что мне Олингата? Я женат.

Йеверы покатились со смеху.

— Аэнфарра! — окликнул Лу Дао. — Ты сегодня ранняя пташка.

Очень, очень хотелось соврать и избежать неприятностей, но стражники заговорили первыми. Лу Дао слушал их и глаза его округлялись.

— Вернулся?

— Вернулся, — подтвердили стражники.

— Утром? Один? — старик взялся за голову. — Где ты был? Нет, нет. Мне интересно другое. Я не спрашиваю, зачем ты устроил сюрприз охране, хотя я просил тебя этого не делать… Как ты прошёл мимо четырёх постов, безумный?!

— Пяти, — смеясь, сказал Аэнфарра. — Я ещё лошадь из конюшни вывел.

— Пресвятые благословенные боги!

Аэнфарра развёл руками.

— Я пришёл покаяться, — сказал он, — и попросить тебя не наказывать стражников. Они ни в чём не виноваты. Они не смыкали глаз. Я… кое-что умею, и сделал так, что меня не заметили.

— Ещё один маг на мою голову, — Лу Дао совсем не выглядел удивлённым, только рассерженным. — И как, скажи на милость, мы должны тебя охранять, если ты гуляешь по ночам в одиночестве?

— Если ты доверяешь моей мудрости, — вздохнул Аэнфарра, — позволь мне делать то, что я считаю нужным. А когда меня надо будет охранять, — прибавил он весело, — я попрошу.

Верховный илфид города Мидзуша исполнил условленное. Он последовал совету Аэнфарры — по духу, не по букве. Сам Аэнфарра изумился, поняв, как ловко у него это вышло. Он не знал, что говорил Вафандар ученикам Сарьявари и как убедил их успокоиться и отказаться от пролития крови. Это было не так уж важно, и это наверняка знали Камьяр и Лу Дао. Аэнфарру больше волновала судьба Золотой Картины.

Он проспал те часы, когда её собирали в храме. Ближе к вечеру он проснулся, и его уже ждали новости.

Первыми к Золотой Картине пришли калеки и старцы. Благообразные, говорящие по-мервански и мерванской наружности, они были чисто одеты, ступали с достоинством и не пытались просить милостыню. Вокруг храмов привыкли видеть оравы нищих, но эти гости не были нищими. Они выглядели как паломники и в самом деле стали первыми паломниками из множества. Люди спрашивали их, что происходит, и те отвечали, что услышали о чудесной реликвии. Бог послал людям своих ангелов, чтобы учить и защищать их, и на этарской Картине изображены эти ангелы, славящие Бога своим танцем.

Танцем! Аэнфарра засмеялся, услышав рассказ от потрясённого Камьяра. «Какие странные превращения происходят в человеческих умах», — подумал он. Новое истолкование смысла Картины для Аэнфарры звучало так же нелепо и странно, как звучало, должно быть, для Вафандара их учение. Однако оно и в самом деле открывало путь к миру. Остальное не имело значения.

Вафандар объявил ангелами всех Четверых. Единый Бог мерванской веры стал их создателем и господином. «Сияние ангелов, — говорили калеки и старцы, — ослепило Владыку Пустыни и он не узрел лик Бога за их лучезарными ликами. Но мы-то знаем истину. А раз мы её знаем, всякий из нас хочет узреть благое творение». Даже слепые пришли, опираясь на плечи товарищей, и просили рассказать им, как выглядит Золотая Картина. Кажется, именно эти слепые, юный сирота и древний старик, поразили жителей Мидзуша больше всего.

Обитатели дома призрения редко покидали его стены. Они были попросту слишком больны и слабы для этого. Прошли часы, прежде чем кто-то узнал среди них знакомого, и этих часов хватило, чтобы разлетелись слухи. Что-то необычайное происходило — что-то, подобное чуду, и каждый, в ком сохранялась хоть капля любопытства, заторопился в храм, чтобы стать свидетелем.

— Это и в самом деле чудо, — сказал Аэнфарра Камьяру. — Подумай, ведь мы никого не принуждали… и даже никого не оскорбили.

— Не знаю, что ты сказал Вафандару, — ответил Камьяр, — но как по мне, чудо совершил ты.

Аэнфарра поморщился. В этот час он не хотел спорить и переубеждать. Совершалось нечто прекрасное, и он был благодарен за это Четверым и своей Старшей.

Ему хотелось сделать шаг навстречу.

Поразмыслив, он решил посовещаться с Гун Мином. Ясновидец должен был знать ответ. Что случится, если нарушить указания Сиджиза (или, возможно, указания Ники)? Что, если более мастера не притронутся к убранству Ниши Меча и не станут выносить из Ниши привычную реликвию? Мерванские храмы просторны. Для Золотой Картины можно найти другое место.

Ясновидец сначала долго смотрел на него — молча, с совершенно непроницаемым лицом, — а потом рассмеялся и смеялся так же долго непонятно над чем. Аэнфарра не торопил его. Теперь он намного лучше понимал Гун Мина и то, как ему сложно среди обычных людей.

— Способ, которым ты добиваешься результата, настолько далёк от всего, что мы могли вообразить… — начал Гун Мин, умолк и почти бессвязно продолжил: — Лу Дао не вполне доверяет твоей мудрости и подумывает затребовать у Рашшана полдюжины ясновидцев вроде меня, чтобы мы не спускали с тебя глаз. Но я с ним не согласен. Ты — избранник, Аэнфарра. Делай то, что считаешь нужным.

Вафандар позаботился и о том, чтобы отправить письма своим собратьям — в другие города на пути Золотой Картины. Теперь люди и в самом деле могли увидеть и понять Картину — понять не так, иначе, по-своему, но понять!..

Приказ Сиджиза и его Младшей был выполнен.

Сиджиз узнал об этом незамедлительно.

Возможно, у кого-то в посольстве были «слышащие камни», но, скорее, Владыке не потребовалось и камней. Гонец из Мерваннари прискакал в бешеной спешке. Будь погода посуше — искры бы летели из-под копыт, а так бедняга оказался заляпан грязью по самую шапку.

Аэнфарра очень долго составлял донесение для Сиджиза и не успел дописать его даже до половины. Выбирая самые мягкие и обтекаемые выражения, он отбросил десяток черновиков. Он не хотел ничего утаивать — весьма глупо пытаться утаить что-то от пророка, да ещё пророка, обладающего неплохой сетью соглядатаев. Но сознаваться во всём без обиняков тоже казалось ему не лучшим решением.

Письмо от Сиджиза выглядело непримечательно, но едва коснувшись его, Аэнфарра отдёрнул руку — почудилось, что он обжёгся. Предвидя разнос, он решил отложить его на потом. Гонец доставил не только депеши из дворцовой канцелярии, но и обычную почту. Эндорра, оставшийся в столице как представитель Этары, сообщал новости. Он не писал ничего тайного и его письмо даже не было запечатано.

…Дикие тавские племена снова пошли в набеги, решив, что раз нет ашфави — нет ни силы, ни власти. Они хотели пограбить Мерванский Тав и пощипать Сагран. Гвардия Ламирэй как раз заскучала без дела, так что весь Мерван смог полюбоваться на разумную песчаную бурю высоко в небесах. Силы даже десятка разбойных племён не шли ни в какое сравнение с мощью двух сотен первейших воительниц пустыни Ца. Теперь степи Тав безопасны и останутся безопасными до тех пор, пока не сменятся поколения и люди не позабудут о жестоком разгроме.

На границе древнего княжества и Эдзу-Махьи появились шайки других разбойников — уцелевшие ашфави, изгнанные из своих имений. С ними справиться сложнее, чем с тавскими дикарями. Они умеют скрываться, и многие до сих пор считают их законными господами Мервана. Владыка назначил награду за сведения о них, однако до сих пор новостей не было.

Академию Наук Сиджиз поручил заботам Ники, и Ники задал мудрецам множество загадок. (Здесь было заметно, как Эндорра перешёл от сухих отчётов к тому, что в самом деле занимало его мысли: он стал писать длиннее, повторяться и упоминать забавные мелочи). Одних Ники спросил, как должны быть устроены справедливые и наилучшие для всех налоги и повинности. Других — как построить дороги, неуязвимые для непогоды. Третьих — как передавать слова на расстояние быстрее, чем передал бы их скачущий галопом гонец и летящий с письмом голубь.

«Также много говорилось о знаниях монахов Сан, — писал Эндорра, — и о том, как устроены наши деревенские школы. В кругу мудрецов уважаемый Ники сказал, что не следует придумывать «велосипед», хотя никто не знал, что есть «велосипед», а значит, это была такая вещь, которую следовало придумать. Когда же к нему подступили с вопросами, он не объяснил, что есть «велосипед», но лишь уточнил, что не нужно придумывать то, что уже придумано хорошо — так он сказал про обычаи нашей милой страны. Все мы возрадовались этому, однако загадка «велосипеда» не покидала наши умы.

И Ники сказал Сиджизу:

— Я мечтал, что попрошу у них паровой двигатель, но сейчас понимаю, что он не нужен.

И Владыка ответил:

— Дай им пищу для ума. Чем больше интересных задач у них будет, тем лучше получится результат.

И тогда Ники спросил у мудрецов, как можно перемещать вещи с помощью силы пара.

Не имея никаких свидетельств и подсказок, неясным чувством я ощущаю, что «велосипед» каким-то образом связан с этой загадкой».

Дальше Эндорра рассказывал, что было сделано для освобождения рабов и кратко описывал, как оно будет совершено. Эту задачу Ники не отдал мудрецам. Владыка Сиджиз ещё не издал указ о запрете рабства, поскольку заботился о будущем освобождённых и не хотел оставить их нищими без крыши над головой. Но подготовка указа не держалась в секрете — и, пожалуй, зря, потому что слухи о ней привели к изрядному смущению в умах. Одни в страхе принялись продавать своих рабов, другие, напротив, покупали их, рассчитывая на компенсацию. Поскольку налог с каждой такой сделки платился по-прежнему, Ники и теперешний министр казны считали всю эту кутерьму большой удачей.

Улыбнувшись, Аэнфарра отложил письмо Эндорры. Жизнь в Мерваннари била ключом… Он немного посидел в тишине, раздумывая, что отписать советнику, и решил, что составит послание позже, когда сможет без сомнений поделиться радостью. Пожалуй, и в Оли он тоже напишет, едва наступит ясность. Люди пришли к Золотой Картине, но чем всё это закончится? Что, если ученики и учителя Сарьявари окажутся слишком упрямы и не примут тот путь, который указывает Вафандар? Нет, писать об успехах пока рано.

Аэнфарра собрался с духом и распечатал письмо Сиджиза.

Владыка был в неистовстве. Он даже не перебелил послание, так и отправил неаккуратный, потёртый и порванный с краёв лист. Неровный почерк трудно было разобрать. Ясными представали только первые фразы: Владыка яростно приказывал и заклинал всеми богами не вести две игры одновременно. «Четверо хранят Золотую Картину и людей, что к ней приставлены, но нельзя во всём полагаться только на высшую волю!» — писал он. Аэнфарра устыдился, но гнев Сиджиза был равно обращён и на Лу Дао с Камьяром. Должно быть, и Рашшану в Мерваннари изрядно намылили шею. Соратники Провозвестника, лучшие из лучших, искушённые в мастерстве, вдруг лишились разума и повели себя как пустоголовые болваны.

Только теперь до Аэнфарры дошло, что ему многого не говорили — а он, как водится, из вежливости не читал мысли. Ему представала, смутная и неполная, картина «игры в темноте». Лу Дао поторопился вовсе не из-за плохой погоды. Он знал о том, что затевает Ханаддар, и хотел не дать ему времени убедить сомневающихся и подготовить убийц. У ворот Мидзуша их должны были встретить отцы города с подобающими дарами. Согласно предварительному плану, именно во время вручения даров посланников должны были зарезать. Но за несколько дней до назначенного срока ещё ничего не было готово. Верховный илфид отчаянно спорил с главой Сарьявари, а Камьяр и Файхан торговались с начальником стражи. Казначей служил только себе и городской казне, он просто предвидел последствия и не хотел лишиться имущества и жизни.

Если бы они прибыли вовремя… нет, разумеется, покушение бы провалилось. Но уже не удалось бы избежать схватки между йеверами Лу и бойцами Сарьявари. А это означало непокорный город в самом центре владений Провозвестника и карательный поход Ламирэй. Возможно, королева со своей гвардией достигла бы стен Мидзуша в тот же день, прилетев с ветром…

Он разобрал письмо почти полностью, когда услыхал стук в дверь.

Это был Лу Дао.

Аэнфарра понял, что Дао уже прочитал свою часть послания. Однако выглядел йевер совершенно невозмутимым. Он вошёл, посмеиваясь, и притворил дверь.

— Бедняга Камьяр, кажется, не только поседел, но даже похудел за последние полчаса, — сообщил он.

— А ты не выглядишь опечаленным.

— Как и ты.

Лу Дао подошёл ближе и, не дожидаясь приглашения, уселся напротив.

— Я немного поломал голову над тем, что ответить Сиджизу, — сказал он, — и пришёл только к мысли, что ты справишься с этим лучше. Ты всё-таки чиновник.

— Могу я спросить, что он написал тебе?

— О! — Лу Дао огладил усы. — Я прочитал это три раза и знаешь, что? Сиджиз сам не понял, что сказал.

— Ну и ну.

— «Этот прекраснодушный недотёпа», написал наш Владыка, «вынудил Четверых вмешаться». Что я хотел бы на это ответить? Человек, который способен вынудить к чему-то Четверых — может, и прекраснодушен, тут уж соглашусь… но недотёпой его звать не стоит.

Аэнфарра рассмеялся — и взялся за голову.

— Дао, — сказал он, — как я понимаю, Сиджиз хотел, чтобы Ханаддара и всех его присных взяли до нашего прибытия.

— Да. Ты должен был приехать в покорный и безопасный город.

— Но если бы вы взяли заговорщиков, Вафандар никогда не принял бы нашу сторону. А если бы он не принял нашу сторону, никакими силами мы не смогли бы исполнить приказ Сиджиза и его Младшей.

— Это мне очевидно, Аэнфарра, — ответил Лу Дао. — Я сержусь на тебя за твою выходку, но понимаю, что и зачем ты сделал. Я удивлён, что всё это не очевидно Рашшану. Полагаю, он думает, что раз Ханаддар и Вафандар терпеть друг друга не могут, значит, один илфид был бы только рад избавиться от другого.

— Возможно, он прав. Но в этом раскладе были и другие судьбы и жизни. Вафандар беспокоился за учеников Сарьявари, а не за главу школы. Он… — Аэнфарра помолчал, но всё же решил сказать: — Я бы назвал его человеком Старшей Сестры.

— Тебе виднее, — серьёзно ответил Лу Дао. — Объясни это Сиджизу. Думаю, когда он остынет — он поймёт. И, Аэнфарра… всё-таки больше не устраивай охране сюрпризов. Очень тебя прошу.

Они оставались в Мидзуше ещё две недели. Нужно было выждать время, чтобы все любопытствующие смогли увидеть Картину, и закончить переговоры с отцами города. Впрочем, когда Ханаддар умолк, а Вафандар открыто занял сторону Аэнфарры, Газван тоже стал сговорчивей — а остальные и без того не стремились спорить. Казначей желал только ясности в вопросах сбора налогов, а также содержания правлений и канцелярий. Судья Исар и в самом деле оказался Послушным. Иной раз Эрфану приходилось спорить с самим собой, чтобы прояснить смутные места в новом Уложении.

Переговоры шли теперь намного спокойнее и скучнее, но утомляли не меньше. И едва Аэнфарра покидал дворец градоправителя, его начинал мучить другой вопрос.

Как снять с Джайдара ошейник?

Ох, как же ему хотелось чуда! Проснуться утром, позвать Джайдара к завтраку и увидеть, что на нём больше нет этой проклятой вещи. Но разделаться со злой магией было сложнее, чем прославить Золотую Картину. Приходилось играть по правилам, установленным Сиджизом (Аэнфарре не хотелось признавать, что подобное могло быть придумано Младшей из Четверых). И как же это было сложно! Сколько раз он проклинал Сиджиза за изобретение настолько изощрённой пытки. Сколько раз пытался сочинить письмо к Владыке, найти слова, чтобы упросить его смиловаться — и отказывался от этой мысли, понимая, что лишь впустую потратит время и изведёт себя напрасной надеждой. Аэнфарра знал, что сам загоняет себя в угол. Будь он настойчивей, вышло бы проще. Он мог бы справиться с ошейником быстрей, если бы проявил жестокость — но он не хотел, не мог быть жестоким с человеком, которого так мучили. Безобидные маленькие просьбы скоро закончились, а дальше приходилось ломать голову и идти на риск.

Он обнаружил другой способ воздействовать на ошейник. Если Аэнфарра просил или приказывал Джайдару сделать что-то стыдное, и если Джайдар повиновался, то можно было добиться расширения кольца ещё на один конский волос. Но придумать то, что одновременно смутит Джайдара и не заставит его расплакаться…

Сперва казалось, что легче всего найти ответ в постели. Так Аэнфарра узнал, что многим вещам Джайдара учили, и экзаменовали сурово. Аэнфарра не мог угадать, что окажется для него привычной пыткой, а спрашивать он боялся. То, что Джайдар мог сделать для Аэнфарры, то, о чём Аэнфарра мог его просить, не вызывало у него стыда. В плотской любви Аэнфарра не был искушённым знатоком, да и вообще никаким знатоком не был. Ему попросту не хватало фантазии.

Поэтому приходилось действовать иначе — и делать хуже. Порой, отчаявшись, Аэнфарра думал, что после такого Джайдар его возненавидит и точно зарежет, как только избавится от магических оков. Ох, он предпочёл бы день-деньской обсуждать с мерванцами их людоедские законы… Впрочем, он и так этим занимался.

То и дело он допускал ошибки. Одна из них напугала его до полусмерти. В тот вечер он попытался узнать, за что Хосвер так возненавидел Джайдара.

— Что ты ему сделал? — спросил он.

— Я… ему?

— Возможно, — предположил Аэнфарра, — его жене или родственнице.

Он знал, что это тяжёлый и постыдный вопрос. Потому и задал его, надеясь увидеть, как кольцо расширится ещё немного. Но он переступил черту. Глаза Джайдара распахнулись, лицо его исказилось от ужаса. Его затрясло. Следующие полчаса Аэнфарра безуспешно пытался его успокоить. Джайдар сжался в комок, его колотила такая дрожь, что зубы стучали, а слёзы безостановочно текли по лицу.

— Анварчик, миленький, пожалуйста, не надо… — умолял он, — пожалуйста, меня уже наказали, видишь, сильно наказали, пожалуйста, не надо ещё сильнее…

Сколько раз он повторил, что разрешает не отвечать, что больше никогда, ни разу об этом не спросит? Аэнфарра сбился со счёту. Опомнившись, он замолчал и просто крепко обнял Джайдара. Тот прижался к нему, уткнувшись лицом в плечо, и только тогда начал успокаиваться. К счастью, магия ошейника не сочла этот случай за неповиновение и кольцо хотя бы не придушило Джайдара…

Он старался о том дне даже не вспоминать. Бывали дни и получше.

— Анвар?

— Да.

— Ты выглядишь очень уставшим, — тихо сказал Джайдар. Он мялся в дверях. Спросил неловко, глядя искоса: — Я… могу что-нибудь для тебя сделать? Или лучше просто… не надоедать тебе?

«Он ведь не плохой человек на самом деле, — подумал вдруг Аэнфарра. — Просто ребёнок, которого невозможно, преступно избаловали и приучили относиться к людям как к вещам. Он совершал преступления подобно тому, как ребёнок ломает игрушки. Не как зрелый мерзавец, который наслаждается чужой болью».

Мысль эта была ему приятна и привела его в доброе расположение духа.

Он как раз вернулся из дворца градоправителя, с очередных переговоров. Эрфан с Файханом заговорили о каких-то вопросах городской казны и несколько часов провели за весьма плодотворной беседой — вот только всем остальным пришлось при этой беседе присутствовать. Аэнфарра больше умаялся от скуки, чем устал. Сейчас он, пожалуй, хотел немного поговорить — просто поболтать о безобидных вещах, расслабиться и хотя бы один вечер не думать об ошейнике и вензеле.

— Ты не надоедаешь. Обнимешь меня?

Он сел на низкий мерванский диван и утонул в груде подушек. Джайдар охотно подошёл ближе и устроился рядом, забравшись на диван с ногами. Закинул руку Аэнфарре на шею и прижался к его груди. Аэнфарра аккуратно поцеловал его в уголок глаза. Он всё ещё побаивался дразнить вензель, хотя сам Джайдар об этом явно не беспокоился. Его пугала мысль, что он навязывается Аэнфарре и может ему надоесть, но тискаться и целоваться он готов был бесконечно.

— Давай лучше придумаем, — сказал Аэнфарра, — что нам сделать для тебя.

— Для меня?

Аэнфарра предложил:

— Можем пойти на рынок, купить тебе красивую одежду и украшения, как ты любишь. Не всё же тебе одеваться в мои обноски. Ты можешь пойти без меня, если хочешь. Или… мы можем остаться здесь, вместе. Прикажем принести ужин и согреть воду. Будем разговаривать о чём-нибудь, может, попробуем ещё немного расширить этот бесов ошейник. Что тебе больше по душе?

Джайдар посмотрел на него.

— А чего хочется тебе, Анвар? Я не хочу тебе мешать.

Аэнфарра вздохнул.

— Я хочу сделать что-то, чтобы тебе стало лучше, — сказал он. — Тебе определённо станет лучше, если снять ошейник. Но я боюсь, что сегодня у нас это не получится, понадобится больше времени, поэтому не настаиваю.

Джайдар опустил голову ему на плечо.

— Я хочу быть с тобой. Можно?

— Конечно.

— И… ещё я хочу, — он приподнялся, заглянул Аэнфарре в глаза и смущённо отвёл взгляд, — можно, я буду и дальше носить твою одежду?

— Она же тебе велика, — Аэнфарра засмеялся.

— Мне… так спокойней.

Щёлк! Разумеется, ошейник не издал ни звука, но почудилось, что камешки стукнули друг о друга, прежде чем кольцо вновь стало чуть-чуть шире. Аэнфарра издал радостный возглас.

— Не знаю, как и почему, — торжественно сказал он, — но это сработало. У нас получилось его расширить — мирно и без слёз. Отличный день.

Он взялся за серебряное кольцо в каменной крошке, сдвинул его наверх, примерив, сколько ещё осталось. Джайдар запрокинул голову, айкнул — Аэнфарра надавил слишком сильно, уж очень хотелось наконец избавиться от проклятой помехи.

— Сегодня не получится, — виновато сказал он.

— Ничего. Мы близки к цели. Что ж, ладно, давай… поговорим о чём-нибудь, — Аэнфарра обнял его и устроился поудобней. — О чём ты хочешь поговорить?

— Я… не знаю. Я… Мне всегда нравится тебя слушать.

Он, конечно, лукавил, хоть и наивно по-детски. Аэнфарра уже понял, что истории про экзамены и другие приключения этарских чиновников доводят его до зевоты. Трудно вообразить, чьи ещё беды и радости настолько чужды и непонятны мерванскому принцу. Ему нравились йеверские сказания, но, к несчастью, все они были очень длинными — рассчитанными на много вечеров. Аэнфарра покопался в памяти.

— Я расскажу тебе сказку.

Джайдар не ответил, но губы его дрогнули в намёке на улыбку.

…Была Страна пёстрых птиц. Там правил мудрый и добрый Жемчужный дракон. Так его звали, потому что каждая его чешуйка была украшена жемчужиной.

Однажды в Страну пёстрых птиц прибыл великий герой. Больше всего на свете он хотел прославиться подвигами. Он прослышал, что среди пёстрых птиц живёт могущественное древнее создание и решил, что победа над ним достойна сказаний и песен. Герой вызвал дракона на бой и убил.

Он стал похваляться победой, но не услышал приветственных кличей. Пёстрые птицы молчали.

Когда дракон умер, все жемчужины с его шкуры осыпались и превратились в зёрна. Таков был его последний дар его любимой стране. Пёстрые птицы посадили эти зёрна и с тех пор каждый год собирали богатый урожай.

— Птицы собрались и заклевали героя насмерть?

— Нет. Среди пёстрых птиц не было убийц, и никто не отомстил за смерть царя.

— Тогда в чём смысл этой сказки?

Аэнфарра слегка смутился. В действительности это была монашеская притча школы Фаран, первой ступени, предназначенная для юных и простодушных. Он рассказывал её своим многочисленным племянникам, одному за другим, но этарские дети, воспитанные другими сказками и обычаями, задавали другие вопросы. Виттара спросил, почему дракон не попытался поговорить с героем. Малютка Малль раскусила притчу как орех, указав на то, что драконы сильнее любого героя и видят будущее. «Дракон хотел принести дар, — угадала она, — и потому позволил разрушить своё тело. Но он ведь не умер по-настоящему, дядя Фар?»

— Великий герой желал, чтобы все помнили о его храбрости и воспевали его подвиги, — сказал Аэнфарра. — Но никто не помнит о подвигах, а помнят только одно бессмысленное убийство.

Джайдар вздохнул. Он разомкнул объятия и отстранился от Аэнфарры, и тот заподозрил, что выбрал не самую удачную притчу. Просто решил, что истории о монахах и землепашцах будут так же скучны, как рассказы о чиновниках. Может, о Маншимарре поговорить? Как-никак, они едут именно к Горному Старцу. Да, должно получиться повеселее…

Плечи Джайдара опустились, пальцы теребили полу рубахи. Помолчав, он сказал с тоской:

— Я не могу быть интересным. Мне даже нечего рассказать в ответ.

— Эй, это я старый хрен, который пытается быть интересным.

Джайдар покачал головой.

Аэнфарра сдержал вздох. О чём можно спросить Джайдара? Было в самом деле сложно придумать. Аэнфарра хотел бы узнать, как он получил шрам от стрелы под глазом. Наверняка в том бою Джайдар проявил себя как настоящий храбрец. Но бой был проигран… О семье? У него никого не осталось. О друзьях? Его друзья либо погибли, либо угодили в плен к Сиджизу, а эта участь была хуже смерти. Наконец Аэнфарра сказал:

— Ты тоже можешь рассказать мне…

— Сказку? — Джайдар чуть хмыкнул, будто усмехнулся.

— Можешь рассказать про книги, которые читал в детстве, — предложил Аэнфарра. — Мне правда интересно, что читают маленькие мерванцы. Маленькие мерванские принцы.

— Читают? — удивлённо повторил Джайдар и брезгливо дёрнул плечом: — Я воин, а не писарь.

В следующий миг до него дошло, что он сказал. Он коротко, судорожно вдохнул и будто подавился воздухом. Глаза и рот широко распахнулись, лицо застыло в гримасе ужаса. Он подался к встревоженному Аэнфарре и тотчас отшатнулся. Вскочил, попытался встать на колени и вспомнил, что Аэнфарра этого не любит. Обхватил себя руками, силясь унять дрожь, впился пальцами в плечи. Слёзы выступили на его глазах, задрожали на ресницах.

— Я не то сказал, — жалко пролепетал он. — Я не то сказал… Я не то сказал!

«Старшая моя, дай мне сил!» Растерянный Аэнфарра поднялся, подошёл к нему. Джайдар моляще уставился на него:

— Я не то сказал!

— Да что с тобой такое… — Аэнфарра испугался. — Тебя били? Били, если ты не то говорил?

Джайдар глубоко вдохнул и выпалил:

— Я люблю всё, что любишь ты! Мне нравится всё, что нравится тебе!

— Джайдар…

— Я так стараюсь понравиться тебе, и я не то сказал и всё испортил!

Аэнфарре пришлось сделать над собой усилие, чтобы не закатить глаза. Очень хотелось выругаться — нет, конечно, не обругать несчастного Джайдара. Выругаться в воздух, помянуть бесов и просклонять всех Четверых. За что ему это? Разве в жизни посланника и министра Владыки недостаточно сложных задач? Его соратники и товарищи — люди столь же занятые, но все они имеют время на отдых. И только он, оставляя государственные дела, вынужден заниматься боги знают чем. Иногда Джайдар ведёт себя как ребёнок и это хуже всего, потому что назавтра его нужно укладывать в постель, а это против всех установлений богов и велений совести… «Ох, ладно, — Аэнфарра оборвал себя. — Я сам себе всё это устроил. Я мог отказаться, и сейчас могу в любой момент отказаться… Нет, не могу». Восстановив самообладание, он начал:

— Джайдар, послушай. Ты ничего плохого не сказал.

— Я хочу понравиться…

— Ты нравишься мне, — Аэнфарра обнял его за плечи. — Ты не обязан любить то, что люблю я. Если два человека любят только одинаковые вещи, это ведь скучно? — на самом деле Аэнфарра так не считал, но сейчас необходимо было соврать.

— Да?.. — выговорил Джайдар с надеждой.

— И я рад, что ты ответил честно, — кивнул Аэнфарра. — Сказал то, что думал, а не то, что должно мне понравиться. Во-первых, так лучше. А во-вторых, мне приятно, что ты мне доверяешь.

Джайдар выдохнул. Плечи его расслабились.

— Ты очень добрый, Анвар…

Аэнфарра улыбнулся.

— И ещё кое-что, — сказал он. — Я ведь своими ушами слышал, как ты декламировал стихи.

— Я? — искренне удивился Джайдар. Он заморгал и вытер слёзы.

— Да, точно помню. «И дожди баюкают чащу, бесконечную, словно время». Очень красиво.

— Это не стихи.

— А что же?

— Песнь об Амадаре и Гальни. Но это не книги. Их не читают. Песни считаются? Считаются?! — он встрепенулся и схватил Аэнфарру за рукава.

— Ах вот оно что! Всей-то разницы — что вы не читаете, а слушаете. Так же, как йеверы слушают свои истории у костров. Верно?

— Я знаю много песен! — доложил Джайдар так, словно подтверждал выполнение какого-то важного приказа. Аэнфарра рассмеялся.

— Значит, расскажи мне про Амадара и Гальни. И про саму песню тоже. Она древняя?

— Эта крепость, как гордая дева, вечно смотрит в речное зерцало… — невпопад начал Джайдар, смутился, умолк и тоже засмеялся.

Впервые за всё время, бесконечно долгие дни, минувшие со страшного «празднества», он засмеялся. Он сам удивился и прикрыл рот рукой — разучился смеяться, вышло неловко… Аэнфарра просиял и крепко обнял его. Глаза Джайдара засветились. Он поднялся на цыпочки, обвил руками шею Аэнфарры и поцеловал его в губы.

Дары в Мидзуше им всё же преподнесли — на прощание. Выглядели при этом отцы города изрядно сконфуженными. Вручили, по обычаю, драгоценное оружие и ткани, породистых лошадей, пряности и благовония. Вафандар с величайшим благоговением передал Аэнфарре Трикнижие Пророков — огромный кодекс в золочёном переплёте. Он просил Аэнфарру обязательно прочесть его, и Аэнфарра обещал. Не время было признаваться, что он прекрасно знаком с Трикнижием и впервые читал его ещё в юности. Этарский чиновник высокого разряда просто не мог не знать настолько важную книгу.

…Весна вступила в свои права. Близилось лето. Посланники ехали на север — и к морю, оставляя позади лютую жару Южного Мервана. Она ощущалась только в послеполуденные часы; казалось, что с неба опускается раскалённая каменная плита. В это время караванщики останавливались, поили животных и поднимали над повозками полотняные навесы. Под этими навесами хорошо было отдыхать и добирать сна. В жаркую пору мерванцы работали по ночам и просыпались с первыми лучами солнца, ловя часы прохлады так же, как северяне зимой ловят часы тепла и света.

Мидзуш в древнем мерванском княжестве. Эгритеш в Лашшокхане. Короткая дорога вела отсюда в Этару через Авимму, но приказ был — прославить Картину во множестве городов, потому посольство отправилось долгой дорогой. Они посетили Узмену и Шайдзуш, Кхандали и Омри, и лишь из Омри, страны бесчисленных рек направились к Авимму.

В каждом новом городе их встречали всё приветливей. В Омритеше появление Золотой Картины стало праздником, жители города пели на улицах и танцевали под барабаны, когда телега с разобранной Картиной ехала к храму. Впрочем, про омрийцев в Мерване говорили, что они танцуют всегда — и когда рождаются, и когда умирают.

Что стало главной причиной успеха? Об этом можно было только гадать. Вафандар помог им, отправив письма верховным илфидам всех больших городов. Он не запечатывал эти письма и люди знали, о чём говорится в них. Соглядатаи Рашшана трудились, не покладая рук… или следовало сказать «не закрывая ртов». Аэнфарра потерял счёт помилованиям, которые раздавал. От него ждали строгостей и наказаний, и он рад был разочаровывать. Это никогда не надоедало: видеть радость на лицах, слышать горячие благодарности. Провинности, которые он прощал, по большей части и провинностями-то не были — мерванцы помнили, как карали своих врагов великие шааны и от Владыки Сиджиза ждали таких же разорений и казней. «Семя мятежа выжигается калёным железом», — говорил прадед последнего шаана и не оставлял в живых никого…

В Эгритеше Аэнфарра раздобыл старинную хронику. Ему сказали, что прежде она была запрещена и хранилась в тайне, но теперь с неё делают множество списков, и один даже отправили собранию учёных при дворе Владыки. Аэнфарра улыбнулся, вспомнив пир мудрецов. В ответном письме он просил Эндорру больше рассказывать ему об Академии Наук и загадках Ники. Советник исполнил его просьбу с воодушевлением. Аэнфарра даже чуть завидовал: там происходили действительно интересные вещи. Что ж, однажды он вернётся в Мерваннари и его будет ждать хорошая компания.

Сейчас он хотел лучше узнать Мерван — страну, о которой ему предстояло заботиться как министру. Прежде он был сосредоточен на делах Оннодарова дворца, потому что от него зависела Этара. Он знал, что Мерван состоит по сути из множества стран, в разное время покорённых великими шаанами, но какое ему было дело тогда до обычаев «верных провинций»? А эти обычаи разнились, и узменец отличался от махьяка не меньше, чем тавец от йевера. Министру Владыки следовало знать и понимать всех.

Что ж, Аэнфарре, чиновнику второго разряда, этот труд был знаком и приятен.

Автор хроники боялся искателей измены и палачей. Он скрыл своё имя. Несомненно, он был из худородных, возможно, работал в канцелярии — он многое знал. Ашфави, как понимал теперь Аэнфарра, не слишком уважали писаную мудрость. Некоторые древние свитки и кодексы почитались как реликвии, но и только. Верующие предпочитали слушать илфидов и верить услышанному. Не дело мирян было разбираться в текстах.

Описания земель, рек, плодов и творений рук человеческих в хронике то и дело перемежались сетованиями на правителей-ашфави. Всё это было изложено странно и как будто противоречиво, отчего очень занимало Аэнфарру.

«Ан-шаан Янавдар был человек с высокими помыслами и великими притязаниями и всегда имел стремление к захвату земель. Великий шаан в Мерваннари очень его любил и порой смеялся, говоря: «утром просыпаюсь, не зная: какие ещё города и деревни наш друг Янавдар прирезал вчера к нашему государству?» Люди много претерпевали от дурного нрава Янавдара; он отличался жестокостью и распутством».

«Ан-шаан Банур был человек глубокой веры и построил две дюжины храмов один прекрасней другого. Он отличался большой щедростью, и нрав его соответствовал его щедрости. Это был добродушный, речистый, сладкоустый человек; смелый и отважный муж это был. Ради храмов он увеличил налоги и было много сетований. Илфиды же восхваляли его всякий час».

«Ан-шаан Саббар был смиренный, немногословный человек без особых достоинств. При нём процветали ремёсла. Он никому не чинил обид и, как говорят, очень любил свою жену».

«Градоначальник Заффар был очень хороший человек. У него было стремление к науке, он знал много языков, слог у него тоже был хороший. Воспитывать ловчих птиц и вызывать дождь он тоже умел».

Среди этих и подобных замечаний забавно смотрелись отрывки, посвящённые достоинствам разнообразных сортов груш и персиков. Был караванщик, который разорился, скупая лошадей, но добился своего и сумел улучшить породу, память его чтили. Предки считали, что река Ханну впадает в море, хотя не могли не знать, что она впадает в озеро Нуши в Омри. Два надменных старинных рода решили покончить с взаимной резнёй и породнились, заключив десятки браков, однако от этих браков не родилось ни одного сына. В горах нашли россыпи поделочного камня, белого с красными прожилками. Узменские дыни водянисты и совсем никуда не годятся. Люди в Шайдзуше драчливы и трусливы и со всех сторон хуже лашшокханцев, однако хорошо поют и слагают стихи, и вот пример, достойный восхищения.

Беспорядочность хроники завораживала. Аэнфарра чувствовал себя сорокой, нашедшей осколок зеркальца.

Прочие посланники занимали свободное время соответственно наклонностям: мерванцы и йеверы охотились и соревновались в стрельбе и скачках, этарцы изучали обычаи и диалекты, собирали сказания и песни и писали бесчисленное множество писем — и в Этару, своим, и в Мерваннари, в Академию Наук. Гонцы отправлялись в путь ежедневно.

Илмирра и Афшин не разлучались ни на час и были совершенно поглощены друг другом, но не вполне ясно, по какой причине. Аэнфарра краем уха слышал обрывки их бесконечной беседы. Он готов был поверить, что эти двое влюблены друг в друга исключительно как соавторы и не высыпаются, потому что ночь напролёт спорят о литературе.

Ошейник понемногу поддавался.

В остальном же… ох, Аэнфарре не раз приходило в голову, что он допустил ошибку и сделал хуже — только не Джайдару, а себе. Джайдар исцелялся, это было видно и это очень радовало. Он начал улыбаться и смеяться. Он мог расстаться с Аэнфаррой и отправиться на охоту или просто погулять верхом. Он ввязался в йеверское состязание в стрельбе и выиграл бы его, не будь с ними знаменитого мэргэнь Лу Суна, а так эти двое разделили первое место. Джайдар снова вёл себя как молодой ашфави. Аэнфарра надеялся, что он заведёт приятелей и отыщет себе, наконец, весёлого друга, который будет подходить ему лучше, чем сорокалетний этарский чиновник. Но этого пока не случилось… и, кажется, Джайдар не собирался искать.

Но крепкому юноше из Южного Мервана плотской любви требовалось раза в три больше, чем немолодому северянину — без всякого вензеля, просто по природе.

В три раза? Это очень скромная оценка. У принца в гареме, насколько помнил Аэнфарра, было не меньше пятидесяти женщин, и то Джайдар всё свободное время посвящал тому, как бы пробраться в женскую баню или украсть чью-то дочь или молодую жену.

Теперь Аэнфарра постоянно ловил на себе его голодные взгляды. Джайдар честно старался не навязываться, он по-прежнему боялся надоесть, но эти глаза… Да на Аэнфарру никогда в жизни так не смотрели! Он мог похвалиться большим ростом и широкими плечами, он мог нравиться, но он не был красавчиком и точно не был соблазнителем, сводящим с ума. В юности он завидовал таким. А теперь красавчик и соблазнитель дрожал от желания и смотрел на него так, словно хотел сожрать. Почти вдвое его моложе, ко всему прочему. Да, конечно, это был вензель… но избавить их от вензеля сможет только Маншимарра, а в его обитель они приедут нескоро.

Аэнфарра пытался ещё раз поговорить с Джайдаром и добился только нового приступа страха и отчаянных слёз. Мысль о том, что о его унижении узнает кто-то ещё, пугала Джайдара до смерти.

— Нет, нет, нет, пожалуйста, нет… — умолял он. То пытался упасть Аэнфарре в ноги, то вешался ему на шею. — Сиджиз отдавал меня другим, чтобы я учился любить члены. Я не хочу. Не хочу… Пожалуйста, ты обещал не отдавать меня!

— Я не могу тебя отдать или не отдать, ты не вещь и мне не принадлежишь.

— Принадлежу!

— Да пойми же, — воззвал ошеломлённый Аэнфарра, — я не пытаюсь тебя прогнать или бросить, у меня просто не хватает сил!

Джайдар издал стон, полный такой боли, что у Аэнфарры мороз подрал по коже.

— Я понял, Анварчик, миленький, я понял, я буду меньше тебе надоедать…

Осознав, что всё слишком серьёзно и переубедить его не выйдет, Аэнфарра отступился. Он и завёл этот разговор, только помня, каким неистовым развратником был Джайдар когда-то. Теперь Младший Принц наотрез отказывался смотреть по сторонам. Одна только мысль о другом любовнике заставляла его холодеть от ужаса, он выбирал мучиться и терпеть.

Поэтому Аэнфарре приходилось размышлять о таких вещах, которые, казалось, даже в страшном сне не могли бы ему понадобиться.

Вензель не позволяет кончить без чужого члена в заднице. А о состоянии чужого члена в этой магии что-нибудь говорится? Можно ли обойтись без взаимности? Кажется, существовали приспособления для старых мужей, которые уже не могли стать достаточно твёрдыми, чтобы лишить невинности деву… Пресвятые Четверо и всемилостивая Старшая из Них! Какое же всё это было безумие. Он, кажется, никогда в жизни столько не трахался, даже во время медового месяца с Линлин.

К счастью, трудности разрешились сами и наиболее приятным способом из возможных.

Аэнфарра считал, что брать Джайдара в постель не следует — до тех пор, пока они от тёплого побережья не поднялись на перевал Видзушан. Там пошёл снег. После этого оказалось, что Джайдар горячий как печка и спать с ним тепло и уютно. От постоянной близости плоть Аэнфарры вспомнила, наконец, что такое желание, он стал желать чаще и больше. Распорядок, установленный вензелем, больше не тяготил его так… признаться, вообще не тяготил.

Это было приятно. Часто это было по-настоящему хорошо. Ему запомнилась летняя ночь в Омритеше, когда звёзды смотрели в прорези деревянной решётки, а Джайдар лежал, прижавшись к нему, и шёпотом рассказывал Песнь об Амадаре и Гальни, главы о путешествии Амадара в мир теней за своим побратимом. Чёрные глаза принца поблёскивали в темноте, а зубы ярко белели, когда он улыбался — потому что он улыбался. Они не занимались любовью в ту ночь. Когда вензель получал свою дань, Джайдар засыпал как убитый. Они просто разговаривали… Точней, Аэнфарра обнимал своего мальчика, горячего, нежного и красивого как сказка, и слушал, как тот читает на память самую знаменитую из мерванских героических Песен. Он ещё думал что-то совсем несуразное и неуместное тогда… верно, ему пришло в голову, что Песни следует считать чем-то вроде светских реликвий, подобно тому, как Трикнижие — реликвия храмовая, и он решил, что позже обсудит этот вопрос с поэтами. Определённо не то, о чём думает нормальный человек в постели с молодым любовником! Но для Аэнфарры это было идеально. Точно так же они с женой когда-то, обнявшись, обсуждали путешествия и раскопки. А потом Линлин покинула его, и даже монахи Сан не смогли удержать её белокрылую душу.

— Анвар? О чём ты вздыхаешь?

«Когда ты покинешь меня, — подумал Аэнфарра, — мне будет грустно», — а вслух ответил:

— Мы скоро въезжаем в Этару. Этара больше не часть Мервана. Я смогу наконец расписаться на вольной и сжечь проклятое свидетельство.

Джайдар помолчал.

— Отдай его мне, — внезапно попросил он.

— Зачем?

— Низачем. Просто отдай. Я хочу, чтобы оно было у меня. Прошу тебя. Ладно?

Аэнфарра не понял его. Но он не видел повода отказывать. В конце концов, такая гнусная вещь, как свидетельство о праве собственности на человека… с самого начала не стоило держать его у себя, словно принимаешь его всерьёз. Он не отдал его Джайдару раньше только потому, что Джайдар плохо себя чувствовал и мог потерять эту бумагу, слишком ценную оттого, что заклятую. Аэнфарра решил не тянуть время, вылез из постели и передал Джайдару футляр со свидетельством.

…Да, это могло быть хорошо и приятно, мирно и тихо, с улыбками и историями, которые он так любил. Аэнфарра старался гнать другие мысли, но одна, неизбывная, возвращалась непрошеной. Она была как удар в челюсть.

Ему в самом деле это нравилось. Нравилась жадная покорность Джайдара, его мучительное вожделение, то, как он старался угадать желания, угодить. Как бросался целовать и ласкать, когда его допускали к телу, как сильно хотел член, с каким самозабвенным бесстыдством и страстью сосал. Это совсем не было похоже на то, что делается по принуждению и необходимости. Если поначалу Аэнфарре мешало смущение и жалость, то теперь порой он возбуждался от одной мысли о том, как Джайдар будет сосать. И с каким наслаждением тот отдавался, как извивался и скулил, упрашивая его трахнуть, как стискивал в объятиях — рёбра трещали от его хватки… как тяжело дышал, получив удовлетворение, и засыпал на руках.

Тебе нравится то, что сделал с ним вензель, Аэнфарра? Тебе нравится пользоваться его телом?

Ты помнишь, Аэнфарра, что это не по-настоящему? Это чёрная магия. Издевательство над вами обоими. Теперь всё выглядит немного иначе, правда? Ты ещё не веришь, но так хочешь поверить, что вас связывают чувства. Ещё немного, и ты решишь, что Младший Принц Мервана в самом деле к тебе неравнодушен.

Он ашфави, Аэнфарра. Самый родовитый из уцелевших. Ашфави мстительны и злопамятны, надменны и кровожадны. Ты помнишь, что сделал его отец, отступая из Мерваннари?

Ты помнишь, кто убил его отца?

Джайдар очень мил, пока на нём остаётся ошейник-удавка. Магия удерживает его в повиновении, но ты хочешь выпустить тигра из клетки. Воля твоя, Аэнфарра, только постарайся после этого убежать и спрятаться. Если успеешь…

Когда внутренний голос доводил Аэнфарру до исступления, он всё-таки начинал читать мысли — осторожно, украдкой, будто подглядывал в щёлочку. И… не видел ни единого подтверждения этим нашёптываниям. Джайдар вовсе не таил на него зла. Он до сих пор испытывал облегчение от того, что может быть с единственным и не должен ублажать всякого, на кого укажут. (Ещё там было о том, что этот единственный — добрый и чудесный Анвар, самый лучший в мире; но Аэнфарра засмущался и сделал вид, что этого не заметил). Он очень хотел нравиться Анвару и очень боялся, что навязывается ему и раздражает. Почему Анвар снова заговорил о каком-то «подходящем друге»? Джайдар так надоел ему? Утомил? Как быть? Постараться меньше вешаться ему на шею, держаться спокойнее и послушней? А если он решит, что Джайдар его больше не хочет? Анвара точно раздражал ошейник, он даже говорил об этом, Анвар очень хотел его снять… Если Джайдар в самом деле ляжет с кем-то другим, кому-то ещё покажет безволосое тело и вензель, это будет невыносимо стыдно. Ошейник расширится — так ведь и было задумано. Его получится снять быстрей. Но если найти кого-то другого, Анвар может решить, что он Джайдару вообще больше не нужен, и…

Нет. Нет. Невозможно. Останется только умереть.

Пусть всё идёт как идёт. Раньше или позже от ошейника он избавится. Джайдар даже слегка гордился тем, что их с Анваром усилия ни разу не пошли прахом. Ошейник не сужался, потому что Джайдар вёл себя безукоризненно и его не за что было наказывать. Он ломал голову только над тем, как быть с Анваром и не надоедать ему. Кажется, древние герои помогали. Кто бы только знал, на что пригодится ему знание Песен! Ну же, друг Амадар, выручай!

И, казалось бы, Аэнфарра мог забыть о сомнениях и жить спокойно. Он пытался. Но всякий раз, когда Младший Принц страстно целовал его и тащил в постель, на животе Джайдара горел вензель.

Глава 9

Конечно, люди посольства по меньшей мере догадывались, какие отношения связывают Аэнфарру и его ашфави. Если бы хоть одна живая душа узнала про свидетельство о праве собственности на человека, Аэнфарру ожидали бы крайне неприятные вопросы и весьма неприязненные взгляды. Он мог объяснить необходимость владеть рабом — исключительно формально, временно, только до выезда из Мервана. Но спать с кем-то лично несвободным? Пользоваться бесправием? Это даже звучало мерзко. Такое невозможно было оправдать ничем.

К счастью, Джайдар молчал как рыба и о свидетельстве никто не узнал. А в остальном — всё это было их личное дело, и сторонним людям не подобало вмешиваться. Только слуги иной раз задавали вопросы, без которых не могли обойтись: сколько приготовить постелей и куда подавать завтрак.

…Аэнфарра избегал разговоров о том, что осталось в прошлом, но некоторые вещи были не в его власти. Они приближались к Авимму. Джайдар снова перестал улыбаться. Здесь он проиграл последнюю битву и попал в плен — вместе с теми, кто остался в Мерваннари. Аэнфарра хотел спросить о том, как это случилось — и остерегался спрашивать. Тревожился он так, что заметил даже Илмирра, поглощённый составлением путевых заметок и сочинением поэмы. Пришлось отговориться тем, что мысли Аэнфарры заняты делами государственной важности. Он должен написать письмо Владыке о разделении обязанностей и подчинений. «О!» — только и сказал поэт и почтительно кивнул.

Сам Илмирра не расставался с Афшином. По вечерам у костра эти двое зачитывали избранные места из своих черновиков, написанных в соавторстве; то, что у них получалось, напоминало мерванскую Песнь, только героями этой Песни были они все — Владыка Сиджиз, королева Ламирэй и посланники с Золотой Картиной. Аэнфарра с величайшим удовольствием слушал и восхвалял поэтов, до тех пор, пока беспокойство не легло камнем на его сердце и он перестал отличать удачные места от неудачных.

В действительности Аэнфарра не писал Сиджизу о юридическом казусе — он не мог быть одновременно этарским чиновником высокого разряда и мерванским министром. Он решил вначале обсудить это с Латтарой и непременно поговорить при встрече, не доверяя вопрос гонцам и бумагам.

Письма Аэнфарры Владыке сейчас представляли собой сплошное покаяние.

Да, отправился к верховному илфиду Мидзуша в одиночестве, ночью, подвёл йеверов Лу Дао. Да, полез не в своё дело и помиловал знахарку, которую собирались побить камнями — ведь он прочёл в её мыслях, а Гун Мин подтвердил, что бедная женщина невиновна, она сделала всё возможное, ребёнок не пережил родов из-за больного сердца… Да, своевольно пощадил зачинщиков беспорядков в Эхоне; они искренне раскаялись, и вместо суровой кары для них было наилучшим выплатить компенсацию. Опять, опять полез куда не просили, рассорился с богатейшим человеком в Кхандали — этот негодяй обирал сирот и вдов, а этарский чиновник не может закрыть глаза на обман и злоупотребление. Вынудил омрийские мастеровые гильдии изменить устав — вот уж что точно его не касалось! Конечно, он просто хотел устроить сироту в ученики к мастеру, но ведь и сами мастера гильдий страдали из-за правил древнего устава — они не могли брать в ученики талантливых детей и вынуждены были соперничать из-за ленивых и бестолковых, зато правильного происхождения. Пройдёт немного времени и они оценят, сколько добра принесут им несколько переписанных строк… Да, обсуждал с илфидами Узмены возможность устроения монастырей Сан прямо в Узмене. Так ведь они сами заговорили о жестокой нехватке хороших лекарей и о том, что жёны их и дети гибнут из-за дурных повитух. С тех пор, как ашфави не стало, власть в городах естественным образом перешла к илфидам, а те, хоть и были людьми воинственными и фанатичными, всё же больше думали не о захвате земель, а о том, как мирно устроить дела в них. Вафандар был не одинок в своих устремлениях, и его единомышленники заботились не только о душах своих прихожан, но и о жизненном их благополучии.

Наконец — да, разрешил Вафандару придумать нелепую и несуразную ересь с танцем ангелов. Во что превратился из-за дерзости этого илфида смертельный, ужасный Последний Танец Младшей Сестры? Теперь все жрецы и дипломаты вынуждены иметь дело с его вздором — по сути, изобретать все свои доводы заново с чистого листа.

Но здесь Аэнфарра даже не каялся, поскольку и сам располагал множеством аргументов. Вымысел Вафандара позволил не просто достичь мира, но привести людей к Золотой Картине — чего в ином случае нельзя было бы добиться без принуждения. Да и сами жрецы и дипломаты Аэнфарру ни разу не упрекнули. Высокий разряд в Этаре означал определённую свободу мысли. Придумыванием нового они искренне наслаждались, и вдвойне — когда мерванцы вместо споров и негодования предлагали иные вдохновляющие трактовки. Танец гневной ангелицы стал карой Господней для ашфави, погрязших во грехе и обезумевших от гордыни. Но мирным людям он принёс освобождение. Не стало злых хозяев, а указы Ники про облегчение налогового бремени и выплаты пострадавшим далеко обогнали караван Золотой Картины. Иногда Аэнфарра задумывался над тем, многого ли достиг бы Сиджиз без своего местоблюстителя. Порой казалось, что Владыка не столько прислушивается к мнению Ники, сколько без раздумий ему подчиняется.

Вафандар не мог изобрести всего. Это был подвиг за пределами человеческих сил. Он подал прекрасную мысль, которую развивали теперь десятки умов, если не сотни. Их становилось всё больше. Мерван состоял из многих княжеств с разными обычаями и законами. В каждом новом городе илфиды и образованные люди задавали новые вопросы и пытались прояснить тёмные места, о которых прежде никто не задумывался. У жрецов было много работы.

Омрийцам очень полюбилась мысль об ангельском танце, славящем Господа. В честь его они водили огромные хороводы, держась за руки. В этих хороводах женщины кружились вместе с мужчинами, что в большей части Мервана было просто немыслимо. Но Омри всего полвека назад был независимым княжеством и чуждые обычаи не успели укорениться.

Аэнфарра обменялся несколькими пространными письмами с Вафандаром. Илфид хотел обсудить роль гневных ангелов в Трикнижии. Отчего-то он считал это очень важным — выяснить, принадлежали эти создания к четвёрке Ниспосланных или то были другие ангелы. Кроме того, Вафандара мучил вопрос о том, кто же всё-таки создавал пророков — единый Бог или его ангел — Младший Брат. В Трикнижии ясно говорилось, что дух пророческий исходит от Бога. Но был ли Ниспосланный ангел проводником или же вовсе в этом не участвовал? Аэнфарра не вполне понимал Вафандара, но старался помочь.

Лу Дао весьма деликатно пытался вызнать, что Аэнфарра может и не может — а Аэнфарра и сам не знал. Его способности… вероятно, следовало сказать, что они растут и крепнут, но он не ощущал ничего подобного. Он открывал их для себя, как открывают книгу, перелистывая её страницы и узнавая всё больше. Но книга не меняется оттого, что её читают.

О чтении мыслей Аэнфарра заговорил с Гун Мином и тот удивил его.

— Я не провидец, я — яснознающий, — сказал он, — даже не ясновидящий. Это не одно и то же. Я не слышу и не читаю, Аэнфарра. Я осознаю положение дел, как оно есть. Люди могут думать разное, по-разному ошибаться и лгать — я не различу ничего, кроме правды.

Гун Мин принадлежал к той редкой породе людей, кому проще и легче хранить чужие тайны, а не разглашать их. Сам он говорил (а говорил он нечасто): «Я каждый день узнаю такое количество чужих тайн, что попросту сошёл бы с ума, если бы не научился немедленно их забывать». Он отвечал на вопросы, если их задавали прямо, и Аэнфарра решился задать вопрос.

Сейчас Мин сознавал, что высокородный ашфави, привязанный к Аэнфарре магией и благодарностью, мучается от угрызений совести. Он находил это справедливым. Совесть ашфави была черна, а грехи тяжелы и зловонны, как огромный труп. Гун Мин, человек Младшей Сестры, не понимал Аэнфарру. Он знал, что Аэнфарра — человек Старшей, и всё равно его бесконечное терпение и забота казались странными, беспричинными, лишними. Впору было решить, что Аэнфарра обязан Джайдару жизнью или за что-то очень его любит… На этом Гун Мин закончил — в вопросы чувств и побуждений он предпочитал не вдаваться.

О способностях же Аэнфарры он сказал совсем кратко: «Ты избран. Это случается».

Джайдар вёл себя тихо. Он утратил вкус к молодецким забавам удальцов и больше не участвовал в йеверских состязаниях. Часто Аэнфарра видел его в прежней скованной позе — голова опущена, локти прижаты к бокам. К несчастью, с ними уже не было монахов Сан. Искусство Аттары помогло бы здесь. Но монахи, распрощавшись, ускакали обратно в Олингату. Там их ждала жизнь, которая казалась им куда интереснее, и события важнее.

Аэнфарра сожалел о том, что сам не владеет искусством исцеления. Порой он задумывался — что, если бы он внимательней присматривался к Аттаре, к тому, что делал монах? Дар Аэнфарры со временем раскрывался всё новыми гранями. Он уже мог видеть не хуже Гун Мина, который владел даром с детства. Что, если бы по благословению Старшей Сестры Аэнфарра тоже умел исцелять? Пока он не задумывался о том, как бы это могло выглядеть и к чему привело. Он просто хотел утешить Джайдара. Снять тяжесть с его души… и удавку с его шеи.

Легендарные стены Авимму поистине заслуживали сказаний и песен. Их возвели из местного камня, обладавшего удивительным свойством: он не темнел от времени. Проходили века, а камень оставался таким же ослепительно-белым, как в тот час, когда каменотёс рассёк глыбу. Зубцы и башни крепостных стен отделали камнем попроще, тот пожелтел, и теперь стены Авимму были белыми и золотыми. Говорили, что вид на крепость с холмов, когда светит солнце и лазурное море играет его лучами — самый красивый вид в Мерване. Аэнфарра помнил его написанным на стенах дворцов в Мерваннари, но тогда он не обращал особенного внимания на эти картины — думал, что они просто вымысел или метафора. Но белые стены Авимму и в самом деле будто светились.

На них не осталось никаких признаков штурма.

Все башенки и зубцы красовались, будто едва построенные, на чистом каменном полотне не было видно заплат. Аэнфарра впервые задумался о том, как Сиджиз и Ламирэй взяли Авимму. Возможно, здесь, как и в столице, ворота открыл тайный союзник. Возможно, песчаные пляжи сослужили добрую службу пустынным сэлхам.

Княжеский род Авимму пресёкся. Как и в других городах, посланников приветствовали илфиды и худородные. Весь о священной реликвии достигла города уже давно, и Золотую Картину ждали с нетерпением. Всякая враждебность была забыта. Посланникам вручили богатые дары, а на пиру пересказали им историю, которую Аэнфарра слышал когда-то от Сиджиза. Верно, Сиджиз не держал её в тайне.

Это была история о видении, которого удостоился верховный илфид Мервана, когда решил переплавить Картину. Как бывает со слухами, события перепутались и приняли совсем другой оборот: теперь благочестивый старец с трепетом внимал словам ангела и бережно хранил реликвию, чтобы в урочный час передать её людям. Аэнфарра не стал напоминать о том, что Золотую Картину пришлось восстанавливать и хранилась она в сокровищнице шаана, а не в доме илфида. «Пусть история останется в таком виде, — подумалось ему. — Так от неё будет больше добра».

После пира их проводили в подготовленные для них дома и дворцы. Опасности уже не было, но йеверы Лу помнили о своём долге и охраны повсюду маячило не меньше, чем когда-то в Мидзуше.

Дом стоял на холме. С галереи второго этажа открывался вид на залив. С моря непрестанно дуло, тяжёлые полотняные занавеси парусили и хлопали. В Авимму в них вшивали свинцовые грузики или делали тканевые ставни, чтобы защищаться от ветра.

Ещё в Авимму не писали на стенах изречений пророков — ни чёрным, ни золотым. Высоко под потолком тянулись росписи, посвящённые, как сказал бы Аэнфарра, местночтимому святому, но в Мерване он считался одним из меньших пророков: Белый Рыбак. Его не везде признавали. В Эдзу-Махье Рыбака не почитали, Мерванский Тав вовсе не ведал о его существовании, а про Сагран и Наагран Аэнфарра не знал. Он размышлял, не был ли Белый Рыбак в действительности Старшим Братом — или, может, морским духом, что следовал за Старшим так же, как следовала за Младшей Ламирэй? Рыбак ничему особенно не учил. Он возникал перед терпящими бедствие на своей белой лодке и помогал людям — усмирял штормы, вытаскивал тонущих из воды, указывал путь к берегу или, напротив, отводил от рифов. Жители Авимму уповали на него и верили, что после смерти души провожает за море Белый Рыбак.

…Иногда мысли Джайдара были очень громкими и Аэнфарра слышал их, даже не имея такого желания. Иногда он не различал совсем ничего.

Однажды утром Джайдар подошёл к нему сам. Он выглядел напряжённым, но спокойным, только смотрел в пол.

— Анвар, — сказал он скованно. — Я… я сейчас должен попросить у тебя денег.

Аэнфарра слегка удивился. До сих пор Джайдар не просил у него деньги, только вещи. Он кивнул.

— Конечно. Сколько? Ты наконец решил купить себе одежду и украшения? — он улыбнулся, но Джайдар выглядел печальным.

— Нет. И… Нужна твоя помощь.

— Что-то случилось?

Джайдар наконец поднял взгляд.

— Авимму, — сказал он, — последний город Мервана на пути. Следующий будет уже в Этаре.

— Да.

— Это последний город, в котором есть… храм, — он замялся и заговорил почти бессвязно. — Такой храм, как… Наверное, к Младшему Брату можно обратиться и в Этаре, но… такой храм…

— Я понимаю.

Джайдар тяжело вздохнул.

— Я должен совершить поминовение. По своим родным.

Аэнфарра беззвучно ахнул.

Джайдар вцепился пальцами в рукава. Было заметно, что одежда Аэнфарры на Младшем Принце, почти не украшенная, хоть и сшитая из хорошей ткани, велика ему. Джайдар стягивал её шнурками и ремнями. Аэнфарра думал, что сейчас точно не время его тискать, но тот сам шагнул ближе и обнял Аэнфарру, прижавшись к его груди.

— Очень много людей, — сказал он глухо. — Это дорого. И илфиды боятся поминать моего отца. Они думают, их накажут.

— Никто не накажет их.

— Пожалуйста, скажи им об этом. Тебе они точно поверят.

Аэнфарра обнял его в ответ. Погладил по волосам. Он чувствовал себя неловко, но если Джайдару так было легче…

— Конечно. Я скажу Энгобару, что поминовение не может быть воспрещено. Каждый человек заслуживает поминовения, кем бы он ни был.

— Нет, нет, — Джайдар поднял голову, закинул руки Аэнфарре на плечи. — Не нужно говорить верховному илфиду. Я… Анвар, понимаешь, не нужно большую службу в главном храме. Это… не по великому шаану. Это по отцу.

Аэнфарра кивнул.

— Сделаю, как ты скажешь.

Джайдар потянулся и поцеловал его. Потом отпустил, отвернулся и шагнул на середину комнаты.

— Иногда я думаю о них, — признался он. — Обо всех.

Аэнфарра не стал спрашивать, о ком, просто подошёл чуть ближе и встал у него за спиной.

Время близилось к полудню, утренний ветер стих, вечерний ещё дремал в колыбели. Широкие двери на галерею стояли распахнутыми. Открывался вид на город и порт. Узорчатые решётки и столбики галереи словно разрезали пространство на отдельные картины. Вот роскошная прогулочная лодка с расписным парусом, снасти и мачты украшены цветными флажками. Вот яркое солнце пылает на морской глади, и длинные пирсы уходят прямо в солнечный свет. Вот портовые рабочие встречают высокий лавирийский корабль, грузчики вереницами идут по сходням. Вот смуглые дети забавляются в пенном прибое…

— Если бы я не послушался отца, — сказал Джайдар, — и отправил их в Летний дворец, они бы не умерли. Но я не мог не послушаться отца! — он всплеснул руками. — Мне даже в голову такое не приходило — не послушаться отца! И они… все умерли. И теперь их будут поминать вместе — великого шаана, его жён, детей… невесток и внуков.

Аэнфарре вспомнился Газван из Мидзуша, прозванный Кровопийцей. Оскорбление, сказал он. Семья шаана не должна попасть в руки врагов, ведь это величайшее оскорбление. Поэтому семья шаана и семьи его детей погибли в пожаре. Королева Ламирэй не могла отозвать гвардию, пока не закончились основные бои, а дворец шаана поджигали первым. Он успел сгореть прежде, чем сэлхи погасили огонь, используя магию песка и ветра.

…то, чего Аэнфарра не мог и не желал понимать в мерванском укладе. Да, Джайдар совершал преступления, потому что не видел в людях — людей. Его так воспитали, и все, кто его окружал, мыслили так же. У молодого принца не было шанса задуматься. Великий шаан Оннодар, не дрогнув, обрёк на страшную гибель своих маленьких детей и жён. Даже это можно было как-то понять — жён и детей у шаана было слишком много, вряд ли он их всех помнил по именам. Нетрудно пожертвовать теми, кого даже не знаешь.

Но ведь Оннодар искренне любил своих двух избранных сыновей. Он дорожил ими, баловал их, но людей в них он всё равно не видел… и они это принимали. Оннодар убил своих невесток и внуков так же хладнокровно, как жён и детей, и его сыновья, бесстрашные, доблестные воины безропотно смирились с потерей.

Даже сейчас Джайдару не приходило в голову обвинить его, усомниться в его правоте. Даже Эшендар, его старший брат в свои последние минуты попытался спасти отца.

Можно ли изменить то, что до такой степени въелось в плоть и кровь?.. «Не время, — подумал Аэнфарра, — не время…»

— Теперь я понимаю, как это — любить кого-то по-настоящему сильно, — продолжал Джайдар. — Я не любил их так. Но это не значит, что я совсем их не любил! Они… Они были милые.

«Сколько их было?» — едва не спросил Аэнфарра и прикусил язык. Не стоило об этом говорить. У трёх жён и полусотни наложниц… лучше даже не задумываться, сколько у Джайдара было детей.

— И ещё, — Джайдар низко склонил голову, привычным жестом обхватил себя руками за плечи, — я думаю, пора ли уже… совершать поминовение по… остальным.

— Остальным?

— Моим названым братьям. Друзьям. Воинам. Если бы я не повёл их в Авимму, они бы не попали в плен, — сказал принц. — Пустынные демоны перебили бы всех, быстро и без позора. А теперь… Может быть, они ещё живы. Но они все умрут, — голос его опустился до шёпота. — Быстрее или медленнее… все умрут страшно, когда Сиджиз выбросит их на улицу.

Аэнфарра вдохнул и перестал дышать. Он не представлял, чем и как можно помочь здесь.

— Иногда, — прошептал Джайдар, — я думаю, что ты не должен был меня спасать. Но Хосвер… — он едва слышно всхлипнул и вытер лицо рукавом. — Это было слишком страшно. Этого я не мог выдержать… Но я думаю, Анвар… После всего, что случилось, после всего, что я сделал, разве я не должен был умереть там, под пыткой? Они все шли за мной. Они подражали мне. Хотели быть как я. И… они остались там, а я… — он заговорил беззвучно и Аэнфарра слышал его слова как мысли, — я… даже не страдаю.

Он глубоко вздохнул и спросил чуть твёрже:

— В чём смысл?

Аэнфарра покачал головой. «Считай, что это промысел Четверых», — ответил ему Сиджиз. «У Сиджиза на него далеко идущие планы», — заметил Лу Дао. Наконец, Аэнфарра мог просто сказать «не знаю».

И все эти ответы были неверными. Он покусал губу. Джайдар оглянулся на него. Чёрные глаза влажно блестели. Аэнфарра ощущал его чувства как свои: непереносимую тяжесть обречённости, чёрное горе, вину, и под всем этим — хрупкую надежду, словно живую бабочку под могильной плитой. Младший Принц хотел услышать правильный ответ и верил, что услышит его от Анвара.

Поколебавшись, Аэнфарра приблизился, осторожно коснулся его плеча. Джайдар подался к нему, заглянул в лицо снизу вверх. Теперь он старался зачёсывать волосы аккуратно, но кудри не слушались. Вьющиеся пряди рассыпались по груди Аэнфарры.

— Смысл не всегда виден сразу, — сказал ему Аэнфарра. — Иногда нужно подождать, чтобы понять. Это как путь. Отправляясь в путь, ты не можешь увидеть свою дорогу всю целиком. Для этого боги дают людям долгую жизнь — чтобы понять смысл в конце.

— А если не дают? — прошептал Джайдар. — Если они не дают долгой жизни?

— Значит, смысл в другом.

— В чём?

— Это мы узнаем, когда придём к ним. — Аэнфарра помолчал. — Так говорила моя жена.

— У тебя есть жёны?

— У меня была одна жена. Она умерла.

— Ты её любил?

— Очень.

Джайдар умолк. Аэнфарра обнял его за плечи, убрал за ухо прядь чёрных волос. Джайдар накрыл его пальцы своими. Он смотрел в пол, дыхание его было неровным. Бессвязные мысли метались в его разуме как птицы в клетке. Путь? Нужно подождать? Они ведь сейчас в пути… торжественное странствие с Золотой Картиной, которую даже илфиды признали великой реликвией и почитают в храмах… Но Анвар сказал, что из Оли они поедут дальше. Они отправятся к древнему магу, могущественному Горному Старцу — так он сказал… Аэнфарра зацепился за эту его мысль и прибавил:

— Многое изменится, когда Золотая Картина вернётся на место. Многое станет яснее. А потом мы с тобой встретимся с Маншимаррой. Он старше и мудрее всех людей на земле. Если кто и знает про смысл, то это он.

Внезапно и беспричинно Джайдара снова ударил страх. Он развернулся и схватил Аэнфарру за края одежды. Запрокинул голову, ища его взгляд. Аэнфарра напрягся и стиснул зубы: чужая паника была словно ледяные пальцы в кишках.

— Ты меня не прогонишь? — выговорил Джайдар звенящим голосом. — Там, в конце пути, когда будет смысл, Анвар, ты не прогонишь меня?

Аэнфарра сдержал вздох. «В конце пути, — подумал он, — ты сам будешь рад поскорее от меня избавиться. Но сейчас этот час ещё далёк, и лучше мне самому не думать об этом».

Он не раз видел, как монахи Сан справлялись с болью душевной и телесной. Старшие из них не давали больным настоек и порошков. Они просто садились рядом и прикасались ладонью, голой кожей к коже больного. Они долго сидели в тишине и неподвижности — и что-то происходило.

Аэнфарра решил поступить так же. Он ведь уже чувствовал боль Джайдара, его тревогу и горе. Если он справится с этими чувствами внутри себя, если сделает их тише и легче — что произойдёт? Может быть, ничего; но хуже точно не станет.

— Я буду рядом до тех пор, пока я тебе нужен, — сказал он мягко. — Обещаю.

И вновь он ошибся! Аэнфарру обожгла досада.

Джайдар дёрнулся и всхлипнул. Слеза скатилась по его щеке. Неуверенными, боязливыми движениями он взял Аэнфарру за руку, словно ребёнок, цепляющийся за взрослого. Из всего, что с ним происходило, эти приступы детской беспомощности Аэнфарре было тяжелее всего выносить — потому что слов Джайдар в таком состоянии не понимал, и его нужно было обнимать и целовать, а это ощущалось чем-то запредельно неправильным. К счастью, в последнее время он приходил в себя намного быстрее.

— Я хотел бы по-настоящему быть с тобой, — прошептал Джайдар. Кончиками пальцев коснулся его ладони. — Что мне сделать, Анвар, чтобы быть с тобой? Чтобы тебе нравилось?..

«Надеюсь, Горный Старец поможет, и ты будешь свободен от меня», — подумал Аэнфарра печально.

Потом он заставил себя улыбнуться.

— Иди ко мне, — распорядился он и сел на низкий диван, засыпанный горой подушек. Раскрыл объятия: — Ага, вот так, на ручки. Обними меня. Сейчас я скажу по-другому. Я буду говорить, а ты слушай внимательно и не перебивай. Отныне и до того часа, когда ты сам, по своей воле пожелаешь меня покинуть… не перебивать, я сказал… мы с тобой пара и мы с тобой не расстанемся. Клянусь перед лицом Старшей Сестры и всех Четверых. И если я изменю данному слову, пусть моя Старшая покинет меня своей милостью.

Джайдар у него на коленях содрогнулся. Сжал Аэнфарру так, что чуть не придушил. Аэнфарра аккуратно расцепил его хватку на своей шее и устроился поудобней.

— Ну-ка посиди спокойно, — велел он.

На глазах Джайдара ещё блестели слёзы, но он широко улыбнулся. Губы его подрагивали. Со счастливым вздохом он улёгся Аэнфарре на грудь и положил голову ему на плечо. Потянулся, поцеловал в ухо, снова послушно свернулся в объятиях.

Аэнфарра сосредоточился.

Сердце Джайдара бешено колотилось. Мысли его были в беспорядке, безмолвно он снова и снова повторял «не расстанемся», но радость смешивалась с неугасающей тревогой. «До того часа», сказал он? Какого часа? Снова условия? Да почему же Анвар никогда не говорит без условий! О чём он думает, почему так?.. Чувства Джайдара были как лесной пожар — губительное, воющее пламя.

Аэнфарра вздохнул. Неуютно было впускать это пламя в себя, оно задевало что-то глубоко внутри и напоминало о самых тёмных днях жизни, но он был намного старше и знал, что может с ним справиться. Он вплёл пальцы в волосы Джайдара и медленно поцеловал его в лоб. Потом — в переносицу, в мокрые сомкнутые веки и снова в лоб. Тихонько подул на вьющуюся смоляную прядку.

…пламя встретило — даже не лесную реку, а скалу. Здесь нечему было гореть. Камень раскалился, покрылся копотью — и всё. Пожар начал затихать у подножия скального обрыва.

Джайдар глубоко вздохнул. Уткнулся лицом ему в шею. Некоторое время он сидел тихо и послушно. Слышно было, как снаружи кричат чайки. Одна настырная птица кружилась совсем рядом.

Вряд ли хоть один целитель из Сан целовался со своим пациентом. Но когда Джайдар снова начал ластиться к Аэнфарре, тот не удержался. Сладкий язык скользнул ему в рот. Аэнфарра обнял Джайдара крепче. Вензель получил своё вчера, Джайдар не пытался возбудить его, просто ласкал. Прижал его ладонь к лицу, поцеловал запястье.

— Ты умеешь? — спросил он наконец.

— Умею что?

— Как тот монах в Мерваннари… Атара?

Аэнфарра призадумался и ответил честно:

— Да я и сам не знаю. Вряд ли это называется «умею». Скорее, «могу».

Джайдар слегка удивился.

— А зачем ты тогда звал монахов, если сам можешь?

Аэнфарра засмеялся.

— Тогда — не мог. Время меняет всё и нас — тоже. Думаю, мне ещё многому предстоит научиться… точнее, начать мочь. — И он погрустнел. — Боги хотят, чтобы я удерживал Сиджиза. Наверно, однажды я смогу и это, хотя до сих пор не понимаю, как. Мне жаль, что я не смог остановить его… тогда. На празднестве.

— Никто не может остановить Последний Танец…

— И это неправильно. Четверо и Младшая сами знают, что это неправильно. А мне остаётся только надеяться, что Маншимарра меня научит.

И они заговорили о Горном Старце. Джайдар слушал спокойно, потом начал задавать вопросы. Он так и не слез с колен Аэнфарры, но, против обычного, в его объятиях почти не было чувственности, он искал не удовлетворения, а покоя.

— Я всё же думаю, — сказал Аэнфарра под конец, — что не нужно совершать поминовение по живым людям.

— Ты думаешь, они ещё живы? — в голосе Джайдара звучала глубокая печаль, но не было дрожи. Магия не могла изменить свершившееся, но открытая рана в его душе начала затягиваться.

— Я не знаю, — ответил Аэнфарра. — Но ты рассказал мне кое-что там, в посольстве. Тот, кто заслуживал смерти… его смерть была медленной и ужасной, но не многомесячной. Милосердие Младшей выглядит жутко, и всё же у неё есть свои представления о милосердии. Больше похоже на то, что у испытаний есть предел.

— Как он должен выглядеть? На свете есть только один Анвар… — и Джайдар едва слышно прибавил: — Такой хороший.

Аэнфарра не знал, как на это ответить, и сделал вид, что не услышал. Как мог твёрдо он продолжал:

— Мы вернёмся в Мерваннари после того, как побываем у Горного Старца. И тогда увидим весь путь целиком. И весь смысл.

Джайдар поцеловал его в щёку и потёрся носом.

— Вернёмся? — повторил он. — Вместе?

— Конечно, вместе. Я же поклялся.

Аэнфарра улыбнулся — отчасти неискренне. На самом деле он был уверен, что Джайдар оставит его намного раньше. Но сейчас им обоим было радостней и теплее с их взаимными чувствами, пусть сколь угодно ненастоящими. «Влюблённые не думают о будущем, — кажется, это была строчка чьих-то стихов, но автора Аэнфарра забыл. — И нам тоже не стоит».

— Я не буду совершать поминовение по живым, — пообещал Джайдар так, словно Аэнфарра просил его об этом.

После того дня Аэнфарре пришло на ум: а что, если схватиться с магией вензеля самому, без помощи Маншимарры? Вензель создаёт очень сильное чувство, побуждение, которое можно перенять. Что, если не платить ему дань, а утихомирить его иначе — усилием воли, размышлением… молитвой? Аэнфарре просто-напросто мог помочь его возраст. Да, конечно, созданное Сиджизом и его Младшей проклятие — не чета обычным, пусть и очень сильным чувствам, и это будет намного сложнее, но если хотя бы попытаться?

Ох, это было опрометчиво!

Аэнфарра переоценил свои силы… или недооценил вензель. Сияющая печать, прожжённая глубоко в тело жертвы, опаляла хуже огня. Справиться с нею было как пытаться прогнать с неба Луну. В какой-то момент Аэнфарра даже испугался. Казалось, мощь вензеля не делилась на двоих, а умножалась. Прикасаться к ней определённо не стоило, он был слеп, слишком неопытен, он не понимал, насколько рискует… Что ж, зато ночь любви получилась такой, что Джайдар подвывал от удовольствия и грыз подушки, а Аэнфарра сбился со счёта после третьего раза и напрочь не помнил, когда и как всё закончилось.

То, что удержалось в памяти, казалось горячечным стыдным сном, из тех, что терзают юношей. Если вензель заставлял Джайдара чувствовать так… стоило ли удивляться, что в объятиях Аэнфарры он не выглядел страдающей жертвой.

Свечи пылали. Кожа Джайдара блестела от испарины. Великолепное, умопомрачительно красивое и совершенное тело притягивало и манило — сильнее, глубже, жёстче, ещё раз в другой позе, он хочет тебя снова, он хочет тебя за все дни, которые оставался полуголодным, ждал и терпел без сна. Аэнфарра ставил его на колени, пальцами раскрывал ему рот. «Сегодня будет кое-что особенное, — хрипло шептал он. — Я хочу кончить тебе в рот», — и Джайдар сладострастно улыбался: «Мне проглотить всё или размазать часть?» Он показывал на себе, как будет размазывать, проводил вытянутыми пальцами по смуглым щекам, облизывал губы и смотрел снизу вверх преданным влажным взглядом. Он наслаждался всем, что делал с ним Аэнфарра. Неудачная попытка усмирить вензель его не опечалила вовсе, просто потому, что он наконец смог налюбиться вволю. Очень долгое время он вынужденно провёл неудовлетворённым и сейчас упивался вожделением Аэнфарры, принимал его целиком и выжимал досуха.

Когда мысли Аэнфарры чуть прояснялись и он мог вздохнуть, ему казалось, что вензель насмехается над ними, как злобный разумный дух. Полюбуйся на мощь своей магии, Аэнфарра, отдельно полюбуйся на торжество целомудрия. На что ты замахнулся — на творение Провозвестника? Не дотянешься. Надеешься на помощь Горного Старца, этого иссохшего пня? Посмотрим. Увидишь. А впрочем, расслабься и получай удовольствие, масло в склянке ещё не иссякло, Джайдар снова тянет тебя к себе…

Ему даже удалось приласкать Джайдара ртом. Давно хотелось вылизать его хорошенько. Но из-за вензеля Джайдару очень быстро становилось больно от возбуждения, и ни о каком удовольствии речи уже не шло — он либо терпел, кривясь и дёргаясь, либо скулил и умолял его трахнуть. Но сейчас он излил семя не меньше чем полдюжины раз. Даже его бешеная неутомимость, распалённая вензелем, имела пределы. Он лежал, цепляясь за волосы Аэнфарры и тяжело дышал, подрагивая, пока Аэнфарра целовал его и дразнил. На его теле не было ни волоска, отчего занятие это становилось особенно приятным. А как Джайдар извивался, стоило прикоснуться к вензелю… Обычно Аэнфарре не хотелось этого делать, проклятая печать вызывала у него отвращение. Но он уже прикоснулся к ней волей и разумом, всем своим существом. Уже нечего было терять, и он воспользовался этим мучительно чувствительным местечком, чтобы довести любовника до упоённого крика.

Наутро, проснувшись, Аэнфарра не знал, что и думать.

Постель была в таком беспорядке, словно по ней пронёсся табун лошадей. Джайдар спал безмятежно, ткнувшись лбом в плечо Аэнфарры. На его губах бродила блаженная улыбка.

Может, случившееся вовсе не стоило расценивать как неудачу? Может, стоило время от времени так и поступать? Если им обоим было хорошо?.. Но как только Аэнфарра попытался встать с постели, как немедля понял — нет, не надо. Кости заломило, заныли виски, тяжёлая пустота внутри заставила дрогнуть его колени. Он чувствовал себя вымотанным до предела. На нём будто верхом ездили… И впрямь ездили. Он не слишком любил такое, но в безумствах минувшей ночи, конечно, не мог отказать.

Он не нашёл сил встать. Гудящее тело ворочалось с трудом. Аэнфарра сдался и какое-то время просто лежал с открытыми глазами. Голова была пуста, как выпитая, ни единой мысли. Чем-то это было даже приятно. Он смотрел на звёзды, золотом вытканные на балдахине княжеского ложа. Луч солнца пробивался между задёрнутых занавесей, и звёзды мерцали.

Почему так ноет рука? Ах да, его от души укусили…

Джайдар разметался на постели рядом с ним, похожий на спящую пантеру — зубастую!

Пантера? Скорей чёрный лев — с такими-то мышцами и такой гривой.

Аэнфарра улыбнулся.

…Прошло много времени. Они с Джайдаром, пожалуй, сблизились — насколько могли сблизиться такие разные люди. Странно было понимать, что молодой ашфави стал ему почти что членом семьи. «Привычка закрывает людям глаза», — говорили мудрецы в Олингате. А ведь с ним ложился в постель самый красивый мужчина во всём Мерване! Как там говорили о нём? «Известный своей красотой и доблестью Младший Принц»… Его стройная и мощная фигура и хищная плавность движений выдавали в нём родовитого ашфави всякому, кто видел ашфави прежде. Прислуга, встречавшая посланников в каждом новом городе, часто робела. Неслись шепотки, задавались вопросы. Добрейший Нимра успокаивал людей и объяснял, что ашфави господина Аэнфарры верен господину Аэнфарре и без его повеления зла никому не причинит.

Услышав случайно эту формулировку в чьих-то мыслях, Аэнфарра сначала засмеялся, а потом смеяться перестал. Ему не приходило в голову, что Джайдар всё ещё может выглядеть опасным. Но если подумать, то людей сторонних, тем более мерванцев он и вправду мог напугать. Укоренившиеся привычки нелегко забыть. Все знали, чего можно ждать от ашфави, пускай он держится скромно и через слово оглядывается на своего господина.

Аэнфарра смотрел иначе и видел другое. Он знал, что Джайдар помнит наизусть множество стихов и историй о героях древности и их славных битвах. Что он любит сладости с перцем, как делают в Лашшокхане, а сладкое без перца не любит. Что он настоящий знаток лошадей: умеет и заезжать, и обучать боевых коней, и исправлять ошибки после тех, кто заезжал и учил плохо. Лошадям он тоже нравится. Даже недоверчивая Эль, старшая кобыла Аэнфарры, и та прониклась к нему тёплыми чувствами. Джайдару пришлись по душе притчи Тамугаты, где философские вопросы решались поединками, а духовный поиск означал бесконечные странствия и схватки. Аэнфарра больше не смущал его притчами школ Фаран и Сан, слишком тихими и мирными для его натуры… Он помнил ещё множество мелочей: что Джайдар любит и не любит, что ему нравится и не нравится, как обрадовать его и как не заставить плакать. Что для него важно, дорого и приятно. Знал, что он так же, как Аэнфарра, наслаждается поцелуями и объятиями и так же ценит возможность просто побыть вдвоём, посидеть без дела, болтая о любопытных пустяках и оставив мысли о вензеле и ошейнике…

Сиджиз обещал, что ошейник можно будет снять через пару месяцев. Прошёл год. Проклятая вещь всё ещё оставалась на Джайдаровой шее. Аэнфарра понимал причину: Джайдар отказывался искать других любовников, а сам Аэнфарра старался найти безболезненные, не унизительные способы расширить магический обруч. Впрочем, оставалось уже совсем чуть-чуть…

Джайдар проснулся. Сладко потянулся и аккуратно зевнул. Некоторое время он лежал, щурясь на солнце. Потом придвинулся ближе и положил голову Аэнфарре на плечо. Аэнфарра улыбнулся, глядя на него с нежностью. Вьющиеся пряди Джайдаровой гривы щекотались.

— Анвар?

— М-м?

— Я подумал… — начал он и как будто смутился.

— Подумал во сне? — спросил Аэнфарра добродушно.

— Да. Почти. Мне снилось, что я…

— Что?

Джайдар глубоко вздохнул. Помолчал и сказал решительно:

— Анвар, прошу тебя. Научи меня твоему языку.

Граница между Мерваном и Этарой пролегала теперь, как прежде, по реке Атну. На том берегу река превращалась в Этали. Имя её на обоих языках значило одно: «река отцов» или «отец-река». Так же и имена городов, Авимму с Вимали значили одно и то же — «город у моря». Языки провинций Авимму и Омри были с этарским языком в родстве, пусть и далёком.

Обширное заболоченное устье Реки Отцов служило домом для множества птиц — цапель, озёрных чаек, бесчисленных гусей и уток. Они летали над караваном и садились на крыши повозок. Йеверы вспоминали своих любимых охотничьих соколов и сожалели, что те остались за тридевять земель, в Йеверит. Охота здесь была богатейшая. Впрочем, и с луками степнякам удавалось набить достаточно птицы, чтобы вскоре жареные крылышки уже не лезли в рот. На остановках караванщики удили рыбу.

Крики птиц и шум их крыльев в ушах Аэнфарры звучали музыкой. Миновало так много времени с тех пор, как они покинули Мерваннари. Он стосковался по родным местам. Этара лежала впереди.

Посмеиваясь, Гун Мин рассказал, что в дороге за ними не раз наблюдали разбойники, гадая, какими богатствами можно разжиться в таком большом караване. Но красная кожа и луки йеверов отпугивали их не хуже, чем топоры сэлх.

Чем дальше пролегал их путь, тем чаще к каравану подходили обычные люди: пахари, пастухи, торговцы, садовники. Они просили увидеть хотя бы разобранные части Золотой Картины, помолиться с ней рядом. Один возчик, мерванец, придумал делать отщепы от бортов телеги, на которой Картину везли, и раздавать как реликвии. Узнав об этом необыкновенном изобретении, его хотели было высечь, но, к счастью, сперва обратились к Аэнфарре. Тот долго смеялся, а потом разрешил, запретив лишь брать деньги за эти «реликвии» и позволив принимать от людей благодарность только продуктами. Наживаться на Золотой Картине — дурная мысль, решил он, но круг колбасы или узелок творога к ужину — почему бы и нет?

Немало досок потом разобрали на эти отщепы!

Наконец берега стали прочнее и выше, болота остались позади. Показался мост и застава у моста. Не сдержавшись, Аэнфарра ударил кобылу пятками и поскакал вперёд. У моста уже столпились другие этарцы. Рядом с Илмиррой улыбался Афшин, его белоснежные зубы сверкали на смуглом лице.

Лица посланников выражали благоговейный трепет. Аэнфарра даже встревожился. Что-то случилось? Возчики держались спокойно. Под скрип колёс первая телега двинулась по камням моста. Из этарской заставы на том берегу высыпали стражники. До них, конечно, давно добрались слухи о том, кого и когда ждать здесь, и они приветливо махали руками.

— Илмирра? — спросил Аэнфарра в недоумении.

Тот вздохнул — знакомым Аэнфарре деловитым, продуманным вздохом оратора перед речью. Каждый этарский чиновник умел так переводить дыхание. Этому учили, ведь на экзаменах каждый должен был участвовать в диспутах и выступать с докладом.

Илмирра набрал воздуху в грудь и начал декламировать «Дифирамб Отечеству».

Вначале Аэнфарра удивился. Потом понял — и опустил взгляд, чувствуя, что краснеет.

Звучный, хорошо поставленный голос поэта далеко разносился в холодном недвижном воздухе.

Немного громоздкий, немного косноязычный, «Дифирамб» становился только трогательнее оттого. Его все помнили наизусть, потому что в школах его проходили два раза: маленькие дети разбирали и учили сложные слова, а ученики постарше объясняли смысл.

Почти шесть веков назад «Дифирамб» написал человек по имени Аэнфарра, сановник тогдашнего короля. Это было изысканное выражение благодарности и признание высочайших заслуг.

«…Смотрите, смотрите, хорошо устроена эта страна; поистине, она управляется мудро! Люди здесь зажиточны; их дети поутру идут не в поле, а к учителю на урок. Города украшены, деревни опрятны, дороги исправны и безопасны, а налоги невелики. Монастырские лекари очень сведущие и хорошо излечивают болезни. Ремёсла процветают, мастера пользуются большим уважением. Чиновники здесь добросовестны и полны рвения, государственные мужи обладают глубокой мудростью, а правитель человеколюбив.

Любовь к учёности распространена повсюду, и в каждом доме есть книги. Богам и предкам оказываются должные почести. Обряды совершаются в соответствии с церемониалом.

Смотрите, смотрите, поистине хороша эта страна! Как чудно она красива! Расписные лодки скользят по речной стремнине, сады полны ярких фонариков. Среди лесов и лугов, ущелий и водопадов прекрасна тишина, прекрасен щебет птиц и журчание струй, прекрасны переливы струн и нежное пение.

На севере великие горы, покрытые льдами, поднимаются над древними монастырями, а на юге жемчужные берега омывает тёплое море.

Так, правдиво описав все достоинства, мы заключаем, что эта страна…»

Десятки голосов поднялись, чтобы завершить хором:

— …наиболее благоприятна для жизни!

Журчала река. Белые буруны завивались вокруг опор моста. Колёса повозок скрипели и стучали по камням. Фыркали лошади. Передние уже миновали благословенный мост и ехали по дороге — по этарской дороге… Аэнфарра, пунцовый, словно мальчишка, захваленный учителем, провёл ладонью по лицу. Из деликатности соотечественники не смотрели на него, делая вид, будто ничего не произошло. Уннара развернул лошадь и направился через мост, за ним последовали остальные.

Джайдар поравнялся с Аэнфаррой. При нём был лук, а у седла болтался здоровенный селезень. Азартный охотник, ашфави не удержался и подбил птицу.

— Что случилось? — спросил он. — Что они сказали? Ты будто сам не свой.

— Ничего плохого, — Аэнфарра тихо засмеялся, поколебался и объяснил: — Мои друзья решили прочитать стихи в мою честь.

— О! — Джайдар вскинулся. — Ты переведёшь мне? Научишь меня этим стихам?

— Обязательно.

Речь жителей Вимали отличалась от классического этарского языка, на котором говорили в столице. Это был пряный южный говор, просоленный морскими ветрами. Но это был этарский язык! У Аэнфарры слёзы на глаза наворачивались при мысли, что он возвращается не навсегда. Да, в Мерваннари с ним будут слуги, помощники, советники, но это ощущение, когда незнакомцы, прохожие на улицах говорят на твоём языке — оно особенное. Это как дышать воздухом, даже если ты умеешь дышать водой…

Согласно плану посольства, по Этаре караван двигался быстрее и меньше времени проводил в каждом городе. Уже не надо было обсуждать законы и указания Владыки, не надо было ждать, пока все жители доберутся до храма. Золотая Картина возвращалась домой. Народ валил валом. Многих Аэнфарра позже видел в других городах — люди следовали за святыней, бросали все дела, чтобы увидеть её ещё раз.

Все проводили время соответственно своим наклонностям. Джайдар усердно учил язык. Если прежде он доводил Аэнфарру только до телесного изнеможения, то теперь к нему прибавилось и умственное. Младший Принц явно рассчитывал выучить чужой (и первый для себя) язык за три дня, в крайнем случае — за пару недель. Это было бы забавно, если бы он не прилагал столько усилий. Он непрерывно спрашивал у Аэнфарры, как называется по-этарски та или иная вещь, и бесконечно повторял слова.

Наконец измученный Аэнфарра попытался объяснить:

— Представь, — сказал он, — что я заявлю: хочу научиться стрелять так же метко, как ты. Что ты мне ответишь и сколько времени это займёт?

Джайдар сначала рассмеялся, а потом хитро сощурился.

— Времени — примерно всю жизнь, — ответил он. — Но если ты хочешь попробовать, то можем потренироваться немного.

Аэнфарра не смог не засмеяться в ответ.

— Не стоит. Ты понимаешь сравнение? Ты всё делаешь правильно, но не стоит так торопиться.

Джайдар нахмурился, больше шутливо, чем досадуя.

— Анвар. Я умею запоминать слова. Много-много слов, как в каждой из Песен. И я хочу говорить с тобой на твоём языке. Поэтому лучше объясни мне, как делать сравнения. Как сказать, что одна вещь лучше другой?

— Ох. Честное слово, я дам тебе словарь и ты сможешь выучить все слова из него, раз так хочешь.

— Что такое «словарь»?

Аэнфарра поперхнулся. Он помнил, что мерванцы не ценят писаное слово и предпочитают воспринимать на слух, но ни разу в жизни не встречать словаря!.. А впрочем, ашфави же не учили чужие языки. Словари им низачем не могли понадобиться.

И вдруг Джайдар, такой весёлый, расслабленный и по-хорошему надоедливый — вздрогнул и сжался от ужаса. Он втянул голову в плечи и уставился на гриву коня, смуглое лицо его посерело. Аэнфарра встревожился. Он снова допустил ошибку, сказал что-то не то?..

Они ехали от храма к домам посольства. Аэнфарра решил проведать Картину и полюбоваться на счастливых соотечественников, а Джайдар увязался за ним следом, чтобы по дороге спрашивать всё новые слова. Храм стоял невдалеке от морского порта. От берега его отделяла единственная линия высоких зданий — склады, правления торговых компаний и портовые канцелярии.

И Аэнфарра увидел чудное зрелище: чиновница одного из правлений, десятого, а может, и восьмого разряда шествовала куда-то по главной улице. Под голубым платьем кружевные нижние юбки, подол подщипнут, пестротканая шаль приспущена на локти, белокурые волосы закручены в сложную причёску и пронзены шпильками, в ушах длинные серьги, на шпильках подвески, на брошке подвеска, на поясе ключи, и всё это блестит и покачивается. За представительной дамой следовали две девочки, только-только сдавшие экзамен на восемнадцатый разряд. Ещё угловатые и неловкие, они семенили за ней как гусята за гусыней, но уже старались так же держать спину, тянуть шею, стрелять глазами из-под прикрытых век.

Да, такой картины в Мерване не увидишь — там красавиц в лучшем случае заматывают в тряпки, а то и вовсе не выпускают из клеток… Аэнфарра успел привыкнуть к тому, что женщины невидимы. На улице ещё можно заметить закутанную фигуру, а в собраниях и правлениях женщин нет. В Вимали он часто любовался тем, как много на улицах нарядных дам с красивыми причёсками, как они гордо проходят, ничего не боясь…

И тут до него дошло.

Дело было не в нём. Джайдар испугался женщин.

Аэнфарра осторожно прислушался к его мыслям. «Без сопровождения! — в ужасе думал тот, — без платка! Да они же почти голые!» От последней мысли Аэнфарра слегка разинул рот: чиновницы были одеты очень строго, как требовалось на службе. Нижние рубашки запахнуты под самое горло и заколоты брошками, не увидеть даже ямочку между ключиц. Разве что широкие рукава могли случайно открыть руки до локтя — и всё! Но мерванцу, кажется, хватало и этого. Джайдар не знал, куда девать глаза.

Прежде он бы с удовольствием полюбовался на полураздетых женщин — а может, и не только полюбовался. Множество наложниц попадали в его гарем прямо с улиц, пойманными возле бань или рынков. Но его страшно, так страшно наказали за это! Теперь он панически боялся как-то оскорбить этих женщин, сделать что-то неправильно, снова вызвать гнев жестокой пустынной богини. Но как можно смотреть с почтением на женщину, которая идёт по улице голая? Приходилось не смотреть вовсе.

Аэнфарра вздохнул. Впереди путь по Этаре и остановки ещё в нескольких городах. Придётся Джайдара как-то переучить. Но он не знал, с какой стороны взяться за такую задачу. Оставалось лишь надеяться, что позже ему придёт удачная мысль.

Старшая дама узнала Аэнфарру. Он всё-таки был знаменит: королевский брат, глава посольства. Они не были представлены, поэтому чиновница не стала его приветствовать, только стрельнула глазами и улыбнулась. А её молоденькие помощницы и вовсе заботились только о том, чтобы не ударить в грязь лицом перед своей госпожой. Может, в другое время девочки и заметили бы, какой Джайдар красавец, но сейчас все их мысли занимала служба.

Дамы свернули за угол и Джайдар выдохнул.

— Анвар, — сказал этот отчаянный упрямец через некоторое время, — а кто это был и как это сказать по-этарски?

— Женщины?

— Это я знаю. Они… — Джайдар замялся, — они — кто?

— Чиновницы. Думаю, работают в одной из торговых компаний. У старшей из них высокий разряд, должно быть, она начальница канцелярии.

По-мервански Аэнфарре пришлось сказать «она начальник» — женского рода у этого слова не было. Джайдар нахмурился.

— Жена начальника канцелярии? — уточнил он.

— Нет, почему же, — Аэнфарра начал улыбаться, догадавшись. — У неё высокий разряд и ей не нужно быть ничьей женой, чтобы командовать людьми.

Он собрался повторить это по-этарски и стал строить в уме простые короткие фразы. Против обыкновения, Джайдар не торопил его и не переспрашивал. Вид у него был такой, точно он и родной мерванский сейчас понимал с трудом.

— Подожди немного, пожалуйста, — выговорил он наконец на этарском. — Это правда так, что… — тут знания закончились и мерванский зазвучал вновь, быстро и сбивчиво: — Эти женщины работают как мужчины и получают жалованье? Почему они это делают? У них случилась беда, они осиротели? У них нет ни одного родственника? Если всё так, почему градоправитель не помогает им?..

— Да, нет и нет, — весело отвечал Аэнфарра. — Не стоит говорить «женщины», лучше «дамы». Эти дамы доказали, что обладают выдающимся умом, когда сдали экзамен и получили разряд. Старшая из них добралась до середины «Красной лестницы» — так ещё называют наши шестнадцать экзаменов… Им не нужны опекуны, они делают то, что считают нужным. Они вправе сами решать.

— Они работают в особом месте для женщин?

Аэнфарра рассмеялся.

— Вряд ли. Не вижу поблизости мест, где дамы наводят друг дружке красоту. А вот правления мореходств вижу. Впрочем, полно канцелярий, где сидят одни только дамы — они пишут чище.

Некоторое время Джайдар переваривал эту мысль. Потом с некоторой опаской спросил:

— В Этаре все женщины сдают экзамен?

— Что ты! — Аэнфарра махнул рукой. — Я знаю, может показаться, что Этара населена сплошными чиновниками. Я чиновник, в нашем посольстве полно чиновников и жрецов, которые тоже сдавали экзамены… Но на самом деле нас очень мало. Десяток на тысячу, а то и меньше. Если покинуть город, то на несколько больших деревень едва ли сыщется единственный чиновник. В деревнях люди стараются посылать детей к учителю, совсем не учиться неприлично, но большинство учится один-два года. Чтобы получить даже восемнадцатый разряд, нужно приложить бездну усилий. И у наших слуг нет разрядов, хотя многие из них могли бы легко сдать экзамен. Но есть люди, которые считают, что лучше быть слугой чиновника третьего разряда, чем самому стать чиновником восемнадцатого.

— И все эти жен… дамы, чиновницы, никогда не выходят замуж? — Джайдар явно думал о своём и слушал Аэнфарру вполуха.

— Почему? Наоборот. Есть поговорка: «разряд — лучшее приданое».

Глаза Джайдара округлились. Он уставился на Аэнфарру, собрался было что-то сказать, но передумал и промолчал. Кажется, он решил, что над ним подшучивают.

Удивительным образом эта история получила продолжение чуть позже. В Вимали караван оставался неделю, а после направился по дороге в Оли. До конца пути оставались теперь всего две остановки: в Сугате и Ратнафаре.

Этара славилась превосходными дорогами. Караван шёл быстро. Пригороды Вимали остались позади. Зелёные холмы скрыли серебрящуюся гладь моря. Там и здесь среди пышных трав виднелись то серые островки — стада овец, то чёрно-белые коровы местной породы. Меж холмов бежали извилистые ручьи. В разные стороны от дороги отходили узенькие просёлки. Погода стояла тихая и прохладная. Пелена облаков затянула полнеба, и солнце светило сквозь неё, будто сквозь пушистую шаль.

Дорога обогнула холм, и возле очередного просёлка Аэнфарра увидал «дарщиков».

Там стояли трое с огромными подносами, такими большими и тяжёлыми, что их невозможно было держать в руках и их вешали на шею на прочном ремне из бычьей кожи. Вначале Аэнфарра принял их за торговцев. Обычное дело: из деревень выходят продавать закуску и выпивку для мимоезжих. Но эти трое не торговали. Дарщики исполняли старинный обряд — угощали незнакомых людей в честь какой-то великой радости. Найти незнакомых людей в деревне непросто, все в окрестностях друг друга знают — неудивительно, что дарщики вышли к большой дороге и ждали возле неё.

— Праздник, праздник у нас! — снова и снова повторял высокий жилистый старик. — Пожалуйте-покушайте нашего пирожка, добрые люди! У нас праздник!

Уннара съехал с дороги, охотно принял пирожок.

— Что за праздник, уважаемый? — спросил он с улыбкой.

Старик мгновенно узнал чиновника высокого разряда. Он подобрался, вскинул голову и расправил плечи: рассказать такому человеку о чести, которой удостоилась его семья, само по себе было честью.

— Да внучка моя экзамен сдала! — воскликнул он. Голос его прервался, по тёмной щеке сбежала слеза. — Сам я только буквы разбираю, сын мой читать и писать умеет, а внученька моя — чиновницей стала! Вот какой я счастливец!

Голос у него был не сказать чтоб особенно неприятный, но очень громкий и звонкий. В прежние времена людей с такими голосами нанимали в глашатаи. Звук его разносился далеко над полями.

Уннара покивал и оглянулся. Один за другим этарцы подъезжали поближе. Каждый чиновник понимал, какая это великая радость для простолюдина. Но для лучших людей Этары это тоже было радостью. Не так уж сложно получить восемнадцатый разряд, если его получали ещё твои прадеды и прабабки. Юная чиновница из безвестной приграничной деревни становилась первой в роду, а это означало, что малышка и в самом деле обладает выдающимися способностями. Мимо такого праздника нельзя было пройти равнодушно.

— Мы должны написать поздравления госпоже чиновнице, — бодро объявил Аэнфарра, — и подарить деньги на домашнюю библиотеку! Таков обычай.

— Да, так положено! — подхватил Уннара и все зашумели и засуетились.

Побежали искать лучшую бумагу для поздравлений. Нашли всё, что могло потребоваться — даже цветные чернила и печати для узорных оттисков. Недаром в посольстве писалось так много писем!

— Нельзя ехать в деревню целой армией, — взывал Оллара, — не пугайте людей!

— Да, только третий разряд и господин Аэнфарра!

— Возьмите жреца, пусть благословит!

— Оллара, поезжай с ними!

Даже с такими суровыми правилами отбора гостей набралось полтора десятка. Старик представил своих спутников: старшего сына и зятя, отца маленькой чиновницы. Обрядовые пирожки тотчас разобрали — и из соображений церемониала, и потому, что проголодались в пути. Смеясь, пахари шутливо благодарили гостей за то, что их подносы стали лёгкими, ничего не стоит отнести обратно. Мужчин взяли в сёдла, и они указывали дорогу. Большая опрятная деревня показалась за холмом.

С мерванского вторжения прошло много времени. Хозяйство восстановили, сгоревшие дома разобрали, но кое-где на окраинах деревни ещё виднелись почерневшие развалины — уже не понять, что это были за постройки.

Аэнфарра улыбался, узнавая привычное, этарское. Как же он любил родной край! Большие дома на много семей, белёные стены, цветные ставенки… Темнели черепичные крыши, на частоколах сушились яркие половики. У тех, кто побогаче, стены были расписаны алой и голубой краской — диковинами, небывальщиной, согласно поверью, отгоняющей зло. Синие и красные деревья, двухголовые олени, птицы с лошадиными ногами и лошади с птичьими… В Оли, в Зале Совета этарских королей тоже были такие изображения — только не краской по побелке, а золотом по белому мрамору.

— Знаешь, как зовут деда и внучку? — улыбнулся Илмирра.

— Мара и Весероль? — угадал Аэнфарра.

— Мара и Весероль!

Этарцы покатились со смеху.

— Почему это смешно? — недоумевал Джайдар.

Он, конечно, тоже увязался следом за Аэнфаррой.

— В Этаре много сказок о приключениях простых людей, — объяснил Аэнфарра. — пахарей, пастухов, ремесленников. И во всех сказках мужчин зовут Мара или Дара, а женщин — Весероль и Амаль. Это самые частые имена.

В Мерване Аэнфарра одевался по-мервански — вначале чтобы меньше отличаться от мерванцев, потом — просто потому что мало задумывался о том, что на нём надето. Но въехав в Этару, он с великой радостью сменил одежду на привычную этарскую. Пары дней не прошло, как Джайдар попросил у него разрешения тоже одеваться по-этарски. Мерванские рубахи снимались через голову, этарские — распахивались на груди. В полураспахнутой рубашке Джайдар был невероятно соблазнителен… А ещё он стал очень похож, по крайней мере издалека, на полукровку-йевера. Таких в Этаре всегда было полно. Эти дети в половине случаев наследовали йеверские глаза, но красный оттенок кожи не наследовали никогда и получались просто смуглыми.

Здесь никто не узнал бы в нём ашфави, а значит, и напугать Джайдар никого не мог.

Во дворе самого большого дома, под яблонями, были накрыты столы. Там уже мало кто сидел — верно, деревенское празднество подошло к концу. Обычай требовал, чтобы дарщики накормили незнакомцев, и ждали только их. Завидев издалека невероятную процессию, люди снова стали собираться к столам. Многие смотрели, разинув рты. Вряд ли в деревню хоть раз заезжал даже один чиновник настолько высокого разряда, а уж целых полтора десятка, да на таких прекрасных конях!..

Старый Мара, гордый дед юной чиновницы, ехал впереди на крупе коня Уннары. Он спрыгнул наземь и поблагодарил Уннару, а потом, возвысив голос, объявил, что добрые господа тоже хотят исполнить старинный обычай и написать поздравления.

Про деньги он не упомянул, но все всё поняли. Другой старик с хитрой улыбкой убежал в дом и вернулся с резной деревянной чашей, такой огромной, что в ней можно было искупать младенца — она тоже была обрядовой и предназначалась для подарков.

— Моя внученька сдала экзамен! — повторял Мара, будто сам никак не мог в это поверить. — Моя малютка стала чиновницей! Ведь я вот такусенькой её помню, на руках качал, а теперь она — госпожа чиновница!

— Теперь она выйдет замуж за чиновника и уедет в город! — сказал кто-то из нарядной толпы.

— Нет, она останется с нами и будет нас защищать!

— Она станет учительницей и будет учить наших детей! В Хунху будет школа!

Сама чиновница восемнадцатого разряда, худенькая и бледная, сидела за праздничным столом в парадной шапочке и накидке. Дед успел рассказать, что ей пятнадцать лет, но выглядела она совсем ребёнком. Она церемонно встала и поклонилась гостям. Казалось, она смотрит высокомерно и задирает носик… Аэнфарра сощурился и понял, что бедняжка еле держится, готовая заплакать от стыда. Целый день здесь обсуждали её, точно дойную корову!

Он вздохнул.

Подали кресло, он сел, благосклонно улыбаясь. На белую скатерть перед ним лёг лист бумаги — с благородным желтоватым отливом, из запасов каравана. Аэнфарра взял перо, чуть помедлил.

«Госпожу Весероль, дочь Дары и Маниль из деревни Хунху с достижением восемнадцатого разряда радостно поздравляем», — записал он. Других поздравлений не требовалось, только подписи высоких гостей. Позже эту бумагу оправят в раму и повесят в особый угол рядом со свидетельством Весероль о её разряде. Чего только не бывает на свете! Может, девочка решит учиться дальше и получит семнадцатый, пятнадцатый, десятый разряд. Может быть, однажды ей даруют дворянство, как некогда — пастуху Тамре, и она сменит простонародное имя на что-то с удвоенной согласной или смежными гласными… а может, это случится только с её детьми или внуками. В её семье уже есть традиция упорно учиться.

Он взял другое перо и зелёными чернилами с величайшей торжественностью, старинным начертанием, чтоб солидней смотрелось, вывел знак «аэ».

«…Аэнфарра, сын Аэндорры и Манфарраль из города Оли, чиновник второго разряда».

Любопытный Мара заглядывал ему через плечо. Он закряхтел, пытаясь прочесть витиеватое старинное начертание, уважительно крякнул — экие серьёзные люди поздравляют его внучку! как красиво пишут!.. и вдруг болезненно, резко выдохнул, почти вскрикнул, как будто его ударили в живот.

Своим очень громким, оглушительно громким голосом он произнёс:

— Спаситель Отечества!

Аэнфарра чуть не посадил кляксу.

Поднялся ужасный шум. Даже в глухой деревне Хунху… а впрочем, почему же глухой, это большая деревня совсем рядом с Вимали… Здесь, в Хунху знали в общих чертах всю историю про молебен «Избавление от бедствий», про то, как супруга наследного принца пожертвовала волосы, и про то, как на пятый день случилось чудо и в Оли добралось письмо от Спасителя Отечества. Аэнфарра расслышал случайный обрывок фразы и понял, наконец: в Хунху тоже приходил приказ об уплате военного налога Мервану! Караван с зерном и золотом отправлялся из Оли, он должен был пройти мимо и забрать зерно. Приезжали чиновники из Вимали, обмеряли зернохранилища и сообщили, сколько придётся отдать. Люди в деревне с ужасом ожидали голода и уже начали заготавливать муку из соломы и сосновой коры.

Но боги сотворили чудо. Спаситель Отечества сумел заключить такой договор с Владыкой Пустыни, оказать ему такую услугу, что Этара оказывалась не одной из провинций побеждённого Мервана, а одной из стран-победительниц.

Это был немыслимый, невозможный, неизвестно какой ценой оплаченный подвиг. Спаситель уберёг всех, и все стали теперь его должниками, от короля Латтары до нерождённого дитяти последней беднячки.

Аэнфарра думал, что будут знать в Оли, возможно, в других больших городах. Он забыл, как быстро разлетаются вести по стране, где почти каждый умеет читать. В деревне Хунху люди помнили, кого благодарить за то, что им не понадобилась мука из коры и соломы.

Все сбегались к столам. Вокруг начали кланяться и преклонять колени. Малышка Весероль не выдержала и расплакалась.

Надо было спасаться бегством.

Несколько мгновений Аэнфарра просидел неподвижно, собираясь с мыслями. Потом перешёл на мерванский язык, опасаясь, что по-йеверски тоже смогут понять несколько слов.

— Нам лучше управиться поскорее, — сказал он окружавшим его посланникам.

Уннара и Илмирра согласно кивнули.

Второпях чиновники третьего разряда записали свои имена и оставили в подарочной чаше золотые монеты. Теперь юная Весероль могла обзавестись превосходной библиотекой, равные которой сыскались бы поблизости только в Вимали. Она могла бы и открыть своё дело, если бы решила торговать книгами или принадлежностями для письма — согласно обычаю, подаренные монеты можно было потратить и так.

Посланники откланялись немного быстрее, чем позволяли вежливость и церемониал. Бессчётные, казалось, руки цеплялись за одежду Аэнфарры, бессчётные голоса снова и снова именовали его Спасителем Отечества — и это было тяжело. Он-то знал, в какую угодил ловушку, и ему совсем не хотелось об этом думать, тем более — принимать благодарности. Илмирра со своим «Дифирамбом» выразил то же, что чувствовали простолюдины в Хунху, но он был чиновником третьего разряда и действовал изящно и ненавязчиво. От него, по крайней мере, не хотелось сбежать…

Посланники выслали коней в рысь, прибавили ходу и вернулись к каравану Золотой Картины. Оставалось лишь надеяться, что жители Хунху придут в себя, вспомнят об учтивости и не будут их преследовать. Подавленный вид Аэнфарры и растерянность его спутников встревожили и остальных. Их окружили сотоварищи и принялись расспрашивать. Все решили, что в деревне произошло что-то скверное и не могли взять в толк, что плохого могло случиться.

— Всё в порядке, — наконец сказал Илмирра пронзительным шёпотом. — Господин Аэнфарра не привык к своему новому прозванию и к чествованиям. Не надо его беспокоить.

Аэнфарра не знал, услышал его обычным человеческим слухом или с помощью способностей. Он то ли увидел, то ли почувствовал, как слова Илмирры разлетелись по всему каравану. Шёпоты поднялись и стихли, словно тень от проплывшего облака. Впрочем, его оставили в покое и он был этому рад.

— Почему ты расстроился? — чуть позже спросил его неделикатный Джайдар. — Они благодарили тебя и славили, это даже я понял.

Аэнфарра вздохнул. Помолчал. Кобыла Эль под ним встряхивала гривой и тянулась к Вороному Джайдара, заигрывая с жеребцом. Аэнфарра слегка натянул поводья. Он колебался, подыскивая слова. В самом деле, как объяснить, почему людская благодарность опечалила его, а не обрадовала?

— Они видели во мне героя, — сказал он наконец, — а я не герой.

— Тебе ведь говорили, что ты избран.

— И ничего хорошего в этом нет, — Аэнфарра окончательно помрачнел. — Я… во мне нет столько силы, сколько её должно быть. Я не справляюсь…

Джайдар вдруг улыбнулся.

— Ты проходишь, и на твоём пути остаётся множество благодарных людей, — сказал он. — Знаешь, что? Тебе нужно придумать слова напутствия.

— Что?

Джайдар поводил руками в воздухе, словно обрисовал некую картину.

— Невозможно постоянно слушать восхваления и придумывать ответы, — сказал он со знанием дела. — Это с ума сводит. Но не прогонять же людей с их восторгами? Поэтому илфиды, правители и всякие герои — они отвечают напутствиями. Веруйте, молитесь, трудитесь прилежно. Или что-то в этом роде.

Аэнфарра и не хотел, а засмеялся. Он представил себе, как надувается от важности и произносит подобное напутствие — а его принимают всерьёз. О, конечно, его будут принимать всерьёз! а значит, надо придумать что-то получше.

От сердца вдруг отлегло. Джайдар смотрел на него, весело щурясь. Любопытно, эти напутствия он знал по мерванским Песням? Или слышал их и в жизни, от верховного илфида и от отца?

— Нет, веруйте и молитесь — это на меня не похоже, — ответил Аэнфарра. — Но ты прав! Нужно придумать напутствие и больше не мучиться. Спасибо, Джайдар! Вот уж от кого не ожидал услышать мудрый совет.

Джайдар фыркнул.

— Даже от меня может быть польза.

А потом он сам засмущался и ударил Вороного пятками, ускакав далеко вперёд. Аэнфарра проводил его взглядом, улыбаясь.

На душе стало теплее.

В Оли в честь Золотой Картины готовили огромное, небывалое празднество. Столица украсилась как невеста. Повсюду развесили цветные гирлянды. Вечерами на улицах и в окнах загоралось такое множество фонариков и свеч, что чудилось, будто звёздное небо опрокинулось на землю. Люди доставали из сундуков всё праздничное убранство, всю нарядную одежду, какая у них была. Проезжая через предместья, Аэнфарра видел дома бедняков, у которых не было ничего, кроме вышитых полотенец, и эти полотенца выносили и вешали на частокол (а потом сидели рядом и стерегли единственную ценность).

Бродячие артисты играли на музыкальных инструментах — йеверских эрхурах, этарских лютнях, лавирийских арфах и бесчисленных свирелях и флейтах. Вокруг пели и танцевали. На площадях ставили пьесы. Пьесы Аэнфарра не смотрел — многие из них сочинили совсем недавно и повествовали они о слишком знакомых событиях. И зрители, и актёры любят, чтобы страсти в клочья… Однажды он загляделся на представление, уж очень хорошо играл предводитель труппы. Он думал, что видит переделку какой-то старинной легенды, изложенную современным языком. Такое часто показывали в Оли: искушённые жители столицы ценили удачные переделки. Какое-то время Аэнфарра пытался угадать, которое из древних сказаний ставят. Или, может, это новая трактовка классической притчи? Далеко не сразу он понял, что играет высокий статный старик — его, Аэнфарру. Второй актёр, с чернёным лицом и в блестящей золотой короне был, очевидно, Сиджиз. Героический монолог тут же разонравился Аэнфарре, и он тихонько улизнул. Благо, зрители были увлечены действием и никто его не заметил.

Настоящее торжество ещё не началось.

Для возвращения Картины пришлось придумать новый церемониал, и участвовали в придумывании многие — и высший совет Латтары, и духовный совет Олингаты, и все советники и советницы верховной жрицы Маэмель — советов набралось преизрядно. Но это был радостный труд. Обменявшись с посланниками несколькими десятками писем, король наконец утвердил порядок празднования. Золотую Картину соберут на окраине города и поставят на огромную колёсную платформу, запряжённую шестнадцатью быками — четыре раза по четверо в честь богов. В начале пути её будут сопровождать жрецы и монахи. Распевая молитвы, они пойдут впереди и позади платформы. Та поедет медленно, долгим кружным путём, чтобы посетить по возможности все большие улицы Оли и подарить им отблески своей святости. В это время не будут раздавать милостыню, чтобы не отвлекать мирян звоном монет. Но в такой день в городе не должно быть голодных, потому король заранее выкупит товар всех пекарен и хлеб в лавках станет бесплатным.

Когда настанут сумерки, в небо над столицей поднимутся тысячи огненных фонариков. В это время монахи и жрецы умолкнут, а мирянам будет разрешено петь священные гимны и исполнять храмовую музыку во славу Четверых. Последняя часть дороги — улица Праведница, по которой когда-то от храма к реке ехала телега с лезвиями. Теперь по ней в обратном направлении поедет возвратившаяся домой Картина. Она доберётся до храма уже поздним вечером, и на этом закончится её телесный путь, духовный же путь пребудет вечным… С величайшим почтением двери храма закроют, чтобы отворить их снова следующим утром.

А ночью будет мирской праздник — в честь Аэнфарры, Лу Дао и всех людей посольства, совершивших небывалое деяние. Их слава останется в веках. Но пока века не прошли, люди хотят танцевать.

Когда Аэнфарру спросили, где в Оли он желает остановиться, он всерьёз задумался. Если бы он был один, то, конечно, воспользовался бы гостеприимством Латтары, как в свой прошлый визит. Но он был не один. Не хотелось смущать брата, являясь к нему домой вместе с Джайдаром. А ещё во дворце Латтары дядю Фара с нетерпением ждала принцесса Малль. Аэнфарра полагал, что им с Джайдаром уж точно не стоит встречаться.

Поразмыслив, Аэнфарра решился и приказал подготовить свой собственный дворец — тот, где он когда-то жил вместе с Линлин.

Это было прекрасное здание в верхнем течении реки Фарали. Оно напоминало птицу, раскинувшую крылья. Из окон жилых покоев открывался чудесный вид на реку, её каменную набережную и сады на том берегу. А ещё во дворце была превосходная библиотека. Переехав когда-то в дом Тай Яо, Аэнфарра почти ничего не забрал с собой — ему не хотелось вспоминать о прошлом. Сейчас он предвкушал новую встречу с любимой библиотекой; он соскучился по ней как по человеку.

…Когда они подъехали ко дворцу, пошёл дождь. Тёмное полотно Фарали подёрнулось рябью от падающих капель. В дворцовом саду не было плодовых деревьев, но росли древние раскидистые дубы. Ветер тревожил их, листва шумела. У ограды сада, под дождём бродил грустный одинокий лоточник.

Слуги отворили ворота. Джайдар выслал коня вперёд, торопясь оказаться под деревьями и спастись от дождя. Аэнфарра чуть отстал, подъехав к лоточнику.

Он нагнал Джайдара минуту спустя. Тот с любопытством озирался. Королевский дворец был непохож равно на дворцы Мервана и на богатые купеческие дома, каких хватало в Вимали и других этарских городах. Мерванские владыки думали прежде всего о том, чтобы надёжно отгородиться от любопытных глаз, и возводили по несколько колец стен. Торговцы по всему свету старались как можно разумней застроить купленную землю. Этарские же архитекторы создавали украшение для города. Кованая ограда просматривалась насквозь, в центре просторного двора бил фонтан, украшенный статуями драконов. Такие же статуи, будто живые, смотрели с крыши.

— Это твой дом? — спросил Джайдар.

Аэнфарра понял, что не может ответить на этот вопрос с уверенностью.

— Когда-то это был мой дом. Но я очень давно здесь не был, и скоро уеду отсюда навсегда. Поэтому — уже не знаю.

Они спешились и отдали поводья слугам. Дождь не утихал. Для господ раскрыли два полотняных зонта.

Аэнфарра помедлил и прибавил весело:

— На, держи.

— Что это?

— Конфета. Она без перца, но тоже острая — с имбирём. Я подумал, тебе может понравиться.

Растерянно улыбаясь, Джайдар взял сахарного дракончика.

Посреди двора Аэнфарра остановился. Ветер бросил ему в лицо горсть воды; он стёр с лица дождевые капли. Окинул взглядом дворец — великолепное главное здание, изящные крылья-флигели, скромно украшенные хозяйственные постройки. Несколько лет прошло, здесь как будто ничего не изменилось… но изменился он сам. Он едва помнил того человека, который жил в этом дворце. Вздохнув, он зашагал к дверям.

…«Здесь очень много воспоминаний, — позже скажет он Джайдару, — и очень много горя. Поэтому я рад, что ты здесь шумишь, бегаешь по лестнице и двигаешь вещи. Будет хорошо, если этот дом останется в прошлом как… просто дом. Не могила».

Домоправителями в его отсутствие служили пожилые супруги, Эдра и Ганель. Всё это время они терпеливо ждали Аэнфарру и хранили дом к его приезду. Они вышли встретить хозяина в главной зале. Все слуги собрались там, даже те, что занимались чёрной работой, и все нарядились как на праздник. Они низко поклонились, а домоправители опустились на колени. Аэнфарра смутился, но он не мог просить их подняться — он понял, что Эдра и Ганель исполняют старинный обряд прошения и следуют церемониалу.

О чём они хотели просить?

— Мы знаем, — дрожащим голосом сказала Ганель, — господин Аэнфарра, что вы не останетесь здесь и навсегда уедете в Мерван, чтобы стать советником великого Владыки Пустыни. Но пока вы с нами, позвольте… позвольте служить вам наилучшим образом!

Она умолкла. Эдра склонился ниже. Аэнфарра озадаченно моргнул. Это всё? Это и есть прошение, ради которого устроили обряд?..

Сощурившись, он взглянул иначе.

…У этарцев долгая память. А у Эдры и Ганель пятеро детей и множество внуков. Пройдет век и другой, а потомки будут вспоминать о том, что их предки не только хранили дом Спасителя Отечества, но и заботились о нём самом. Дворцовые слуги боялись — в самом деле боялись, что Аэнфарра не останется здесь и не позволит им исполнить свой долг. Не позволит гордиться тем, кому они служили.

Ох.

Право слово, надо было прислушаться к совету Джайдара и сразу изобрести напутствие, подходящее для подобных случаев. Он-то думал посидеть в библиотеке, полистать кое-какие книги, поискать вдохновение… Что ж, придётся импровизировать.

— Благодарю вас за преданность и прилежание, — сказал он слугам. — Чиновник не может хорошо исполнять свою работу без слуги, который исполняет свою. Я… старался заботиться о моей стране так хорошо, как мог. Уверен, вы так же хорошо заботились о моём доме. Я останусь здесь, прежде чем снова отправиться в путь.

Вышло не слишком ловко, но уж точно лучше, чем ничего… Он увидел седые макушки Ганель и Эдры. Завершая обряд прошения, те поклонились земно.

Потом, наконец, младшие слуги разбежались по делам, а старшие встали и подошли к Аэнфарре, чтобы выслушать его указания.

Глава 10

— Эдра! — воскликнул изумлённый Аэнфарра. — Это же драгоценности короны. Неужели мы их не вернули?

Сконфуженный слуга поклонился.

— Здесь были господа чиновники казны…

— И что же?

— Передали, что Его Величество изволил не беспокоить вас с этим. Передали, чтобы эти ценности хранились здесь с величайшей заботой, а вернуть их можно будет потом.

«Наверняка Диониль решила меня не тревожить», — подумал Аэнфарра.

В его кабинете, в шкафу со стеклянными дверцами, на деревянной подставке, нарочито грубо вырезанной в форме человеческой головы и плеч покоились женский венец и ожерелье. Их преподнесли в дар йеверке Шен Линлин, когда она вышла замуж за принца и стала этарской принцессой. Это был «ненаследуемый дар», драгоценности короны после смерти владелицы возвращались в казну. Латтара и Диониль решили даже не напоминать Аэнфарре об этом. Они видели, сколь велико было его горе и не хотели причинять ему боль.

Венец и ожерелье изготовили далеко не из самых ценных материалов — серебро и радужные опалы, хоть и прекрасной игры. Ювелир, способный оценить тончайшую работу мастера по серебру, узнал бы драгоценности этарской короны, а в разобранном и переплавленном виде эти украшения почти ничего не стоили. Так что они хранились в обычном шкафу под обычным замком и почти десять лет к ним никто не прикасался.

Аэнфарра сел за стол. Он решил разобраться наконец с делами, которые были настолько несрочными, что дожидались его много лет. Исполняя обязанности секретаря, старый Эдра предусмотрительно разложил бумаги по цветным папкам. Самой толстой оказалась чёрная — документы в ней были старше года. Аэнфарра поблагодарил слугу и отпустил. В Мерване он попросил бы приготовить кофе с молоком, но в Оли пока что не открыли ни единой кофейни. Он поискал глазами и кивнул сам себе — конечно, фляги с водой у дверей тоже не было. А жаль! Добрые обычаи не грех перенять.

Он снова глянул на венец и ожерелье. Линлин любила эти украшения, говорила, что в них чувствует себя героиней сказки. А так-то она, как и сам Аэнфарра, не слишком ценила драгоценности и наряды. То, что осталось после неё, не следовало считать памятными вещами. Памятным был её охотничий лук, наверно, узорная уздечка, которую она привезла с собой из Йеверит… кое-какие старинные изделия из тех, что они вместе нашли в горах. Аэнфарра был настолько не в себе, когда уезжал отсюда, что даже не распорядился относительно платьев Линлин — а деликатные домашние слуги не стали напоминать. Повседневные платья нужно было раздать служанкам, с парадных срезать пряжки и камни и тоже раздать. Осталось ли что-нибудь от этих платьев или их съела моль за почти десять-то лет? Прежде эта мысль стала бы для Аэнфарры мучительной, но сейчас… сейчас всё это уже не казалось важным. Это всего лишь вещи. Он любил Линлин, и это были годы невероятного счастья, а потом — годы горя, но и те, и другие остались в прошлом.

Бумажная работа заняла совсем немного времени, как обычно и бывает с несрочными делами. Аэнфарра слышал, как за стенами суетятся слуги, и тихий сдержанный шум вызывал у него улыбку. Поставив последнюю подпись, он вздохнул, потянулся и загасил свечу. До ужина ещё оставалось время, и он отправился в библиотеку.

Здесь всё оставалось по-прежнему, точно так, как годы назад. Разве только свечи заменили на новые да вымели камин. Немудрено: слуг, работающих в домах учёных людей, прежде всего наставляют в том, что книги и записи господ нельзя трогать, как бы неряшливо они ни выглядели. Даже клочки, выброшенные в корзину для бумаг, вначале не меньше месяца хранят в особом месте в кладовой. Есть целая книга «О глупом усердии», в которой собраны рассказы о том, какие важные вещи были утрачены из-за чрезмерной аккуратности слуг: черновик поэмы, записка от возлюбленной с назначенным местом свидания, проект закона, прошение о помиловании…

Аэнфарра подошёл к одному из глубоких кресел, обитых зелёным бархатом. Когда Линлин уже не могла сесть в седло, она полюбила читать и обсуждать прочитанное, и много вечеров они провели вдвоём здесь, под треск дров в камине. На низком столике между креслами лежала небрежно брошенная книга — последняя книга, которую читала Линлин. За много лет никто к ней не прикоснулся. Аэнфарра прислушался к своему сердцу и удивился: он ждал укола боли, но его не было. Воспоминания сделались светлыми и полными нежности. Было так славно сидеть здесь и разговаривать, изредка спорить, смеяться… Он опустился в кресло и взял книгу.

«История о Лумирре и Амаль, опыт понимания» досточтимой сестры Дориль из Илгаты.

«…Олингата говорит: чтобы разум и дух могли воспарять к небу, тело должно быть здоровым и чистым, сытым и подобающе одетым. Чтобы разум мог постигать Четверых, он должен быть развит упражнениями и привычен к труду. Чтобы дух мог обрести благородство и человеколюбие, понимание и желание добра, он должен видеть достойных предшественников и достойных друзей.

Олингата говорит: великий долг и обязанность государя — позаботиться о том, чтобы подданные могли двигаться по пути совершенствования: не прозябать в нищете, не погрязать в невежестве, не страдать от войны.

Следует государю удерживать себя от гордыни и помнить, что дух ему неподвластен. Однако в воле его и праве печься о теле и разуме его подданных.

Представим, что господин говорит слуге «я велю тебе расти духовно». Этот господин, очевидно, глуп или безумен. Однако в воле господина сделать так, чтобы слуга не голодал и не мёрз, достаточно отдыхал и мог при надобности обратиться к лекарю. И в воле господина сделать так, чтобы слуга имел время ходить в храм и читать книги.

Образец господина выведен в известной повести «Лумирра и Амаль», где хозяин, застав служанку за чтением, сам помогает ей подготовиться и сдать экзамен, и лишь после этого предлагает ей руку и сердце.

Так излагается эта история в её наиболее древнем и простом варианте.

Был чиновник Лумирра, достигший девятого разряда, на хорошем счету у начальства. Он был человек достойный, обладавший благородным честолюбием, и всё свободное время посвящал учению, надеясь вскоре сдать экзамен на восьмой разряд. Дом его содержался исправно, у него трудились прилежные слуги.

Случилось, что домоправитель Лумирры нанял новую молодую служанку по имени Амаль. Спустя какое-то время Лумирра заметил, что эта молодая служанка, отправленная прибирать в библиотеке, надолго там задерживается.

Тихо заглянув, Лумирра увидел, как Амаль отложила метлу и тряпку и читает книгу, взятую с полки. Он знал, что это за полка и что за книга: то была книга древней поэзии.

Лумирра не потревожил девушку и оставил её с книгой. Позже он подозвал её и спросил, училась ли она. Он узнал, что Амаль училась и делала успехи, но вынуждена была покинуть учителя, потому что должна была работать и содержать старых родителей и двух маленьких братьев.

Лумирра предложил ей продолжить учение и сдать экзамен. Со слезами на глазах Амаль отказалась. Родители её тяжело болели и не могли работать, братья ещё не вошли в возраст, она одна кормила всю семью. Чиновник успокоил её и сказал, что часы её учения он готов оплачивать так же, как часы работы, а платить учителю не придётся — он сам будет её учителем.

Целый год Лумирра обучал Амаль, тратя на это по четыре часа в неделю, и сердце его прикипело к ней. Однако он воздерживался и не показывал ей этого. Он сопровождал её на экзамен как её наставник и укреплял её дух, как подобает учителю, преданному своему делу.

Выслушав Амаль и разобрав её письменные работы, чиновники объявили, что госпожа Амаль сдала экзамен с отличием и несомненно подтвердила своё право на восемнадцатый разряд. Амаль стала чиновницей. С величайшим пылом она благодарила Лумирру и сожалела о грядущей разлуке. Теперь она должна была найти другую работу и получать чиновничье жалование.

Тогда Лумирра предложил ей заключить брак, ибо он любил её. И Амаль тотчас же согласилась, поскольку и её сердце принадлежало этому доброму человеку.

Позже королева Инирраль узнала об этой истории и пригласила счастливых супругов ко двору, где их осыпали дарами. Оба чиновника продолжали учение и работу и скончались, окружённые детьми и внуками, имея четвёртый разряд каждый. Это были одарённые люди и они принесли много пользы своим трудом.

Что мы скажем о достоинствах этого чиновника Лумирры? Вне сомнений, он хороший человек. Из повести ясно, что любовная склонность в его сердце родилась лишь во время учения. Когда он выделил время и средства, чтобы девушка могла подготовиться к экзамену, он сделал это лишь по велению собственной благородной души. Хотя служанка пренебрегала своим долгом, чтобы читать стихи, и неблагородный хозяин наказал бы её за это. Но благородный человек поставил Четверых выше себя и волю Неба — выше собственной воли.

Лумирра обладал мягкими манерами, не судил в спешке и разузнал о всех обстоятельствах, чтобы принять взвешенное и справедливое решение. Так проявились достоинства его разума. Достоинства же духа стоят выше и вот как они проявились: ничто не мешало ему жениться на служанке и иметь полную власть над слабой и бедной женой. Но он вначале подготовил её к экзамену и сопровождал её как добрый друг, поддерживая в её волнении, и только новоиспечённой чиновнице сделал предложение. Так проявилась одна из наиболее возвышенных черт, доступных человеку в его земной жизни — стремление к равенству всех людей в духе. Оно поистине исходит от Четверых, так как Четверо равны друг другу, несмотря на то, что одни из них старшие, другие — младшие, одни — мужчины, другие — женщины.

И в заключение этой истории мы видим, как высокое благородство разума и духа было вознаграждено — вознаграждено простой и невинной радостью взаимной любви и счастливого брака. Так естественно возвышенный дух возвращается к плоти, чтобы обрести в ней опору и полноту, и силу продолжать путь».

Послышались шаги — знакомые, быстрые. Из-за стеллажей библиотеки, откуда ни возьмись, выскочил Джайдар. Аэнфарра не заметил, как он вошёл. Может, он забрался сюда раньше? Но что он здесь делал столько времени, он же не знает иностранных языков? Аэнфарра прикинул, есть ли в библиотеке книги на мерванском, кроме Трикнижия Пророков. Вроде были… но представить себе Джайдара, замершего над книгой, он не мог. Хотя, конечно, он мог найти книгу с картинками!

— Я хочу научиться читать по-этарски! — заявил Джайдар. — Научи меня. Эта книжка подойдёт?

Он выставил перед собой, точно щит, огромный том. Аэнфарра присмотрелся к обложке и у него глаза полезли на лоб, а углы рта — в стороны. И как только Джайдар её выбрал? Картинок там нет. Разве что обложка самая тяжёлая и роскошная, с позолотой и коваными уголками — такой книгой убить можно.

И в прямом, и в переносном смысле!

Он расхохотался.

— Что смешного? — удивился Джайдар. — Ты думаешь, я не смогу?

— Нет, — выдавил Аэнфарра сквозь смех. — Просто… это последняя, самая последняя книга, по которой стоит учиться читать! Это «Размышления об учении Фарангаты» почтенного брата Ситтары, и ей-Четверо, то, что там написано, не понимаю даже я. Я прочитал из неё страниц семь, что ли, и совершенно отчаялся.

Джайдар заулыбался.

— Понятно. А какую лучше взять? Наверно, разницы нет, ты должен для начала просто показать мне буквы. Сойдёт любая.

Он плюхнулся в кресло напротив Аэнфарры, раскрыл огромный том «Размышлений» и положил его на столик. Перелистнул несколько страниц, нахмурился, проворчал:

— Буквы такие маленькие… а вот здесь — большие. Что здесь написано, Анвар?

Аэнфарра глянул на страницу.

— О, это древняя натурфилософия, в которой никто толком не разбирается, — сказал он. — Каждый знак языка имеет собственное значение. «Аэ» — сакральный свет, «ма» — сакральная сила или движение, «ве» — сакральная твёрдость или опора, «ла» — сакральное знание. Из этих знаков часто собираются имена. Так, например, «фар» означает «несущий, приносящий», но только несущий что-то хорошее. «Мир» — «воспринимающий», но только что-то хорошее. «Тар» — «источающий, излучающий» что-то хорошее. «Дор» — «обладающий» чем-то хорошим…

Он поднялся из кресла, потянулся и размял спину.

— «Ил» — означает справедливость, «ни» — тонкость и изящество, «ли» — воду, — продолжал он по памяти. — «Таму» — нечто сокрытое, но только хорошее. Как грибы в лесу.

Аэнфарра посмотрел на Джайдара, который замер с остекленевшими от натуги глазами, и рассмеялся.

— Забудь, забудь эту ерунду, — он наклонился и чмокнул Джайдара в нос. — Такие игры — для монахов в монастырях, а не для обычных людей.

— Но ты всё это знаешь…

— Я — чиновник второго разряда. Такие, как я, должны знать очень много. Иногда полную чепуху.

Джайдар тяжело вздохнул и переложил книгу на колени.

— Значит, мне придётся выучить всё.

— Зачем? — Аэнфарра искренне удивился. — Неужели ты правда хочешь всё это знать? Мне кажется, это тебе неинтересно.

— Анвар, но я хочу быть с тобой! Я… мне… — Джайдар замялся и выпалил: — Я хочу понять, как получилось, что ты — это ты.

— Вряд ли натурфилософия в этом поможет.

Джайдар замолчал и молчал несколько мгновений, внимательно глядя на Аэнфарру, а потом сказал ровнее и тише:

— Твоё имя на этарском языке означает «светящийся», и его значение совпадает со значением твоего имени на мерванском, потому что «Анвар» — это тоже «светящийся».

Аэнфарра открыл рот. Такого от Младшего Принца он не ждал.

— Я умею запоминать слова, Анвар, — услышал он. — Я… а, да чтоб его… Анвар, я не глупый!

— Ох.

Аэнфарра отобрал у Джайдара «Размышления», решительно закрыл их и сунул на полку. Потом поднял Джайдара из кресла и прижал к себе. Тот послушно обнял Аэнфарру за шею. Заглянул в глаза.

— Я никогда не считал тебя глупым, — сказал Аэнфарра. — Плохим человеком — считал, но не дураком.

Джайдар потупился и положил голову ему на плечо. Аэнфарра погладил его по спине.

— Я научу тебя читать, — пообещал он. — И дам прочитать интересные книги. Ты ведь выучил наизусть столько Песен потому, что они тебе нравились, а не по какой-то другой причине, верно? Вот и читают люди тоже поэтому. По крайней мере, в Этаре. Так что, когда мы вернёмся из Олингаты, ты будешь уметь читать по-этарски не хуже, чем старый чиновник.

Джайдар сперва поперхнулся, потом понял шутку и засмеялся.

— Ты не старый, — сказал он. — Я… Ты очень хороший, Анвар. Очень хороший. Когда мы поедем в Олингату?

— Как только позволит церемониал.

Церемониал требовал, чтобы Аэнфарра присутствовал на большом трёхдневном празднестве в честь посланников, доставивших домой Золотую Картину. По сути это было празднество в его честь. Будь на то его воля, он бы охотно отменил его или хотя бы сократил, но Латтара и Диониль оставались непреклонными. «Люди хотят видеть тебя, Фар, — сказал Латтара. — Я понимаю твою нелюбовь к пышным чествованиям, но у чиновников есть обязанности».

Что ж, от обязанностей Аэнфарра не уклонялся никогда. Он только позволил себе немного схитрить и уклониться от парадных танцев. Танцы эти были парными, и сейчас согласно лестнице иерархий парой Аэнфарры должна была стать принцесса Малль — а она ужасно стеснялась танцевать с дядей Фаром. Уж слишком велика была разница в росте, едва ли не в два раза! Малль считала, что в танце они выглядят глупо. Диониль пыталась переубедить их, предлагала Аэнфарре других спутниц, но он настаивал, что сопровождать его должна Малль, а Малль яростно отказывалась. Преодолеть двойное родственное упрямство королева не смогла. Малль танцевала с младшим братом, Дамаррой, а Аэнфарра мог занять почётное место среди зрителей. Ему оставалось только ускользнуть с этого места — торчать там выставленным напоказ, словно породистый конь или бык на рынке, у него не было никакого желания.

Он не ждал от празднования ничего особенного. Но Золотая Картина наконец вернулась на место, пошатнувшееся мироздание выправилось, и вещи начали меняться.

— Погляди-ка, — сказал Эрфан. — Наводит на мысли, не правда ли?

Лу Дао огладил усы.

— Хотелось бы выслушать твои мысли, почтенный судья.

Перед ними, расстеленная на широком столе, лежала большая карта. Изготовленная в Мерване, она располагала Мерван в центре мира и изображала его во всех подробностях: провинции, столицы провинций, дороги и реки, важнейшие перевалы и даже мосты. Прочие страны были лишь очертаниями, порой неточными — граница между островными государствами Лавирией и Озетом уже добрых лет двадцать выглядела иначе. Что ж, по крайней мере Этара изображалась верно… Аэнфарра присмотрелся к фигуркам на карте. Это были фигурки для игры в «странствие», которую очень любила Малль. Скорей всего, их недавно купили на одном из этарских рынков — в других краях «странствие» не знали или не так ценили, и драгоценные фигурки тончайшей работы могли найти покупателя только в Оли или другом крупном городе.

Фигурка мага в игре означала Горного Старца, но сейчас она стояла в точке, подписанной как Мерваннари и, несомненно, изображала Сиджиза.

Вряд ли йеверы и мерванцы здесь играли в «странствие». Какой смысл крылся в расстановке фигурок? Пока Эрфан неторопливо подбирал слова, Аэнфарра изучил расклад. Нет, это точно не «странствие»: певцы, пахари и чиновники стояли в сторонке, потерянной и ненужной толпой. Воинов в игре было не так много, Эрфану их не хватило, часть воинов он заменил охотниками и даже монахами школы Таму… Аэнфарра осознал, что прочитал всё это не по фигуркам на карте, а прямо из мыслей мерванского судьи. Он остановил невольный порыв. В этом собрании он был среди друзей и ему казалось невежливым вторгаться в их разумы.

Иногда читать мысли необходимо, чтобы избежать опасности или роковой ошибки — так он решил для себя. Но если можно просто спросить, то лучше спросить.

— Это фигурки для «странствия», — начал он, — но здесь определённо не идёт игра. Почтенный Эрфан…

Мерванец засмеялся.

— Я даже не знаю, что это за игра, — ответил он дружелюбно. — Я искал фишки или флажки, чтобы отмечать важные события, и увидел в лавке эти прекрасные вещицы. Они выглядят как игрушки, но слишком дорогие и хрупкие, чтобы давать детям. По каким правилам с ними играют?

— Почтенный Эрфан, — шутливо вклинился Лу Дао, — не отвлекайся. Я понимаю по крайней мере двух воинов в Наагране — это мятеж Сайрадры и беспорядки на границе с Тав. Вот этот… видимо, монах… видимо, ашфави-разбойники в Махье, да простит нас этот почтенный монах за такое применение его фигурки…

— Ты прав, — ответил Эрфан. — Я решил перебрать почту и восстановить на карте все события последнего года. Люди Владыки знают своё дело. Сам Владыка обладает сверхъестественными способностями. Он всегда приходит вовремя и давит недовольство в самом зародыше, но… даже ему всего за год пришлось иметь дело с десятками случаев беспорядков и даже назревающих восстаний.

Аэнфарра тяжело вздохнул.

— Это последствия радикального изменения законов и уложений, — сказал он. — Ещё в Мидзуше нам говорили, что люди Мервана не стерпят такого вмешательства в свою жизнь. Как там? «Дом — это дом, и в своём доме каждый бедняк — великий шаан».

— Не могу сказать, что сочувствую этим беднякам, — в голосе Эрфана звякнул металл. — Ты помнишь, с чего начался знаменитый мятеж Сайрадры?

Аэнфарра покачал головой. Он был слишком занят собственными делами и собственной перепиской. О делах Сиджиза ему докладывал Эндорра, и их обоих новости из Академии Наук занимали куда больше, чем смутьяны, бунтующие где-то на другом краю страны. Он едва помнил имя Сайрадры и удивился, когда Эрфан назвал его знаменитым.

— Какой-то лавочник избил свою жену, — объяснил Эрфан, — да так, что бедная обезножела. Остыв, муж позвал знахарку. В прежние времена у этого преступления не было бы вообще никаких последствий — хозяин дома в своём праве. Теперь… знахарка донесла судье, а судья решил выслужиться перед Владыкой. Лавочника схватили, но не знали, как осудить справедливо — ведь его жену-калеку ещё кто-то должен был кормить. Я бы выдал ему кнута. А наагранский судья додумался выставить его к позорному столбу. Сайрадра был худородный воин, в боях потерявший руку и глаз. Он не имел никакого касательства к этому делу, просто проходил мимо — и заявил, что человека позорят за то, что он пытался сохранить свою честь. Заявил, что весь Мерван стоит ныне у позорного столба, подобно этому лавочнику. Его услышали. С этого началось. В Наагране полыхнуло так, что усмирять город отправились сэлхи.

Аэнфарра покусал губу. История была не только мрачная, но и со всех сторон некрасивая.

— Что случилось с Сайрадрой?

— Погиб в бою. И благодарение богам! Не позавидовал бы я судье, вынужденному слушать его дело. — Эрфан передёрнул плечами. — Что ж, эта гроза уже минула. И рассказать я хотел совсем о другом — о вещах более приятных.

Аэнфарра поднял взгляд от карты с фигурками.

— В самом деле?

— Да! Взгляни ещё раз, — Эрфан широким жестом обвёл карту. — Возможно, я слишком вольно использовал разные фигурки и закономерность не заметна сразу…

— Я вижу закономерность, почтенный Эрфан. Ты потратил все вооружённые фигурки на те провинции, где не выставлялась Золотая Картина.

— Именно! — горячо подтвердил судья. — Мы ждали волнений на нашем пути. Мы ждали недовольства, может быть, даже кровопролития. С нами отправились воины племени Лу, чтобы защитить нас. Но пришлось ли им хоть раз обнажить оружие? Нет! Они весь год скучали в охране!

Лу Дао засмеялся.

— Одиннадцать племён не знают страха, — сказал он. — Но Одиннадцать племён также имеют ум! Скучать в охране и развлекаться охотой — куда лучше, чем проливать кровь дураков.

— Признаюсь, — сказал Эрфан, — в начале пути я… не так верил в силу Картины. Я ждал возмущений, и они были, по крайней мере в Эхоне. Но нигде на нашем пути мы не встретили ничего даже отдалённо подобного мятежу Сайрадры. А ведь изменения законов и уложений были точно такими же. Теперь я верю и готов свидетельствовать, что Золотая Картина — величайшая реликвия, когда-либо создававшаяся человеческими руками. Там, где люди могут её увидеть, в самом деле улучшаются нравы. И ясно, отчего нравы в Этаре столь мягкие — ведь Картина по воле богов хранится именно здесь.

— А я уважаю твою веру, почтенный, — сказал Лу Дао, — но не стал бы списывать всё на одну только Картину.

— На что же ещё?

Лу Дао скрестил руки на груди. Между его бровей залегла складка.

— Владыка Сиджиз мудр, но нравом крут. Созерцание Картины его отнюдь не смягчило, — полуулыбка Дао исчезла. — Будь он осторожней и милостивей — так же, как наш уважаемый Аэнфарра — возможно, и сэлхам Ламирэй довелось бы реже отправляться в карательные походы.

Аэнфарра поморщился.

— Дао…

— Вспомни ту же Эхону, — сказал йевер твёрдо. — Ты имел все шансы получить там настоящий мятеж, если бы действовал так же, как Сиджиз. Ты мог приказать мне подавить беспорядки — и я бы подчинился. Выглядело всё это достаточно скверно. Ты мог отдать зачинщиков под суд и требовать сурового наказания. И ты был бы прав… Но что ты сделал, Аэнфарра? Ты увещевал их! Ты их усовестил!

— Возможно, я поступил глупо.

Лу Дао и Эрфан переглянулись и рассмеялись.

— Гун Мин прав, — Лу Дао провёл по лицу ладонью. — Только Четверым ведомо, каким способом ты добьёшься результата на этот раз. Среди живущих один Сиджиз способен предсказать твои действия, и то не все. Но… это к добру, Аэнфарра. Всё к добру.

Внутреннее убранство этарских королевских дворцов тоже выглядело необычно, несходно с мерванским. Отличалось оно и от кичливой роскоши купеческих домов. Роскошь потомственной чиновной аристократии на первый взгляд могла показаться монашески-скудной. Здесь было много гладких одноцветных поверхностей: белёные стены, тёмное полированное дерево пола. Не сразу открывалось, не бросалось в глаза, что все предметы, выделяющиеся на этом скромном фоне — великолепные произведения искусства. Узорчатый ковёр, словно небрежно брошенный поверх досок из чёрного дуба; причудливая шпалера в нише; резная решётка на окне; подсвечник, чернильница, стойка для перьев… всё неяркое, приглушённых цветов, лишённое горделивого блеска, всё — тончайшей работы. Каждой такой вещицей можно было долго любоваться, размышляя или давая себе отдохнуть от трудов.

Аэнфарра ловил себя на том, что и сам отвык от кажущейся бедности Этары. В последний раз привычное ему убранство он видел в Мерваннари, в посольском доме, а с тех пор минуло больше года. Во время странствия посланникам старались предоставить всё самое лучшее — расписной фарфор, золото и парчу. Но ценностям этим всё-таки не хватало утончённости. Даже покои слуг в этарских дворцах были такими, чтобы слуга мог не стыдиться, приветствуя господина у себя дома. А ещё слуги носили мягкие войлочные туфли, чтобы не тревожить своим топотом и беготнёй занятого работой чиновника…

Но кофе в Оли пока ещё не возили и готовить здесь не умели! Ах, какая жалость, какое же упущение… Слуги каравана закупили немного зёрен в Авимму, но это оказался кисловатый северный сорт — совсем не тот божественный напиток, что подавали в древнем мерванском княжестве. Аэнфарре раз пять приходила мысль о том, что нужно наладить торговый путь и привезти в столицу лучший мерванский кофе — а потом он вспоминал, что не останется здесь. Он посетит Олингату, поклонится напоследок древним монастырям, увидит святыни, а потом отправится обратно — туда, где у него будет бесконечное количество кофе, но не будет всего остального. Первый советник, первый министр — он сможет выстроить себе дворец по своему вкусу, но заменят ли стены и своды душу его родины? Не стоило даже задумываться об этом, чтобы зря не растравлять рану.

Он хотел поговорить с Латтарой касательно разделения его клятв. Захваченный подготовкой к празднованиям, брат-король не сразу понял, чем Аэнфарра так озабочен.

— Разве Провозвестник может отдать приказ, который тебя смутит? — спросил он с искренним недоумением.

«О, ещё как может», — подумал Аэнфарра мрачно, но в лице не изменился. Он не хотел напугать Латтару. Тот явно верил, что избранник одной из Четверых не способен желать дурного.

— Последний Танец Младшей Сестры не знает границ государств, — сказал Аэнфарра осторожно. — Сиджиз остановился в Мерваннари, но это не значит, что его власть ограничивается Мерваном. Во множестве сопредельных княжеств Сиджиза признают верховным судьёй. Даже Одиннадцать племён…

— Фар, мы тоже охотно признаем его верховным судьёй, — Латтара пожал плечами. — Это ведь чистая формальность, разве не так?

Аэнфарра мысленно застонал.

— Лат, это формальность до тех пор, пока он не даст приказ. И если он его даст — на чьей стороне я окажусь? Это меня крайне беспокоит.

Латтара неожиданно улыбнулся.

— А знаешь, — сказал он, — я ведь тоже состою в переписке с Академией Наук.

— Святые Четверо!

— Да, совсем немного, — король повёл рукой, будто чуть отмахнулся. — Я отправил тамошних учёных к нашим лучшим законоведам и к монахам Илгаты, но — ты спросишь, конечно, почему и зачем.

— Почему и зачем?

— Владыка Сиджиз признал этарские законы и обычаи лучшими из существующих, — было видно, какие невероятные усилия приложил Латтара, чтобы произнести это и не надуться от гордости. — А также Владыка Сиджиз считает, что нетрудно придумать законы ещё лучше… однако крайне тяжело и сложно проверить, будут ли эти превосходные законы работать в обществе, состоящем из живых людей.

«Больше похоже, что так считает Ники», — мелькнуло в голове у Аэнфарры, но он продолжал слушать молча.

— Владыка не будет распоряжаться об изменении наших законов, — сказал Латтара. — Более того, законы других стран и племён будут по возможности улучшены по этарскому образцу. Единственный приказ, который может отдать нам человек Младшей Сестры — чтобы мы соблюдали наши собственные законы и хранили наши собственные обычаи. Этот приказ я с величайшей радостью исполню, Фар.

Аэнфарра вздохнул.

Он знал человека Младшей Сестры лучше, чем хотел бы, и он отнюдь не разделял видения Латтары, но… Открывать брату глаза он не собирался. Это было лишнее, да и сам Сиджиз этого точно бы не одобрил. Что ж, пусть Латтара считает Провозвестника добрым магом. Если Ники и вправду готов взять этарские законоуложения как образец, положение дел становится проще. Возможно, Аэнфарре никогда не придётся разрываться между двумя клятвами.

Смутное беспокойство преследовало его ещё несколько дней после этого разговора, но постепенно рассеялось и оно.

В своей спальне, в ящике стола Аэнфарра нашёл сине-зелёную атласную ленту — длинную, целый моток. С виду это было что-то рукодельное. Кто её здесь оставил? Линлин не занималась женским шитьём. Она умела чинить сбрую, но для этого требовались совсем другие принадлежности. Сложно представить, чтобы служанка забыла такую вещь в ящике господского стола. Аэнфарра собирался позвать Ганель и отдать ленту ей, но вдруг нежданная мысль заставила его улыбнуться.

В последнее время в его спальне творилось столько милых непристойностей. Он немало размышлял над тем, как придумать что-то особенное. Конечно, прежде всего он хотел смутить Джайдара и расширить ошейник, но он был мягок и аккуратен и игра доставляла удовольствие им обоим, даже если с ошейником они терпели неудачу… Как же случилось, что за целый год Аэнфарре ни разу не пришла в голову эта мысль? Что может быть проще? Ведь у него даже есть кое-какой опыт.

Он слегка размотал ленту и примерился, оценил её ширину и плотность.

«Ты собираешься положить Джайдара в супружескую постель?» — шепнул внутренний голос.

«Это не супружеская постель, — ответил Аэнфарра. — Просто самая широкая постель в доме».

«В этой спальне…»

«Все сроки траура прошли, — напомнил он, словно беседовал с неким чуждым разумным существом, а не с самим собой. — И по Линлин. И по Тай Яо. Не следует держать траур дольше, чем велит церемониал. Это считается дурным тоном».

Внутренний голос обескураженно замолчал. Кажется, мысль о дурном тоне стала для него неожиданной.

Лента в руках Аэнфарры упруго расправилась: выдержала и натяжение, и скрутку. Превосходная вещь. Вполне подойдёт для маленькой игры. Для подобных целей обычно используют толстые хлопковые верёвки, но если не затягивать… Вязать можно и просто для красоты. Аэнфарра представил себе хризоколловый атлас на тёмной коже Джайдара и не утерпел — облизнулся. Толстая золотистая верёвка смотрелась бы, наверно, ещё красивей, но лента уже занимала его мысли. С ленты он хотел начать.

Джайдар затрепетал, поняв, что с ним намерены сделать. Дыхание его сбилось, он приоткрыл рот — и тоже облизнул губы. Взгляд его стал влажным и сладким. Аэнфарра собирался было спросить, согласен ли он, не станет ли ему дурно из-за верёвок, даже таких игрушечных… но увидел выражение его лица и умолк, посмеиваясь.

Повинуясь его словам, Джайдар послушно забрался на постель и сел, подогнув ноги. Член его под одеждой стоял как каменный. Немного подумав, Аэнфарра не стал его раздевать, только распахнул рубашку на его груди и спустил её на локти. Джайдару предстояло немного помучиться от возбуждения. Аэнфарра не хотел сразу выставлять его напоказ. Вдумчиво и аккуратно он сложил первую петлю и накинул её на шею Джайдара, предусмотрительно расположив ленточку под серебряным обручем ошейника. Оставалось совсем немного. Кольцо вот-вот можно будет снять… если им повезёт, кто знает? что, если они снимут его сегодня?..

Полюбовавшись, Аэнфарра заставил Джайдара свести руки за спиной и связал его запястья — особым узлом, который помогал удерживать руки на месте, но не врезался в плоть. Великолепные мышцы ашфави напряглись и чётко прорисовались под кожей. Смутно Аэнфарра пожалел, что не умеет рисовать и не может нарисовать это. Джайдар был невероятно красив. Это совершенство хотелось как-то запечатлеть.

Юноша глубоко вздохнул и прихватил зубами губу. Они только начали, а у него уже закатывались глаза.

— Анва-ар… — выдохнул он. — Только не очень долго, пожалуйста… мне будет больно…

— Это игра про терпение, — сказал Аэнфарра. — Но я не заставлю тебя долго терпеть.

Они играли когда-то с Линлин, всего несколько раз и очень давно… Аэнфарра плохо помнил схемы и не хотел запутаться в ленте, пытаясь изобразить что-то сложное. Достаточно самой простой вязки, где лента проходит над и под сосками. Аэнфарра положил первый виток и замер, любуясь. Поцеловал Джайдара в лоб и в губы — тот потянулся, приподнялся, чтобы ответить.

— Тише, — шепнул Аэнфарра, — тише. Ты слишком красивый.

Джайдар улыбнулся и вильнул бёдрами. Член его натягивал ткань штанов. Он тяжело дышал, грудь покрылась испариной, а чёрные, как спелые ягоды, соски затвердели. Аэнфарра почувствовал, что и сам не выдержит долго.

Ещё виток. Он представил, как будет выглядеть это прекрасное тело, спелёнутое лентами, будто подарок. Восхищение и вожделение смешались, путая мысли. Он едва не упустил конец ленты, но всё же совладал с собой. Новый виток лёг под мощными грудными мышцами Джайдара. Хризоколловый атлас переливался драгоценным сиянием. Джайдар снова напрягся, чуть выгнулся, подставляясь для ласки. Странным образом сейчас в очертаниях его тела — сильного, широкоплечего, безукоризненно мужского — появилось что-то мягкое и женственное… Аэнфарре пришлось снова облизнуть пересохшие губы. Помедлив, он закрепил ленту, склонился и поцеловал Джайдару соски — правый, и левый, и опять правый. Джайдар тихо застонал.

— Я хочу тебя, Анвар, — прошептал он. — Трахни меня. Не развязывая.

— Это обязательно.

— Раздень меня. Дай мне в рот. Не могу больше. Хочу…

— Это игра в терпение, — напомнил Аэнфарра и сел рядом.

Ладонь его нежно прошлась по плечам и груди, по рельефному животу и напряжённым ногам. Он не прикасался к члену, зная, что сейчас это будет Джайдару скорее больно, чем приятно. Джайдар всё равно заскулил и зажмурился.

— И поскольку это игра в терпение для нас обоих… — Аэнфарра вложил палец Джайдару в рот, тот сладострастно облизал. Аэнфарра провёл влажным пальцем по груди и животу до пупка. — Мне только что пришла ещё одна хорошая мысль. О том, как расширить ошейник и наконец снять эту проклятущую штуку.

— М-м?

— Стоит попробовать, вдруг нам поможет… женское платье?

Глаза Джайдара широко раскрылись. Он дёрнулся и воскликнул:

— Нет!

— Это «нет» или «нет»? — с улыбкой уточнил Аэнфарра.

Ему казалось, что переодевания — самая безобидная игра, какая только может быть. Очевидно, Джайдар так не считал. Но чтобы расширить ошейник, нужно было заставлять Джайдара делать что-то постыдное. Что может быть стыдным и одновременно таким безобидным и безопасным? Аэнфарра уже вообразил, как станет наряжать Джайдара в бусы и ленты. Волосы, зачёсанные в узел со шпильками, так пойдут к его прекрасному лицу, а шнурованный корсаж…

— Это «умоляю, пожалуйста, не надо, миленький Анварчик», — выкрикнул Джайдар навзрыд.

Озадаченный Аэнфарра охнул.

— Почему? — только спросил он. — Это красиво и совсем не страшно…

Джайдар глубоко вдохнул и выдохнул. Он всё ещё послушно держал руки за спиной и не пытался сбросить атласные путы. Но охвативший его ужас был таким сильным, что даже его возбуждение стало заметно меньше.

— Хосвер… — выдавил он.

Аэнфарра готов был сказать «не продолжай», но не стал торопиться. Тёмный взгляд Джайдара бродил по комнате, он не смотрел на Аэнфарру. Губы его дрожали. Ошейник… оставалось совсем немного, совсем чуть-чуть. «Если он начнёт плакать, — решил Аэнфарра, — я остановлю это. Но пока он не плачет, пусть…» Неровное дыхание Джайдара стало хриплым, он часто моргал. Слёз не было.

— Хосвер, — повторил он едва слышным шёпотом. — Сиджиз запретил ему меня калечить. Он говорил… сейчас нельзя, потому что Сиджиз ещё не подарил меня, но когда подарит, он меня… что… что… мне будет так больно, что я сам буду просить их отрезать… и… когда я избавлю тебя от всего лишнего, то женюсь на тебе и сделаю старшей женой…

«Пресвятые Четверо!» — Аэнфарра подавился вдохом.

Джайдар судорожно всхлипнул.

— Так что… — сказал он по-прежнему шёпотом, чуть ровнее, — женское платье — это не для того, чтобы меня под ним облизывать. Это для того, чтобы…

Он закрыл глаза и запрокинул голову. Из горла его вырвалось рыдание. По щеке медленно ползла прозрачная капля.

Аэнфарра посмотрел оценивающе.

И одним движением снял с Джайдара ошейник.

— Всё! — торжествующе воскликнул он. — Джайдар, всё! Наконец-то!

Он вскочил, держа ошейник в вытянутой руке, словно змею.

— Это было сложно, — выдохнул он. — Куда теперь девать это бесовское поделие? Его нельзя просто выбросить. Он украшен, он серебряный, и впрямь похож на ожерелье. Кто-нибудь может его найти и надеть на себя или на кого-то ещё… А-а! Переплавить? А что, если магия сохранится? Нет, эту мерзость надо закопать, закопать поглубже… Нет, разбить, расплавить, остатки отдать в храм и пусть жрецы хранят их как зеницу ока, чтобы ни один человек к этому больше не прикасался…

Ленточка лопнула сразу в нескольких местах, когда ашфави напряг мышцы. Плавным звериным движением Джайдар поднялся и соскользнул с постели. Неторопливо, будто лениво растёр запястья. Его дыхание оставалось тяжёлым и неровным, но теперь — иначе. Едва серебряный обруч покинул его шею, слёзы Джайдара мгновенно высохли. Он больше не выглядел добычей и жертвой.

Теперь он выглядел как охотник.

Он подошёл к Аэнфарре со спины. Приобнял сильной рукой. Поглядел на обруч, усыпанный каменной крошкой, хмуро и с отвращением, а потом отобрал его и швырнул на стол.

— Анвар, оставь его. Потом решишь. Иди ко мне. Сейчас. Сейчас же, — потребовал он сквозь зубы.

Он развернул Аэнфарру к себе. Его объятия ощущались мёртвой хваткой. Аэнфарра осознал вдруг: пусть Джайдар ниже ростом и весит меньше, но он — ашфави, которого едва ли не с младенчества готовили для войны.

И он намного сильнее.

Джайдар взялся за ворот его одежды, несколько мгновений простоял так, громко, запалённо дыша. Потом резким движением сорвал с Аэнфарры верхнюю рубашку вместе с нижней. Прижался лицом к его груди, стиснул в объятиях так, что затрещали рёбра. Отпустил, толкнул его к постели. Заставил сесть, потом — откинуться на спину, и оседлал Аэнфарру. Крепко сжал коленями его бока, приподнялся и опустился, двинул бёдрами, как будто пытаясь потереться и возбудить, но на лице Джайдара не было привычной улыбки. Он не заигрывал и не соблазнял. Немного покатавшись сверху, он склонился к Аэнфарре и укусил его за плечо — больно, по-настоящему. Потом грубо, жёстко и требовательно поцеловал в рот. Это совсем не было приятно. Растерянность Аэнфарры граничила с испугом. Куда подевался его ласковый и послушный Джайдар? Всего несколько минут назад он позволил связать себя и, кажется, даже получал от этого удовольствие…

Все тёмные шёпоты, что много месяцев преследовали Аэнфарру, поднялись со дна его рассудка и завопили.

Ты поверил ему?

Ты поверил, что сын Оннодара отдаётся тебе с искренним желанием? Может, решил, что он благодарен тебе за твою доброту? Старый ты дурень! Он — ашфави. На его руках не только кровь невинных и беззащитных. Он сражался с йеверами в конных сшибках и повергал закованных в сталь огромных сэлх. Такой как он не может хотеть такого как ты!

Магический обруч делал его милым и покладистым. Ты был ему нужен. Ты спас его от Хосвера, которого он всецело заслуживал и которого смертельно боялся. Но теперь они оба далеко — и Хосвер, и Сиджиз. И обруча, что Сиджиз оставил тебе, тоже больше нет. А что можешь ты? Да он придушит тебя голыми руками. И есть за что — вспомни, сколько ты его мучил, сколько раз унижал и заставлял плакать и умолять.

Что он с тобой сделает? Похоже, вензель по-прежнему грызёт его и он хочет оттрахать тебя напоследок. А потом… ты с самого начала понимал, что Младший Принц сумеет разобраться с вензелем и без тебя.

…да, это были очень глупые мысли — но в тот момент Аэнфарре так не казалось! Джайдар вёл себя странно. Его напор пугал и причинял боль. Он ничего не говорил и не улыбался. Аэнфарра едва ли всерьёз верил, что Джайдар убьёт его — такая мысль приходила ему когда-то, но с тех пор они прошли долгий путь и, казалось, относились друг к другу хорошо… И всё же сейчас Младший Принц снова выглядел как человек, способный на насилие и убийство.

Желание Аэнфарры полностью пропало, и когда Джайдар сдёрнул с него штаны, это стало очевидным.

Из груди принца вырвался разочарованный стон.

— Тебе не нравится?

Будто схлынули какие-то чары. У Аэнфарры мелькнула мысль, что это и в самом деле были чары — последний «подарочек» снятого ошейника. Эта вещь что-то сделала с Джайдаром напоследок, и только поэтому…

Джайдар тяжело вздохнул. Улёгся на Аэнфарру сверху, вытянулся на нём, обнял его голову ладонями. Приподнялся и заглянул в глаза.

— Прости, — сокрушённо сказал он.

Аэнфарра перевёл дыхание.

Ничего не случилось. Ничего страшного не случилось. Он попытался улыбнуться.

— Я… немного растерялся, Джайдар.

Тот улыбнулся так же неловко и криво.

— Ты можешь сказать, если тебе что-то не нравится, — повторил он вслед за Аэнфаррой сказанное когда-то.

— Нет-нет. Только… Это было неожиданно. Если ты хочешь что-то такое, лучше… предупреждать.

Джайдар болезненно зажмурился и положил голову ему на плечо. Ткнулся лицом в шею.

— Я догадывался… — пробормотал он с тоской. — Ты так не любишь. Ты любишь, чтобы я лежал. Ладно. Ладно. Я хотя бы попробовал. Всё будет как тебе нравится, Анвар. Я хочу, чтобы тебе всё нравилось. Я больше не буду так. Я буду лежать.

Привычным движением Аэнфарра запустил пальцы в его волосы. Погладил Джайдара по спине. Джайдар скатился с него, прижался к его боку, закинул ногу ему на бедро. Кончики смуглых пальцев прошли по груди Аэнфарры, нежно щекоча. Аэнфарра прислушался к себе и сдержал вздох: после такого потрясения он не мог сразу вернуться к ласкам. Придётся Джайдару ещё потерпеть. Что ж, сам виноват!

Он помял Джайдарову мускулистую ягодицу. Слегка шлёпнул. Джайдар выгнулся, втискивая напряжённый член в его бедро. Теперь не слишком приятно было ему — Аэнфарра знал, что вензель быстро делает возбуждение болезненным. Но Джайдар лежал смиренно и продолжал осторожно, ненастойчиво ластиться; это он тоже умел… Он поцеловал Аэнфарру за ухом. Тот сказал:

— Что ж, по крайней мере от ошейника мы избавились. Не передать, как меня это радует.

Он услышал довольный смешок Джайдара.

— Это дико злило, — признался Младший Принц, — всё время помнить о том, что мерзость может наказать меня даже против твоей воли. Как будто с нами — всё время! — был третий. И он за мной следил.

— Ты теперь свободен от меня, — продолжал Аэнфарра, словно это было нечто само собой разумеющееся, — и можешь найти себе кого-нибудь другого.

— Что?..

О, какое резкое и гневное «что»! Аэнфарре стоило труда сдержать улыбку. Всё-таки избавление от ошейника действительно изменило Джайдара, заметно и в единый миг. Исчез ребёнок, всегда готовый расплакаться. Он теперь говорил иначе и даже использовал другие слова. Аэнфарре подумалось, что в слёзы превращались запретные для Джайдара чувства — злость, ярость, высокомерное неудовольствие родовитого аристократа. Как-то будет теперь? Кажется, ему предстоит заново познакомиться с человеком, который делит с ним ложе, и знакомство это не всегда будет приятным.

— Я тебе совсем не подхожу, — сказал Аэнфарра рассудительно. — Это ведь очевидно. Нам нравятся разные вещи…

— Ты сам говорил, что это не важно!

— Ошейник привязывал тебя ко мне. Но если подумать — ведь тебе будет намного проще, легче и веселей с кем-то, похожим на тебя самого. С таким же удальцом.

— Анвар, прекрати! Прекрати! — Джайдар стукнул его кулаком по плечу, не всерьёз, но чувствительно. — Не хочу об этом даже слышать!

Аэнфарра улыбнулся наконец.

— Ну вот, — заключил он, — как я и думал, без ошейника ты сразу стал похож на себя.

Джайдар озадаченно замолчал. Но соображал он быстро и решительности ему было не занимать. Поразмыслив несколько мгновений, он сказал сердито:

— Это такая месть, да?.. Ты дразнился? Анвар. Если тебе не нравится, я не буду «похож на себя». Я буду слушаться. Ни в чём тебе не перечить. Я хочу, чтобы тебе нравилось.

— А я хочу, чтобы тебе было хорошо, — Аэнфарра потрепал его вьющуюся гриву. — Делай так, как тебе лучше и удобней, я буду смотреть и радоваться.

— Я хочу быть с тобой, Анвар! Сколько раз мне ещё это повторить, чтобы ты понял?!

— Разве ты не со мной?

— Ты иногда пытаешься меня прогнать, а иногда не пытаешься, — проворчал Джайдар. — И я не вижу никакой закономерности. Меня это с ума сводит.

«Четверо и Старшая!» — Аэнфарра зажмурился. Его самого всегда ужасно раздражала такая манера поведения, и он думал, что уж он-то никогда не станет так держаться с людьми.

— Ладно, — признал он. — Ты меня поймал.

Аэнфарра перекатился на постели. Джайдар оказался под ним и немедленно обнял его руками и ногами. На лицо его вернулась улыбка.

— Всё? — сказал он радостно. — Помирились?

— Помирились? О-о… — Аэнфарра рассмеялся. — И впрямь. Кажется, это была наша первая ссора.

— Последняя!

— Не думаю. Ты слишком горячий. Но мне это нравится. — Он поцеловал Джайдара в губы и с удовольствием принял ответный жаркий поцелуй. — А вот теперь, пожалуй… давай мириться.

Так и вышло, что на торжественное празднование на главной площади Оли они отправились вместе.

Это было редкостное зрелище: все высшие лица, лучшие люди Этары выходили на площадь, словно актёры — чтобы развлечь не только самих себя, но и зрителей. Король и королева предводительствовали танцующими парами. Невероятно древний и почтенный церемониал освящали века. Он восходил к самым первым годам существования Этары. В ту пору праздником отмечали каждый сбор урожая. Постепенно большие торжества становились реже. Сейчас ими сопровождалось объявление имени наследного принца или принцессы — и великие радости, подобные избавлению от чумы или возвращению Золотой Картины.

Аэнфарра не любил наряжаться, но он уже и так отказался от участия в танцах и даже собирался сбежать с почётного места. Явиться ещё и в повседневном наряде было попросту неучтиво. Обрадованные слуги приготовили для него роскошное платье и украшения.

Что ж, зато он снова увидел Младшего Принца Мервана разодетым как павлин. В первый момент это зрелище поразило Аэнфарру так, что он лишился дара речи. Дворцовые слуги без труда подобрали для Джайдара одежду по мерке — и по его вкусу: яркую, разноцветную и затканную золотом. Он даже воткнул в волосы павлинье перо! И где только сумели достать такое? Павлины в Этаре не водились, наверняка пришлось перерыть все рынки в поисках… Впрочем, Аэнфарра не возражал. О, нет. Пожалуй, на бледном и светловолосом этарце такой пышный наряд граничил бы с безвкусицей, но темнокожих мерванцев яркая одежда только красила.

— Тебе не нравится? — весело сказал Джайдар. — Тебе больше нравилось, когда я выглядел как чучело?

Аэнфарра фыркнул. Сделал напоказ задумчивое лицо. Потом поймал Джайдара за талию и притянул к себе.

— Скромный и послушный Джайдар очень соблазнителен. Но нарядный и нахальный Джайдар тоже очень соблазнителен! Не могу выбрать, решай сам. Можешь так и одеваться всё время, если хочешь.

Джайдар рассмеялся и поцеловал его.

Аэнфарре подумалось: не узнает ли Младшего Принца случайно Малль? Нет, Малль плохо видит и будет занята сложным танцем, а они скроются среди праздничной толпы. Принцесса не разглядит своего несостоявшегося мужа, а больше причин для беспокойства нет.

…Город плясал и пел. Они отправились в путь пешком, без сопровождения, почти инкогнито — просто чиновник высокого разряда, один из многих, и его юный друг, йевер-полукровка. Добрались почти без приключений. Дорога пролегала по набережной Фарали. Здесь бродили лоточники, собираясь в маленькие передвижные ярмарки, а ещё играли музыканты и кувыркались акробаты. Увидев девушек-акробаток, которые танцевали на канате в коротких платьях, Джайдар испуганно отвёл взгляд. Аэнфарра взял его за руку и потянул за собой — поскорее миновать опасное место. Одеты красавицы были вызывающе даже на взгляд этарца.

Потом наткнулись на таверну, откуда выбегали и прыгали прямо в реку подвыпившие весёлые молодцы. Джайдар посмеялся над ними и его отпустило.

Аэнфарру назвали по имени только у входа на площадь — начальник охраны знал его в лицо. Стражники ударили кулаками в блестящие нагрудники и пропустили высоких гостей.

Аэнфарру ждали на почётных местах под балдахином с королевским гербом. Он предпочёл сбежать от такой чести и подняться на самый верх временного деревянного амфитеатра. Постройка опоясывала площадь и на ней собирались люди. Заняли уже больше половины мест. Разумеется, все зрители на этих скамьях были чиновниками высоких разрядов. Аэнфарра полагал, что места на верхних этажах и крышах окрестных домов тоже выкуплены не последними богачами. Западная сторона амфитеатра выделялась пестротой чужеземных одежд: там сидели йеверы, знаменитые купцы из Озета и лавирийские послы.

Вскоре зазвучали переливы лютен и арф, загремели барабаны. С пением гимнов по площади проходили жрецы и рассыпали мельчайший, белоснежный речной песок. Они рисовали на камнях благие узоры, которые чуть позже разметают ногами и полами одежд высокородные танцовщики. Аэнфарра оглядел украшения площади и скамей. Он помнил, что Диониль и Маэмель слегка повздорили, обсуждая эти украшения, и всё в их споре вывернулось наоборот, точно в какой-то притче. Церемониал праздничных танцев был очень стар, он уходил в прошлое на тысячелетия. Традиционные украшения оставались, как ни крути, языческими — это были натянутые на рамы гигантские полотна с изображениями небывалых зверей и деревьев. В Оли наконец вернулась Золотая Картина, так не стоило ли отказаться от языческих украшений, какими бы старинными и почтенными они ни были? Королева Диониль считала, что церемониал нужно изменить. Верховная жрица Маэмель стояла на том, что церемониал сам по себе священен, а диковинные охранные звери, отгоняющие зло — не то же самое, что запретные тёмные верования. Аэнфарре было интересно, к чему же в итоге пришли государственные дамы. Маэмель победила: древние расписные полотна подняли над площадью, как штандарты, и бахрома на них покачивалась под ветром.

Джайдар с любопытством оглядывался по сторонам. Кажется, он уже спокойней смотрел на разукрашенных женщин. Впрочем, пышные их парадные платья были многослойными и очень скромными по сути; здесь хвалились драгоценными тканями, а не обнажённой кожей. К тому же мало кто явился без сопровождающих мужчин. Смутить мерванца могли разве что непокрытые волосы.

На скамьях рядом ниже заняла места семья чиновников, выглядевшая чуть странновато. Глава семьи, третьего или четвёртого разряда, был совсем дряхлым, едва ходил и, похоже, плохо видел и слышал. Его пожилая спутница (десятый разряд) могла оказаться ему и дочерью, и женой, а мальчик-подросток (восемнадцатый разряд) годился ей и в поздние сыновья, и в ранние внуки. Они уселись и дама немедля начала поучать и одёргивать парнишку. Юный чиновник выказывал немалую выдержку и вёл себя на редкость достойно.

Жрецы покинули площадь, закончив узор. Запели трубы — раз, и другой, и третий. Латтара и Диониль вышли, держась за руки. За ними следовали Инниль и Манфарра, следом в тенях угадывалась третья пара, Дамарра и Малль. Считалось дурным тоном мешать музыкантам, и чиновники безмолвно, с едва слышным шорохом одежд встали, приветствуя королевскую чету. Йеверы на своих местах тоже не стали шуметь, но разом вскинули сцепленные руки — «покров юрты», подтверждение дружбы и союза.

Начался королевский танец. Тётушка-чиновница непрестанно что-то нашёптывала парнишке на ухо. Получалось довольно громко, часть слов различал даже Аэнфарра.

— А кто идут четвёртыми? — спросил тётушку глава семьи. Он тоже старался понизить голос, но, верно, был глуховат.

— Чиновники третьего разряда.

— Я вижу, что третьего! Кто это?

— Даннара, министр покоя и безопасности. Рауналь, министриса торговли и процветания.

— Я помню её, — сказал старик. Обширную его лысину окружал белый пух. — Но она была только чиновницей Торговой палаты.

— Выдающиеся люди быстро растут в чинах.

Аэнфарра сощурился. Почти весь королевский совет показался на площади. Не танцевала, как он знал, министриса здоровья и благополучия — она была монахиней, её по обету отправила в столицу богоравная Аэнталь, глава школы Сан. А министриса обряда и церемониала очень хотела танцевать, но в шестьдесят пять ноги её были уже не столь резвы, и ей пришлось отказаться от этой чести… Смуглая до черноты полуйеверка, Рауналь из-за худобы и изящества казалась моложе своих лет. Пары развернулись и поклонились друг другу, направились обратно — теперь руку темнокожей министрисы держал сам король.

— А вон тот… — начал глава семьи, — кто ведёт нашу милую принцессу Малль?

— Шенверра, министр искусства и ремесла.

— Попомните моё слово, — проскрипел древний старец, — вот в ком возродилось величие государыни нашей Манфарраль Праведницы. Инниль красавица и очень добрая девушка, но истинной правительницей будет наша Малль.

Аэнфарра слегка поперхнулся. Сказать по правде, он и сам так считал, но нельзя же было во всеуслышание!..

— Ведь без слова упрёка, слезинки не пролив, поехала она в проклятый Мерван… — продолжал старец, но тут наконец родня зашикала на него и утихомирила.

Аэнфарра вздохнул. Некоторое время он просто любовался танцами. Отсюда, сверху, кружащиеся пары напоминали драгоценные яркие цветы. Рисунок церемониального танца, его замысел становился виднее, и заметней было, как тают под ногами танцующих благие узоры из речного песка. Согласно поверьям, благодать их не исчезала, а невидимой поднималась в воздух и осеняла всех… Было забавно и немного странно видеть, сколько языческого ещё остаётся в Этаре, несмотря на века твёрдой веры в Четверых. Совсем недавно в Оли праздновали возвращение Золотой Картины, и вот — светское празднество проходит под взорами небывалых зверей. Со своего места Аэнфарра видел двухголовую лошадь с птичьими ногами, она паслась среди красных и синих деревьев. Дальше ветер трепал полотно и крылатая рыба на нём как будто хлопала крыльями, её семь длинных хвостов вились и путались. Олень со щупальцами осьминога убегал от стаи чешуйчатых волков, которые выдыхали пламя. Когда-то очень давно у каждого такого создания было имя, но имена духов забылись, остались только образы.

Вновь запели трубы. Повторялся первый, самый медленный и церемонный танец. Латтара взял под руку Диониль, королевская чета выступала ведущей парой в торжественном шествии. За ними шёл наследный принц со своей супругой.

Аэнфарра прикусил губу.

…А десять лет назад второй парой шли они с Линлин. А двадцать лет назад первой парой шли мать и отец.

— О, как летит ненасытимое время, — прошептал он стихотворную строчку, — как быстро пожирает всё, что дорого людям…

И почувствовал, как горячая рука сжимает его пальцы.

Джайдар ведь не мог понять стихотворения, поэт использовал слишком сложные слова. Или мог? Аэнфарра уже и сам не знал, сколько слов успел запомнить мерванец, с его-то памятью, привычной к огромным текстам Песен… Он чуть улыбнулся и встретил ответную ласковую улыбку.

* * *

— В Олингату мы поедем вдвоём, — сказал Аэнфарра, — без сопровождающих. Во-первых, они просто не понадобятся. Дорога из Оли в Олингату — самая удобная и безопасная дорога на свете. Это паломническая дорога, по ней всё время ездят чиновники высоких разрядов и просто богатые люди. Там гостиницы через каждые несколько часов пути. А во-вторых… только представь, что начнётся, если прислуга разнесёт слухи. Прославленный Спаситель Отечества едет навестить Горного Старца, ещё более прославленного. Ох! — и Аэнфарра взялся за голову.

— Великое событие, — понял смеющийся Джайдар. — Всем будет дозарезу нужно узнать, что да как.

— Именно. Такое внимание нам с тобой совсем не нужно.

Они покинули столицу свежим погожим утром. С реки струилась прохлада. Дубы шумели листвой. Аэнфарра сказал дворцовым слугам, что ещё побывает в Оли. Он пока не возвращался в Мерван, а ехал со своим новым другом в Олингату, навестить святыни. Но старая Ганель всё равно всплакнула, провожая его в долгий путь.

Несколькими днями ранее из столицы умчался гонец с письмом, запечатанным королевской печатью. Письмо не скрывало особенных секретов; это был простой и обыденный приказ — подготовить олингатский королевский дворец к визиту чиновника второго разряда. Покойной королеве Манфарраль не нравилось, что огромный дворец часто пустует, в то время как многим благочестивым паломникам приходится ночевать под открытым небом. Поэтому часть зданий давным-давно отдали под странноприимный дом. В других зданиях жили бывшие дворцовые слуги, которые по старости своей уже не могли работать и пожелали на склоне лет прийти к Четверым. Если бы Аэнфарра приехал внезапно, это привело бы к большой неловкости, возможно, его даже не сумели бы достойно встретить. Королевская печать всего лишь позволяла сохранить визит в тайне.

Аэнфарра ехал на своей неизменной кобыле Эль, навьючив скромные дорожные припасы на Красотку; он вовсе никогда не расставался с этими двумя дамами. Джайдар не собирался слезать с Вороного, но наведался на рынок и купил пегого рабочего мерина, неказистого, приземистого, но сильного и очень резвого. По крови тот был наполовину йеверской походной лошадью, а на вторую половину — только Четверо знают чем. Увидев, насколько быстро зверь перебирает своими короткими ножками, Аэнфарра удивился и засмеялся. Потом ему вспомнился скоростной обоз Оннодара и отступление из Мерваннари, поясница заныла от давно угасшей фантомной боли… да, уж верно Джайдар знал, как выбирать лошадей.

Красотка долго не подпускала Вороного к себе, но сейчас уже заметно округлилась и несомненно была жеребой. Джайдар с нетерпением ждал рождения чистокровного жеребёнка. Кобыле Эль Вороной понравился сразу, но приплода от неё ждать не приходилось — она не жеребилась ни разу в жизни и была уже немолода.

Как и предвидел Аэнфарра, дорога выдалась спокойной и была бы скучной, если бы не Джайдар и его неугомонное любопытство. Сначала тот расспрашивал об Олингате — как устроена вторая столица Этары и как вообще получилось, что у страны две столицы. Аэнфарра с удовольствием пересказывал ему легенды, которые изучал когда-то вместе с Линлин — и историю о Двенадцатом йеверском племени, племени Ван, которое отправилось в Великие горы искать путь Старшей Сестры, и многочисленные притчи о встречах с горными духами и беседах с ними, и повести о Горном Старце и чудесах, которые он творил — а ещё больше о чудесах, которые он отказывался творить ради развлечения простофиль. Потом — Аэнфарра даже не понял, как это вышло, — они заговорили о государственном устройстве Этары. Откуда-то Джайдар знал, что Сиджиз признал его наилучшим среди всех стран мира. Теперь принц желал вызнать, что привело Провозвестника к такому решению.

«Зачем тебе всё это? — взывал ошеломлённый Аэнфарра. — Тебе же это не интересно!» Белые зубы Джайдара сверкали в улыбке: «Если я намерен быть с господином чиновником второго разряда, я ведь должен понимать, чем таким важным он занят. Правда?»

Хочешь-не хочешь, а приходилось соглашаться. Радовало то, что болезненный страх надоесть Аэнфарре покинул Джайдара вместе с ошейником. Когда у измученного Аэнфарры впервые вырвалось: «Джайдар, помолчи немного!» — он сперва сам испугался. Он ждал очередного приступа дрожи и слёз. Их не случилось. Джайдар только проговорил: «О, прости», — и в самом деле замолчал. Аэнфарре вспомнились слова монаха брата Аттары, сказанные когда-то: «дух этого человека так же могуч, как его тело. Он исцелится сам, едва магия перестанет его ранить». С Джайдаром по-прежнему оставался вензель, но хотя бы от ошейника он освободился — и исцеление не заставило себя ждать.

— Моя мать была правящей королевой, — сказал Аэнфарра, — а отец — королём-консортом. Так случается в Этаре, когда старшая дочь доказывает свои выдающиеся способности и её объявляют наследницей.

— А почему её называют Праведницей? Она была, ну… особенно верующей?

— И это тоже. Но прежде всего она сделала много добра людям.

— Что она сделала?

— Даже перечислять долго! А особенно любили её за то, что она распорядилась выплачивать долги монастырям за обучение простолюдинов.

— О, это опять история про бесконечные экзамены?

Аэнфарра засмеялся.

Они сидели в гостинице и болтали, словно давние друзья. Дождь стучал по крыше. Вечерело. Трещали дрова в камине, у окна горела единственная свеча. Густые тени подрагивали на стенах. Комната считалась роскошной, под стать высокородному чиновнику, но ни в какое сравнение с дворцовыми покоями не шла, и оттого казалась особенно уютной. Спасаясь от холода, оба они завернулись в одеяла, связанные из толстой шерсти, и сидели в постели, откинувшись на высокое резное изголовье.

— Вся Этара — это история про бесконечные экзамены.

— Да я уже понял!

— Как я говорил, — продолжал Аэнфарра, — большинство людей учится всего один или два года. Беднякам нужно, чтобы дети работали. Но совсем не учиться неприлично. Родителей будут считать никчёмными, они не смогут просватать хорошую невесту или жениха, и старостой деревни неуч не станет. Если ребёнок очень талантлив или очень усерден, учитель может послать прошение в Олингату. Тогда какой-нибудь храм или монастырь выкупит ученика у родителей.

— В рабство? У вас же нет…

— Нет, конечно, это не рабство, просто долг. Но пока моя мать не приняла закон о защите, положение такого ученика и впрямь было незавидным. В монастырях спрашивают намного строже, чем в обычных школах. Не всякий способен выучиться в монастыре. Если вдруг оказывалось, что ученик не может сдать экзамен, то родители должны были вернуть выкуп. А ведь это были бедняки, которые наверняка давным-давно его потратили. С жалованья чиновника долг несложно вернуть, но если чина нет и жалованья нет? Многие боялись этого и вообще не соглашались на выкуп. Настоятели монастырей тоже боялись оказаться в положении ростовщиков. Потом королева Манфарраль установила, что долг в этом случае будет выплачивать королевская казна. Выдающиеся люди должны учиться. Это самое важное для страны.

— И король Этары принимает при своём дворе простолюдинов?

— В Мерване у меня был старший советник Тамирра — сын пастуха и сам пастух. Он достиг третьего разряда, но ещё задолго до этого получил дворянство и сменил имя.

— Сменил имя? Зачем?

— Дворянские имена — те, что с двойными согласными и смежными гласными. Когда даруют дворянство, имена меняют. Так пастух Тамра превратился в Тамирру, господина советника.

Аэнфарра помолчал. Жив ли ещё Тамирра? Он был совсем не стар, но горе и болезни изнурили его. И как-то поживает при дворе принцессы Малль его внучка?

— А если сын чиновника не может сдать экзамен? — допытывался Джайдар.

— Это большое горе для родителей. Но сдавать экзамен можно сколько угодно раз, были бы деньги оплатить труд экзаменаторов. Сложно представить, чтобы человек, который учился с самого детства, так никогда и не сдал на восемнадцатый разряд. — Аэнфарра помолчал, припоминая, и добавил: — Хотя случалось. Знаменитый монах брат Фаннара, прежний глава школы Таму, так и не смог сдать ни одного чиновничьего экзамена.

— И ушёл в монастырь? А почему он не смог?

— Экзаменуемый должен участвовать в диспуте и отстаивать свою точку зрения. Фаннара был не в силах спорить с людьми, язык ему отказывал. Но он стал прославленным бойцом и главой Тамугаты, потому что отстаивать свою точку зрения в бою — это был его дар от Четверых.

— О! — Джайдару явно понравилась история, глаза его заблестели. — А я смогу увидеть, как сражаются монахи? В Олингате?

— Джайдар, это не развлечение и не ярмарочное зрелище.

Тот разочарованно вздохнул. На лице его выразилось понимание. Но Аэнфарра продолжил:

— Иногда бывает и зрелище. Наставники отправляют послушников на состязания, чтобы проверить, чему они научились и насколько твёрдо они привержены своей «гате». Из мирян в состязаниях обычно участвуют йеверы-паломники. Это считается благим делом.

Джайдар так и загорелся. Он весь подобрался, мышцы его напружинились, на лице заиграла азартная усмешка.

— Значит, мне тоже можно?

Аэнфарра засмеялся.

— Ну, если ты умеешь драться без оружия… и сможешь вовремя остановиться, когда потребуют правила…

Джайдар издал звук «пххх!» и закатил глаза.

Из Олингаты видна гора, с вершины которой Старшая Сестра ступила на Небеса.

Если смотреть с берегов озера Лазулен, то гора не выглядит такой уж огромной. Кажется, что она близко и добраться до неё можно за несколько дней. Она похожа на белый шатёр. Даже склоны Великой горы как будто достаточно пологи, чтобы человек и лошадь могли пройти по ним и подняться на самый пик.

Это иллюзия.

Гора очень далеко. До неё недели пути, и это смертельно опасный путь, полный отвесных обрывов, извилистых троп и коварных осыпей. Дорогу к подножию знают местные пастухи. Они могут проводить путника наверх, до уровня нижних облаков, но не дальше, хотя некоторые тропы ведут выше, и над облаками ещё есть пастбища. Как на любой горе, пастбища сменяются каменистыми склонами, потом — льдом и снегом. Многие пытались подняться на вершину Горы и увидеть с неё Небеса, но из тех, кто вернулся, ни один не осмелился лгать, что добрался до самой вершины. Только богиня, Старшая из Четверых могла пройти там.

Куда пропало Двенадцатое племя, остаётся только гадать. Йеверы — народ правдивый. Они верят, что их родичи сумели подняться на небо, но готовы и сомневаться в этом, зная, насколько опасен путь. Возможно, люди племени Ван нашли скрытые долины и удобные пастбища по ту сторону скальных стен; возможно, они из степняков стали горцами; но если случилось так, почему же ни один не подал родным весточку? В то, что целое племя погибло, йеверы не верят. Всегда есть смельчаки, готовые рискнуть жизнью, но кхан племени должен думать о детях и стариках. Достойный человек понимает, когда нужно сдаться и повернуть назад.

Судьба людей Ван испокон веков остаётся загадкой.

…Аэнфарра уже рассказывал Джайдару про Двенадцатое племя. Но в запасе у него оставались ещё истории, которые попервости казались ему не слишком подходящими — истории о том, как Младший Принц Аэнфарра и йеверка Шен Линлин искали в горах дорогу Двенадцатого племени. Сейчас, когда Джайдар избавился от ошейника, его уже не так легко было смутить (сказать по правде, казалось, что его вообще невозможно смутить), так что Аэнфарра с лёгким сердцем рассказывал ему о своих юношеских путешествиях и приключениях. Как он и полагал, Джайдар пришёл в восторг, узнав, что Аэнфарра тоже был Младшим Принцем.

Аэнфарра издалека различил белые лестницы Олингаты, не менее легендарные, чем белые стены Авимму. Город взбирался по склонам зелёных холмов, окружавших озеро Лазулен. Он делился на Нижнюю и Верхнюю Олингату. Нижний город раскинулся на берегах Лазулен и реки Ласули, впадавшей в озеро. Он ничем не отличался от любого другого большого города. В Верхней Олингате почти не было жилых домов — только храмы, школы и монастыри.

По Олингате сложно было передвигаться на лошади — слишком часто дороги вели вниз и вверх и превращались в лестницы. Улочки были узкими, кое-где свесы крыш проходили прямо на уровне головы всадника и о них можно было ушибиться. Но Большую королевскую дорогу сделали достаточно пологой и широкой. По ней могла проехать даже повозка, запряжённая волами.

Минуя мост через Ласули, Аэнфарра прислушался к городу.

Олингата была… прежде всего странной. Двойственной. Миряне в Нижнем городе словно не чувствовали, как они близки ко всей той святости, которую источала Верхняя Олингата. Бело-золотое сияние, умиротворённое и безмятежное, окутывало вершины зелёных холмов подобно облаку. Если всматриваться в него, можно было различить в этой чистой лучащейся пелене отдельные яркие светочи — реликвии, священные и памятные места, людей… Но вместе с тем сосредоточенный взгляд переставал воспринимать мешанину пёстрых красок Нижней Олингаты. Они превращались просто в бурую почву, супесь и суглинок у подножия величественных храмовых гор. И всё-таки Верхний и Нижний город не противостояли друг другу. Это становилось понятным постепенно, словно Аэнфарра начинал слышать мелодию в отдалённом перезвоне струн. В действительности Олингата была единой, её части не существовали друг без друга и вечно возвращались друг к другу в круговороте времён. «Так естественно возвышенный дух возвращается к плоти, — вспомнил он строки сестры Дориль, — чтобы обрести в ней опору и полноту, и силу продолжать путь…»

Они с Джайдаром уже какое-то время ехали по Нижнему городу. Видя задумчивость Аэнфарры, Джайдар умолк и не мешал ему размышлять. Аэнфарру отвлекал только неистребимый аромат благовоний — сандал и ладан, сладковатый запах улиц Олингаты. Этот запах мог быть тонким, мог быть душным, кое-где он смешивался с запахом навоза, но даже в хлевах всё равно несло сандалом и ладаном.

Потом, внезапно, мелодичное пение труб наполнило белые улицы. Метафорическая музыка в ушах Аэнфарры сменилась реальной. Он очнулся, начал озираться и заметил хвост процессии. Тяжёлый паланкин развернулся и скрывался в проулке, видны были широкие спины носильщиков в узорчатых праздничных одеяниях. За ними бежала, хихикая, стайка подружек невесты, разряженных в пух и прах, в светских платьях, пышных юбках, бусах и лентах, — только головы острижены по-монастырски.

— О-о! — воскликнул Аэнфарра. — Как чудесно!

— Что это? — полюбопытствовал Джайдар.

— Свадьба. Монах и монахиня возвращаются в мир.

Джайдар вытаращился на Аэнфарру, потом недоумённо проводил взглядом нарядных монахинь. То ли он уже перестал вздрагивать от вида непокрытых женщин, то ли их одеяния были достаточно скромными на его вкус.

— Разве это не должно быть, ну… запрещено? — удивился он.

— Духовный совет Олингаты решил так: «Ни одно человеческое существо не пострадает от этого, а два человеческих существа станут счастливы. Почему это должно быть запрещено?» — Аэнфарра улыбнулся.

— Но они же… принесли обеты, или как это называется.

— Монастырь — не тюрьма. Монастырь выбирают те, для кого учение и служение кажутся важнее и интересней семьи, — Аэнфарра помолчал. — Но случается так — иногда через много лет, — что двое встречают друг друга и понимают, что хотят быть вместе. Тогда четыре месяца они должны провести в отшельничестве, ничего не зная друг о друге. Это срок испытания, когда можно передумать.

— Эти двое уже выдержали испытание?

— Выходит, что так. А ещё родители монахов обычно не могут приехать на свадьбу. Они живут далеко, или очень бедны, или вовсе уже скончались. Поэтому места родителей занимают настоятели монастырей. — Аэнфарра слегка подтолкнул вперёд свою кобылу; та к чему-то принюхивалась и совсем позабыла переступать копытами. — Настоятельница идёт как мать невесты, а настоятель — как отец жениха. Ну, а раз они — родители, то разве можно ударить в грязь лицом? Такие свадьбы всегда очень красивые и трогательные.

Строитель олингатского дворца, чиновник первого разряда государь Аэнмирра редко использовал королевские привилегии, но уж здесь-то себе не отказал. Для королевской обители он выбрал наилучшее место. Дворец располагался точно между Нижней и Верхней Олингатой и отчасти разделял два города. Он соседствовал с монастырём Сан, женской семинарией и старинной часовней. Ярусная башенка часовни, украшенная резными фигурами птиц и драконов, возносилась высоко, её крыша на солнце сверкала золотом. Рядом с нею отворялись восточные ворота — путь за ними лежал к тем зданиям дворцового комплекса, которые Манфарраль Праведница приказала отдать под странноприимный дом. Аэнфарра и Джайдар проехали мимо них. Парадный фасад дворца был обращён к Верхней Олингате — к её монастырям и к невероятному, потрясающему воображение виду на Великую гору. Тамошние ворота, соответственно, были северными.

— Мы оставим здесь лошадей и вещи, — сказал Аэнфарра, — а потом я хочу прогуляться. Улицы в Олингате узкие, много лестниц, удобнее гулять пешком.

— Я с тобой!

— Конечно, — Аэнфарра посмеивался. — Как раз зайдём на рынок и узнаем, когда начнутся состязания послушников Тамугаты.

Джайдар просиял.

Они уже поравнялись с северными воротами, слуги уже выбежали из привратницкой и похватали коней под уздцы, когда мимо пронесли в паланкине кого-то маленького, тёмного и сморщенного, как изюм. Человек сидел неподвижно, но вдруг обернулся к Аэнфарре, и на морщинистом личике блеснули йеверские глаза — переливчатые, молодые.

Аэнфарра низко поклонился. «Приветствуем тебя, брат», — услышал он звонкий девичий голос, но этот голос звучал только для него.

Что она сказала?

Брат?..

Это слово мелькнуло, точно яркая бабочка, и легло на плечо Аэнфарры, словно касание лёгкой руки. Оно было странно естественным, как будто деталька вошла в пазы. Как будто иначе она не могла к нему обратиться. Почудилось, что закружилась голова от недостатка воздуха, и он глубоко вздохнул.

Джайдар забыл поклониться и торопливо согнулся, когда паланкин уже исчез за поворотом.

— Ну и лица у носильщиков, — пробормотал удивлённый Джайдар. — Его несут как реликвию какую-то. Кто это?

— Это она, — ответил Аэнфарра. — Аэнталь богоравная, глава школы Сан. Великая целительница. Она за двадцать лет совсем не изменилась! Сколько же ей сейчас — девяносто пять?

— Разве можно называть человека богоравным?

— Хороший вопрос. В лицо её, конечно, так не называют. Но её силы необычайны. Говорят, она не может излечить только смерть.

Аэнфарра прикрыл глаза. Давным-давно монахи Сан, ученики Аэнталь, дважды изгоняли болезнь из тела Линлин, но проходил год, и болезнь возвращалась. На третий раз искусство врачевателей оказалось бессильно. Они склонили головы и сказали, что никто не в силах исцелить от смерти. Сейчас эти воспоминания уже не причиняли Аэнфарре той боли, что терзала его годами, но печаль осталась.

Печаль не лишала его способности мыслить, и он задумался о словах Сиджиза. Написал ли Владыка письмо Аэнталь, как собирался? Вряд ли; наверняка он ждёт Аэнфарру, чтобы обсудить с ним положение дел и вместе выбрать подобающие выражения и разумные доводы. И если так, следует ли Аэнфарре, как советнику, действовать самостоятельно — или он тоже должен выждать? Что означали слова Аэнталь при встрече? Она мгновенно поняла, что Аэнфарра обладает дополнительными чувствами, обратилась к нему мысленно и назвала «братом»… «Приветствуем», во множественном числе — была ли это простая формальность, или Горный Старец предвидел визит гостей и прозорливица Аэнталь знает об этом? Что Маншимарра всё предвидел, Аэнфарра совершенно не сомневался — силы Старца далеко превосходили любые силы под небом, и равным ему был один только Сиджиз.

Джайдар с любопытством поглядывал на него, явно хотел что-то сказать, но не решался помешать его размышлениям. В конце концов он обратился к слугам по-этарски и возликовал, потому что его поняли и ему ответили.

— Завтра! — воскликнул он радостно и взбудораженно, когда Аэнфарра обернулся к нему. — Анвар, состязания послушников Тамугаты будут завтра на рыночной площади. Говорят, приехали ещё йеверы племени Яо. Ты позволишь? Позволишь мне участвовать?

— Как же я могу тебе запретить, — отвечал Аэнфарра со смехом. — Но до обители Маншимарры отсюда два дня пути. Если завтра ты намерен участвовать в состязаниях, значит, к Горному Старцу мы поедем днём позже.

— Вот и прекрасно! — заявил Джайдар.

Аэнфарра слегка удивился. Сейчас, когда до избавления от вензеля рукой подать, Младший Принц готов терпеть целый лишний день, лишь бы помериться силами с послушниками монастырей? Что ж, Аэнфарра сможет отдохнуть с дороги, написать пару писем и подумать над будущей беседой с Аэнталь, а вензель… вензель напоследок получит свою дань ещё раз. Эта обязанность их совсем не удручала.

— Раз ты так хочешь, — сказал он Джайдару, — значит, так тому и быть.

Глава 11

Йеверов племени Яо они встретили задолго до того, как явились на рыночную площадь. Трое молодых парней отирались рядом с королевским дворцом. Понаблюдав немного, Аэнфарра понял: не рядом с дворцом, дворец этих молодцев вовсе не интересовал, они в его сторону и не смотрели. Шатались трое рядом с женской семинарией. Парни выглядели забавно — наряженные в слишком новую и слишком дорогую одежду, явно непривычную им. Новёхонькие сапоги не гнулись, длинные отороченные рукава мешались, подвески на ожерельях цеплялись за волосы. А ещё…

Усы — гордость и украшение йевера. Считается, что мужчина с распущенными волосами выглядит глупо и неопрятно. Если парни расплели свои косы и начисто выбрили лица — значит, они хотят понравиться кому-то из Этары!

Аэнфарра тихо засмеялся.

Тем временем йеверы прислушивались к тому, что происходило за высоченной глухой стеной семинарии. Они выжидали, настороженные, будто засадные охотники. Наконец чуткие уши степняков уловили шум или слова — и началось форменное безобразие.

Двое присели, третий забрался к ним на плечи. Приятели крякнули, напряглись, рывком подняли его и слегка подбросили. Третий уцепился за край стены, подтянулся и заглянул за стену.

— Мириль! — заорал он. — Мириль, это я, Яо Лун!

За стеной грянул дружный девичий смех.

— А ну пошёл вон, греховодник! — прикрикнула женщина постарше. Яо Лун ловко увернулся от брошенного камешка. Но его новые сапоги скользнули на кожаных оплечьях друзей, он не устоял и повис на руках. Хохоча, парни сняли его со стены, как рыбу с крючка, и все трое бегом понеслись прочь, потому что ворота семинарии уже открывались и разгневанные наставницы за ними поигрывали длинными боевыми шестами. Семинария не принадлежала Тамугате, как и любой другой монастырской школе, но о телесном развитии учениц здесь заботились так же, как о духовном.

— Он что, хочет соблазнить монахиню?!

Джайдар провожал Яо Луна странным взглядом и голос его тоже звучал странно. Аэнфарре пришлось прислушаться к его мыслям, чтобы понять: Джайдар испытывал нечто вроде братской тревоги. Мерванцы ценили самоубийственную удаль. Но этот город принадлежал Четверым богам, и Младшая из них могла страшно наказать лихого йевера.

Всё было совсем не так плохо. Смущённый Аэнфарра откашлялся.

— Это школа, а не монастырь, — сказал он. — Девушки здесь не монахини и даже не послушницы. Но что до дел сердечных… В Йеверит считается, что девушка из монастырской школы — самая завидная невеста. — И он процитировал: — «Она подобна обоюдоострой стали, и чистой воде, и звезде, сияющей в небесах. В браке с нею ты станешь достойным человеком». Так что юноша, полагаю, хочет жениться.

Джайдар одёрнул непривычную одежду — кожаную куртку, подбитую мехом. В Олингате светило яркое солнце, но погоды стояли холодные. Когда дул ветер с гор, а дул он часто, приходилось одеваться по-зимнему. Младший Принц подошёл и встал рядом с Аэнфаррой, затягивая пояс.

— Зачем учить женщин? — спросил он. — Вот эта Мириль не устоит и уедет в степь со своим йевером.

Аэнфарра хмыкнул. Он не удивился вопросу — это было всего лишь продолжение их долгих бесед о государственном устройстве.

— Выдающихся людей мало, — сказал он. — Нельзя пожертвовать ни одним из них. Очень глупо пожертвовать половиной выдающихся людей из-за того, что они другого пола. В хорошо устроенной стране каждый выдающийся человек может приносить пользу соответственно своим способностям. И наоборот — чем больше выдающихся людей занимают подобающее им место, тем лучше устроена эта страна. А Мириль… взгляни на это с другой стороны. Она станет не только супругой, но и посланницей Этары в Йеверит. Так дружба между нашими народами будет укрепляться.

Это соображение показалось Джайдару понятней, и он кивнул.

— Но как же дети? — спросил он чуть позже. Они с Аэнфаррой уже отправились вниз по улице и миновали несколько коротких лестниц — рыночная площадь лежала на самом берегу озера в Нижней Олингате.

— Дети?

— В Мерване считается, что женщины созданы рождать детей. Илфиды учат, что всё прочее для них — грех. — Джайдар фыркнул и прибавил: — Иные говорили даже, что слишком много любить мужа — тоже грех, потому что отвлекает от детей.

— Как я устал спорить с илфидами, — пробормотал Аэнфарра и слегка напугал Джайдара этим, но поглядел на него и улыбнулся. — Настоятельница Аэнталь — монахиня. Она не была замужем и никого не родила. Однако невозможно даже сосчитать, сколько людей остались живы и здоровы благодаря искусству школы Сан.

Повременив и спустившись по ещё одной лестнице, он продолжил:

— Министриса Рауналь тоже никого не родила. Но благодаря её трудам тысячи людей сытно ели, тепло одевались и произвели на свет множество здоровых детей. Эти дети не губили себя тяжёлым трудом в юном возрасте. Они ходили к учителю и готовились к экзаменам. Некоторые из них станут выдающимися людьми. Другие — просто честными чиновниками. Третьи унаследуют дело родителей. Так создаётся благополучие будущих поколений. Чего же ещё можно желать?

— А как же подвиги? — не утерпел Джайдар. — Победы?

— И захват земель? — Аэнфарра приподнял бровь. — Младшие из Четверых любят такие вещи. Но наши сердца принадлежат Старшим.

— Когда ашфави пришли сюда, — сказал принц, — вы не смогли себя защитить.

— Да, — ответил Аэнфарра. — Это так.

Они миновали кварталы знати, где владения высших чиновников королевства соседствовали со школами и монастырями, прошли мимо огромной библиотеки и спустились в Нижний город. Людей на улочках стало больше, пару раз пришлось потесниться, уступая место нагруженным осликам. Повсюду стоял приглушённый гомон. Громко кричали только чайки над крышами, прилетавшие с Лазулен. В часовнях перезванивались колокольчики. Яркое солнце отражалось в золочёных куполах и играло бликами на изваяниях оленей, птиц и драконов. Ближе к земле статуи были из тёмного дерева, их глаза зеленели хризоколлой. Некоторые драконы могли похвастаться чешуёй, сплошь украшенной полированным сине-зелёным камнем. Здесь были жилища торговцев и бесчисленные маленькие гостиницы, в которых останавливались паломники.

Когда Джайдар и Аэнфарра добрались до рыночной площади, Джайдар вначале весело присвистнул, а потом осёкся на середине свиста и болезненно втянул воздух сквозь зубы.

…Рыночную площадь ради редкого события чисто вымели. Обычно запахи свежей выпечки, требухи, речной рыбы, пряностей и навоза здесь перебивали даже вечные ароматы ладана и сандала, но сейчас мясные и рыбные лавки закрылись, загоны для животных были пусты. Пахло хлебом — и Верхней Олингатой. Влажный ветерок с озера нёс дыхание тины, но оно едва ощущалось. Светлый камень площади расчертили углём, нарисовав ряды. Удивило Джайдара то, что зрители, будто бы по мерванскому обычаю, сидели на земле. Многие захватили с собой подушки или подстилки, чтобы не замёрзнуть. Так делали потому, что состязания послушников Тамугаты не были ярмарочным зрелищем и никакой сцены для лучшего обзора на площади не возвели. Толпиться и напирать зрители не хотели — это было не только невежливо, но и вело к известному риску. Монахи школы Таму могли щедро выдать палки или кулака. Те, кто хотел подобраться поближе и всё разглядеть в подробностях, садились на камни.

Возле фонтана крепкая девушка в зелёной рясе послушницы билась сразу с двумя йеверами. Длинный шест в её руках мелькал так, что за ним невозможно было уследить взглядом. Парни Яо с такими же шестами взмокли от натуги, они прилагали все силы и девушка могла только обороняться — но уж защита её оставалась непробиваемой.

В Тамугате всегда было меньше женщин, чем в других школах. Природа и воля Сестёр вели их в Сангату и Илгату; и Аэнфарра даже не мог вспомнить, когда в последний раз школу Сан возглавлял мужчина. Но все четыре монашеские «гаты» были равно открыты для всех. Сейчас наставники школы Таму привели на площадь трёх послушников — и двух послушниц. Вторая девушка пока оставалась зрительницей. Неудивительно, что её вид ужаснул Джайдара. Что, если ему предложат биться с женщиной?.. Ему смотреть-то на них неловко! А отказаться от такого боя — да ведь это будет оскорблением, как будто он брезгует противницей. Нет, нет… Неужели придётся отступить, даже не попытавшись? Так и не узнать, как сражаются монахи? Конечно, он сможет понять кое-что, просто посмотрев…

Аэнфарра перестал прислушиваться к мыслям Джайдара.

Заняв место в стороне, у деревянных опор запертой лавки, он сощурился и посмотрел на монаха-наставника. Тот был йевером, сухим и седым как лунь. Тёмно-красное его лицо избороздили морщины. Монах сидел на краю фонтана в непринуждённой позе и внимательно наблюдал за ученицей. Наконец он коротко и резко крикнул — подал сигнал остановиться. Девушка с шестом отбила два последних удара и замерла. Её противники задыхались, но дыхание поединщицы оставалось глубоким и ровным. Она ударила концом шеста в камни, приложила ладонь к сердцу и улыбнулась. Йеверы поклонились ей. Оба сияли и надувались от гордости — да, они не сумели вдвоём справиться с одной женщиной, но это была послушница Тамугаты и они заставили её защищаться!.. Кто-кто, а йеверы понимали, чего стоит школа Таму.

Седой монах почувствовал взгляд Аэнфарры и обернулся. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, потом монах едва заметно кивнул.

Монах — его звали Гун Шу — не обратился к Аэнфарре со словами, подобно Аэнталь. Он считал, что достаточно мысли. Он думал об ашфави. Он много слышал об ашфави. Видеть одного из них в Олингате, полного уважения и готового выполнять правила, было хорошо. Гун Шу понимал чужие обычаи и также намеревался отнестись к ним с уважением.

— Иди, — сказал Аэнфарра Джайдару. — Всё будет как надо.

Джайдар недоумённо поглядел на него, потом в глазах его засветилось понимание. Он широко улыбнулся и зашагал к фонтану.

Когда Аэнфарра увидел, кого выставили против Джайдара, он слегка встревожился. Мальчишка был заметно младше, высокий, но тощий. В сравнении с плечистым ашфави он выглядел тростинкой.

Когда-то давным-давно принца Аэнфарру учили драться с оружием и без — совсем немного, как любого дворянина, и то больше для телесного развития, а не для настоящих сражений. С тех пор он всё позабыл. Он попытался прислушаться к мыслям Джайдара, потом — Гун Шу, но всё происходило слишком быстро, а знания обоих были слишком глубоки и обширны. Аэнфарра сдался и принялся просто любоваться происходящим — так же, как множество зевак на площади.

Джайдар атаковал не сразу. Какое-то время он бродил вокруг мальчишки-послушника, словно волк вокруг молодого жеребца, и изучал незнакомый боевой стиль. Когда начался обмен ударами, Аэнфарра аж зажмурился. Почудилось, что сейчас Джайдар парнишку убьёт или покалечит.

Но послушник Тамугаты был не так прост. Он ловко уклонялся от ударов и выскальзывал из захватов. Пытался он и нападать в ответ, но это явно было ему не под силу. Джайдар выглядел тяжеловесным только по сравнению с худым как щепка послушником. Двигался испытанный в боях ашфави как бы не быстрее мальчишки.

Гун Шу выглядел довольным.

…и вот: на рыночной площади Нижнего города высокородный ашфави, Младший Принц Мервана сражался с человеком в зелёной рясе. Холодок сбежал по спине Аэнфарры, и непрошеное видение захлестнуло его.

Белые лестницы Олингаты стали красными. По ним ручьями стекала кровь.

Почему столько крови?..

Джайдар мог бы войти в этот город совсем по-другому.

Это могло случиться.

Это могло случиться, если бы Латтара, сын Манфарраль Праведницы, оказался чуть менее смиренным и мудрым, чуть более стойким и отчаянным. Если бы он не сдался, не преклонил колени перед захватчиками.

Если бы не отдал на поругание Золотую Картину.

По мирной, не умеющей воевать Этаре, по её прекрасным исправным дорогам ашфави двигались слишком быстро. Слишком быстро они добрались до Оли, и только Девятьсот Благородных успели наперерез. Но чтобы дойти до Олингаты, армиям Оннодара требовалось ещё какое-то время. На берегах Лазулен их встретили совсем другие войска. На защиту святынь пришли три тумена йеверской конницы, их поддержала морская пехота Лавирии, не столь многочисленная, но умелая и закалённая в боях. Союзники дали Олингате выстоять один день. Единственный день. Этого было достаточно.

Когда спустилась ночь, бой окончился и армии разошлись. И тогда в Верхнем городе отворились врата монастырей Тамугаты. Глава школы Таму спустился к озеру, за ним шествовали настоятели, а за теми — сто сильнейших монахов и пятьдесят монахинь, далеко продвинувшихся в постижении своей «гаты». Они не умели сражаться верхом и в доспехах и были бесполезны при свете дня. Они ждали ночи.

Внизу, на берегах Лазулен, их встретила глава школы Фаран. Она была одна.

Она обратилась к Небу, и плотные облака скрыли луну и звёзды.

Она обратилась к Огню, и все костры и факелы в лагере врага погасли.

Она обратилась к Воздуху, и все кони и псы врага лишились нюха.

Потом она обратилась к Земле и Воде.

Следуя уставу, монахи и монахини Тамугаты сложили руки в молитве и попросили прощения у тех, кого собирались убить. После этого началось истребление.

Олингата отбилась, но победителя не было. Древние храмы Этары разрушены, драгоценные библиотеки погибли, люди убиты или угнаны в рабство, и опустошённая, обезлюдевшая страна уже не воспрянет. Ашфави отступили, оставив этот клочок земли высоко в горах. Им досталось всё остальное.

Аэнфарра глубоко вздохнул. Порыв ветра выбил слёзы из его глаз… Он провёл по лицу ладонью. Сколько прошло времени? Несколько мгновений. Ничего не успело случиться. Ничего не случилось. На рыночной площади Нижнего города мерванский принц Джайдар и юный послушник Иннира кружили друг подле друга и, кажется, искренне наслаждались происходящим. Их резкие выпады достигали цели или проходили впустую, Аэнфарра как будто слышал звуки ударов, но смутно догадывался, что оба лишь обозначают их, сражаются не всерьёз.

Наконец послушник не смог уйти из очередного захвата и упал на колени. Джайдар изобразил удар сзади по шее, не коснувшись противника; даже Аэнфарре стало ясно, что настоящий удар мог оказаться смертельным. Принц отпустил послушника, не дожидаясь сигнала. Тот, тяжело дыша, встал.

Он улыбался.

Склонил голову, сложил руки в жесте благодарности. Джайдар поклонился в ответ. Выравнивая дыхание, Иннира вернулся к фонтану и что-то сказал наставнику.

И тогда с места сдвинулся сам Гун Шу.

Над площадью пронёсся общий изумлённый вздох. Происходящее не нарушало правил, но было необычайным. На таких состязаниях наставники оставались наблюдателями и не участвовали в схватках. Должно быть, темнокожий чужеземец произвёл впечатление на тамугатского монаха, раз сам Гун Шу предложил ему ударить кулаком в ладонь!

Джайдар просиял. Размял шею и пальцы.

Вторая схватка прошла намного быстрее. Аэнфарра и понять ничего не успел. Раз-раз, мелькнули рукава зелёной рясы, Джайдар увернулся, ещё и ещё, он двигался вдвое, втрое проворней, чем во время поединка с послушником, но этого было недостаточно. В конце концов Гун Шу даже не прикоснулся к нему — он заставил Джайдара потерять равновесие, так что у того подвернулась нога и он упал. Аэнфарра ахнул и подался к нему, но Джайдар мгновенно вскочил и принял боевую стойку.

Гун Шу сложил руки. Некоторое время Джайдар смотрел на него с удивлением: в Мерване правила были иными, один пропущенный удар ничего не значил, если не мог оказаться смертельным. Уважали тех, кто не замечал боли и сражался, пока оставался в сознании… Поняв, что веселье окончено, Джайдар низко поклонился, тряхнув гривой, и вернулся к Аэнфарре.

— Ты доволен? — спросил Аэнфарра весело.

Об этом можно было и не спрашивать: белые зубы Джайдара сверкали в улыбке, глаза блестели.

— О-о! — Джайдар рассмеялся от восторга. — Я хотел бы научиться так двигаться. Это как-то связано с дыханием. Я хотел бы… А, понимаю, невозможно. Как ты говорил? Нужно уйти в монастырь и много лет постигать свою «гату», — он снова засмеялся. — Но я неплохо держался, а?

— Ты настоящий красавец, — сказал Аэнфарра, — и когда дерёшься, становишься ещё красивее.

Почему-то эти слова смутили Джайдара до румянца. Он потупил взгляд.

— Тебе… нравится?

— Мне нравишься ты. Я ведь уже говорил. Это правда. — Помолчав, Аэнфарра спросил: — Ты сильно ушибся?

— Что? Это? Пустяк.

— Завтра утром мы снова отправимся в путь — к Горному Старцу. Он не такой, как Сиджиз. Но он очень стар и характер у него сложный. — Аэнфарра вздохнул. — Я хочу навестить Большой Крепостной храм, увидеть священные фрески и помолиться. Ты можешь не ходить со мной и вернуться во дворец.

Джайдар перестал улыбаться. На лице его выразилось непонимание, он посмотрел заискивающе.

— Мне нельзя идти с тобой?

— Можно, конечно. Но…

— Я пойду с тобой!

— Для тебя этот храм языческий, — попробовал объяснить Аэнфарра. — Ты не обязан всюду меня сопровождать, и если илфиды говорят, что входить в языческий храм — грешно…

Джайдар всплеснул руками и подумал, что Анвар очень мудрый, и в мудрости своей иногда — круглый дурак. Аэнфарра с трудом сдержал смешок.

— Анвар, — Джайдар старался, чтобы голос его звучал рассудительно. — Если илфиды признали Золотую Картину реликвией, а Четверых — ангелами, наверно, и ваш Большой храм теперь, ну… хороший и праведный?

Наморщив лоб, он повторил ту же фразу по-этарски с парой ошибок и заставил Аэнфарру всё-таки засмеяться.

Они оставались на рыночной площади до тех пор, пока не закончились состязания и Гун Шу с учениками не отправился восвояси. К Джайдару подошли несколько заинтригованных йеверов — они хотели узнать, что это за неизвестный герой, который так блестяще показал себя. Аэнфарре пришлось переводить и в конце концов принять приглашение. Йеверы позвали Джайдара в становище племени Яо, которое располагалось выше по течению реки Ласули. Там удальцы устраивали свои состязания — лучные и конные. Джайдар смиренно попросил у Аэнфарры дозволения и, конечно, получил его. Он хотел наведаться в гости к йеверам после возвращения от Маншимарры, через несколько дней.

«Там-то ты меня и покинешь», — подумал вдруг Аэнфарра и печаль коснулась его сердца. Но было в этом что-то правильное. Джайдар не мог и не должен был вечно оставаться с ним. Они расстанутся мирно и по-доброму — в этом Аэнфарра уже не сомневался и этому стоило радоваться.

Большой Крепостной храм не был крепостью, а в Алтарном домике не было алтаря. Мастера-наставники школы Фаран использовали эти странности (в числе множества прочих), чтобы создавать парадоксы для размышлений.

Когда-то в непостижимой, безвременной древности в холмах, на которых ныне стоит Верхняя Олингата, были пещеры. В них жили люди. Эти люди ходили в горы на охоту, а позже — пасти стада. В горах им встречались духи. Многие пытались молиться этим духам и приносить жертвы, и призывали их на помощь, и называли их богами. Но горные духи слышали Старшую Сестру и поклонились ей. Они были чисты и добры, и они говорили с людьми и рассказывали им, как в действительности устроен мир, и помогали, делясь мудростью.

Когда люди начали строить дома из камня, одним из первых они построили маленький храм Четверых на этих холмах. Он не сохранился. От него остались только несколько грубо обтёсанных камней в фундаменте Алтарного домика.

Проходили века и тысячелетия. Селение вокруг росло и превращалось в город. В холмах Олингаты поднимались всё новые храмы, и в свой час они превращались в развалины, а поверх развалин строили храмы лучше и прекраснее прежних. Алтарному домику во внутреннем дворе Большого храма было около полутора тысяч лет, самой крепости — шесть веков.

Большой храм в самом деле напоминал крепость, хотя не был ею — навряд ли он мог выдержать осаду и защитить жителей города. Высоко вздымались четыре величественные башни, многоэтажные, с ярусными крышами. Синий и зелёный, белый и золотой переплетались в их богатой отделке — цвета Четверых. Но истинной святыней, главной в Олингате, был Алтарный домик — маленький храм во внутреннем дворе большого. Именно там стены украшали знаменитые древние фрески, изображавшие Четверых так, как боги выглядели, когда ступали по земле. Больше внутри ничего не было — только курильницы с благовониями и расписные стены.

Во внутреннем дворе Большого храма Аэнфарра увидел огромные полотна, натянутые на рамы — такие же, как в Оли на главной площади. Но здесь на них были не изображения диковинных зверей и деревьев, а святые и благие существа — как люди, так и известные по именам праведные духи, горные и морские. Ему подумалось, что Ламирэй могла бы оказаться на таком полотне. Странно было понимать, что считанные десятилетия назад, когда эти полотна создавались, пустынные сэлхи ещё не были праведными духами и Младшая Сестра ещё трудилась, проповедуя и наставляя. Немыслимая древность соприкасалась с настоящим моментом. То, что звучало вымыслом и мифом, оборачивалось единственной подлинной реальностью.

Джайдар притих и следовал за Аэнфаррой как тень. Аэнфарра даже обернулся пару раз — не потерялся ли его Младший Принц?

Они вошли в Алтарный домик. Нежный голос чтицы наполнял пространство храма. Монахиня сидела в особой нише, устроенной так, что она могла почти шептать, и всё равно её голос разносился далеко и различался ясно. Мелодично перезванивались колокольчики. Из курильниц, украшенных золотом и хризоколлой, лился ароматный дымок. Запах сандала и ладана был таким плотным, что обоняние переставало его чувствовать. Прихожан здесь было немного и все они молчали, чтобы лучше слышать звук молитвы и пение колокольчиков. Удивительным образом все звуки в Алтарном домике не нарушали тишину, а лишь подчёркивали её — даже звуки осторожных шагов и приглушённого дыхания. Именно здесь было живое пульсирующее сердце Олингаты.

Сердце Этары.

Аэнфарра безмолвно прочёл молитву. В какой-то момент ему показалось, что он обращается не к богам, а к отчизне.

Он оглянулся на Джайдара. Тот смотрел на фрески. Бросил опасливый взгляд на Младшую, вооружённую двумя топорами. Задержался у фрески Младшего с его мечом и весами, посмотрел на него с разочарованием и упрёком. Седобородый Старший не вызвал у него интереса. Сам Аэнфарра остановился рядом с изображением его Старшей. Её написали в облике старой женщины со склянкой лечебного снадобья и отрезом белого полотна — перевязать раны, спеленать младенца. Из маленького окошечка над её головой падал чистый свет.

Джайдар посмотрел на богиню, потом на Аэнфарру и уставился себе под ноги. Любопытствуя, Аэнфарра заглянул в его мысли — и тотчас закрыл дополнительное зрение, пристыженный и смущённый. Лучи из окошка над головой Сестры озаряли его, Аэнфарру, и он сам в этих светлых лучах выглядел как… Было крайне неловко понимать это, но в глазах Джайдара он сейчас выглядел словно часть Алтарного домика. Словно сам Аэнфарра был древней почитаемой фреской — изображением какого-то святого.

Когда они вышли на воздух, Джайдар помялся и неловко спросил:

— Анвар, скажи… я теперь должен принять твою веру?

— Что? — Аэнфарра не поверил ушам. — Почему? Зачем? Нет, конечно.

Джайдар потупился.

— Я хочу быть с тобой, — в который раз повторил он. — Теперь илфиды считают, что вера в четверых ангелов — не грех, но ведь у тебя есть один… то есть одна из них, твоя.

— Я принадлежу Старшей Сестре. Таков обычай.

— Что значит — принадлежишь?

— Принадлежать божеству — это… — Аэнфарра поразмыслил. — Не как раб принадлежит хозяину. Это как человек принадлежит к народу. Вот ты, например, принадлежишь народу Мервана и Младшему Брату. Мы ведь не считаем, что бог, о котором учат илфиды — это какой-то ложный бог. Он истинный. Он — Младший Брат. Так что… — Аэнфарра улыбнулся, — тебе не нужно менять веру, мы и так разделяем одну.

— Каждый принадлежит кому-то одному из Четверых?

— Есть люди, которые принадлежат к двум народам, по отцу и по матери, но сразу четырём — не получится. Обычно выбирают одного из Четверых. Хорошо выбирать по душевной склонности, по велению сердца, но иногда выбирают просто по обычаю, вслед за родителями.

— Можно ли перейти к другому богу?

— Никто из Четверых не станет удерживать верующего силой. И так бывает довольно часто: вначале дети бездумно следуют за родителями, а потом взрослеют и понимают, что на самом деле их сердце принадлежит другому.

— И я могу перейти?

— Джайдар, но зачем?

— Чтобы быть с тобой, — упрямствовал тот. — Если я буду принадлежать Старшей Сестре, я буду с тобой?

— Чтобы принадлежать ей, нужно хотеть быть с ней, а не со мной, — Аэнфарра вздохнул.

В другое время этот разговор мог бы его позабавить, но сейчас он тяготил. Завтра, ранним утром они отправятся в путь, послезавтра к вечеру будут у Горного Старца. На третий день Джайдар освободится от Аэнфарры, мысли его переменятся, все прежние чувства будут забыты, и вскоре они расстанутся навсегда. Неужели сам Джайдар не понимал этого? Даже сейчас он не предвкушал свободу и избавление, а думал о том, как бы привязать себя к Аэнфарре ещё прочнее. Аэнфарра был склонен считать, что дело в привычке и в глубоко укоренившихся страхах. Они провели вместе больше года, были очень близки… и Джайдар привык бояться, что надоест Аэнфарре и потеряет его. Но когда у страха больше не будет ни единой причины, он рассеется. Возможно, это займёт ещё какое-то время, но вряд ли долгое.

Отчасти Аэнфарра даже хотел, чтобы это случилось поскорее. Подсчитывать последние дни и часы вместе было мучительно. Он старался радоваться тому, как всё вышло: по-доброму, без обид и насилия, даже почти без боли, и Джайдару, хотелось верить, было с ним хорошо и спокойно.

День, другой, третий…

На перевале свирепствовал ветер. Путникам приходилось кутаться в плащи. Лошади мотали головами и фыркали, их копыта оскальзывались на камнях, мокрых после ночного дождя. Аэнфарра уже проезжал этой дорогой — давным-давно, больше двадцати лет назад, и сейчас его захватили воспоминания. В ту пору они ехали вдвоём с Латтарой и изрядно побаивались Маншимарру. Не его самого, конечно; этарские принцы знали, что никакого вреда им не причинят. Боялись как-нибудь невольно, по недомыслию оскорбить и обидеть Старца, а ещё больше боялись показаться дураками в его глазах. Что, если Горный Старец вовсе не пожелает с ними разговаривать? Скроется с глаз и не выйдет навстречу? Что-что, а это точно могло случиться.

Джайдар веселился, слушая его истории, а потом посерьёзнел.

— Что мы будем делать, если он не покажется?

— Он не станет скрываться от настоящего дела и настоящего вопроса, — Аэнфарра придержал и похлопал по шее кобылу, которая чего-то испугалась и пошла рысью. — Он скрывается только от глупцов, которые хотят поглазеть на великого Горного Старца.

С высоты видна была тёмная лента реки Ласули, которая вилась меж каменистых холмов и впадала в озеро Лазулен — сине-зелёное, хризоколловое. Под ярким солнцем пылали золотые блики — крыши Верхней Олингаты. Чем выше поднимались путники, тем величественнее становился вид: горы, и озеро, и блистающий город над ним. Наверх они ехали по хорошо утоптанной, широкой тропе, которая в несколько витков поднималась на перевал. Она вела к большим селениям по ту сторону Окружных гор, по ней ездили торговцы и прогоняли скот. Дальше, за перевалом тропа расходилась натрое. Две дороги спускались вниз, к деревням и дороге через горы в Дальний край, третья, поуже прочих, уводила по склону на запад. Это и была та самая тропа к владениям Старца.

На вершину присело маленькое облако. Джайдар и Аэнфарра въехали в туман и какое-то время не видели вокруг ничего — только уши и гривы лошадей да несколько камней под копытами. Когда они поднялись над облаком, то взглядам их открылась обширная горная страна за перевалом. Лишь отсюда становилось понятно, насколько далека от Олингаты Великая гора и насколько она огромна. Джайдар замер в седле и ахнул.

— Я был в горах, — сказал он, — у нас в Мерване, в Шеххинских. Но они не такие! Там даже льда нет, а здесь…

Аэнфарра улыбнулся. Это было слегка нелепо, но он чувствовал гордость за Этару и её прекрасные горы. Нигде в мире не нашлось бы им равных.

Путники ехали по горной тропе до самого вечера. На привал не останавливались, только напоили лошадей у ручья и напились сами. Перекусывали прямо в сёдлах. Начинало темнеть, когда Аэнфарра заприметил в стороне памятную белую скалу. Заходящее солнце окрашивало её алыми лучами.

— На сегодня мы приехали, — сказал он. — Пойдём, я покажу тебе удивительное место.

С противоположной стороны скалы, у её подножия была пещера, но войти в эту пещеру не смогло бы ни одно живое существо. Пещера была высотой человеку по пояс и затоплена водой почти целиком. Наружу оттуда толчками выбрасывалась бурлящая мутно-белая вода, которая собиралась в череде маленьких водоёмов и в них мало-помалу остывала. Каменные ванны следовали друг за другом как бусины на нитке, вода переплёскивалась из одной в другую. В последней из ванн вода была чуть тёплой и почти прозрачной — взвесь в ней успевала осесть. Рядом же с пещерой клокотал настоящий кипяток. Над горячим источником стоял сильный кисловатый запах.

— Вода горячая! — изумлённо воскликнул Джайдар. — Над ней пар поднимается!

Он слетел с коня и подбежал к берегу озерца. Следом лошади потянулись к воде, но учуяли её острый запах и недовольно зафыркали. Аэнфарра неторопливо спешился и с улыбкой смотрел, как Джайдар изучает воду. Тот, конечно, полез к самой пещере и чуть не ошпарился брызгами.

— Это Старец такое сделал? — с уважением спросил он.

Аэнфарра засмеялся.

— Это сложный вопрос, — ответил он. — С одной стороны, есть на свете и другие горячие источники, это не какое-то чудо. С другой, именно этот горячий источник, рядом с жилищем Старца, устроен как-то уж слишком удобно, будто нарочно придуманный. Полагаю, Старец приложил к нему руку.

Он подошёл к ближайшей каменной ванне и попробовал воду ладонью. Часть берега была глинистой и там лежали несколько досок, потемневших от влаги.

— Искупаемся?

— Ещё бы! — Джайдар уже прыгал на одной ноге, стаскивая сапог.

— Я же знаю, мерванец никогда не откажется залезть в воду.

Аэнфарра сбросил одежду и вскоре со вздохом удовольствия растянулся в непрозрачной тёплой воде. Пахла она не слишком приятно, но говорили, что и вода, и местная грязь целебны.

Некоторое время оба просто лежали в воде — нежились в тепле и блаженствовали, отдыхая после долгого пути. Аэнфарра следил за тем, как усталость покидает его мышцы и кости, и ни о чём не думал. Было очень тихо. Вода журчала, покидая пещеру, вдалеке покрикивали птицы. Солнце садилось. Алый спокойный свет наполнял маленькую долину. Казалось, она вся полна пара из источника. На тёплых камнях грелись ящерки. Джайдар поймал одну, полюбовался и отпустил.

Он, конечно, не смог тихо сидеть в горячем источнике и наслаждаться покоем. Вскоре Джайдар начал хихикать, строить глазки и игриво плескаться. Аэнфарра изобразил недовольную мину, а потом плеснул водой в ответ и рассмеялся. Джайдар нырнул, скрывшись в непрозрачных струях, и вынырнул рядом с ним — фыркающий, весёлый и переполненный желанием. С его мокрой гривы текли потоки воды, он часто дышал и завлекательно улыбался. Аэнфарра обнял его, прижал к себе. Джайдар обхватил его ногами и руками и повис на нём. У его поцелуев был острый вкус воды источника.

Они занимались любовью вчера, в олингатском дворце, и сегодня вензель не должен был требовать дани, но… «Это последний раз», — подумал вдруг Аэнфарра. Завтра Горный Старец избавит Джайдара от проклятия, и их вымученные искусственные отношения исчезнут вместе с ним. В действительности их не связывает ничего, кроме магической печати.

Но в воде всё становится легче, а в этой волшебной воде легче становились даже горькие мысли.

…Признаться, Аэнфарра всему предпочитал уединение, тёплую постель и ароматное масло. Под открытым небом слишком многое отвлекало. Было неудобно, жёстко, да и масла он не захватил. Но это был последний раз. Скорей всего, даже эти поцелуи — последние, больше Джайдар не захочет к нему прикасаться.

Он развернул смеющегося Джайдара и нагнул его над краем каменной ванны.

С непривычки закончить в таком положении ему не удалось, так что они всё-таки вылезли из воды и устроились на расстеленных плащах, а потом забрались обратно — отмываться. Джайдар так и излучал довольство. Его клонило в сон, как обычно после любовных утех, но уснул бы он в постели на руках Аэнфарры, а сейчас происходящее казалось слишком необычным и занимательным.

— Надеюсь, Старец не подглядывал, — хихикнул он.

— Даже не надейся, — Аэнфарра зловеще ухмыльнулся.

— Что?!

— Он ведь пророк. Думаешь, пророку неизвестно, что мы к нему едем? Он знает, кто мы и зачем мы здесь. Конечно, он знает, чем мы тут занимаемся.

Джайдар вытаращился. Отцепился от Аэнфарры и чуть отсел — но было, конечно, уже поздно.

— Ты шутишь? — спросил он с надеждой.

Аэнфарра покатился со смеху.

— Когда имеешь дело с пророками, — сказал он, отсмеявшись, — нужно просто смириться с тем, что они всё знают наперёд. Поверь, им самим от этого не очень весело. Приходится как бы затыкать уши, чтобы не слышать чужие мысли. А если услышал то, что для тебя не предназначалось — можешь только стараться забыть это поскорее. Иначе и рехнуться можно.

Джайдар посмотрел на него и нахмурился. В глазах его засветился острый интерес.

— А ты ведь это не о Старце сказал, — заметил он с неожиданной проницательностью. — Анвар, ты что… ты, ну, в самом деле умеешь слышать мысли? Ты начал это мочь? Когда?..

— Погоди-погоди.

Аэнфарра сам не ожидал, что его раскусят так быстро… и в таком положении. Он растерялся и даже малодушно подумывал отовраться и всё отрицать, но Джайдар вовсе не выглядел возмущённым или задетым. Его охватили восторг и азарт. Он развернулся в воде и схватил Аэнфарру за плечи.

— Прочитай мои мысли! — потребовал он.

— Ох.

«Твои мысли такие громкие, что я иной раз не знаю, куда от них деваться», — подумал Аэнфарра, но вслух, конечно, не сказал. Он смущённо улыбнулся и заглянул Джайдару в глаза. Тот намеренно старался думать погромче, как будто передавал послание, и для дополнительного слуха это звучало как крик — Анвар волшебный, Анвар прекрасный и потрясающий, самый лучший на свете, у Анвара глаза пылают белым огнём, это просто с ума сойти можно!.. я хочу быть с Анваром всегда-всегда, даже если придётся вернуться в Мерваннари и там каждый день видеть Сиджиза, чтоб его сэлхи топорами оттрахали. Мне очень нужно знать, что нравится Анвару, я так хочу ему нравиться, я люблю его!..

Аэнфарра сдержал вздох.

Он не верил.

Он догадывался, чем вызваны эти искусственные, ненастоящие чувства. На страшных празднествах Сиджиза Джайдар был жертвой. Пускай вензель заставлял его возбуждаться и кончать во время насилия, но происходившее там было чистым насилием — беспримесным, откровенным. Гости празднеств не притворялись и не лгали. Они получали удовольствие от пыток. И когда Сиджиз отдавал Джайдара человеку, которого Джайдар презирал и которым брезговал, он всего лишь продолжал пытки.

Но в постели с Аэнфаррой Джайдар жертвой не был. Он ложился в эту постель по необходимости, и всё же его не принуждали. Аэнфарра не мог убрать вензель, но мог предложить Джайдару выбрать кого-то вместо себя, и честно предлагал с самого начала. Он всего лишь был удобнее и безопаснее других, поэтому выбрали его… Разум Джайдара нуждался в каком-то объяснении, оправдании — почему он, Младший Принц Мервана, отдаётся трусливому и жалкому чиновнику-этарцу, который даже драться не умеет. Почему он вообще отдаётся мужчине? Он ведь никогда не любил мужчин. И в поисках оправдания разум его создал эту фальшивую влюблённость, спрятав под нею истинные причины — магическое насилие, стыд и унизительный страх.

Сейчас, когда Джайдар так открывался перед Аэнфаррой, — настежь, едва наизнанку не выворачивался, — Аэнфарра мог заглянуть глубже и увидеть эти истинные причины.

Видел он и вправду многое. Но совсем не то, что создал ради объяснений и оправданий его собственный разум.

Аэнфарра думал, что необходимость делить ложе с мужчиной должна быть очень мучительной для Джайдара — в отсутствие природной склонности. Но, возможно, склонность всё же была. Слабая, дремлющая, она не вызывала никакого любопытства и потому не проявлялась прежде. Вынужденное изменение вкусов не беспокоило принца. Даже наоборот: ему по-прежнему нравились женщины, он заглядывался на полураздетых, с его точки зрения, этарок, и вот это его тревожило. Его наказали очень жестоко и не позволяли забыть об этом наказании ни на минуту. Он предпочёл бы вовсе не замечать и не желать сочных грудок и кошелёчков и хотеть только член Анвара. Изводили же его другие беды. Единственное, что он жаждал сделать, избавившись от вензеля, до дрожи, так сильно, что это занимало все его мысли…

Побыть сверху.

То, что теперь он всегда должен исполнять подчинённую роль — не его выбор, а часть его наказания. Он смиренно терпел наказание, и он очень любил своего милого Анвара, но он невыносимо устал лежать под мужчиной. Отдаваться, только отдаваться. Его бедный член так истосковался по настоящему мужскому делу.

Побыть сверху. Он ведь не откажет. Стоило представить этот кроткий ласковый взгляд не над собой, а под собой… у Джайдара дыхание перехватывало, пальцы поджимались от желания.

И даже если Джайдар всегда принимает, разве это значит, что он всегда должен лежать? А он всегда лежит под Анваром, на спине или на животе, вот и всё разнообразие. Нет, он готов всю оставшуюся жизнь так лежать, но всё же… Ладно, пускай Анвар не любит грубость. Пускай Джайдар только оттолкнул его и разочаровал, когда попытался намекнуть. Но хотя бы немного пожёстче, не так аккуратно и нежно, каждый раз как в первый. Неплохо бы связать его, ему понравилось, только не ленточкой с бантиками, а ремнями… и отхлестать его по заднице.

…Аэнфарра невольно рассмеялся — частью от облегчения.

— Что? — удивился Джайдар. — Что ты прочитал?

— Я думал, беда в том, что я просто не могу столько, сколько тебе надо. А оказывается… — Аэнфарра поднял руку и стал загибать пальцы: — Я скучный. Слишком нежный. И ты хочешь ремня.

Его снова разобрал смех и он принялся неудержимо хихикать.

— Ты должен был читать другие мысли! — обиженно прошипел Джайдар. Он покраснел. Выскочил из воды, отбежал на поросшую травой лужайку и принялся вытираться и отжимать волосы, не глядя на Аэнфарру.

— Эй.

Аэнфарра тоже выбрался из каменной ванны. Подошёл к нему сзади, поцеловал в шею. Джайдар выдохнул и опустил полотенце.

— Я услышал всё, что ты хотел мне сказать, — сказал Аэнфарра серьёзно. — Я…

Он обнял Джайдара и поцеловал его ещё раз, в макушку, сдвинув в сторону мокрую смоляную прядь. Развернул его к себе, коснулся губами лба и висков. Джайдар молчал, вцепившись в полотенце, и не пытался обнять в ответ. Аэнфарра понимал, что он хотел бы услышать слова любви, но… Это было слишком тяжело и больно — впервые заговорить о любви именно сейчас, когда до освобождения оставалось меньше двух дней. В ошейнике Джайдар был совсем другим человеком. Избавившись от вензеля, он тоже изменится очень сильно. Когда вензель исчезнет, Анвар станет ему не нужен — и что тогда произойдёт с его чувствами? Аэнфарра-то не сможет позабыть о своём дорогом мальчике, едва потеряв его. Ему казалось, что если он так и не скажет ни слова о любви вслух, потом ему будет легче. «Я не верю, — подумал он. — Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я просто не могу позволить себе поверить во всё это, пока на нём остаётся вензель». Поэтому он сказал:

— А что это за белый огонь в глазах?

Джайдар поднял голову.

— Ты не знаешь?

— Нет, — честно сказал Аэнфарра.

— Видел, как у Сиджиза глаза полыхают? — Джайдар кривовато усмехнулся. — У тебя — так же. Только реже и белым светом.

Он вздохнул и закончил:

— Это немного жутко и очень красиво.

Неподалёку от источника построили охотничий домик, выбрав место, куда не доносился острый запах воды. Вряд ли здесь в самом деле останавливались охотники. В горах в изобилии водились дикие козы, но охотиться рядом с обителью Маншимарры было бы неучтиво. Вокруг хватало других богатых угодий. Домик служил временным жилищем для тех, кто наведывался искупаться и погреться в целебной воде. В нём Аэнфарра и Джайдар переночевали, прежде чем снова отправиться в путь.

Они ехали целый день. Приходилось не спешить: тропа была слишком узкой и каменистой, чтобы подгонять лошадей. Наконец путь снова повёл вверх. Лучи солнца озаряли снежные горы вдали. Из мест, где жил Маншимарра, открывался один из самых прекрасных видов на ледяные пики Дальнего края и Великую гору.

Вскоре показались две крыши из тёмной дранки — дом Горного Старца и сарай, в котором он обычно держал козу-матку ради её молока. Казалось, за двадцать лет здесь ничего не изменилось… Аэнфарра чувствовал трепет. Его сердце колотилось сильно до боли. Путь подошёл к концу. Вот-вот всё изменится — через час или два.

Никто не встретил их.

Путники оставили лошадей у коновязи и осторожно, стараясь сохранять вежливость, обшарили хозяйство в поисках хозяина. Ни одна дверь не была заперта — кто бы осмелился ограбить великого мага? Маншимарра, похоже, просто ушёл по каким-то делам. Его коза непривязанной паслась рядом с сараем, при ней был юный козлёнок. В сарае Аэнфарра увидел наточенную косу и блестящую лопату, в доме — невыметенный очаг и недавно наколотые дрова для него. Воды в бочке оставалось немного, и он решил оказать Старцу услугу, натаскав из колодца пару вёдер. Заодно они с Джайдаром наполнили и колоду для животных.

Едва они покончили с этим, Аэнфарра услыхал вдалеке знакомый голос — негромкий, но пронзительный.

— Дурак ты старый, — скрипуче произнёс Маншимарра, — куда ты полез? Я тебя еле вытащил!

Недоумевающий Аэнфарра вышел на середину двора.

На тропе, уводившей куда-то в скалы, показался сгорбленный, иссохший древний старик. Он облысел как колено, кожу его покрывали старческие пятна. Палящее солнце вершин и многочисленные стирки сделали его рясу блёкло-серой, уже никто не смог бы определить, какого цвета она была изначально. Однако на палку Маншимарра не опирался. Как и двадцать лет назад, никакой палки при нём вовсе не было, и двигался он неторопливо, но легко.

У Горного Старца тоже был любимый кот. Огромный, матёрый, великолепный снежный барс следовал за ним. Глаза барса потускнели от возраста, шёл он медленно и осторожно. Когда он попытался перепрыгнуть с камня на камень, то сперва долго примеривался. Верно, как и рыжий Дадуш из королевского дворца в Оли, когда-то большой барс был знатным охотником. Сейчас он уже никого не смог бы догнать. Аэнфарра прищурился и понял, что деда кормят внуки — по приказу Маншимарры молодые барсы приносят старику часть своей добычи. Но истинный кот никогда не прекращает охоту! Барс погнался за горным козлом, который ловко упрыгал от него по отвесной стене. Незадачливый охотник последовал за ним и забрался туда, откуда уже не мог слезть. Маншимарре пришлось спасать друга.

Старец погладил барса и выпрямился, насколько позволяла спина. Теперь он смотрел на Аэнфарру, и Аэнфарра узнавал его прищур. Горный Старец читал что-то в его душе. Это было понятно, и всё же слегка неуютно. Прозорливость, мудрость и вековой жизненный опыт могли открыть Старцу то, чего Аэнфарра и сам о себе не знал.

Маншимарра вздохнул. Подошёл ближе, окинул коротким взглядом замершего от робости Джайдара, вновь обернулся к Аэнфарре.

— Ну что ж, — сказал он, — привет, братец.

Старец начал с того, что велел гостям развести огонь и приготовить ужин, что те с радостью и проделали. Сам Маншимарра в это время отправился доить козу и принёс полведра молока. Съестных припасов в его доме хватало. Желающих поднести дары мудрецу-отшельнику всегда было достаточно. Здесь были даже фрукты из оранжерей. Один такой Старец скормил одуревшему от ужаса и благоговения Джайдару. Поинтересовался, хорош ли удался фрукт, или в Мерване под горячим солнышком зреют лучше. Джайдар онемел от смущения и не смог ничего сказать. Старец похихикал и ответил сам: «Вижу, вижу, несладкий без солнышка получился».

Он вёл себя подчёркнуто обыденно и спокойно, и даже снежный барс, растянувшийся у огня, казался просто большим домашним котом. Маншимарра сказал, что зовут его Руруш и он любит, когда чешут пузо. Двадцать лет назад у него тоже были друзья-барсы, и те тоже любили, чтоб их чесали, но в дом к Старцу они не заходили и не укладывались дремать у очага. Маншимарра рассказал несколько историй о животных — о том, как познакомился с Рурушем, о его покойной супруге и котятах, о том, как сложно одновременно дружить с барсами и с горными козлами. Потом настал черёд рассказов про людей. Уже добрую сотню лет все знали, что Старец не любит глупых зевак и не творит никаких чудес для их развлечения, но раз или два в неделю, как по заказу, в гости к нему являлся какой-нибудь дурак с крайне важным вопросом о смысле жизни. На самом деле Маншимарра редко кидался в людей камнями — только в тех, кто упорно не понимал слов и не хотел добром отправиться восвояси. Но стоило один раз угодить камнем в лоб главе школы Ил…

Аэнфарра невольно засмеялся. Рядом блеснули в улыбке белые зубы Джайдара.

Маншимарра добился своего: гости не то чтобы перестали благоговеть перед ним, но немного расслабились. Аэнфарра решился заговорить и спросил, переделывал ли Старец горячий источник под себя, или тот с самого начала был таким удивительно удобным.

— Чудес ждёшь? — проворчал Маншимарра. — Люди его переделывали. Камни тесали, сделали из камней бассейны. Я попросил, каменотёсы и пришли.

— А как же кипяток? — это, наконец, от немоты избавился и Джайдар.

Старец посмеялся.

— Толковый юноша, — сказал он. — Ладно, про кипяток ты угадал. Пришлось его на пару часиков отменить, чтобы люди поработали. А теперь давай-ка, иди, помой посуду.

Джайдар послушно кивнул. Собрал тарелки, взял опустевший котелок из-под каши и отправился во двор, к колодцу.

Помолчав, Маншимарра поднял взгляд.

— Аэнфарра. Нам с тобой о многом нужно поговорить.

— Это так, — торопливо начал тот. — Я…

— Обожди, — Старец вздохнул. — Ты сейчас ничего даже не услышишь. Тебя слишком тревожит судьба мальчишки.

— И это тоже правда. Маншимарра, я хотел просить…

— Ну, проси.

Аэнфарра набрал воздуху в грудь.

— Вензель, — сказал он. — Магическая татуировка на теле Джайдара. Её поставил Сиджиз, маг и избранник Младшей Сестры, и она… терзает жертву.

— Да не так уж терзает, — заметил Старец, пожевав губами.

Аэнфарра осёкся.

— Я знаю эту историю, — Маншимарра сплёл сухие пальцы, покрытые пятнами. — Думаешь, я смогу отменить то, что сотворил равный мне? А вот я в этом не так уверен. Не рассчитывай на многое. Когда мальчик вернёмся, посмотрим.

Джайдар вошёл с чистыми мисками и котелком на локте, аккуратно расставил посуду на полке. Выжидающе глянул на этарцев. Великий маг как будто задремал в своём деревянном кресле, а Аэнфарра сам сидел как на иголках и смотрел на Маншимарру с таким же искательным выражением лица. Джайдар отвёл взгляд, протянул к огню замёрзшие от холодной воды пальцы. Присел рядом с Рурушем и осторожно дотронулся до широкой, как лопата, лапы барса. Тот перекатился на спину и подставил живот — чеши!

— Иди-ка сюда, парень, — донёсся скрипучий голос Маншимарры. — То, что Аэнфарра называет вензелем — дай мне на него посмотреть.

Джайдар приблизился. Он смотрел в пол, лицо его застыло от напряжения и ничего не выражало. Помедлив, он развязал пояс. Было видно, как неприятно ему раздеваться перед кем-то, кроме Аэнфарры, пусть даже перед иссохшим горным отшельником. Он прерывисто вздохнул, распахнул рубашку и приспустил штаны. Линии вензеля не светились, как бывало, когда магическая печать требовала дани, но были белыми на тёмной коже.

— Ближе, — велел Старец.

Джайдар едва заметно дёрнулся. Подобрался настороженно. На его животе прорисовались чеканные мышцы. Аэнфарра поймал его взгляд и молча кивнул. Юноша шагнул и встал перед Маншимаррой.

Сухие губы Старца покривились. Джайдар отшатнулся от протянутой руки, но поборол дрожь и остался на месте. Любое прикосновение к вензелю должно было заставить его возбудиться… Ничего не случилось. Скрюченные пальцы притронулись к голому животу, провели по линиям вензеля. Аэнфарре показалось, что линии под ними стали тусклее.

— Это насовсем? — хрипло спросил Джайдар.

— Нет. Недели на две.

— А…

— Одевайся. — Маншимарра помолчал. — То, что вы называете вензелем — Печать приговора Младшей Сестры. Отменить приговор может только она сама — или проводник её воли.

Повисло молчание. Аэнфарра мучительно хотел что-то сказать, но слова не клеились друг к другу. Джайдар запахнул одежду и стоял, оцепенев. Прошло несколько мгновений.

— Печать приговора? — Аэнфарра наконец разлепил пересохшие губы. — Маншимарра. Как звучит приговор? У него должна быть формулировка.

— Слышу голос истинного чиновника, — Старец усмехнулся безо всякого веселья. — Всё так. Формулировка важна. Печать исчезнет после того, как он примет столько же мужчин, сколько женщин брал против их воли.

Джайдар судорожно сглотнул.

Он больше не смотрел на Старца. Будто забыв о его существовании, он повернулся и вышел из хижины на деревянных ногах.

Аэнфарра привстал со скамьи, снова сел. Казалось, дыхание заклинило у него в горле и он не мог ни выдохнуть, ни вдохнуть. Возможно, это были чувства Джайдара… но в глазах Аэнфарры темнело. Поле зрения сужалось, исчезали потолок, дверь, очаг, оставался только Маншимарра в его старом облезлом кресле. Он был видим как-то по-особенному чётко и ясно: все потёртости на выцветшей рясе, все редкие волоски на лысине, заусенцы на тёмных шершавых пальцах, лунки на ногтях… Больше всего на свете Аэнфарра хотел кинуться следом за Джайдаром, но боялся оскорбить Старца. «Чего ждёшь? — прозвучало наконец в его голове. — Иди». Мысленный голос Старца был моложе и мягче реального. Маншимарра сидел, сцепив пальцы на коленях. Лицо его было темно. Казалось одновременно, что он полон сожалений и разочарован в себе — и что он безразлично-спокоен и готов задремать от скуки.

Джайдара Аэнфарра нашёл под коновязью — тот сидел на земле, закрыв лицо руками.

— Это на всю жизнь, — глухо сказал он.

— Неужели так много?

— Я не помню, сколько. Я столько не выдержу. Я не хочу столько. — Он с трудом перевёл дыхание и прибавил тихо и умоляюще: — Я лучше буду твоим мальчиком, Анвар. Пожалуйста, не заставляй меня. Я постараюсь меньше тебе надоедать.

Он вскинул голову, посмотрел Аэнфарре в лицо. Губы его дрожали. Тёсаный столб коновязи поднимался над ним, словно позорный столб. «Убийца и насильник, — холодно сказал Аэнфарре внутренний голос. — Ты помнишь, что он — убийца и насильник?.. Воздаяние стало для Сиджиза удовольствием. Это отвратительно, кто спорит. Но Джайдар и его подельники не были невинными жертвами. Они расплачивались за свои преступления. Ты помнишь, кто он такой, твой любимый мальчик? Сколько боли и ужаса он причинил слабым и беззащитным?»

Аэнфарра тяжело вздохнул и сел рядом с Джайдаром на землю, скрестив ноги. Помолчал.

«Я убил его отца, — ответил он голосу, будто чуждой враждебной силе. — Я был соглядатаем Владыки и указал сэлхам дорогу в Шайдзуш. Кровь его родных на моих руках. И я не рассказал ему об этом. Я пользовался его телом и получал удовольствие».

«Так что же, Аэнфарра? Что ты хочешь этим сказать?»

«Что мы с ним стоим друг друга».

Джайдар провёл ладонями по лицу. Откинул голову. Всхлипнул. Он не плакал с тех пор, как избавился от ошейника, но сейчас по его щекам снова бежали слёзы.

— Я только одного не понимаю, — сказал Аэнфарра вслух. — Зачем? Ты же красавчик. Неужели вокруг было мало женщин и девушек, которые по-настоящему тебя хотели? Зачем вообще трогать тех, кто не хочет?

Джайдар прикусил губу. Долгое время он как будто подбирал слова для ответа, но не сумел — отчаялся. Посмотрел на Аэнфарру с тоской и сказал:

— Меня наказали, чтобы я понял. Я понял.

И вдруг он дёрнулся всем телом, словно услышал ещё какие-то слова — словно некий голос говорил и с ним тоже. Джайдар воскликнул:

— Но я не убивал ребёнка!

— Что?

— Хосвер, — выдохнул Джайдар. — Хосвер думал, что я украл его жену и убил его ребёнка.

— Ты вполне похож на человека, который может украсть чужую жену. — Аэнфарра тронул его пальцем за подбородок. — В точности так и выглядишь. Но ты не похож на человека, который может убить ребёнка.

— Я не убивал ребёнка! — Джайдар заговорил быстрее, давясь словами. — Его жена хотела, чтобы я её украл. Всё было с её воли. И она была вся в синяках, когда… ну, когда разделась. Хосвер её бил. Она его боялась и ненавидела. И когда я её украл и сказал, что возьму четвёртой женой — она решила вытравить плод. Она позвала старуху. Я ничего не знал. Срок был маленький, ничего даже не было заметно!

— То есть ребёнок даже не рождался?

— Да! Я… я много плохого сделал, но это! Этого я не делал!

Становилось зябко.

Солнце садилось. Дом Маншимарры стоял в маленькой лощине. Всю её уже затопила густая тень. Не было ветра. Кусты и деревья казались клубящимися столпами сумрака. В стороне скалы расступались, открывая головокружительный вид на Дальний край; его ледяные пики ещё сияли отражённым светом. Сиреневые и розовые, безжизненные снежные пустыни расстилались там, отмечая путь Старшей Сестры. Тёмные облака лежали на светлом полотне неба, их края пылали огнём.

Джайдар вытер слёзы рукавом, но они не останавливались. Лицо его исказилось от рыданий, он сгорбился, обхватывая руками колени.

— Ты меня не прогонишь, Анвар? — он снова всхлипнул. — Ты меня не бросишь?

Аэнфарра не стал напоминать ему о клятвах и обещаниях. Вместо этого он протянул руку и осторожно снял со щеки Джайдара тёплую каплю.

— Куда же я без тебя…

Джайдар поднял голову. Посмотрел на него, сморгнул новые слёзы. И вдруг бросился к нему — таким быстрым, отточенно ловким движением хищника, что Аэнфарра чуть не отшатнулся. Засмеялся тихонько, когда Младший Принц повис у него на шее.

— Я не хочу ни с кем, — жарко прошептал Джайдар ему в ухо, — только с тобой.

Аэнфарра погладил его по спине. Обнял, прижал к себе крепче, устроил у себя на коленях, как бывало прежде не раз. Джайдар уткнулся лицом ему в шею и долго, прерывисто вздохнул.

— Остаётся одно, — сказал Аэнфарра серьёзно.

— Да?..

Аэнфарра запустил пальцы в его спутанные волосы. Вынул из вьющихся прядей щепочку, невесть как и когда туда попавшую, отбросил. Осторожно и целомудренно поцеловал Джайдара в лоб. Дом Маншимарры был в нескольких шагах от них, и хотя Старец дремал, ожидая, пока они выяснят отношения, всё же не следовало забывать об учтивости и приличии.

— Я должен научиться, — сказал Аэнфарра и поправился: — Я должен начать мочь разговаривать с Сиджизом. Так, чтобы он поступал по моему слову.

— Это невозможно… — Джайдар шмыгнул носом. — Даже Ники не может его убедить, если он не хочет.

— А вот в это, — сказал Аэнфарра ещё серьёзнее, — я поверю, только если уважаемый Маншимарра это повторит.

— Ну что, — скрипуче окликнул Горный Старец от дверей хижины, — поговорили?

Аэнфарра торопливо расцепил объятия и вскочил. Джайдар тоже поднялся, он ещё всхлипывал и старался делать это потише. Смотрел он в сторону, будто вид Маншимарры вызывал в нём особенный стыд.

— Вижу кое в ком решимость бежать в Мерван немедля и откручивать голову нашему братцу, — Старец приблизился своей неторопливой лёгкой походкой. — Но с этим придётся обождать, хе-хе. Ты готов разговаривать, Аэнфарра?

Аэнфарра глубоко вздохнул.

— Я взволнован, — сказал он честно.

— Да я вижу.

— Но я не могу ждать. Я должен…

«Э-хе-хе», — протянул Маншимарра и покосился на Джайдара. Поразмыслил немного и велел ему:

— Позаботься о лошадях, парень. А мы с Аэнфаррой прогуляемся немного перед сном.

…Бескрайнее небо бледнело над Великой горой и Дальним краем. Почему-то Аэнфарра ждал, что взойдёт Луна, и с запозданием вспомнил, что сегодня ночь новолуния. Старый барс вышел из домика, посмотрел по сторонам, потянулся и зевнул — а потом решительно присоединился к Горному Старцу.

— Идём, — Маншимарра тронул Аэнфарру за руку. — Там, в скалах, тропа, по которой я люблю гулять.

Некоторое время шли молча. Хижина скрылась за поворотом. Фантастические очертания скал становились ещё причудливее, окутанные тенями. Руруш безмолвно, неслышно скользил рядом. Его уши подрагивали. Поднялся ветер, но был он слаб, и не свистел, а тихо гудел где-то на границе слуха.

— Будущее, которое я видел, менялось, — сказал Старец. — Ты всегда приходил ко мне, это я знал с самого начала. Но ты был разным. Когда-то ты приходил один, весь полный света и благородства… полный сознания своей высокой миссии, вот как.

Аэнфарра смущённо откашлялся.

— Я сожалею, что разочаровал…

— Чего-чего? — Маншимарра покосился на него из-под косматых бровей. — Я такого не говорил. Ты приходил спокойным и просвещённым. Приходил разгневанным и желающим мщения. Приходил печальным и смирившимся. Но когда будущее в очередной раз поменялось и я понял, что ко мне явится влюблённая по самые уши парочка дураков — ох, как же я смеялся. Хохотал так, что охрип.

Сейчас он не смеялся и даже не улыбался. Если так можно было думать о великом Старце, то он… Он смотрел сочувственно. Его глаза, выцветшие до неопределённо-серого цвета, как его ряса, казались тёплыми. Аэнфарра был намного выше согбенного Маншимарры, и тот, идя рядом с ним, просто не мог смотреть ему выше локтя — но каким-то непостижимым образом они оказывались вровень и Аэнфарра ясно видел его лицо.

— Значит, будущее меняется? — Аэнфарра испытывал крайнюю неловкость и хотел бы сменить тему.

— Путь не виден, — кратко сказал Маншимарра.

Скалы расступились. Тропа вела через каменную площадку, усыпанную валунами, а немного впереди поворачивала направо и шла по краю обрыва. Маншимарра подошёл к обрыву и остановился. Солнце село, но небо ещё оставалось светлым. На нём открывались первые звёзды. Аэнфарра нашёл взглядом яркий треугольник. Говорили, что когда Младшая Сестра вернётся на небо, рядом с этими тремя вспыхнет четвёртая звезда; и ещё говорили, что какое-то время она будет ярче всех остальных, и лишь со временем успокоится и станет сиять как одна из равных. Её братья и сестра давно привыкли смотреть на землю с небес, но в сердце Младшей ещё пылают земные чувства. Жажда справедливости ведёт её, беспощадная железная воля и гнев, гнев за всех пострадавших безвинно…

— Скажи, Аэнфарра, с чего ты хочешь начать — с божественного или с земного?

Аэнфарре не пришлось размышлять долго.

— Земное слишком занимает меня.

Маншимарра кивнул. Взгляд его устремился к Великой горе. Помедлив, он сел на один из валунов — Аэнфарра заметил, что форма камня напоминает кресло, а сидение загодя сделал мягким зелёный мох.

— Ты ждёшь, что я научу тебя чему-то, — сказал Старец. — Как если бы ты хотел научиться… скажем, писать. Но ты чиновник второго разряда. Ты умеешь писать лучше, чем большинство людей на земле. Полагаю, лучше меня.

— Я замечал, что не учусь использовать… силы, — признал Аэнфарра. — Я просто начинаю мочь. Но я не знаю, как овладеть ими полностью. Не знаю, где мой предел. И что сильней всего тревожит меня — где будет мой предел, когда я вернусь к Сиджизу? А если всё, на что я способен — это пытаться переубедить его словами? Я уже пытался его остановить, и…

— Очень много слов.

Аэнфарра умолк. Некоторое время он послушно смотрел на Старца, ожидая продолжения. Маншимарра не оборачивался к нему, он так и любовался видами на Дальний край. Восемь невероятно высоких пиков подступали к Великой горе, будто слуги, ожидающие приказаний. Один из пиков словно склонялся в поклоне перед госпожой.

— Я всё-таки научу тебя кое-чему, — заключил Маншимарра скрипуче.

— Спасибо.

Старец пошевелил бровями.

— Представь, что ты всю жизнь писал только кистью, а я предлагаю тебе перо. Ты научишься писать пером. Это небольшая наука. Всего лишь поставить руку, и… Ну-ка погляди, Аэнфарра. Видишь вон тот склон?

— Конечно.

— Там скопилось очень много снега. Сделай так, чтобы сошла лавина. Ты это можешь.

Аэнфарра не стал спорить. До сих пор он ни разу не пытался двигать вещи, тем более такие огромные, как снег на целой горе. Но какое-то особое, отдельное чувство подсказывало, что он действительно может. Он глубоко вздохнул и сощурился. Снег был нежно-голубым и очень холодным. Аэнфарра позволил миру рассыпаться в своих глазах… снег был написан кистью на прозрачном стекле, а горы вышили на воздухе тонкой нитью. Время замедлилось и более не было прозрачным быстрым ручьём, теперь белые от извёстки мгновения капали редко, будто в пещере со сталактита, но Аэнфарра всё равно видел, как растёт камнеломка, как мох и лишайники карабкаются на валуны. Снег готов был сойти сам, оставалось только чуть дотронуться до него. Слегка подуть.

Аэнфарра передёрнул плечами и отступил от обрыва. Какое-то время он видел звуки и слышал краски, всё смешалось в его сознании, но это продолжалось недолго.

— Вот как, — Маншимарра уже понял его мысль, но всё равно спросил вслух: — Что тебя остановило?

— Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Даже если этот кто-то — просто горный козёл.

Маншимарра негромко засмеялся.

— А ты посмотри внимательно. Посмотри на последствия. Узнай, что будет, Аэнфарра. Ты это можешь.

Аэнфарра повиновался. Тот способ, которым он видел вещи на этот раз, показался ему ещё занятней: огромная гора предстала словно бы маленькой, игрушечной. Он мог взять её в руки и покрутить, разглядывая все крохотные детали. И, как он и опасался, живые существа там были. Они напоминали яркие солнечные искорки во мгле. Их было видно отовсюду, даже сквозь гору. Аэнфарра сосредоточился, чтобы различить их лучше, понять, кто это — просто животные или, может быть, люди, местные горцы? Он ощутил ответ прежде, чем слова и образы сложились в его мыслях. Конечно, Маншимарра не предложил бы ему подвергнуть опасности людей, не стал бы даже пугать их грохотом близкой лавины. Искорки были животными. Там укладывалось на ночной сон семейство горных козлов, а ещё были снежные воробьи, целая стайка и несколько гнёзд с яйцами. Аэнфарра засмотрелся на то, как серые птички порхают у скал.

Но была и вторая важная задача. Старец предложил Аэнфарре заглянуть в будущее и увидеть последствия… Это потребовало у него большего напряжения сил. Пришлось обратиться к времени как воде — мгновения всё ещё текли медленно, словно древний ледник просачивался каплями сквозь своды пещеры. Аэнфарра набрал этой воды в ладони и заглянул в неё. Он мог теперь осмотреть время снаружи — конечно, не всё время, только часть. Так невозможно увидеть всю воду в океане, но можно окинуть взглядом маленькую часть океана: от горизонта до горизонта.

Разобравшись, Аэнфарра улыбнулся и слегка дотронулся до снежной гривки, нависшей над каменистой осыпью — далеко, очень далеко, потребовались бы дни, чтобы туда добраться по снегу и льду, но эту снежную гривку он видел и, значит, мог до неё дотянуться.

Лавина сошла.

Она была так далеко, что грохот и эхо грохота донеслись с большим запозданием. Проснулись козлята, вспорхнули птицы. Как и желал Аэнфарра, не пострадало ни одно живое существо с тёплой кровью.

Маншимарра несколько раз хлопнул в ладоши. Старый Руруш, задремавший сидя у его ног, встрепенулся и огляделся. Шевельнул хвостом.

— Отлично, — сказал Старец. — Немногому мне придётся тебя учить.

— Я всё-таки прошу, — ответил Аэнфарра, — поделиться мудростью. Мне кажется… Кажется, есть что-то, что я должен знать.

Маншимарра улыбнулся. Стремительно темнело, но его морщинистое сухое лицо и вся сероватая согбенная фигура ясно различались в сумраке. Горный Старец будто слегка светился — не только лицо и глаза, а весь целиком.

— Что ж, — сказал он. — Слушай: каждому магу необходимо заклинание. Кому-то достаточно двух слов: «я желаю!» Кому-то трёх: «так было предрешено», или «это необходимо миру». Твоё заклинание будет самым длинным и самым бестолковым.

Аэнфарра несколько мгновений смотрел на него, не понимая, а потом рассмеялся.

Он протянул руку и сказал:

— Почему бы этому не случиться, ведь никто от этого не пострадает?

Яркое, жаркое пламя полыхнуло над бесплодным каменным уступом. Оно горело, будто рождал его грамотно сложенный костёр из сухих поленьев. Аэнфарра перевёл взгляд, прищурился. Увядшее деревце между двух валунов очнулось и выбросило несколько зелёных ветвей, листья на них росли и раскрывались на глазах. Они были свежими и клейкими, напоёнными соком. Последним родился розовый бутон, хотя деревце было вовсе не розой, а скальным дубом. Бутон набух и расцвёл прекрасно и пышно, ярко-алый среди тёмных дубовых листьев.

— Давай-давай, — одобрил Горный Старец, — играй в игрушки. Это тебе полезно.

Аэнфарра поднял взгляд к небу. Луны в эту ночь не было. Звёздный свет показался ему слишком тусклым.

«Ведь никто от этого не пострадает?» — мысленно прошептал Аэнфарра и…

Хризоколловая лента северного сияния полыхнула на весь небосвод.

— Ну так как? — Маншимарра откровенно радовался. — Стало лучше? Теперь ты уверен в себе? Сможешь останавливать Сиджиза силой, а не только мудрым увещеванием?

Аэнфарра так и стоял, задрав голову — таращил глаза на чудо, созданное его волей. Он впервые в жизни видел северное сияние. Прежде он только читал о нём. Оно оказалось выше и бледнее, чем он думал, но ещё прекраснее, чем он представлял. Сине-зелёные отсветы ложились на ледники. Горы становились барельефом, изготовленным из драгоценного камня. Аэнфарра слышал, как в отдалении, в нескольких днях пути отсюда припозднившиеся жители Олингаты ахают и поминают Горного Старца. Конечно, все думали, что чудо сотворил он. Улыбка тронула губы Аэнфарры.

— Раз моё заклинание звучит так, — сказал он весело, — какая же это сила? Чистой воды увещевание.

— Но очень убедительное. Сам видишь. Убеждает даже Небо и Землю.

Аэнфарра вздохнул. Опустил глаза, нашёл взглядом Горного Старца. Радость силы и власти ещё кипела внутри, но в ней была помеха, словно горький орех в сладком кушанье.

— Мне потребуется убеждать Младшую из Четверых, — сказал он.

— Это делается иначе, — ответил Маншимарра с абсолютной уверенностью. — Ты поймёшь позже. Когда попытаешься.

— Заглядываешь в будущее?

Старец хмыкнул.

— На обратном пути, — велел он, — смотри в будущее почаще. Нельзя разучиться заклинанию, но можно заплутать в бесчисленных невидимых путях. Первые годы не пытайся заглядывать глубже, чем на несколько часов, но смотри каждый день. Потом уж можно будет и реже, и дальше.

— Спасибо. Я хотел бы спросить ещё про дар исцеления…

— Смерть не лечится, любовь тоже, — сказал Маншимарра как-то так обыденно, что Аэнфарра озадаченно замолчал.

И Старец удивил его ещё раз, проворчав:

— Хитрый ты недотёпа, заставил-таки тебя учить. Ладно, я обещал тебе и земное, и божественное… Ты — человек Старшей Сестры, её избранник. Дар исцеления принадлежит ей. Твоё заклинание мало кого сможет исцелить. Догадываешься, почему?

Аэнфарра немного подумал и хмуро покачал головой.

— Люди причиняют друг другу слишком много боли. Даже если не хотят этого. Исцелённый неизбежно причинит кому-то зло в будущем, каким бы безобидным человеком он ни был… Моё заклинание исцелит только какого-нибудь праведного отшельника, а ему оно и так без надобности.

— Точно, — Маншимарра кивнул. — Но Старшая присматривает за тобой. Ты можешь попросить её. Её милосердия и панацеи в её склянке хватит на всех.

И тогда Аэнфарра не сдержался. Кулаки его сжались. Он знал, что в его глазах загорелся белый огонь, о котором говорил Джайдар. Он едва не топнул ногой, словно капризный ребёнок.

— Маншимарра, но почему? Может, ты мне ответишь? Почему мир не устроен так, как желает она? Ведь Четверо уступают друг другу, если знают, что так будет лучше. Младшая сама желает и просит, чтобы её руку удерживали. Так почему все они не уступят Старшей и не позволят ей устроить все вещи? Сколько людей погибло во время мерванского нашествия? Сколько людей погибло и пострадало во время войны Последнего Танца? Сколько невинных мучились и умирали за всю историю человечества — и всего этого можно было бы избежать, если бы Четверо с самого начала уступили Старшей Сестре!

«О-о!» — выдохнул Маншимарра. Выцветшие глаза его округлились, но он отнюдь не был удивлён. Выглядело так, будто чего-то подобного он и ждал. Неудивительно, коли уж он читал пути будущего… но Аэнфарра всё же хотел от него ответа.

— Эх, дружочек, — сказал Маншимарра. — Ты, похоже, слишком много времени провёл в Мерване… или в мерванце.

Эта глупая и пошлая шутка так не вязалась с величественным обликом Горного Старца и со всей мрачной серьёзностью заданного вопроса, что у Аэнфарры упала челюсть.

— Что? — развеселился Маншимарра. — Ненавижу, когда люди смотрят на меня, будто меня четверо и двое из меня — женщины. Сейчас мне придётся говорить о божественном, поэтому заранее готовлюсь. Может, пёрнуть ещё?

Аэнфарра невольно фыркнул.

— Так-то лучше, — сказал Старец. — Пойдём, пройдёмся. Божественного будет много… тебе нужно вернуться к твоей Старшей.

Маншимарра встал со своего камня-кресла и зашагал по тропе вдоль скального обрыва. Сияние, зажжённое в небе Аэнфаррой, светило ясно, почти как полная Луна, и под этим светом ночной путь выглядел вполне безопасным. Озадаченный и смятенный, Аэнфарра шёл рядом со Старцем. Сонный Руруш, позёвывая, брёл за ними.

— Это ведь мерванская история, — сказал Маншимарра. — Убеждённость, что на небе и на земле всем должен править кто-то один. Великий шаан. Единственный бог. И изобрёл эту историю человек. Сарьявар н’Бини, первый верховный илфид. Шаан, которому он служил, в те времена ещё не назывался великим. Он даже не наследовал венец. Ашфави избрали его на большом совете. Но ему было недостаточно… и Сарьявар дал ему то, чего ему не хватало. Так возникла история.

— Это важно? — спросил Аэнфарра сухо и сам устыдился своей грубости.

— Мир создан Четверыми, — Маншимарра пожал плечами. — Это заметно, если присмотреться. Четверо — не одно и то же существо. Они семья, между ними нет и не будет вражды, но они очень разные и в самых важных вопросах друг с другом не согласны.

Он замолчал, устав, но продолжал говорить, и Аэнфарра слышал его мысль так же ясно, как произнесённое слово. Теперь Маншимарра казался моложе своих лет, — своих многих веков, — потому что мысленная его речь звучала как речь зрелого мужчины, не старца.

Кровь за кровь, говорит Младшая.

Мне судить, говорит Младший.

Прости их, говорит Старшая.

«А Старший? — подумал Аэнфарра. — Что скажет Старший Брат?»

…а Старший Брат говорит: «Решай сам. Ты взрослый человек, что мне тебе указывать?» Так донеслось, вызвав удивление. Аэнфарра не понял, были последние несколько слов очередной шуткой, или же Маншимарра говорил серьёзно. Недоумённо, с ожиданием он посмотрел на Старца. Тот усмехнулся и процитировал вслух часть какого-то стиха:

— Советников сотня гремит, поёт на разные голоса. Но тот, кто держит небесный свод, ответит: «Решай сам».

— Маншимарра, — спросил Аэнфарра неожиданно для себя, — кому ты принадлежишь на самом деле? Все думают, что Старшей Сестре, потому что ты живёшь в горах. Но ведь сам ты никогда об этом не говорил… или я не знаю.

Горный Старец улыбнулся сухими губами.

Он ничего не ответил. Но в нескольких мгновениях его молчания было заключено столь многое.

— И всё же я выбираю мою Старшую, — сказал Аэнфарра, когда пришёл в себя. Ему казалось важным произнести это снова. — Пускай путь Старшего Брата кажется… кажется…

— А он даже не кажется, — заметил Маншимарра. — Путь Старшей может быть не виден, но он существует. Пути Старшего просто нет. Его приходится прокладывать самому. Разве что наткнёшься на следы иной раз и подумаешь: «о! здесь проходил Старший».

Некоторое время они молчали, стоя на краю обрыва. Сине-зелёные лучи играли в небе, озаряя Дальний край. Сама Великая гора отражала их своими непроходимыми ледниками, и её тяжеловесная вершина казалась выточенной из хризоколлы. Аэнфарра глянул вниз, оценивая высоту, и невольно отступил подальше — обрыв был выше любой городской башни, голова слегка закружилась. Руруш подошёл к людям и встал между ними. Маншимарра почесал барса за ухом. «Покормлю тебя завтра, — пробормотал он, — сегодня уж прости».

«Кстати, — подумал Старец, обращаясь к Аэнфарре, — ты заметил, что Джайдар подслушивает?»

Аэнфарра моргнул.

Он не смотрел назад ни телесными, ни духовными глазами, и не думал о том, что за ними могут следить. А за ними следили. Сперва Джайдар повиновался приказу Старца, быстро расседлал и стреножил коней, успел даже почистить их немного, а потом не утерпел и скользнул следом за великими мудрецами. Как же можно было не подсматривать? Сейчас он прятался за одним из валунов, совершенно невидимый и неслышимый — ашфави были хороши не только в бою, но и в разведке.

Но для дополнительного зрения Джайдар был заметен, как костёр в ночи. Он просто искрился от невыразимого восторга. Он полюбил доброго человека, который простил ему смертельное оскорбление, спас от Хосвера и не обижал, когда Джайдару было плохо. Потом оказалось, что Анвар ещё и немного волшебный. А теперь, получается, он не просто немного волшебный — он настоящий маг, ослепительный и сверкающий, величественный и грозный, по его слову сходят лавины, по его воле огонь наполняет небо!.. Аэнфарра ждал, что Джайдар будет в жестокой тоске из-за разочарования: они так долго надеялись избавиться от вензеля с помощью Маншимарры, а теперь будущее вновь стало неизвестным и вензель никуда не делся. Но слёзы скоро иссякли, горе уступило место азарту и любопытству. «Вот уж поистине, — подумалось Аэнфарре, — несокрушимый человеческий дух! Да истинные ли это чувства? Или опять фальшивое утешение, как вся его кажущаяся влюблённость?»

«Маншимарра, — подумал он, — что мне делать с Джайдаром? У него такая путаница в голове. Возможно, сейчас это помогает ему держаться, но…»

Лицо Маншимарры приняло неописуемое выражение: все его морщины стянулись внутрь, как будто он укусил что-то до крайности кислое.

«Аэнфарра. Твой… спутник — молодой парень, которого учили главным образом драться всеми видами оружия. Он любит лошадей, героические сказания и трахаться. Зачем ты приписываешь ему глубину и сложность твоего собственного душевного устройства?»

Аэнфарра закашлялся от смущения.

«Всё, что ты должен был сделать, — продолжал Старец, — ты уже сделал прежде. Потому что ты Избранный… и Избранный ты поэтому. Ты безошибочно следуешь пути Старшей, даже если он выглядит очень странно или не виден вообще».

Аэнфарра вздохнул.

«Звучит так, словно великий и мудрый Горный Старец мне льстит».

«Великий и мудрый Горный Старец напоминает тебе о мере твоей ответственности. Сам Горный Старец от такой ответственности бы удавился».

И он перестал говорить вовсе. Теперь, подобно монаху Гун Шу из Олингаты, Маншимарра передал одно ощущение мысли — о том, как он в действительности малодушен, оставаясь здесь, вдали от людей. Даже Олингате ведома лишь его слава, лишь его имя, а многое ли он совершил — хотя бы за последний век? Он занят самопознанием и поиском путей Старшего Брата, но прав ли он? Что, если все его поступки и решения ошибочны? Что, если Маншимарра должен был действовать подобно Сиджизу и менять мир так, как желает Старший? Правда, один Старший знает, чего он желает; невозможно добиться от него ответа. Вечные сомнения — участь тех, кто избрал его, их наказание и награда… То ли дело Младшая Сестра, воля которой всегда ясна как день.

А Старшей Сестре и вовсе не нужно ничего объяснять. Все и так знают, чего она хочет. Но эта лёгкость и простота понимания обернутся чудовищной тяжестью, когда Аэнфарра вернётся в Мерван. Он маг и с ним сверхъестественная власть Избранного, но он принадлежит Старшей. Это накладывает обязательства. Ему придётся делать то, для чего он не предназначен — спорить и править, принуждать и приказывать, распоряжаться о запретах и карах. И Старшая Сестра не поможет ему в этом. Он должен справиться сам.

…Аэнфарра улыбнулся.

— В конце концов, — заметил он, — я чиновник второго разряда. Не стоит думать, что я ничего не умею.

На обратном пути они сделали вид, что не увидели Джайдара. Тот и в самом деле не показался на глаза, не произвёл ни единого звука и был совершенно уверен, что остался незамеченным. Он даже думал, что Руруш его не учуял — верно, старый барс потерял нюх (это, конечно, было совершенно не так). Возле хижины, как ни в чём не бывало, Джайдар вышел навстречу, изумлённый и немного растерянный, и спросил, что происходит с небом и как это называется.

Маншимарра только ухмыльнулся и оставил объяснения на долю Аэнфарры. Сам он велел гостям отправляться спать на поветь — в сарае на повети хранилось сено, и там можно было удобно устроиться на ночлег. Коза с козлёнком ушли в стойло и уже уснули. Эль и Вороной дремали посреди лужайки. Ночь вступала в свои права. Драгоценное сияние в небесах медленно меркло. Маншимарра подозвал Руруша и вместе с ним отправился в дом.

Джайдар вытащил из вьюков одеяла и тёплые плащи, часть передал Аэнфарре. По приставной лестнице Аэнфарра поднялся на поветь. Там было темно — хоть глаз выколи. Аэнфарра несколько мгновений озирался в замешательстве. Старец сказал, что играть в игрушки ему полезно… он подумывал вызвать язык пламени, но опасался, что сено от него полыхнёт. Вначале он изменил собственное зрение: ночной мрак превратился в серые сумерки. Потом ему пришло в голову кое-что получше.

Джайдар замер на середине лестницы и ахнул. Рассмеялся от восхищения. Под крышей сарая, под самым сводом засветилась маленькая копия северного сияния. Сине-зелёные лучи окрасили щелястые, потемневшие от времени доски и поперечные жерди из более светлого дерева. Лента хризоколлового света медленно извивалась и чем-то напоминала пушистый хвост Руруша.

Одуряюще пахло свежим сеном. Аэнфарре подумалось, сам ли Старец его косит или ему помогают. Возможно, и сам: он только выглядит немощным и иссохшим, сил у него куда больше, чем кажется.

Он расстелил плащ и закутался в одеяло. Джайдар поднялся наверх. Вначале забрался на здоровенный стог сена, смеясь, скатился с него и устроился под боком у Аэнфарры. «Анвар волшебный, — подумал он, явно зная, что его услышат. — Анвар самый прекрасный на свете».

— Ох, — только и сказал Аэнфарра.

Джайдар приподнялся и быстрым движением чмокнул его в губы. И Аэнфарра подумал было, что это такое пожелание добрых снов, но нет: взволнованный донельзя, охваченный восторгом, не в силах выразить чувства иначе, Джайдар снова и снова покрывал его лицо поцелуями. Закинул на него ногу и руку, лизнул в шею…

— Джайдар, перестань, пожалуйста.

— Тебе не нравится?

— Маншимарра вроде бы усмирил вензель, — проворчал Аэнфарра. — Старец что, наврал?

— Нет, — Джайдар улыбнулся, чуть задыхаясь. — Мне не нужен вензель, чтобы хотеть тебя.

«О пресвятые Четверо!» — подумал Аэнфарра.

— Пощади! — взмолился он. — Я правда устал и хочу спать.

Джайдар состроил виноватую гримаску и отпустил его.

— Я полежу с тобой, ладно? Тут холодно. Вместе — теплее.

— Ладно.

Аэнфарра со вкусом зевнул и обнял Джайдара. Тот был восхитительно горячим. Он только захихикал и передёрнул плечами, когда холодные пальцы Аэнфарры пробрались ему под воротник.

— Ты подслушивал? — шёпотом спросил Аэнфарра и двумя пальцами взял его за ухо.

— Само собой, — Джайдар даже не попытался отпираться. — Как можно не подслушивать разговор двух великих мудрецов?

— Ну и нахал!

Младший Принц тихо рассмеялся. Помолчал немного и сказал:

— Я тебя люблю, Анвар. Правда люблю.

Свечение под крышей почти угасло. От слухового оконца под кровлей тянулся крошечный лучик света — большое сияние ещё играло в небе над горной страной. Всё стихло. И в этой тишине Аэнфарра выговорил, наконец:

— Ты мой любимый мальчик, Джай. Давай спать.

Джайдар поцеловал его в щёку и опустил голову ему на плечо.

Глава 12

На следующий день Горный Старец велел Аэнфарре ещё немного «поиграть в игрушки». Аэнфарра тут же ощутил острую нехватку фантазии. Он позажигал пламя на руке, помня, как это проделывал Сиджиз. Прочитал мысли Руруша (кот ждал обещанный завтрак). Построил несколько фигурок из облаков. Он прошёлся по окрестностям вокруг хижины Старца и кое-где укрепил осыпи корнями трав, а в иных местах позволил упасть валунам, которые давно собирались это сделать. Потом принёс кобыле Эль пук сена и превратил его в овёс, чему кобыла очень обрадовалась.

— А вот превратить овёс в золото ты не сможешь, — заметил Маншимарра.

Аэнфарра хмыкнул, пожал плечами и достал из горки овса маленький, не больше мизинца слиток золота.

— Интересно, — Старец призадумался и наконец определил: — Дары! Кто-то из дарителей, может, даже ты сам мог принести мне золото, и так оно оказалось здесь.

— Значит, вот как это работает! — Аэнфарра обрадовался пониманию. — Я способен вызвать те изменения, которые могли бы случиться и без меня.

— Так-то оно так, а бывает и не так, — протянул Старец. — Магия нелогична и непоследовательна. Будь иначе, это была бы и не магия вовсе, а одна из природных стихий, как вода или воздух. Надёжней всего для тебя полагаться на твою Старшую.

— Сиджиз сказал, — вспомнил Аэнфарра, — чем точнее он следует путями Младшей, тем большей частью её сил может распоряжаться.

— Это так. Кстати, про заклинание ты забыл.

Аэнфарра ахнул, но Старец только рассмеялся. Так обнаружилось, что даже к заклинанию Аэнфарра не привязан. Многое можно было делать и без него. Форма облаков на небе менялась от легчайшего прикосновения мысли. Столь же просто собирался и проливался дождь. Росли и поспевали злаки и травы. Аэнфарра помнил, какое напряжение сил потребовалось ему, чтобы скрыться от глаз йеверов-дозорных в Мидзуше. Он полагал, что сейчас проделал бы нечто подобное с лёгкостью.

— Вчера, — говорил Маншимарра, — ты заставил розу расцвести на дубе. Это было действие совершенно невозможное, хотя и безвредное. И оно тоже далось тебе легко. Читать мысли — вроде как невероятная вещь, а ты с неё начал. В этом опасность магии. Ты никогда не знаешь, что ты можешь, а что — нет. Потому я и велел тебе поиграть в игрушки. Прислушайся к себе. Никто тебе не ответит, на что ты способен, только Старшая может послать знание… а может и не послать.

Пытаясь следовать мыслью за рассуждениями Маншимарры, Аэнфарра прислушался — но не к себе, а к миру вокруг. Это тоже вышло без труда. Он увидел, что правнучка Руруша несёт старому барсу козлиную ногу и обнадёжил голодного Руруша, рассказав ему об этом. Заглянул в будущее и почувствовал, как гроза собирается над Дальним краем. Он ощутил странную пустоту над вершиной Великой горы и его охватил восторг — он решил, что разглядел врата, ведущие на Небо богов и духов. Маншимарра разочаровал его, объяснив, что гора слишком высока и воздух, окутывающий землю, просто не доходит до её вершины. Зато мысль о воздухе-одеяле позволила Аэнфарре различить кое-что ещё. Обитель Маншимарры и угодья на пару часов пути во все стороны накрывала некая долговременная магия. Взгляду мага она и вправду открывалась как «одеяло»: тончайшая невидимая дымка, прозрачный туман. Там, где властвовала эта дымка, царил прочный мир, а ещё — в окрестностях хижины Старца всё казалось обыденным и обычным. Маншимарра сделал так, потому что терпеть не мог благоговеющих и падающих ниц перед великим Горным Старцем.

Ещё здесь никто не охотился. Аэнфарра с изрядным запозданием понял, что лошади и козы не боялись Руруша, а сам Руруш ни разу даже не принюхался к ним как к добыче. Это выглядело совершенно естественным…

— Как это делается? — спросил Аэнфарра. — Сумею ли я сотворить что-то подобное?

Маншимарра посмотрел на него искоса и задрал косматую бровь.

— Я смог сделать это, — ответил он, — но так и не смог избавиться от гостей с дурацкими вопросами. Не рассчитывай на магию из детских сказок, где всё понятно и разумно — вот зелье, вот амулет.

Эта неизвестность и неопределённость должна была тревожить, но не тревожила. Знание приходило как будто во сне наяву. Внутри сновидения можно уметь летать или ходить сквозь стены — и ничуть в этом не сомневаться. Пару раз Аэнфарра позволил миру рассыпаться на краски и звуки, а сам превратился в фигуру, написанную на стекле. Вернувшись к обыденным чувствам, он знал, что летать как птица не сумеет, да и стены лучше не испытывать на прочность. Но если ему остро понадобится очутиться где-то в другом месте, не здесь, рядом, неподалёку, и если от его перемещения никто не пострадает, то заклинание поможет ему.

Он всерьёз задумался об амулетах. Что, если сделать для милой принцессы Малль амулет, который подарит ей счастье в любви? Ей уже двадцать, а она ни разу ни в кого не влюблялась. Так и чахнет над книгами, пока её фрейлины выходят замуж. Это горькая судьба для девушки, можно ли её изменить? Идея оказалась неудачной. Аэнфарра кожей почувствовал это. Непостижимая сила, пронизывавшая всё — от самых дальних звёзд до глубоких корней земли — эта сила прислушалась к крохотной мысли о крохотном амулете и не нашла в ней мудрости. Его маленькая принцесса, несмотря на юность, уже государственная дама. Любовный амулет ей не нужен, её в жизни занимают другие вещи. Намёк от дяди Фара её просто-напросто обидит.

Но если он хочет сделать немного чудесных вещей, чтобы порадовать своих родных… У Аэнфарры мурашки скатились по спине. С невероятной, ослепительной ясностью он понял, что с ним говорит не безликая сила, а его Старшая. Только Старшая из Четверых могла быть такой внимательной к таким маленьким, незначительным, совсем невесомым вещам. Малютка Велль начинает говорить и начинает заикаться, амулет ей поможет. Диониль больше не хочет детей. Латтара плохо спит. Близнецам трудно сосредоточиться на учёбе. Ты можешь немного побыть сказочным волшебником, Аэнфарра, если хочешь.

Невольная улыбка раскрыла его губы. Он хотел. Он хотел быть сказочным волшебником, и это соответствовало духу и воле Старшей Сестры, как ни одно другое желание на свете.

К Аэнфарре подошёл Руруш и потёрся мордой о его бедро. Аэнфарра почесал барсу шею и подбородок. Мысль исцелить старого кота от дряхлости пришла ему — и опечалила. Он понял, что Маншимарра уже делал это не раз. Рурушу почти тридцать лет. Кошки не живут столько.

…Джайдар, не особенно скрываясь, маячил рядом и с нетерпением ждал, когда Аэнфарра сотворит ещё что-нибудь видимое и понятное. «Для него ты тоже можешь сделать кое-что, — шепнул Аэнфарре на ухо нежный голос. — Его любимый жеребец совсем не так стар, как Руруш. Амулет продлит молодость Вороного».

«Как делать амулеты?» — попросил он, пытаясь удержать голос рядом с собой. Это было словно удерживать ветер.

«Как угодно, Аэнфарра! Как придёт в голову. Как поступают сказочные волшебники?..» Беззвучный шёпот, похожий на мерцание звёзд, рассмеялся и истаял — но не исчез. Она была рядом, потому что она была рядом всегда. В какой-то миг он даже увидел её — как золотой силуэт на Золотой Картине, только её лицо, запечатлённое на Картине в вечные пол-оборота, теперь полностью обернулось к нему. На фресках она выглядела старой, но в действительности у неё не было возраста. Несколько бесконечных мгновений Аэнфарра пребывал не там и не здесь, наслаждаясь присутствием божества. Когда он читал о богоприсутствии в книгах, оно казалось чем-то давяще огромным, хотя все авторы писали о радости. Они говорили про милость и истину, про ответ на чаяния и молитвы, про нечто непостижимо великое, невыразимое словом; и никто из философов не солгал, но прежде всего оно бесхитростно доставляло удовольствие. Будто ребёнку наконец дали вдоволь сластей… Может, дело было в том, что Старшая его выбрала. Она выбрала душу, созвучную ей более, чем все прочие души на земле.

Так же, как её сестра выбрала своего Провозвестника. Верно, Сиджиз с подобной же лёгкостью выдерживал ужасающее присутствие Младшей. Что, если оттого-то он и мог наслаждаться, становясь орудием кары…

«Старшая моя, — мысленно прошептал Аэнфарра, — мне придётся останавливать твою сестру. Как я должен это делать? Получится ли у меня?»

…Не придётся, ответили ему вечный свет и тепло материнских рук. Чистый ветер коснулся лица. Птицы пропели, промолчали дальние ледники: не придётся.

— Ну что, — непонятно сказал Маншимарра, вырвав его из мечтаний, — вернулся?

Аэнфарра хотел было ответить, что Старец и вернул его на землю звуком своего голоса, но тотчас понял, что речь о другом. Он никогда не покидал свою Старшую, и всё-таки…

— Да, — сказал он. — Вернулся.

В обратный путь отправились на следующий день, чтобы переночевать у источника. Маншимарра долго смотрел им вслед, поглаживая Руруша между ушей. Он стоял возле коновязи, у ног его была колода для питья животных, и Горный Старец выглядел столь же обыденным и простым, как дерево и земля — но теперь Аэнфарра понимал, чем создаётся этот иллюзорный образ. Над головой Старца раскрывалось пронзительно-чистое голубое горное небо. Если чуть отодвинуть магическую дымку, на миг избавиться от её власти, то виделось: всё это небо, беспредельный его простор и глубина — только край лазурных одеяний Старшего Брата.

«Путь не виден, — вспомнил Аэнфарра. — Путь Старшей Сестры может быть не виден, но он существует. Пути Старшего Брата нет вовсе».

Позже, в дороге он ещё много размышлял над этим. Джайдар смиренно молчал из почтения к волшебникам и не мешал ему.

Они мирно добрались до Олингаты и там Младший Принц напомнил Аэнфарре о его обещании навестить йеверов Яо. Дворцовые слуги доложили, что племя ещё не свернуло юрты, йеверы собирались откочевать только через несколько дней.

Аэнфарра подумывал разобрать почту, заодно запросить копию официальной переписки Манфарраль и Аэнталь — он хотел восстановить в памяти их беседу и понять, как его мать сумела в чём-то убедить богоравную целительницу. Но обещание было священно и огорчать Джайдара он совсем не хотел. Письма могли подождать.

Они отправились к йеверам. В пути Аэнфарра обнаружил у себя ещё один, неожиданный и слегка удививший его дар. Его яснознание, подобное яснознанию Гун Мина, распространялось, оказывается, и на содержание официальных документов. Он лишь смутно помнил о спорах матери с Аэнталь, да и то в памяти задержалось больше хмурое лицо королевы, разочарованной очередным отказом, и то, как она ломала перья, упрямо составляя новые и новые послания. Но стоило ему задуматься о давней переписке двух великих дам, как суть её раскрылась перед его внутренним взором.

С бесконечным терпением настоятельница Сангаты отвечала на послания Манфарраль и разъясняла, в чём ошибается королева. Просьбы и доводы не могли поколебать её убеждённости. Она говорила, что размывать мудрость «гаты» нельзя. Нельзя прерывать труды монахов и монахинь. Даже она сама по-прежнему учится, постигая тайны человеческого тела и отыскивая среди тайн природы новые способы исцеления. Что смогут сделать обученные за несколько лет врачи? Как же малы и жалки будут их силы в сравнении с чудотворцами монастырей! И к чему это приведёт? Люди разочаруются в Сангате. Отчаявшиеся начнут искать спасения в поверьях знахарей и шаманов. Сами врачи отступятся от своей малой мудрости. Учение исказится.

Аэнфарра ясно чувствовал: то же самое она ответит и ему. Древняя монахиня увидит в нём лишь ещё одного этарского чиновника. Чудесами её не впечатлить. Не стоит переоценивать её мимолётное «брат». Аэнталь ответит на письма, даст аудиенцию, но не примет доказательств и не склонится перед мольбами.

Что же сделала Манфарраль?

Олингата издревле оказывала милости королевскому дому. Так, по обету несколько старших монахов Сан отправлялись в Оли, чтобы печься о здоровье короля и его семьи. Семьи членов Совета также могли к ним обращаться. Никто из этих монахов не занимал должность и не имел чина. Королева попросила о малом: дозволить монаху или монахине войти в Совет и исполнять обязанности министра здоровья и благополучия. Аэнталь удивилась, но согласилась. Так йеверка Фэн Мэй стала этарской министрисой. И хотя дух сестры Мэй был твёрд и непреклонен, всё же она была человеком из школы Сан — целительницей по своей природе. Договориться с кем-то в Оли королеве было проще, чем составлять бесконечные письма.

Итак… Аэнфарра сощурился. Аэнталь не хочет отпускать монахов из монастырей иначе как по обету, следуя клятве, данной века назад. Но что, если самих монастырей станет больше? Вначале такой появится в Оли, потом — и в других городах Этары. А потом… Даже илфиды в Узмене не думали протестовать, услышав о том, чем занимается школа Сан. Убедить Вафандара в Мидзуше будет ещё проще. Люди приняли Золотую Картину, приняли Четверых. Что может быть прекрасней, чем вознаградить их веру дарами, ниспосланными Старшей?..

И тут Аэнфарру отвлекли от его возвышенных размышлений — трём йеверам и одному мерванцу потребовался переводчик.

Добираясь к становищу Яо, Аэнфарра и Джайдар поднялись вверх по течению Ласули и миновали каменистые холмы, сжимавшие её устье. Дальше лежал сочный зелёный луг: здесь предгорья Окружных гор встречались со степью, и здесь часто стояли юрты йеверов-паломников.

Путь не занял много времени. Дорога была отлично укатанной, расчищенной и плоской — не чета горным тропам. Она просохла после дождя, и так и манила поднять лошадей в галоп и поскакать побыстрее. Кобыла Эль пыталась угнаться за Вороным, но это было ей не под силу. Пару раз Аэнфарра даже потерял Джайдара из виду.

По ясному небу плыли белые облака. Аэнфарра успел немного погонять их из стороны в сторону — аккуратно, чтобы никто не заметил странностей. Следуя советам Маншимарры, он слегка заглянул в будущее, не увидел там ничего дурного и повеселел.

Народ йеверов всегда был близок его сердцу, но в настоящих становищах он бывал нечасто. Воины племени Лу в пути с Золотой Картиной разбивали военный лагерь, а он сильно отличался от обычных кочевий Одиннадцати племён. И Шен Линлин, и Тай Яо были из тех йеверов, кто предпочитал жить в этарских городах и собирать большие библиотеки. В юности Аэнфарра с невестой навещал её родителей, чтобы попросить её руки согласно обычаю. Позже пару раз ездил к ним в гости уже с женой — вот и всё.

Становище Яо ничем не отличалось от становища Шен. Ряды белых, серых и бледно-соломенного цвета юрт напоминали гряду гор в миниатюре. Несколько самых богатых юрт украшали крупные орнаменты из цветного войлока. Дальше, до самого горизонта угадывались тёмно-гнедые и серые движущиеся острова — это стада и табуны племени паслись на изумрудных лугах.

Удивительно, но Джайдара заприметили издалека и узнали. Должно быть, только на взгляд Аэнфарры молодой ашфави был похож на йевера-полукровку. Сами йеверы безошибочно определяли в нём чужака. Слух о темнокожем бойце и его поединках на рыночной площади, конечно, добрался сюда. Многие удальцы хотели бы и посмотреть на гостя из далёкой страны, и помериться с ним искусством и силой. С разных концов становища навстречу Джайдару поскакали трое молодых парней. Вскоре Аэнфарра аж зажмурился, не зная, хохотать ему или ужасаться — до того нелепы были попытки этих четверых объясниться на ломаном этарском. Джайдар выучил чересчур много редких слов и отчаянно путался в их формах, а йеверы говорили по-этарски чисто, но очень скудно. Повременив немного и послушав всё это, Аэнфарра вмешался и стал переводить напрямую с йеверского на мерванский.

Парней звали Бин, Хун и Вэй, все они состояли в каком-то дальнем родстве, и Вэй видел Джайдара на площади. Хун сказал, что брат Вэй всегда преувеличивает и что он описывал гостя с Юга как самого Младшего Брата. Джайдар ответил (а Аэнфарра перевёл), что в таком случае монах-наставник случайно побил бога-покровителя Тамугаты, и все мудрые монахи наверняка уже спорят, о чём свидетельствует такое поразительное знамение. Но он, Джайдар, не слишком расстроился. В Мерване уважают бои без оружия и упражняются в этом искусстве, однако не считают его наиважнейшим для воина. Ведь в настоящий бой мужчина идёт конным и оружным.

Бин, Хун и Вэй согласно зашумели и начал махать руками, указывая на ряды для состязаний. Их было несколько, в разных краях становища, расположенных и устроенных так, чтобы случайно сорвавшаяся стрела не могла никого поранить. В одном ряду Аэнфарра различил несколько круглых мишеней, в другом были большие соломенные куклы на палках, с руками и головами, а в третьем — одни только палки, и их назначения Аэнфарра не знал. Зато знал Джайдар: он издал радостный крик и вскинулся.

После этого Хун и Вэй, не говоря лишних слов, ускакали, а Бин объяснил, что они соберут удальцов, которые захотят сегодня повеселиться и посоревноваться с Жай Да в боевых искусствах. Но что насчёт правил? Можно ли просить господина Аэнфарру ещё немного помочь с переводом?

Аэнфарра заверил йевера, что беспокоиться не о чем — он сам приехал сюда полюбоваться на искусство Жай Да.

— Даже не думай подыгрывать мне своей магией! — весело заявил Джайдар.

— И в мыслях не было, — улыбнулся Аэнфарра.

— Но меня тревожит Вороной, — Джайдар нахмурился. — Я дурак, слишком много скакал галопом по пути сюда. Боюсь, Вороной устал, да и староват он уже…

— Тогда тебя порадует то, что я скажу. У этих йеверских состязаний особые правила. У каждого участника — чужой конь и чужой лук.

Джайдар изумлённо поднял брови.

— Интересно. Что-то в этом есть.

Аэнфарра кивнул.

— Как и состязания послушников на площади, это не зрелище для красоты… хоть и выглядит красиво. У йеверов отличные кони и отменные луки, но в бою можно потерять и то, и другое. Нужно уметь воспользоваться тем, что подвернулось.

— А с кем воюет племя Яо? — спросил Джайдар, помолчав. — Они ведь не союзники Сиджизу и не сражались с нами.

Иногда он выказывал удивительное невежество. Приходилось напоминать себе, что ашфави презирали всех, кроме себя самих, и мало интересовались делами «дикарей». Это в Этаре издревле чтили йеверов и дорожили их дружбой, а потому и следили внимательно за тем, что происходило в степи. Йеверские кханы порой с уважением говорили, что этарские хроники излагают историю племён подробней, чем их собственные сказания.

— Одиннадцать племён — это большой союз, который люди Йеверит заключили некогда против людей Тав, — ответил Аэнфарра. — Тав-и-Йеверит — огромные земли, городов и крепостей там нет. Одинокое кочевье всегда может стать жертвой тавских налётчиков.

Потом Яо Бин проводил Джайдара к табуну скаковых лошадей, и Джайдар выбрал там серую в яблоках кобылу. Аэнфарре показалось, что, судя по её статям, её предков наверняка кровили мерванскими верховыми, но вслух он даже говорить ничего не стал, опасаясь, что Джайдар поднимет его на смех. Он принял повод Вороного и подождал, пока принесут чей-то лук. В это время он присматривался к хозяйству племени и заметил среди краснокожих черноволосых йеверов нескольких белокурых женщин. Все они были немолоды и в сёдлах держались ничуть не хуже своих мужей. Аэнфарра улыбнулся, вспомнив озорника Яо Луна. Возможно, скоро и тот приведёт в родительский дом этарскую невесту.

Потом, наконец, Джайдару рассказали всё, что он должен был знать о правилах состязаний. От мишеней отогнали чумазых детей, которые упражнялись с палками и маленькими детскими луками, и началось веселье.

В стрельбе по круглым мишеням Джайдар неожиданно уступил йеверам. Аэнфарра ненадолго отвлёкся и не сразу понял, что произошло. В другой стороне становища, в другом ряду для состязаний к палкам начали привязывать кости животных, он удивился и засмотрелся. А тем временем к лучникам, оказывается, подошла старая мэргэнь, и с нею несколько учениц. Девушки как ни в чём не бывало присоединились к состязаниям, старуха принялась отпускать замечания, кого-то даже пнула в бок, выправляя стойку. Обалдевший Джайдар уронил стрелу и был оштрафован на половину выбитых целей. Аэнфарра только посмеялся. «Пусть привыкает», — подумал он. Воительницы-сэлхи всё же не люди, и это видно издалека; проиграть состязание йеверской девушке будет Джайдару полезно и поучительно.

Яо Вэй оказался внуком Найнай-мэргэнь и принялся ныть, что бабушка сейчас опять, как обычно, заберёт все призовые места, и что лучше бы она оставила молодёжь поиграть между собой. Он даже сумел объяснить Джайдару по-этарски, что перед ним его бабушка, отчего у Джайдара глаза распахнулись ещё шире, а рот открылся. Молодые лучницы смущали его, как смущали послушницы школы Таму на олингатской площади. Но на юных девушек ещё можно было смотреть как бы в шутку — выйдут замуж и побросают сомнительные занятия. Вид чьей-то седовласой бабушки с оружием в руках поразил его до глубины души.

А старуха осмотрела Джайдара весьма критически — и осталась довольна! Она даже велела внуку приглядеться к тому, как ведёт стрельбу настоящий воин, а не тот, кто, как она выразилась, «только на птичек страх наводит». Джайдар постыдно ронял стрелу у неё на глазах, но её это не смутило. Вэй обиделся. Пока родственники ссорились, взволнованный Джайдар подбегал к Аэнфарре, умоляя перевести, о чём речь. Смущённый Аэнфарра перевёл в общих чертах — уж очень солёно выражалась разгневанная бабушка Найнай.

Потом внезапно все помирились, повскакали на коней и отправились рубить кости на палках. Аэнфарра не запомнил правил, которые сам же переводил Джайдару, поэтому состязание в его глазах выглядело как немудрящая весёлая кутерьма. Кони ржали, всадники хохотали и носились туда-сюда, едва не сталкиваясь. Какая-то девушка даже начала заигрывать с Джайдаром, правда, Джайдар этого не понял — йеверка ударила камчой его серую в яблоках кобылу, и что бы это могло значить?.. Тем временем Хун едва не свалился с чужого коня, молодого и норовистого. Он удержался, уцепившись за палку с костью, но всё равно был оштрафован.

Аэнфарра понимал, что мало просто разрубить кость на скаку, правила сложнее, и диву давался, как Джайдар умудрился запомнить эти правила с одного раза. Возможно, в Мерване ашфави тоже играли во что-то подобное? Наверняка так и было, потому что на состязании в рубке Джайдар оказался первым, разделив это место с Вэем. Вэй чувствовал себя отмщённым и сверкал улыбкой.

Разумеется, Аэнфарра и бабушка Найнай были не единственными, кто любовался развлечениями молодёжи. Множество других бабушек и дедушек, родителей и прочих родственников собралось вокруг. Одни подбадривали своих, другие, напротив, ругмя их ругали, но смеялись все. Наконец к Аэнфарре подъехал старик на гнедом походном коньке. Это оказался сам кхан племени Яо — Яо Шу. Аэнфарра почтительно поприветствовал его. Шу покачал головой.

— Мы в Йеверит наслышаны о подвигах племён Тай и Лу, — сказал он степенно. — В ближайшие годы племя Лу, сопровождавшее Золотую Картину в её походе, будет считаться самым прославленным из Одиннадцати племён, и самым благочестивым.

А потом кхан сдвинул брови.

— Что же ты наделал, Аэнфарра? — упрекнул он. — Не ожидал от тебя такого!

— Что?..

— Мы простые люди, пастухи, скотогоны! А ты на наше мужицкое состязание притащил ашфави! И теперь нам всем стыдно!

Аэнфарра растерялся, сконфузился и забормотал:

— Если я… если мы чем-то невольно оскорбили…

Яо Шу слушал его, насупившись, наконец расхохотался и аккуратно подопнул его кобылу сапогом в бок.

— Да шучу я, шучу, баран этарский! Смотри, как танцует твой красавец! Пусть все наши парни сгрызут свои зубы от зависти, им полезно будет.

Третьим состязанием стала стрельба по мишеням со скачущей лошади. Здесь правила были проще и Аэнфарра лучше понимал, что происходит. Соломенных кукол изготовили с руками и головами. Проще всего было попасть в торс, и это считалось обязательным. Потому многие молодые йеверы отступились и не стали участвовать — не хотели слишком уж явно оказаться слабее прославленных удальцов. Состязались Бин, седоусый Дэ, сестра Бина Мэймэй и Джайдар.

Кони словно летали над прибитой травой. Соломенные куклы содрогались, поражённые стрелами. Одна кукла упала — палка была плохо закреплена. Первым отступился Дэ: он поразил три головы из пяти, четвёртой кукле пронзил тело, а по пятой вовсе промахнулся. Со смехом он вернул чужой лук и отвёл в сторону чужого коня, чтобы расседлать и отпустить в табун. Потом Бин, выбивший все тела и головы, промахнулся по рукам кукол. Остались только Мэймэй и гость с Юга. Разгорячённый азартом Джайдар уже не думал о том, что соревнуется с девушкой. Он видел только конного лучника, товарища с верной рукой и зорким глазом.

Мэймэй скакала бешеным галопом и крутилась в седле так, будто где-то в области её талии скрывался шарнир. Вначале показалось, что она промахнулась по третьей кукле, но нет — стрела пробила соломенную руку навылет. Промахнулась она по пятой. Стрела лишь задела солому оперением. Мэймэй издала пронзительный разочарованный крик, как птица.

Настала очередь Джайдара. Аэнфарра невольно напрягся в седле. Даже Вороной рядом с его кобылой отвлёкся от сочных трав и уставился на происходящее. Любопытный Аэнфарра заглянул в мысли жеребца. Вороной и вправду был стар и не чувствовал в себе сил так неистово метаться туда-сюда, но природа табунного животного руководила им, и он хотел бы скакать следом.

Вот четвёртая кукла на пути Джайдара аж развернулась от силы удара. И…

Ничья!

Последний выстрел оказался неудачным у обоих.

Из-за потерянной на первом состязании стрелы Джайдар проиграл по очкам, но это его не опечалило. Задыхающийся, смеющийся и совершенно счастливый он подскакал к Аэнфарре и перебрался из седла в седло. Взволнованный Вороной затанцевал под ним, переняв чувства всадника. Джайдар залез в седельную суму и угостил сухарём серую в яблоках кобылу, обидев Вороного до глубины души.

— Понравилось? — спросил Аэнфарра, хотя ответ был очевиден.

Джайдар глубоко вздохнул и откинулся назад, улёгшись спиной на круп коня. Заложил руки за голову.

— Анвар, — он хихикнул, — если ты сейчас снова начнёшь рассуждать о «подходящем друге», я тебя стукну.

Аэнфарра рассмеялся в ответ.

— Не стану. Точно.

— О!

Они говорили по-мервански, здесь никто не мог бы их понять, но Аэнфарра всё равно понизил голос.

— Ты очень красивый, — сказал он. — Очень.

Джайдар подмигнул ему со сладкой улыбкой. Чуть погодя он выпрямился в седле и заговорил по-этарски, немного чересчур бегло, с ужасными, но очаровательными ошибками.

— Я подумал, — сказал он, — там, в Олингата на рынок, ты нравишься смотреть, как я сражайся тот монах. Ты сказал, ты нравишься я. Я подумаю, ты нравишься смотреть ещё. Вот, здесь. Лук, сабля. Ты нравишься? Ты нравишься я сражайся, Анвар?

Аэнфарра вздохнул.

— Это было великолепное зрелище и мне очень понравилось, — сказал он и негромко прибавил: — Хотел бы я, чтобы люди стреляли и рубили только соломенных кукол…

Джайдар молча посмотрел на него и как-то странно кивнул: не столько соглашаясь, сколько обещая запомнить.

О призах уговора не было, но обойтись без подарков, конечно, не могли. Джайдару вручили роскошную, прекрасно выделанную и чрезвычайно мохнатую волчью шкуру, которой он немедля украсил круп Вороного. Отдариться ему было нечем, но Аэнфарра обо всём подумал заранее. Он подарил Мэймэй крошечную копию Золотой Картины, освящённую в храме. Девушка ахнула и прижала подарок к груди.

Они остались на угощение и послушали певца-ахына, который сложил небольшую историю о состязаниях отважных йеверов с доблестным чужеземцем, а потом отправились в обратный путь. Джайдар молчал в задумчивости. Аэнфарра слегка подзадержал собиравшийся дождь и предупредил толстенького сурка, что его уже высмотрел ястреб. Он хотел спросить Джайдара, чем тот так озабочен, но в этот момент новый прилив яснознания коснулся его. Он был похож на порыв прохладного ветра.

Аэнфарра понял, что именно в этот момент Сиджиз подписывает подготовленный Ники указ об окончательной отмене рабства во всех провинциях Мервана.

И что последствия будут кровавыми.

И что Сиджиз, сам пророк и ясновидец, знает, какими будут последствия и готов к ним. Ламирэй и её воинство предупреждены и ждут приказа к новому карательному походу.

Аэнфарра сжал зубы. Он был очень далеко от Мерваннари, но сейчас, пожалуй, он смог бы дотянуться мыслью до Владыки Пустыни… Смог бы — чтобы сделать что? Удержать? Яснознание открывало ему истинное положение вещей. Невозможно отменить в стране рабство так, чтобы все остались довольны. Выкупы и возмещения удовлетворят тех, кто только пользуется трудом рабов, но не тех, кто наслаждается властью. Сиджиз уже взвесил все будущие приобретения и потери. Он признал, что лайджарский мятеж и жестокое подавление мятежа — сходная цена за следование воле Четверых и Младшей. Он считает добрым знаком и политической победой то, что остальные провинции поддержат разгром Лайджары. Если в древнем мерванском княжестве в рабство обращали за долги, а в Сагране и Наагране рабами становились военнопленные, то лайджарское рабство вызывало отвращение у соседей. Рабов там считали за скот и разводили как животных. Местные мудрецы немало рассуждали о том, сколь это правильно и хорошо. Доказывая свою правоту, они достигли совершенства в искусстве цитирования пророков. В иных землях зарвавшегося хозяина порой осаживали словами «мы не в Лайджаре». Но кто же отказывается от хорошего товара? Лайджарские фермы поставляли хороший товар: воспитанных молоденьких евнухов, сильных работников, послушных красавиц.

Во всём Мерване илфиды учили, что головной платок мужчины может быть только чисто белым — в знак твёрдости в вере. Лайджарские илфиды шли дальше: вся одежда свободнорождённого могла быть лишь белой. На улицах и в собраниях Мерваннари, среди разряженной пёстрой толпы лайджарцы выглядели как яркие пятна белизны. Много, много этих белых одежд скоро станут красными… Люди, одетые в белое, не стерпят того, что Владыка Пустыни приравняет их к скоту, а их скот — к ним самим.

«Что, Аэнфарра, — шепнул странный внутренний голос, — ты опечален? Ты смог бы найти другое, хорошее решение?»

Аэнфарра до боли закусил губу.

«Я совершил ужасную ошибку, — ответил он. — Мы с Сиджизом совершили ужасную ошибку».

«Ты сказал «мы»?»

Аэнфарра покачал головой.

«Мы оба оказались маловерами. Мы думали, что Золотая Картина — это просто символ. Мы не верили в силу реликвии. И теперь, получается, половина Мервана видела её, а половина — нет! А снова забрать Картину из Оли нельзя — она должна оставаться на своём месте. Что же теперь делать? Довериться решению Сиджиза?»

«Никто тебе не подскажет».

«Кроме моей Старшей, — ответил Аэнфарра странному голосу. — Но я должен вернуться в Мерваннари как можно скорее и занять своё место советника. Мы с Джайдаром должны».

Он тяжело вздохнул. Странно было понимать, что его путешествие в Олингату и всё его странствие с Золотой Картиной оказалось для него временем отдохновения. Это время подходило к концу.

— Что случилось, Анвар? — спросил Джайдар, — почему ты вздыхаешь? — И он угадал с неожиданной проницательностью: — Ты увидел что-то в будущем? Потому что сейчас-то всё хорошо.

Аэнфарра поколебался и решился: ничего не скрывая, он рассказал Младшему Принцу о том, что он минуту назад обнаружил и понял. Джайдар помолчал, хмурясь.

— Лайджарцы очень набожны, — заметил он. — Стоило бы начать с илфидов. С проповеди. А Сиджиз пошлёт туда пустынных демонов, и илфиды будут проповедовать против них. Появятся мученики.

Аэнфарра тихо застонал сквозь зубы.

— Я попытаюсь дозваться Сиджиза мыслью, — сказал он. — Объяснить ему это. А нам нужно поторопиться. Не станем задерживаться в Этаре. Возвращаемся в Мерван так скоро, как сможем. И… спасибо, Джайдар.

Принц снова молча кивнул.

С «внутренним голосом» — тем, чем он был на самом деле, — Аэнфарра познакомился очень скоро.

…Они уже были в этой гостинице и даже ночевали в этой же комнате — с высоким резным изголовьем кровати и вязаными одеялами. Но тогда Аэнфарра ещё не мог видеть чужие сны — или мог, но не знал об этом. Ночью Джайдар вцепился в него, прижался к нему слишком крепко. Аэнфарре стало жарко и неудобно, и сон его сделался полупрозрачным. Он всё ещё спал, но видел сквозь пелену сна, как через мутное стекло. Видел тёмную комнату, угасший камин, лунный луч, пробивавшийся между занавесей. Таз для умывания блестел полированным боком. Весь дом спал, кроме одного слуги внизу, готового встретить запоздавших гостей.

У кровати были столбики, но не было балдахина. И оно висело между этими столбиками. Оно нависало над Джайдаром крышкой гроба, словно готово было рухнуть и удушить его. Это не была тень, или облако, или что-то ещё, что может показаться красивым. Больше всего оно напоминало лужу нечистот, или груду чего-то сгнившего до такой степени, что уже нельзя определить, чем оно было прежде.

Вначале Аэнфарра подумал, что видит чужой кошмар. Это было бы понятно и просто. Но оно разговаривало. Он слышал его слова. И интонации грязной лужи казались странно знакомыми — будто раньше он уже различал её голос и даже отвечал ей.

«…ты был зачинщиком, — нашёптывало оно Джайдару. — Ты — главный виновник. Те, кто пошёл за тобой и подражал тебе, умерли в позоре и муках. А ты — ты даже не страдаешь».

Джйдар лежал, вытянувшись, мучительно напряжённый. Мышцы его сводило судорогой. Он держался за руку Аэнфарры, будто надеялся на спасение.

«Знаешь, почему горный мудрец не освободил тебя от вензеля? — спрашивала груда гнилья. — Хозяин снял с тебя ошейник. Теперь вензель — единственное, что удерживает тебя от продолжения веселья. Как только ты избавишься от него, то снова преобразишься в хищника».

«Нет!» — шёпотом выкрикнул Джайдар.

«Почему же нет?»

«Меня наказали. Я всё понял. Я больше никого не трону».

«Это пустые слова. Что помешает тебе продолжить?»

Джайдар дышал часто и тяжело. Сердце его билось как бешеное.

«Анвар! — попытался отговориться он. — Если я сделаю что-то не так, он меня остановит. Он сможет!»

«Анвар с тебя пылинки сдувает. Он не сможет ничего тебе запретить. — Лужа захихикала глухо и злобно. — Хосвер должен был получить тебя. Вот тогда ты расплатился бы сполна, по справедливости. Вот тогда ты и в самом деле уже не смог бы никого тронуть — нечем! А твой этарский тюфяк способен только стенать и жаловаться. Итак, что же помешает тебе вернуться к прежней прекрасной жизни, мой принц?»

Сейчас, на грани яви и сна, да ещё чужого сна — Аэнфарра не очень быстро соображал. Он не сразу догадался, что может вмешаться и отогнать кошмар, чем бы он ни был. Довольно долго он оставался свидетелем, смотрел и слушал, даже не пошевелился, чтобы привлечь внимание. Но наконец дремотная пелена рассеялась. Мутное стекло прояснилось достаточно, чтобы он — пусть в форме цветной фигуры, начертанной на стекле, — начал собираться с мыслями. Что это такое? Это ведь не просто видение Джайдара. Оно разговаривало и с Аэнфаррой тоже, пусть не так нахально и грубо, маскируясь под его собственные мысли, невидимое — но это было оно!

«Я не хочу больше!» — простонал Джайдар.

«Лжёшь! Ну-ка, вспомни ту йеверскую мерзавку, как её, Мэймэй. Было бы славно сбить её с коня, а? Поучить её манерам и женской стыдливости, м-м?»

«Замолчи!»

«Я всего лишь хочу услышать правду. Итак, что помешает тебе продолжать?»

Аэнфарра собрался заговорить, но слова приходили на ум с запозданием, и он промедлил. Джайдар нашёл ответ раньше, чем он успел очнуться и вмешаться.

«Я замужем! Мне не нужен никто, кроме мужа!»

Летающая демоническая свалка изумилась, кажется, не меньше, чем Аэнфарра. Она не сумела найти ответ и резко уменьшилась в размерах, превратившись в булькающую мерзкую каплю.

«Помилуй меня Четверо! — подумал Аэнфарра. — А впрочем, если это глупое слово может послужить оберегом, то пусть служит». Усилием воли он разбудил себя. Открыл глаза, приподнялся и смахнул каплю рукой, отгоняя. Отлетев к дальней стене, она заколыхалась — и канула в небытие.

Джайдар не спал. Он лежал, вытянувшись и сжимая кулаки, с болезненно сведёнными мышцами и задыхался, будто после многочасовой скачки.

— Ты это видишь?! — шёпотом проскулил он. — Ты его слышал?

Аэнфарра вздохнул.

— И часто оно так с тобой?

Джайдар помолчал и ответил уклончиво, дрожащим голосом:

— Б-было часто. Раньше. Когда я спал без тебя.

«Ох», — только и подумал Аэнфарра. Вот оно что: не только вензель не давал Джайдару спать. Вот отчего у него появлялись круги под глазами. Но жаловаться на кошмары он, конечно, и не думал — разве можно мужчине жаловаться на кошмары?.. «Почему ты мне не сказал?» — чуть было не спросил Аэнфарра, но вовремя смолк. В самом деле, чем он смог бы помочь? Это сейчас он способен и увидеть, и вмешаться. Прежде в его силах было бы только посочувствовать.

— Кажется, не все тёмные поверья, — сказал он, — только страшные сказки. Кажется, духи и демоны существуют. Странно было сомневаться в этом после того, как все мы видели сэлх. Но до сих пор я, честно сказать, не особенно в это верил.

— Зачем оно? — всхлипнул Джайдар бессильно.

— Не знаю, — честно сказал Аэнфарра. — Но если оно явится снова, я дам ему хорошего пинка. Только разбуди меня, когда я понадоблюсь, ладно?

Джайдар бросился ему на шею и долго не мог отцепиться. Он был слишком взволнован, чтобы уснуть. Аэнфарра зажёг свечу и какое-то время разговаривал с ним. Рассказал про амулеты, и про то, как сама Старшая посоветовала ему сделать амулет для Вороного. Может, сделать такой амулет и для добрых снов? Он точно сумеет. Мало-помалу Джайдар успокоился. Напоследок он сказал Аэнфарре: «Ты сам, Анвар, мой главный дорогой амулет», задул свечу и устроился у Аэнфарры на плече.

Как ни торопился Аэнфарра, в Оли ему пришлось задержаться.

Король Латтара готов был предоставить ему лучших из лучших чиновников и жрецов ради священного похода с Золотой Картиной. Он ничего не терял, только приобретал — ведь спустя год все эти люди возвращались домой, получив новый опыт и знания. Но в Мерване Аэнфарре, Первому советнику и Первому министру требовались помощники. Прежде всего искушённые законоведы, коли уж Сиджиз решил взять законы Этары как образец. Но кроме них — секретари и посланники, начальники правлений и канцелярий, счетоводы и делопроизводители, приставы и проверяющие… множество людей! И сейчас Аэнфарра просил у брата лучших из лучших для того, чтобы навсегда увезти их в Мерван.

Латтара резонно заметил, что в Мерване достаточно своих чиновников и Аэнфарре ни к чему везти с собой столько народу.

Аэнфарра столь же резонно заметил, что трети мерванских чиновников нельзя доверять вообще, а другой трети не следует доверять, будучи этарцем.

Латтара сказал, что сожалеет, однако Аэнфарра не сможет взять с собой из Оли целое министерство.

Аэнфарра сказал, что этарские законоведы и монахи Илгаты необходимы Сиджизу как воздух, и Латтара не сможет с этим поспорить.

Латтара и в самом деле согласился.

После этого братья начали торговаться, словно купцы на рынке. Аэнфарра хотел забрать с собой тех, кто сопровождал его в походе с Картиной: он привык к этим людям и знал, чего они стоят. Латтара же именно их хотел оставить в Этаре, а отдать в Мерван кого-нибудь помладше разрядом. Смелые и честолюбивые люди могли бы построить там карьеру, не толкаясь плечами. Аэнфарре очень не хотелось возиться с излишне смелыми и честолюбивыми людьми… Споры заняли несколько дней. И ещё хотя бы несколько дней нужно было дать этарским чиновникам для того, чтобы устроить свои дела в Оли и подготовиться к переезду в далёкую страну.

В один из этих дней, вернувшись домой, Аэнфарра увидел в нижней зале принцессу Малль.

Встречавший его слуга прошептал, что госпожа принцесса давно хотела застать своего дядю дома и сегодня решила дождаться его во что бы то ни стало. Аэнфарра ощутил упрёк совести: слишком озабоченный делами Мервана, он совсем позабыл о близких. А ведь им с Малль предстояло распрощаться очень надолго, если не навсегда! Он обязательно должен был уделить ей время, хотя бы поболтать немного, а ещё лучше — навестить одно из дружеских собраний её двора…

Аэнфарра вошёл в нижнюю залу — и замер, потрясённый.

Они смотрели друг на друга.

Эти двое, отвергнутая невеста и отвергнувший её жених, были там и таращились друг на друга, будто виделись впервые. Малль стояла спиной к Аэнфарре, задрав голову. Этажом выше, на верху большой лестницы стоял Джайдар. Он тоже выскочил встречать Аэнфарру. Так и вышло, что они всё-таки встретились, и…

Она его не узнала.

Поразмыслив, Аэнфарра решил, что удивляться тут нечему. Малль видела жениха один-единственный раз в жизни и в тот день с неё сняли очки. Да и любоваться Младшим Принцем ей совсем не хотелось. А Джайдар теперь и выглядел по-другому, и совсем по-другому держался.

— Дядя Фар? — Малль обернулась, услышав шаги. Будь вокруг только свои, она, конечно, бросилась бы Аэнфарре на шею, но присутствие рядом незнакомого чужеземца заставляло её соблюдать этикет. — Наконец-то ты пришёл! Я очень рада тебя видеть. Прошу прощения, мы не представлены… — она снова взглянула на Джайдара.

«Не представлены?!» — нарисовалось у того на лице.

Потом он догадался. Безбородый и одетый по-этарски, он был похож на кого угодно, только не на прежнего Младшего Принца. Сам он тотчас узнал принцессу и оцепенел от неловкости. Перед ним была девушка, которую он жестоко оскорбил. Ему следовало бы принести извинения — но чтобы извиниться, нужно было сначала представиться! А представившись, ему пришлось бы объяснять, как он вообще оказался сейчас здесь. Почему он рядом с Аэнфаррой? Почему живёт в его доме? Почему он так выглядит, наконец!.. В панике Джайдар посмотрел на Аэнфарру, надеясь, что Анвар придумает какой-то подходящий ответ.

Аэнфарра улыбнулся.

— Это моя дорогая племянница Малль, этарская принцесса и чиновница второго разряда, — сказал он. — Малль, это Джай, мой мерванский друг и… некоторым образом личный пленник.

В глазах Джайдара вспыхнули радость и понимание. Он вспомнил историю, которую предложил ему Аэнфарра несколько месяцев назад. Что ж, значит, личный пленник! Едва заметно он выдохнул от облегчения. Вспомнив об учтивости, он спустился по лестнице и низко поклонился принцессе. Малль церемонно ответила на поклон.

— Друг и личный пленник? — удивлённо сказала она и поправила очки.

Вопрос был слегка преждевременный и не вполне соответствовал правилам этикета, но любопытство, охватившее Малль, невозможно было скрыть. Она так и загорелась, чувствуя какую-то удивительную историю.

— Джай — ашфави, — сказал Аэнфарра. — Он попал в плен во время войны Последнего Танца. По воле Владыки Пустыни мне пришлось взять его на поруки, но с тех пор прошло много времени и теперь мы друзья. По крайней мере, я надеюсь на это.

Джайдар тряхнул волосами и сверкнул улыбкой. В этот момент он был до того красив, что у Аэнфарры чуть-чуть перехватило дыхание. Малль открыла рот, закрыла, сняла очки и протёрла их краем шали. Выглядело это очень забавно: словно маленькая принцесса не могла поверить глазам. Аэнфарра осторожно заглянул в её разум и тут же закрылся, смущённый.

Мысленно он взялся за голову. Он знал, что Малль много читает, но она всегда так упорно училась. Он полагал, что круг её чтения — классическая литература, может быть, древности, философия, и это в самом деле было так, но… ах, лавирийские романы! Сказочная свобода нравов! Бесчисленное множество прочитанных историй пронеслось в мыслях Малль, и многие из них вовсе не стоило читать юной девушке. Аэнфарра сдержал улыбку. Что ж, теперь-то Малль взрослая. Хорошо, что раньше он не умел заглядывать в мысли — они бы, наверно, поссорились, и совершенно зря… Как бы то ни было, Малль мгновенно догадалась, что речь вовсе не о дружбе — или как раз о такой дружбе, которая связывала дядю Фара с йевером Тай Яо. Оказывается, она всегда знала, что Тай Яо — не просто друг. Малль проявляла удивительную деликатность. Оставалось лишь надеяться на её деликатность и в этот раз.

«Наконец-то дядя снова не один! — подумала Малль. — Как это прекрасно! Но личный пленник? Это должна быть ужасно романтическая история».

— Друзья дяди Фара — и мои друзья, — решительно объявила она. — Дядя, я очень хотела бы, чтобы ты перед отъездом навестил меня. Завтра вечером будет собрание моего двора. И если господин Джай пожелает посетить его, я приглашаю вас обоих!

Аэнфарра слегка сконфузился от такого напора. Но переспорить упрямицу Малль при дворе короля Латтары не мог никто, а Аэнфарра даже и не пытался.

Немного позже ему пришла ещё одна прекрасная мысль: Джайдару нужно окончательно привыкнуть к обществу молодых девушек — не спрятанных, не закутанных, свободных в своих мыслях и поступках. И к тому же умеющих веселиться, не нарушая приличий! Двор принцессы Малль — лучшее место для этого. Все её фрейлины и подруги — такие же начитанные, как она сама, и умеют не только танцевать и хихикать. На дружеских встречах у Малль велись порой такие разговоры, что даже у Аэнфарры голова шла кругом. В последнее время положение стало ещё удивительнее. Убедившись в существовании Четверых, Малль уверовала со всем пылом юной души. Ей, конечно, было недостаточно молитв и обрядов. Она увлеклась религиозной философией, и теперь её маленький двор обсуждал вещи, которые прежде показались бы невероятными. И игры в «странствие» стали особенно причудливыми и полными странных открытий…

Джайдару будет полезно посмотреть на таких девушек. И, возможно, он наконец перестанет их бояться.

На вечерних собраниях в покоях принцессы Малль всегда горело множество свеч. Выбеленные стены отражали свет, было очень светло. Курились лёгкие благовония. В простенках висели шпалеры, затканные цветами, и прекрасные живописные полотна, изображавшие горы и воды Этары. Яркий кенар чирикал в клетке. У Малль нередко играли музыканты, приглашённые прямо с улицы, она любила этарскую музыку, но в этот раз её собрание украшали переливы лютен и арф — королевские музыканты.

Аэнфарра почти не колебался, раздумывая о том, что рассказать Малль, а о чём лучше умолчать. Его Старшей полюбилось его желание быть добрым волшебником. Добрые волшебники творят добрые чудеса, разве не так? Он сложил небольшую сказку о путешествии к Горному Старцу. В ней был Руруш и родственники старого кота, был Маншимарра, который научил Аэнфарру чудесному заклинанию, и множество маленьких (и больших) фокусов — а больше ничего не было. Вначале он рассказал эту сказку Джайдару, и Младший Принц со всем согласился. Он был немного взволнован и держался рядом с Аэнфаррой, стараясь поменьше разглядывать подруг и служанок принцессы.

Аэнфарра изложил придворным Малль свою версию событий и охотно показал несколько фокусов, наслаждаясь их восторгами. Он заставил все свечи в комнатах разом погаснуть, а потом зажёг их снова. Джайдар не удержался и на ломаном этарском прибавил историю о том, как Анвар заставил загореться само небо. Пришлось рассказать ещё и о северном сиянии. Благо, никто не попросил повторить это чудо — Аэнфарра вовсе не был уверен, что сумеет зажечь небо над Оли. Зато арфы заиграли сами собой, напугав арфисток, а канарейка человеческим языком произнесла: «Слава прекрасной принцессе Малль, дайте покушать». Все покатились со смеху и стало совсем хорошо. Канарейку, конечно, тут же накормили самыми вкусными зёрнышками.

— Великий Горный Старец Маншимарра, — сказал Аэнфарра, — ужасно не любит творить чудеса без серьёзной причины. Но мне он сказал, что играть в игрушки мне будет полезно — так маги осваивают свои силы и изучают их пределы. Поэтому… — он напоказ призадумался, хотя на самом деле давно изобрёл подарок. — Сегодня я сотворю четыре маленьких амулета. Один из них по праву принадлежит Унналь — она самая младшая здесь, и я хочу выразить благодарность её деду Тамирре за верную службу.

Тамирра скончался три месяца назад. Малышка осталась круглой сиротой… Аэнфарра не стал говорить об этом. У одиннадцатилетней фрейлины и так глаза были на мокром месте. О её благополучии позаботится Малль, уж в племяннице на этот счёт он не сомневался. Но Унналь очень одиноко и горько сейчас. Амулет поможет ей найти покой в душе и силы, чтобы жить дальше.

— Остальные три амулета… можете устроить лотерею, если хотите, или поделите их другим способом.

Малль вскинулась.

— Мы сыграем в «странствие»! А тебе, дядя, придётся играть Горного Старца — другого мага для игры пока не придумали.

— Точно придётся? — Аэнфарра смеялся. — Может, я могу играть себя самого?

— Ты бы мог сыграть Сиджиза, — пошутил Манфарра, — потому что к нему нужно долго добираться в Мерваннари. А сам-то ты прямо тут и сидишь!

— Ах да! Как же я мог упустить. Ведь суть «странствия» — это странствие.

Две фрейлины тут же побежали за книгами игры и принесли на выбор несколько роскошных разноцветных томов. Малль в задумчивости разложила их перед собой на столе. С синей бархатной обложки смотрел двухголовый олень, с красной — жемчужный дракон. На зелёной был парусник и две рыбы. Чёрную украшала обычная дверь, которая выглядела слегка зловеще. Белая казалась самой простой — на ней золотом был оттиснут знакомый пейзаж Верхней Олингаты.

— Чаще всего, — сказала Малль, — игру веду я, и за Горного Старца тоже отвечаю я. Не то чтобы мне не хотелось поиграть самой, но…

— Просто Малль — самая лучшая ведущая, — сказала фрейлина Фанниль и все с нею согласились.

— Но сейчас вести будет дядя Фар!

— Малль, я играл в эту игру последний раз лет пятнадцать назад! И то мой певец заблудился в болотах.

— Зато мы играем каждую неделю, — принцесса улыбнулась. — Мы не будем слишком часто тебя тревожить. Вначале просто посмотришь, а потом… потом никто не может удержаться.

— А я? — не утерпел Джайдар. — Я плохо говорил, но я понимаю все слова! Могу я тоже играл?

Малль просияла. Её улыбка даже стала чуть-чуть хищной.

— Конечно. Обязательно. Дядя Фар, ты поможешь, если потребуется?

Аэнфарра представил себе эту картину и у него рёбра заболели от сдерживаемого смеха. Младший Принц Мервана, играющий в «странствие» при дворе принцессы Малль! Поистине, некоторые вещи невозможно даже вообразить, пока они не случатся.

Пока придворные выбирали и расстилали на столе скатерть с картой «странствия», он отвёл Джайдара в сторону и объяснил по-мервански:

— Это немного странная забава, не похожая на обычные игры. В ней есть фигурки и карта, но она не похожа на шахматы. Каждая фигурка — это герой, который отправляется в приключение. Нужно добраться до Горного Старца, чтобы задать ему самый главный вопрос.

— Какой вопрос?

— Каждый игрок задумывает свой вопрос в уме и не рассказывает другим.

— А какие правила?

— Героя ждут приключения, разные превратности судьбы, — Аэнфарра покопался в памяти. — Нужно принимать решения. Эти решения меняют героя, могут погубить его, а могут сделать таким человеком, с которым Старец вовсе не станет разговаривать. Когда я играл в последний раз, мой певец искал в мире чудеса. Он отправился на зов волшебной лесной царевны, но это оказался обман злой ведьмы и певец погиб в болотах.

— Своего героя надо выбрать? — догадался Джайдар.

— Да. Кем ты хочешь быть?

— А кем можно?

Аэнфарра подвёл его к карте-скатерти, на которой уже расставили десятки фигурок тонкой работы. Малль обожала «странствие». Для её двора создавали и пышные разукрашенные книги правил, и драгоценные фигурки из золота и каменьев.

— В этой игре можно быть почти кем угодно, — сказал он. — Раньше не было правителей и министров, но я слышал, что сделали новую книгу правил.

— Она вообще ни на что не похожа, — вставила Малль, щегольнув знанием мерванского. — Было очень интересно, но повторять не захотелось.

— Я обычно выбирал певца, — Аэнфарра взял и покрутил в пальцах фигурку с арфой, — потому что в жизни ни петь, ни играть не умею. Есть монахи и чиновники, воины и пахари, торговцы, ремесленники… Кого ты выберешь? Воина, конечно?

Джайдар поразмыслил и улыбнулся.

— Раз можно быть кем угодно, зачем быть собой?

Малль посмотрела на него с лукавцей.

У Джайдара оказался талант к игре. Он выбрал монаха школы Таму и сказал, что тайного вопроса у него нет — он есть у старого почитаемого наставника, который слишком болен, чтобы отправляться в путь. Монах отнесёт Старцу чужие слова. Вначале он попытался объяснить всё это по-этарски, но Малль знала мерванский в совершенстве, а многие придворные хорошо его понимали. Игра за столом пошла на двух языках.

Как и обещала Малль, поначалу Аэнфарра просто смотрел. Он вмешивался, когда нужно было принимать решение или предлагать загадку. Юная чиновница вступила в спор с ростовщиком. Странствующий певец встретил девушку своей мечты. Торговец мирно торговал и получал большие барыши. К деревенской жрице снова и снова приходили пахари с прошениями. Воин прослышал о том, что союзному племени йеверов нужна помощь.

Тамугатский монах тоже задержался в пути к Горному Старцу. Его молила о помощи деревня, страдавшая от разбойников.

Игра занимала много времени и должна была закончиться затемно. Трудно было высидеть всю её от начала и до конца. Пару раз приносили закуски, начинались песни и танцы. Королевские музыканты показывали своё искусство. Аэнфарра загодя предупредил Малль, что Джай просто умрёт от смущения, если танцевать будут по-лавирийски, в обнимку. Малль с достоинством кивнула и пообещала, что сегодня плясать будут только озетские «линии» — в этих танцах никто друг к другу даже не прикасается.

Наконец загадки были разгаданы, а решения приняты. Упрямая чиновница отстояла имущество сирот и вдов и даже успела сдать очередной экзамен. Возлюбленная отвергла певца и выбрала богатого торговца; эти двое сошлись на том, что советы Горного Старца им не нужны вовсе, они и сами знают, как устроить свою жизнь. Печальный певец больше совсем не хотел никуда идти. Деревенская жрица не нашла в себе сил покинуть свой маленький храм. Она поняла, что даже с малой своей мудростью может помогать людям, и лучше заниматься этим, а не искать невесть где мудрости ещё большей. Воин же, напротив, укрепился в том, что должен найти смысл своего занятия. Иначе он рискует однажды погибнуть в бою, так и не поняв, зачем. Тамугатского монаха много раз пытались отвлечь и задержать, но он держал путь к Старцу не ради себя, и не мог нарушить данное наставнику слово.

Наконец эта странная компания добралась до гор за Верхней Олингатой. Воина играла Аринниль, полненькая фрейлина чуть старше прочих, упрямой чиновницей был чей-то жених Фанверра, впервые оказавшийся при дворе Малль, но искусный в игре. Джайдар говорил на чудовищной смеси языков, но к концу игры, кажется, его все понимали без перевода. Наступал черёд Аэнфарры, и от него зависело, насколько хорош удастся финал. Он чуть вздохнул. Можно было заглянуть в мысли придворных, угадать их стремления, но он не стал этого делать. Пусть лучше скажут всё сами.

Он ждал вопросов про любовь и смысл жизни. Но маленькая чиновница спросила, что такое магия и почему её так мало в мире, а маленький воин хотел узнать, куда отправляются умершие люди и можно ли передать им весточку.

Как же отвечала на подобные вопросы Малль? Или у неё вовсе не спрашивали такого? В книгах игры были советы на этот счёт? Аэнфарра призадумался. Яснознание могло сейчас подсказать ему подходящие ответы, но… он видел, как смотрят на него юные придворные. Он, Аэнфарра, только что вернулся от великого Горного Старца, он сам был магом и мог ответить… по-настоящему.

— Магии в мире вполне достаточно, — сказал Аэнфарра, — и в то же время никакой магии не существует. Есть силы богов и духов. Люди обращаются к ним — ко злу или к добру. А в последнее время, кажется, магии становится больше. Возможно, всё дело в Танце Младшей Сестры? Одна из Четверых покинула великую пустыню, завершив свой труд, но её Танец ещё продолжается. Мы не знаем, чем он закончится и когда. Думаю, мы увидим много магии на нашем веку. Надеюсь, она будет доброй.

— Это тебе придётся обещать, дядя, — сказала Малль с улыбкой. — Ведь теперь у нас есть ещё один настоящий маг.

— Я могу отвечать только за себя, — Аэнфарра склонил голову, — но я обещаю. Что ж, следующий?

Фанверра осторожно поставил на стол фигурку чиновницы и опрокинул её в знак, что игра окончена. Дыхание юноши было неровным, его невеста взяла его под руку. Влюблённые переглянулись. Аэнфарра понял, что Фанверра мечтает о магических силах и никогда их не обретёт, но… он будет упорно учиться и однажды станет министром. Хороший чиновник на своём месте может творить чудеса.

— Почтенный воин, — Аэнфарра посмотрел на фрейлину, — каждый человек играет в «странствие» с тем из Четверых, которого выбрала его душа. В конце игры каждый получает ответ на самый главный вопрос. Его уже нельзя передать живым — это неправильно. Фигурка покинула скатерть, весточки от неё не получить. Но весточку можно передать, тебя услышат. Для того есть жрецы и храмы…

— Амулет, — хрипло сказала Аринниль. — Можно ли сделать такой амулет?

«Я не знаю», — чуть было не ответил Аэнфарра и подумал, что пора забыть эти слова вовсе.

— В этом нет нужды, — ответил он. — Но если хочешь, ты сможешь видеть во сне тех, кого ты желаешь увидеть.

Аринниль молча опрокинула свою фигурку. Она кивнула и постаралась выдавить слова благодарности, но слёзы душили её, и она отступила за спины зрителей. Аэнфарра подумал, что её амулет будет забыт в ящике стола меньше, чем через год, когда она встретит жениха. Через десять лет его найдут и используют ещё раз — показать родителям внуков.

Аэнфарра огляделся. Джайдар ждал своей очереди, прижав руки к груди. Взгляд его казался странным: он смотрел на Аэнфарру так, словно был одним из придворных Малль и едва знал его. Он мог бы задать Аэнфарре любой вопрос в любое время, но сегодняшний день был особенным.

— Почтенный монах, — начал Аэнфарра и ободряюще улыбнулся.

Джайдар вздохнул. Поколебался и заговорил по-мервански.

— Мой наставник в юности был разбойником, — сказал он. — Его схватили и он много лет провёл в заточении. Там его и поразила болезнь, которая не дала ему прийти сюда своими ногами. Его должны были казнить, но князь той страны своей волей помиловал его. Бывший разбойник ушёл в монастырь и достиг высот в познании «гаты». Но память о прошлом всё ещё терзает его. Он хотел бы спросить, что ему делать? Простили ли его боги за его прегрешения?

Ах вот оно что… Аэнфарра понял его. Некоторые вопросы очень трудно задать по-настоящему, всерьёз. Проще спросить в игре. Так иной раз люди обращаются к гадателям, даже если им не верят.

Он долго молчал.

— Я не могу отвечать за богов, — сказал он, — я не бог. Но как человек я могу ответить. Бывший разбойник понёс справедливое наказание, а потом… после этого он уже не мог быть прежним. Он должен был стать другим человеком. Вырастить этого другого человека в себе, словно дитя. Судя по тому, что я слышу от тебя, почтенный монах, твой наставник сделал всё правильно. Ты сам, стоящий передо мной, доказательство тому.

Джайдар поблагодарил по-мервански, прижав пальцы ко лбу и к сердцу. Он едва не забыл опрокинуть фигурку, но одна из фрейлин тронула его за локоть, он вздрогнул и поспешно, но осторожно положил набок золотого монаха.

Они возвращались домой в молчании, которое не было тягостным. Город спал. Светила Луна, и в её лучах сады и башни Оли казались серебряными. Небо усыпало множество ярких звёзд. Ветер нёс с Фарали сырую прохладу, которая почему-то пахла цветами. Аэнфарра размышлял об амулете, который сделал для будущего министра. При чьём дворе юный Фанверра займёт это место? Будет ли это двор Латтары — или пройдёт много лет и чиновником первого разряда станет Манфарра, нынешний наследный принц? Аэнфарра использовал для амулета золотую фигурку для «странствия», ту самую маленькую чиновницу, которой играл юноша. Он вложил в неё крохотный кусочек яснознания — способность понимать, как устроены вещи на самом деле. Оценит ли Фанверра подарок сейчас или только годами позже?

— Теперь у меня две реликвии, — негромко сказал Джайдар.

Полюбившийся ему тамугатский монах — крошечный, высотой не больше мизинца — поблёскивал в его пальцах. Джайдар даже не спрятал его в суму, так и любовался.

— Две? А какая первая?

Джайдар загадочно улыбнулся и не ответил. Аэнфарра не стал заглядывать в его мысли — это было бы нечестно. Пусть хранит тайну, он наверняка раскроет её совсем скоро.

— Ты так и не сказал мне, на что хочешь его зачаровать, — напомнил Аэнфарра. — Амулет для Вороного не считается, я обещал его тебе и безо всякой игры.

— Можно мне решить позже?

— Конечно.

Помолчав, Аэнфарра заметил с улыбкой:

— Ты понравился принцессе Малль.

Джайдар закрыл лицо руками и охнул — совершенно так же, как охал обычно Аэнфарра, когда не мог выразить свои чувства словами. Со стороны это, оказывается, звучало очень забавно. Озадаченный Вороной передёрнул ушами и фыркнул.

— Не в этом смысле, — уточнил Аэнфарра, посмеиваясь. — Малль ни в кого не влюбляется. Мне кажется, она в жизни любит только игру в «странствие» и лавирийские романы. Но ты был очень мил, прекрасно танцевал и нёс очаровательную чепуху, когда пытался говорить по-этарски. И, конечно, ты писаный красавец! Теперь она считает, что не все мерванцы — грубые и кровожадные дикари.

Джайдар невольно рассмеялся, а потом вздохнул:

— Спасибо, что так и не сказал ей правду.

— Я подумал, что иногда правда просто не нужна. Конечно, однажды Малль узнает…, но мы будем уже далеко. Она будет сердиться и смеяться.

— Я сожалею, что когда-то обидел её, — ответил Джайдар, — и я должен был извиниться, но… наверно, это к лучшему, что всё получилось так, как получилось.

— Да, — сказал Аэнфарра. — Путь не виден, пока не пройден.

Во дворце Аэнфарры было сейчас темно и пусто. Привратник с фонарём проводил господ. Он спросил, подавать ли ужин, и оба отказались — угощений у Малль было более чем достаточно. Джайдар сам отвёл лошадей в конюшню и остался там ненадолго, чтобы позаботиться о них. Работа конюха всегда радовала его.

Спать ещё не хотелось, и Аэнфарра отправился к себе в кабинет. Почты сейчас он получал больше, чем мог разобрать. Прочесть сегодня пару писем — и на завтра останется чуть меньше.

Он зажёг свечу мыслью, распечатал конверт и забыл о времени. Эндорре следовало бы написать ему о делах Лайджары, но знал ли он о них? Возможно, Сиджиз держал происходящее в тайне до поры. Советник писал о том, чем занималась Академия Наук, и с такой увлечённостью, какая была вовсе не свойственна этому строгому и сухому человеку… Аэнфарра очнулся, услышав тихий стук в дверь.

— Конечно, Джайдар.

Тот остановился в дверном проёме. Тихо спросил:

— Можно к тебе?

Аэнфарра молча раскрыл объятия.

Джайдар прошатался через комнату, залез к нему на колени и обнял за шею. Аэнфарра погладил его по голове, пропустил пальцы сквозь длинные вьющиеся локоны, потом обхватил ладонью напряжённую шею и стал медленно, осторожно разминать. Джайдар глубоко вздохнул и прижался к нему крепче, закрыл глаза. Он успел переодеться и даже вымыться — от него пахло не лошадьми, а травами, а волосы были ещё влажными.

— Спасибо, — невнятно проговорил он. — Всё вот… спасибо, Анвар.

Усмирённый Маншимаррой вензель ещё не требовал дани. Аэнфарра прислушался к себе, к своему возлюбленному и понял: им обоим давно уже не требуется никакое принуждение.

Джайдар поднял голову с его плеча.

— Ты самый прекрасный на свете, Анвар, — сказал он шёпотом, торжественно, будто произносил клятву. — Я тебя люблю.

Сердце Аэнфарры каждый раз вздрагивало при этих словах; дрогнуло и теперь. Ему потребовалось собраться с духом, чтобы ответить:

— И я люблю тебя, Джайдар. Поцелуй меня.

До сих пор Аэнфарра держал его только за колени и плечи. Язык Джайдара пробрался ему в рот, и руки Аэнфарры двинулись вольнее — ниже по узкой спине, на талию, бёдра, развязать пояс нижней рубашки, распахнуть её полы, просунуть пальцы под одежду, ощутить, какая горячая у него кожа, как под ней перекатываются мышцы… Он отпустил губы Джайдара и долго целовал его девически гладкие и мягкие щёки и шею. Джайдар извивался у него на коленях и дышал часто и тяжело. Под широкими многослойными одеяниями было видно, как у него стоит.

— Хочешь прямо здесь? — выдохнул он.

— Нет, — Аэнфарра улыбнулся. — Хочу тебя как моего любимого мальчика — в постели, раздетым, с маслом и благовониями.

— О-ох… Ладно. Конечно. А, вот точно: да, хозяин.

— Отшлёпаю, — сурово сказал Аэнфарра и Джайдар засмеялся:

— Ну хоть что-то!

Напоследок Аэнфарре пришлось совершить ещё одно чудо — на сей раз всерьёз.

Его юные племянники, близнецы Виттара и Гуттара, обучались сейчас всему, что должны знать дворяне — и верховой езде в том числе. Урок проходил на зелёной лужайке над речкой Асгали. Аэнфарру не звали посмотреть, он оказался рядом случайно. Прощаясь с Оли, он решил прогуляться по дворцовому парку. Время ещё не клонилось к осени, но он различал первые желтеющие листья в зелёных кронах, первые высохшие метёлки злаков. Казалось, весь парк, сама природа прощается с ним, провожая навсегда в далёкую чужую страну. Аэнфарра вздохнул.

Джайдар, конечно, увязался за ним, и несколько раз спрашивал какие-то новые слова, но потом умолк, видя меланхоличное настроение Аэнфарры. Он в самом деле решил твёрдо держать слово и ни в чём Аэнфарре не перечить. Удивительно, что у него это получалось. Аэнфарра ловил себя на том, что ему приятно и уютно быть рядом с Джайдаром. От него как будто исходило тепло. А впрочем, почему «как будто»? Ошейник больше не мучил Джайдара, вензель был не уничтожен, но усмирён, мстительная демоническая лужа — изгнана. Он наконец услышал от Аэнфарры признание, и его пылкий юношеский нрав расцвёл. Порой Аэнфарра становилось неловко от того, что его так восторженно любят. Да, конечно, он превратился в волшебника, но… он ведь оставался прежним Аэнфаррой, просто мог теперь чуть больше. Разве это причина для подобной преданности и обожания?

Однажды ему придётся рассказать Джайдару кое-что ещё. Даже сейчас между ними оставалась тень умолчания. Однажды Джайдар окончательно избавится от всех пут, привязывающих его к Аэнфарре, и тогда Аэнфарра должен будет рассказать ему о последних минутах великого шаана Оннодара. О том, как закончил жизнь его отец. И что скажет Джайдар тогда?

…Кобыла Эль бодро вскинула голову. Вороной фыркнул и ударил копытом. Лошади услышали вдалеке знакомый приказ: «Галоп!» Аэнфарра решил полюбопытствовать, что происходит, и направился к лужайке.

Пожилой конюх наставлял юных принцев. На урок они, конечно, явились вдвоём — они всегда и всюду ходили вдвоём, Виттара и Гуттара, желтоволосые и похожие на два одуванчика. Сейчас Гуттара залез на дерево. Рядом с лужайкой росло крайне удачное для этой цели дерево с низкой и толстой веткой. Он сидел там и подбадривал брата, который скакал по лужайке кругами. Под Виттарой была старая и смирная белая кобыла Лули, Аэнфарра вспомнил её по чёрному носочку на левой передней. Несколько лет назад на этой же кобыле учился ездить Дамарра, брат Малль.

«У-у-у…» — протянул Джайдар вместе огорчённо и насмешливо. Аэнфарра улыбнулся. Он сам был не слишком хорошим всадником, но даже он видел, что сидит Виттара, что называется, «как собака на заборе». С точки зрения ашфави, выросшего в седле, это было, наверное, сущее богохульство.

— Ниже, ниже сядь! — призывал конюх. — Возьми повод! Не цепляйся за луку! Рысь! Ну-ка, ну-ка, рысь!

Кое-как Виттара справился и кобыла перешла на рысь.

— Ниже сядь! — призывал конюх. Он явно уже отчаялся и лишь старался исполнять свой долг. — Расслабься. Дай ей себя покатать…

— Жаль, что мы уезжаем так скоро, — сказал Джайдар весело. — Я бы мог тут помочь кое-чем.

Аэнфарра представил себе это и улыбнулся шире. Грозный мерванский ашфави, наставляющий бестолкового маленького принца! В самом деле, жаль, что на такие уроки совсем нет времени. Можно ли придумать лучшее заключение мира между странами, разделёнными недавней войной?

— Понимаю, мы спешим, — сказал Аэнфарра. — Но что бы ты посоветовал прямо сейчас?

— Забрать у него седло и стремена, — Джайдар покачал головой. — Уздечку тоже стоило бы забрать, но это слишком жестоко. Лошадь старая и очень тугоуздая, как я посмотрю. Он постоянно учится на ней? Коней лучше менять.

Заинтересованный Гуттара расслышал их разговор и подобрался поближе. Ветка под ним скрипнула, наклоняясь. Пышная зелёная листва зашелестела.

И это слабое движение, этот едва заметный шум вдруг до смерти напугали старую смирную Лули. Кобыла сделала то, чего не делала, должно быть, уже лет десять. Она мотнула головой, подпрыгнула на всех четырёх ногах и отбила задом.

Виттара упал.

Аэнфарра вздрогнул.

Мир рассыпался на звуки и краски. Время остановилось. Виттара падал бесконечно долго, но всё же падал. Аэнфарра видел и понимал, что падает он очень плохо. Ещё мгновение, ещё одно, и он ударится головой. Несколько позвонков хрустнут и оставят принца парализованным ниже шеи… Аэнфарра смотрел дальше и видел всё больше — и отчаянную поездку Диониль в Олингату с больным сыном, и сухие тёмные руки Аэнталь на бледном, покрытом испариной теле принца. Богоравная вернёт ему возможность двигаться и даже ходить, но здоровым и сильным Виттара не будет уже никогда, никогда, никогда в жизни…

Аэнфарра стоял в тридцати шагах от племянника. И в то же время он был рядом: достаточно близко, чтобы протянуть руку.

И Аэнфарра поймал его. Во плоти он оставался там, где стоял, но его сил хватило, чтобы подставить руки несколько раз — один, и другой, и третий — чтобы Виттара упал не на голову, а на плечо, чтобы скатился с подставленной руки-воли и ушибся больно, но неопасно.

…Мальчишка попытался встать и взвыл. Аэнфарра тяжело выдохнул. Племянник всё-таки покалечился — он сломал ключицу. Но это не страшно, это совсем не так страшно. Кость быстро срастётся, монахи Сан помогут, и Виттара скоро будет здоров.

Держась за плечо и всхлипывая, племянник подковылял к Аэнфарре и уткнулся в него. Аэнфарра осторожно погладил Виттару по голове, потом по плечу — снимая боль. Гуттара спрыгнул с ветки и тоже подбежал ближе, обеспокоенный. Виноватый конюх что-то бормотал в сторонке. Он схватил узду Лули и торопливо вскочил в её седло: лошадь не должна привыкать к тому, что может просто выбросить своего всадника и освободиться от ноши.

— Хватит на сегодня уроков, — распорядился Аэнфарра, обняв обоих племянников. — Кажется, пора навестить маму и лекаря.

Виттара наотрез отказался подниматься в седло кобылы Эль, так что Аэнфарре пришлось отвести его домой пешком — благо, было недалеко.

«Я видел, как плохо падал мальчишка, — скажет ему Джайдар позже. — И я видел, как у тебя глаза полыхнули белым огнём. Ты его спас, да?»

«Кто бы на моём месте поступил иначе?»

«Ты это мог, — Джайдар улыбнётся и прибавит тише: — Анвар — волшебный».

Перед тем, как покинуть Оли, Аэнфарра посетил ювелира. Он хотел сделать это ещё в Олингате, но слишком торопился на юг, в Мерван. Вынужденно задержавшись в столице, он выкроил время и на эту маленькую поездку.

Он внимательно изучил серебряное кольцо ошейника дополнительным зрением и убедился, что никакой магии в нём больше нет. Заклинание просто закончилось в тот момент, когда ошейник покинул шею Джайдара. Но Аэнфарре не хотелось, чтобы ошейник оставался в своём первоначальном виде. Просто жуть брала от мысли, что кто-то может надеть его и носить как украшение.

Ювелира удивила его просьба. Мастер даже предложил выкупить обруч. Аэнфарра почти не солгал, сказав, что у вещи этой дурная слава и всех, носящих её, преследуют несчастья — оттого-то он и хочет пожертвовать её в храм, но только в виде серебряного слитка. Пусть огонь очистит то, что во власти огня, а в остальном — да будет воля Четверых.

Через некоторое время ювелир отдал ему серебряный слиток и маленький полотняный мешочек с осколками лазурита. Аэнфарра отнёс эти скромные богатства в первый попавшийся ему на пути храм Старшей Сестры. Так закончилась история проклятого ошейника, и он полагал, что это лучший для неё финал.

Глава 13

В скором времени Аэнфарра покинул Оли. Его снова сопровождал дипломатический караван. Увы, немногих друзей и давних знакомых сумел он выпросить у Латтары. Король был суров. Аэнфарра очень радовался тому, что с ними снова ехали Илмирра и Афшин. Довольно долго Афшин оставался в Оли, в гостях у Илмирры, и вдвоём они проводили время весьма плодотворно — они почти закончили поэму. Мысль о том, чтобы ещё раз отправиться в Мерван и побывать наконец в гостях у Афшина, показалась Илмирре прекрасной.

До границ Этары добрались быстро и относительно спокойно. Надолго нигде не задерживались. Лишь время от времени Аэнфарра замечал простолюдинов, которые выходили к дороге и тихо стояли, провожая взглядами чиновных всадников. Он мог различить мысли этих странных зевак, если хотел, и пару раз прислушивался из любопытства; потом перестал. Этарцы прощались с ним с любовью и горечью. Тот, кто уберёг их от великих бедствий, тот, кто вернул домой Золотую Картину, навсегда покидал родину. Уже пронёсся слух о том, что великий Горный Старец научил Аэнфарру магии, и покидает Этару не просто Спаситель Отечества, но добрый волшебник. Не все в это верили. Но все понимали, что господин Аэнфарра, чиновник второго разряда и сын Манфарраль Праведницы, возвращается в проклятый Мерван — ради того, чтобы заботиться о проклятом Мерване. Разве дома не хватало для него дел? Разве в Этаре не было сирот и вдов? Иные тихо, в тайне даже от себя самих проклинали Владыку Пустыни. Повергнув Мерван, освободив мир от алчных и кровожадных ашфави, Провозвестник Последнего Танца не остановился. Он не стал благородным освободителем, в мудрости своей бескорыстным. В уплату за милости он забирал у Этары лучшего из её сыновей.

Многие из спутников Аэнфарры считали так же. Он чувствовал облегчение, слыша другие мысли. Его новые соратники, пятого и шестого разрядов, не думали о высоких материях и ни перед кем не благоговели; рьяные и добросовестные, настоящие этарские чиновники, они жаждали трудных задач, славных свершений, постов и званий. Они думали о том, каково будет в Мерване продвигаться по службе, и как природные мерванцы начнут ставить им палки в колёса. Уж не водятся ли там, на юге, отравители? Сумеет ли защитить их тайная служба Владыки?.. Кто бы сказал Аэнфарре прежде, что он будет отдыхать душой в деловых беседах с простыми служаками.

Но чиновники высоких разрядов помнили об учтивости и старались держаться ненавязчиво. Слуги не были столь деликатны и осторожны. Возможно, ему стоило внимательнее выбирать слуг, не во всём рассчитывать на своих новых соратников. Но он слишком торопился и был слишком поглощён спорами с Сиджизом — наполовину мысленными, наполовину изложенными в письмах.

Не вполне полагаясь на силу магии, он решил отправить Владыке официальное письмо. Он взял тон советника. Он писал о грядущей Лайджарской Беде, о грозе, которая ещё не разразилась. Аэнфарра умолчал о том, от кого исходил совет; это не имело значения. Он писал о набожности людей Лайджары. Писал, что прежде всего Владыке следовало бы действовать через илфидов. Разве сложно найти в писаниях пророков цитаты о том, что все равны перед Богом и нет в Его глазах ни шеххинца, ни тавца? Пусть проповедь зазвучит прежде, чем зазвенят мечи.

На это Сиджиз ответил, что Аэнфарре следовало бы вернуться раньше. Есть одно незамысловатое обстоятельство, которое ускользнуло от внимания господина Первого советника и вскоре Первого министра. Это его, Аэнфарру, признали илфиды Мервана. Его они считают мудрецом и защитником людей, о чём не стесняются заявлять в храмах. Беспощадный Владыка Пустыни и ужасная армия Ламирэй им не друзья. Если Аэнфарра хочет говорить с илфидами и в чём-то их убедить, пусть делает это. Владыка заранее одобряет и утверждает его решения. Жаль, что Лайджара лежит так далеко от Авимму и с лайджарцами Аэнфарра сможет побеседовать ещё не скоро.

Прочитав этот ответ, Аэнфарра взялся за голову. «Горный Старец от такой ответственности бы удавился», — мелькнуло в его мыслях. О, неспроста Маншимарра скрылся от мира и кидается камнями в тех, кто ищет заёмной мудрости… Потом Аэнфарра подумал, что всё это устроил, конечно, Вафандар, и Вафандар был прав. Его следовало бы поблагодарить. Вафандар не мог сам говорить от имени ангелов Золотой Картины, ведь он — илфид и служитель Единого Бога. Ему нужно было указать кого-то на стороне противника, кого-то достаточно почтенного и уважаемого, чтобы стать этаким малым подобием младшего пророка — достойным образчиком инаковерующего. Этот кто-то не должен был проливать кровь и внушать ужас, как Сиджиз. Аэнфарра, мирный этарец и глава посольства, снова оказался самым удобным и безопасным. Только и всего.

Слуги иногда просили его задержать дождь или отогнать собирающуюся бурю. Ближе к Вимали к каравану начали приходить рыбаки и торговцы, приводили детей под благословение. Попервости Аэнфарра смущался, но вскоре начал исполнять подобные невинные просьбы спокойно. Он последовал ещё одному совету Джайдара и придумал напутствие, короткое и проникновенное. Кажется, людям нравилось. В Вимали один смелый юноша сказал ему, что магии не существует, есть лишь тёмные поверья необразованных людей, обман и шарлатанство. Не стыдно ли чиновнику второго разряда утверждать, что он маг? Аэнфарра удивился, рассмеялся и согласился с каждым словом. Магии нет, всё — сплошной обман и ему очень стыдно. Эта встреча заставила его долго размышлять о волшебном покрове, который отчасти спасал Маншимарру от чужого благоговения. Даже у Горного Старца покров работал плоховато. Получится ли сделать лучше? Или хотя бы так же, на худой конец… Прежде Аэнфарре не могло прийти в голову, насколько тяжело встречать и принимать истинное поклонение. Его всегда уважали на родине — как чиновника второго разряда, члена королевской семьи, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что он видел теперь. А ведь дальше пойдёт ещё серьёзнее… Маншимарра сделал так, что вокруг него всё казалось обыденным и простым. Аэнфарра понимал, что у него это не сработает. Он — Первый советник Владыки и внушает трепет одним своим званием. Но что, если последовать подсказке, которую невольно дал ему храбрый вималит? Пусть в его присутствии люди не особенно верят в магию и считают её просто выдумками.

Как это можно сделать, он, правда, не понимал. Пару раз он пытался устроить что-то подобное, но терпел поражение — пришедшие к нему на поклон селяне верили слишком крепко. Такой покров рассудительности и здравомыслия мог бы сработать на мудрецах из Академии Наук, а не на простых пахарях и ремесленниках.

Да, поклонение, которое Аэнфарра встречал в Этаре, было лишь бледным подобием того, что ожидало его впереди. Этарцы прежде всего старались не мешать тем, кого глубоко чтили. В Мерване и чернь, и знать держались иначе. Аэнфарру то и дело пытались задержать в пути — упрашивали его остаться чуть дольше, разобрать больше дел и принять больше решений. В нём видели в лучшем случае арбитра, обладающего безусловным авторитетом, в худшем — источник божественной мудрости. В Авимму он понял, что снова допустил ошибку. Не нужно было ехать вместе с караваном, не нужно было задерживаться! Пускай его люди отправились бы следом, не спеша. Самому Аэнфарре следовало взять с собой Джайдара и скакать в Мерваннари инкогнито, не привлекая внимания и ни с кем не общаясь. Пока он ждал и собирал чиновников для будущего министерства, множились слухи. Слухи далеко обогнали его и он оказался в ловушке. Люди, охваченные вдохновением, подчас теряют всякие понятия о скромности и приличии, и Аэнфарра желал бы ничего не слышать и не знать, но он не мог. Он заново понял, насколько это жестокий дар — яснознание.

Наследник величия Манфарраль Праведницы.

Спаситель Отечества.

Хранитель Золотой Картины.

Проводник воли Четверых.

Маг, равный Сиджизу и Маншимарре.

Великий мудрец и чудотворец.

Защитник людей.

«Ладно, — думал Аэнфарра, — Горный Старец прячется от слишком горячо верующих. Но Сиджиз? Сиджиз-то как выдерживает всё это?!» Сейчас казалось, что даже перед Владыкой Пустыни не трепетали так. Он-то, по крайней мере, мог позволить себе внушать ужас. Страшный правитель выглядит понятней и проще, чем милосердный.

В это безумное время Джайдар стал для Аэнфарры настоящей опорой. Младший Принц верил в него, пожалуй, больше, чем все остальные, но вот благоговения он совсем не испытывал. Он по-детски искренне восторгался каждым новым маленьким чудом — и восторг его превращался в желание затащить Аэнфарру в постель и хорошенько оттрахать. Подумать только, когда-то Аэнфарра воспринимал это как обязанность, почти тягостную! Свечение проклятой печати он всё же гасил магией; теперь это давалось ему легко. Его раздражало насилие, которое в вензеле заключалось. Вензель делал любовные утехи не только вынужденными и подчас болезненными, но и очень однообразными. Он был, в конце концов, орудием пытки… На отношениях Аэнфарры с Джайдаром молчание вензеля не сказывалось никак. Порой казалось даже, что их ласки становятся чаще и жарче, чем в то время, когда они платили дань магической печати.

В Авимму Аэнфарре пришлось оставить часть законников и старого монаха школы Ил брата Лутарру. Мерванские судьи будто бы начисто лишились уверенности в себе. Наверняка они лукавили. Но указы Сиджиза (или Ники) о том, как следует изменять законы по этарскому образцу, действительно привели их в полное замешательство, и помощь искушённых знатоков из самой Этары была как нельзя кстати. А вот зачем судьи ждали Аэнфарру, чтобы огласить несколько помилований и несколько оправдательных приговоров, Аэнфарра толком так и не понял. На его взгляд, решения эти вполне естественно следовали из действующих законов, и его воля ничего не меняла.

Вместе с правоведами Аэнфарра оставил в Авимму и кобылу Красотку с подсосным жеребёнком. Джайдар сильно переживал за судьбу маленького вороного, которого назвал Кани, так что Аэнфарра приказал конюхам заботиться о нём наилучшим образом и привести в Мерваннари живым и здоровым. Оценив стати жеребёнка, Джайдар заявил, что это будет царский конь и через несколько лет, когда он объездит Кани и всему научит, он точно подарит его Аэнфарре. Аэнфарра посмеялся и поблагодарил. А пока что Джайдар выбрал для него высокого и крепкого гнедого мерина мерванской породы — как заводную лошадь.

…После событий в Эгритеше Аэнфарра принял решение не задерживаться больше в крупных городах. Остаток пути они с Джайдаром собирались проскакать подобно гонцам, останавливаясь только на сон и краткий отдых.

Как странно! В Эгритеше его подвела простая нехватка полезной привычки. В тот день Аэнфарра забыл заглянуть в будущее.

Эгритеш считался одной из столиц Лашшокханы. Эта обширная пустынная провинция была самым крупным из мерванских княжеств, и большие города в ней стояли будто оцеплением вокруг знаменитых лашшокханских сухих степей. Через Лашшокхану отступало когда-то воинство Оннодара, а в пути с Золотой Картиной Аэнфарра посетил Эгритеш и Сарадеш, но он едва помнил эти места. Всё его время занимали дела и заботы. Ничего не изменилось с тех пор, однако он всё же нуждался в отдыхе — да и лошадям, наконец, стоило немного передохнуть.

Они въезжали в Эгритеш прекрасным осенним днём. В этих краях времена года уже меняли свои одежды. Мерванское лето было бело-жёлтым, обожжённым жестоким солнцем, а осень означала, что зимние деревья и травы пойдут в рост. Осенью всё в Мерване начинало зеленеть — подобно тому, как северные страны встречают весну.

От каравана осталось всего никого — сам Аэнфарра, Джайдар, Илмирра и Афшин, остальные ехали из Авимму той же дорогой, но без особенной спешки. Аэнфарру и его спутников сопровождали четверо слуг и полдесятка этарской стражи. Слухи об их приближении долетели до Эгритеша уже давно, поэтому лучшие люди города с подношениями и дарами ждали Аэнфарру у ворот с раннего утра. Аэнфарра заметил, что градоправитель и несколько его советников явились с жёнами. Прежде о таком невозможно было бы и помыслить. Мерванские дамы скрыли лица белыми вуалями, верхом они сидели не слишком ловко, но они здесь были и с любопытством рассматривали всё вокруг. Аэнфарра прищурил глаза и убедился, что это не просто спектакль ради того, чтобы подольститься к Первому советнику. Эгритеш видел Золотую Картину и нравы в городе потихоньку начали меняться.

Так что Аэнфарра пришёл в доброе расположение духа, церемонно принял дары и попросил проводить его в дом, где он мог бы немного отдохнуть с дороги. Он торопится к Владыке в Мерваннари и мысли о делах гонят его, словно плети.

Лашшокханцы раскланялись. Градоправитель поехал впереди, указывая путь.

Процессия миновала несколько улиц и выехала на площадь. Верно, та была рыночной, но сейчас никто не смог бы протолкаться ни к одной лавке. Казалось, все жители Эгритеша собрались здесь. Широкая площадь была полностью запружена толпой народа. Аэнфарра видел тысячи горящих глаз и слышал эхо согласных мыслей — мерванские простолюдины жадно разглядывали того, кто был прославлен как могущественный волшебник и добрый заступник. Неуютная мысль заставила его поёжиться: его, Аэнфарру, встречали в Эгритеше торжественней, чем саму Золотую Картину.

Он вздрогнул, когда эгритешская стража поднесла к губам горны. Чистый пронзительный звук вознёсся к небесам. Градоправитель повёл рукой. Размашистой рысью стражники пронеслись мимо. Люди отхлынули. Образовался проход в толпе, по которому могли бок-о-бок проехать несколько лошадей. В конце прохода виднелся выход с площади — неширокая улочка и чей-то сад. В саду зацветало большое старое дерево. Мерванцы поехали вперёд и обогнали этарцев — ненамного, всего на несколько шагов, но этого было достаточно.

К Аэнфарре, с трудом пробившись через толпу, бросился человек с ребёнком на руках. Кобыла Эль остановилась. Следом встали другие лошади. Расстояние между мерванской и этарской стражей неумолимо росло… Несколько мгновений спустя толпа сомкнулась. Жители Эгритеша окружили Аэнфарру и его спутников и отрезали этарцев от градоправителя и его воинов. Они сделали это невольно, без умысла. Никто из них не желал зла.

Аэнфарра присмотрелся. Перед ним стоял бедняк, оборванный и взъерошенный. Его головной платок съехал набок, он был серым от стирок. Густая чёрная борода всклокоченной торчала во все стороны. Ребёнку на руках отца было года три. Его головка безвольно моталась, он был в обмороке из-за жестокой лихорадки.

— Благослови моего сына, Заступник! — крикнул мерванец. Его трясло от волнения и страха.

Аэнфарра замер.

Его уже десятки раз просили благословлять детей, здесь не было ничего удивительного. Непривычное обращение смутило его, но… это не имело значения. Прилив яснознания коснулся его, как божественная рука. Он увидел, что мальчик вырастет добрым человеком, что он станет отцом большой семьи и опорой для многих людей. Он сотни раз выслушает историю своего чудесного исцеления, но груз благодарности не будет ему в тягость. Пускай заклинание не поможет Аэнфарре спасти обычного человека, но милосердие Старшей из Четверых — с ним.

Его хватит на всех.

…На фреске в Алтарном домике Старшая Сестра изображена как старая женщина, похожая на монахиню Сангаты. На её левой руке лежит отрез белого полотна, а в правой сжата маленькая склянка. Это сосуд с панацеей — волшебным средством, исцеляющим всё, кроме смерти…

Аэнфарра склонился с седла и осторожно прикоснулся к головке маленького мальчика. Чёрные кудряшки пощекотали его пальцы. Он погладил ребёнка.

— Благослови тебя моя Старшая, — прошептал он.

Сосуд с панацеей в руке Старшей Сестры наклонился и уронил каплю. От запредельных, надмирных высот она полетела вниз — полетела, сияя…

Мальчик глубоко вздохнул и открыл глаза. На тёмной коже его выступил пот, он закашлялся, но поднял головку и с удивлением огляделся. Огромная толпа и кони посланников напугали его. Он захныкал и позвал маму. Отец крепко прижал его к груди и поднял глаза на Аэнфарру. Он пытался что-то сказать, пытался выдавить слова благодарности, но не мог.

Общий вздох пролетел над площадью, как порыв ветра. Лошади прижали уши. Сердце Аэнфарры ёкнуло. Он поспешил выпрямиться и крепче перехватил повод кобылы. Люди начали опускаться на колени перед ним. Сотни людей. Единственное слово понеслось над толпой, расходясь кругами, как след от пущенного по воде камешка: «исцелил — исцелил — исцелил!» Оно достигло краёв площади, скользнуло в переулки. Люди там ничего не видели и не понимали, но им тоже хотелось оказаться поближе к чуду, узреть его, ощутить, дотронуться…

И они начали напирать.

Джайдар беспокойно озирался. Наивные этарцы не замечали опасности. В Этаре, среди её мирного образованного народа подобное безумие было почти невозможным. Аэнфарра смотрел на мальчика и его отца, сам изумлённый тем, что он сделал — тем, что у него получилось. Старый мерванец стиснул сына в объятиях. Он рыдал, и перепуганный мальчик тоже громко плакал, не понимая, где он и что происходит. Эгритешцы вокруг падали на колени, но те, что стояли дальше, пытались подобраться ближе, рассмотреть подробней. Желание прикоснуться к чуду сводило с ума. С края площади на Аэнфарру и его посланников смотрела ошеломлённая знать. Один-единственный лишний раз градоправитель дал шенкеля своей лошади, едва заметно он выдвинулся вперёд, его стража последовала за ним, и вот — вышло так, что сейчас Аэнфарру по сути никто не защищал.

— Быстрей! — крикнул Младший Принц. — Сейчас будет давка и после неё некоторым не поможет даже Старшая! Анвар, пожалуйста, очнись!

У Джайдара не было оружия и доспехов — только решимость, отвага и плеть, а ещё породистый жеребец, высокий и сильный. Принц поднял коня на дыбы. Люди испуганно отхлынули. Гарцуя вокруг, Джайдар начал угрожать плёткой. Вскоре её пришлось пустить в ход.

Аэнфарра смотрел недоумённо и как будто с упрёком. Чудо потрясло его не меньше, чем свидетелей чуда. Он оцепенел, его кобыла тоже стояла как вкопанная. Драгоценные мгновения пропадали впустую.

— Назад! — рявкнул Джайдар эгритешской черни. — Назад, бар-раны!

Он снова поднял Вороного на дыбы. Тот оглушительно заржал. Раздались испуганные крики. Те, кто стоял рядом, повернулись и попытались отступить. Те, кто стоял вдалеке, по-прежнему напирали, желая пробраться ближе. Толпа столкнулась сама с собой. Но жители Эгритеша видели высокородного ашфави на боевом коне — разгневанного ашфави. Считанные месяцы назад Мерваном правил великий шаан, и вбитая привычка к покорности наконец заговорила в эгритешцах.

Джайдар схватил за шиворот отца исцелённого ребёнка, без труда поднял его и бросил Афшину. Махьяк кивнул и крепко перехватил обоих бедняков, удерживая их в своём седле.

— Стража! — приказал Джайдар.

Воины градоправителя наконец опомнились и выслали лошадей вперёд. Грудь к груди их могучие кони начали пробивать толпу навстречу этарцам. Кто-то упал под копыта, донёсся болезненный крик. Аэнфарра содрогнулся. Джайдар схватил за повод кобылу Эль и потащил её навстречу эгритешской страже. Ещё крик. Ещё тошнотворный хруст…

Спустя несколько мгновений всё закончилось. Стража градоправителя окружила этарцев и вывела их с площади.

Через час раздавленный ужасом Аэнфарра сидел на низком мерванском диване в отведённом ему дворце. Ему подали воды напиться и он чуть не расплескал её всю. Джайдар стоял рядом с ним, скрестив на груди руки, его брови были сведены, ноздри ещё подрагивали от гнева. Он устроил разнос эгритешскому градоправителю. Тот выслушал ашфави, стоя на коленях в молчании. Так же, в молчании, он и скрылся, когда Джайдар приказал ему убираться. В прежние времена, времена шаанов, подобный чудовищный провал мог бы стоить градоправителю головы, но Аэнфарра, конечно, лютовать не умел и не хотел… Аэнфарра винил себя.

Джайдар взял его за руку. Аэнфарра снова вздрогнул. Спутники смотрели на него с сочувствием, но ужас перед случившимся на площади читался и в них. Аэнфарра не знал, слышит он мысли или просто видит это на лицах.

Он не понимал, что произошло. Почему началась давка? В Этаре простолюдины умели ценить сдержанность и благоразумие. Никакое зрелище, даже чудо, не заставило бы их вести себя так. Но караван покинул Этару. Аэнфарра ошибся, он допустил промашку. Нужно знать нравы чужой страны. Нельзя использовать магию вот так, у всех на глазах…

— Нам повезло, — сухо сказал Джайдар. — Не знаю, как это вышло, Вороной — жеребец-производитель, но его обучали как боевого. Он умеет топтать людей.

— Что?..

Джайдар не опустил взгляда.

— Иначе они разорвали бы тебя на кусочки.

— За что? — растерянно спросил Аэнфарра.

— Не «за что», а «для чего», — сказал принц. — Чтобы иметь дома кусочек святого чудотворца.

Он встал за спиной у Аэнфарры, опустил ладони ему на плечи. Мысли его, полуоформленные, бились в нём как раскалённые железные сердца: «Не позволю — не отдам — никому — мой — мой — мой!» У Аэнфарры по спине сбежал холодок. Он помнил, что его дорогой мальчик — отважный воин, но Джайдар так долго нуждался в его защите и поддержке. Ему не приходило в голову, что однажды Джайдар сам станет его защищать.

Немного выдохнув, Аэнфарра попросил ещё воды. Напившись, он сказал:

— Я знаю, что есть пострадавшие из тех, кто был на площади. Их нужно найти и оказать помощь. Хотя бы деньгами, чтобы люди могли отлежаться.

— Я передам твои слова градоначальнику как приказ, — сказал Афшин. — Не беспокойся об этом. Но нам всем нужно побеспокоиться о твоей безопасности. Если подобное будет повторяться в каждом городе…

— Не будет, — Аэнфарра тяжело вздохнул. — Дальше мы с Джайдаром поедем вдвоём.

— Но это ещё опасней! — Илмирра так и взвился. — Даже не думай об этом!

Аэнфарра поднял руку и Илмирра послушно умолк. Аэнфарра не видел лица Джайдара, но чувствовал, как тот торжествующе улыбается. «Мне нужно оружие, — подумал принц, — хороший лук и сабля. Я смогу его защитить!» Аэнфарра прикрыл глаза. Пришло на ум, что больше защищать его Джайдару не придётся, но… было до неловкого приятно и тепло оттого, что он думал так.

— Я знаю, как быть, — сказал он спутникам. — Если вы доверяете моей мудрости, позвольте мне делать то, что я считаю нужным.

С тех пор он ни разу не забывал с утра заглянуть в будущее. Это должно было стать привычкой сродни умыванию… Несколько дней прошли в бешеной скачке. Они миновали Мидзуш, не сворачивая к городу. Аэнфарра сожалел об этом. Он хотел бы ещё раз встретиться с Вафандаром и поговорить с ним: поблагодарить илфида, укрепить в его нелёгком труде, но на это не было времени. Что ж, будучи Первым министром, он сможет вызвать Вафандара ко двору. Он полагал, что встреча станет радостной для них обоих.

Впереди Аэнфарру и Джайдара ожидала ещё одна опасность, но к ней Аэнфарра был готов. Джайдар всё-таки обзавёлся оружием, и Аэнфарра не стал возражать, но оружие не должно было ему понадобиться.

Они ехали рысью среди зелёных лесов, потом перевели утомлённых коней на шаг. Ночью прошёл лёгкий дождь, дорога потемнела от влаги, кое-где поблёскивали лужи. До нескончаемых холодных ливней мерванской зимы ещё оставалось время. Было тепло. Свежая трава пробивалась из-под летней, сожжённой жестоким зноем. Кони похрапывали и косились на особенно аппетитные кочки.

Аэнфарра отсчитывал время и прислушивался к чужим мыслям. Ашфави умели держаться тихо. Их кони, превосходно обученные, тоже не издавали ни звука. Но тёмные мысли накрывали охотников, поднимались над ними столпом, как грозовая туча над лесом, и их Аэнфарра слышал и видел отчётливо, будто вовсе не прибегал к дополнительному зрению.

Джайдар всё ещё ничего не подозревал.

Он ехал рядом с Аэнфаррой. Когда Аэнфарра протянул руку, взял Джайдара за ворот и заставил его отклониться назад, Джайдар повиновался ему легко и спокойно. Стрела, которая должна была вонзиться принцу в висок, промелькнула перед его носом и улетела в кусты.

За ней полетели новые стрелы. Все они просвистели мимо. Аэнфарра остановил своего мерина и осторожно, мягко перехватил волю прочих коней, словно перехватывал их поводья. Кобыла Эль остановилась немедля и как будто заснула стоя. Вороной под Джайдаром фыркнул. Йеверский мерин, которого Джайдар нехитро обозвал Пестряком, несколько раз топнул ногой, но тоже послушно встал.

Сквозь редкий лес на них с гиканьем неслась толпа всадников на лошадях разных статей — у кого кровные верховые, у кого попроще. Сами всадники тоже были одеты по-разному, хоть и оборваны одинаково. У одних ещё оставались золочёные пояса и дорогое оружие, другие выглядели обыкновенными разбойниками. Все обросли бородами по самые глаза, у всех головные платки утратили белизну.

Запоздало Джайдар схватился за рукоять сабли, но Аэнфарра тихо выдохнул: «Тшшш…»

В глубоком изумлении Младший Принц смотрел, как разбойники проносятся мимо. Четыре лошади, принадлежавшие Джайдару и Аэнфарре, сбились в кучу, они стояли спокойно, и охотники огибали их с обеих сторон, будто какую-то скалу, выросшую посреди дороги. Доносились бравые кличи, лихой свист, всадники перекликались между собой. Из слов их становилось ясно, что они кого-то преследуют — но кого?.. Лишь один выстрел был прицельным, остальные ушли в белый свет, а теперь стрелки как будто вовсе не замечали встречных.

Дождавшись, пока всадники скроются за деревьями и крики их утихнут, Аэнфарра отпустил лошадей. Те долго фыркали и мотали гривами, не понимая, что произошло. Потом Пестряк, как самый нахальный, принялся щипать траву.

Аэнфарра потянулся и размял плечи.

— Неплохо вышло, а? — сказал он.

«Магия!» — понял Джайдар и посмотрел на него с восторгом.

— Что это было? — выдохнул он.

— Убийцы, я полагаю. То ли наёмные, то ли просто по зову сердца. Это я не успел разобрать.

— Что ты с ними сделал?

Аэнфарра улыбнулся с некоторым злорадством.

— Подчистил им мысли. Они отправились на охоту за колдуном и его ручным ашфави…

Джайдар расхохотался.

— Да, — продолжал Аэнфарра, — а теперь они думают, что охотятся на оленя, которого вот-вот настигнут. И будут так думать до самого вечера.

— А вечером, — подхватил Джайдар, веселясь, — поймут, что охотиться на колдунов не так-то просто! Они хитры и коварны!

Некоторое время Аэнфарра разделял его веселье, но потом помрачнел. Он тронул коня.

— Никто не сможет причинить нам вред, — сказал он, — потому что я всё-таки маг.

— И это потрясающе! — Джайдар пока не догадывался, о чём речь. Глаза его сияли.

Аэнфарра вздохнул. «Сиджиз не сумел ни истребить ашфави, ни замириться с оставшимися, — подумал он. — Таков его план? Или просто Рашшан и Ники недодумали и недосмотрели? Они не всесильны. Никто не всесилен». Вслух он сказал:

— Они считали меня колдуном, Джайдар. Самым могущественным из колдунов Владыки Пустыни. Они думали о том, что мы с ним не должны встретиться и воссоединиться, потому что от нашего союза произойдёт много зла. Два язычника и еретика в согласии друг с другом — куда хуже, чем один.

Джайдар недоумённо моргнул. Постепенно улыбка сошла с его лица.

— Но разве не очевидно, что ты, ну… хороший?

Эти по-детски наивные слова заставили Аэнфарру улыбнуться снова, пусть и с долей печали.

— Они не узнали тебя, Джайдар, — сказал он. — Но они считают тебя предателем. Ты ашфави, это очевидно хотя бы по тому, как ты сидишь в седле. И ты служишь врагу.

Густые брови принца сдвинулись, между ними залегла складка. Пальцы его снова легли на эфес сабли. «Я служу великому мудрецу и защитнику людей», — подумал он, и гнев полыхнул в его груди, словно чёрное пламя.

— Тогда я хочу встретиться с ними, — ответил он холодно и высокомерно. — И объяснить им, в чём они неправы. Словами… или железом.

— Ох. В одиночку с целой толпой? Прошу тебя, не надо.

— Как скажешь, Анвар, — Джайдар поразмыслил и прибавил серьёзно: — Я правда служу тебе. Ты можешь мне приказывать, я исполню.

«Четверо и Старшая!» — Аэнфарра покачал головой. Беспокойство коснулось его. Джайдар уже не раз обещал ему, что будет слушаться и ни в чём не станет ему перечить, но те слова звучали совершенно иначе… и означали иное. Тогда с Аэнфаррой разговаривал и давал ему обещания его младший друг и нежный возлюбленный мальчик. Сейчас речь Джайдара звучала почти как присяга. Вооружённый мужчина на боевом коне, бесстрашный воин, Младший Принц Мервана клялся Аэнфарре в верности. Это была не та верность, о которой шепчут любовники, а та, за которую льётся кровь — своя, но чаще чужая.

Такого будущего Аэнфарра надеялся избежать.

— Что ж, — сказал он, — теперь у нас есть ещё одна причина торопиться в Мерваннари. Как будто их не хватало прежде… Мы на границе древнего княжества. И если здесь, совсем рядом со столицей, разбойники или кто бы то ни было может устроить засаду, значит…

Джайдар усмехнулся. Казалось, на этот раз он прочёл мысли Аэнфарры за миг до того, как они были высказаны, а не наоборот.

— Это значит, — заключил Аэнфарра, — что Сиджиз не справляется со страной.

Когда до столицы оставался один дневной переход, они заночевали в заброшенной сторожке на берегу Мидну. Аэнфарра прислушался к тяжёлым замшелым брёвнам и сказал, что хозяин сторожки был лесником. Прежде тот следил за благополучием лесов, окружавших имение господина. Но господин и вся его семья пропали, и лесник отправился попытать счастья и поискать другую работу в Мерваннари. Ничего ценного у него не было, так что сторожку он не запер, только подпёр дверь толстой сучковатой веткой — от дождя.

Дорога давалась Аэнфарре нелегко. Он не был привычен к многодневной скачке. Джайдар видел это и не стал к нему приставать. Но сам он вовсе не так утомился, и его кипучая энергия искала выхода. Он достал саблю и принялся упражняться с ней перед домиком на лужайке. То и дело он весело поглядывал на Аэнфарру: смотрит ли? Нравится ли ему? Аэнфарра улыбался, наблюдая за ним.

— Я бы мог разрубить шёлковый платок, если бы он у нас был, — смеясь, сказал Джайдар. — Но раз платка нет…

Он поискал глазами вокруг себя и нашёл цветущую ветвь нитового дерева. Белые с лиловой каймой лепестки зашуршали, когда он срезал её.

— Смотри! — он подбросил ветвь. Сабля свистнула в воздухе и проделала несколько движений так быстро, что взгляд не успевал за ними. Ветвь упала наземь, лишённая цветов. Мгновение спустя лилово-белые лепестки усыпали прибитую к земле траву. Аэнфарра с готовностью зааплодировал. «Как удивительны повороты судьбы», — подумалось ему. Когда они проезжали эти места в прошлый раз, Джайдар был едва жив от стыда и страха и прятался в женском возке. Ещё немногим раньше вид Джайдара с саблей наголо не означал для Аэнфарры ничего хорошего. А теперь его милый принц скачет вокруг, словно весёлый щенок.

Аэнфарра огляделся и направился к маленькой скамейке, пристроенной к хижине снаружи. Половина её совсем прогнила от дождей, но вторая, под крышей крыльца, осталась целой. Он слегка подправил скамейку магией, убрал гниль и уселся. Джайдар продолжал танцевать с саблей.

Аэнфарра задумался о судьбе Мервана.

Он попытался призвать на помощь яснознание, но в этот раз оно подвело. Картина положения дел в целой стране была слишком огромной и не вмещалась в разум. Он понял только, что внимание Сиджиза — нечто колоссальное, под стать размерам Мервана — постепенно уходит отсюда. Даже Рашшан покинул столицу и уехал куда-то. Отследить путь великого соглядатая яснознание тоже не помогло.

Аэнфарре подумалось, что в последние годы весь мир для него состоял из Мервана, Этары и Тав-и-Йеверит. Для шаана Оннодара мир состоял из Мервана и стран, которые Мерван ещё не завоевал. Мерван был центром всего, все важные события происходили в Мерване… Но ведь это было наивное, детское восприятие. Если вдуматься, они находились вовсе не в центре, а на краю известных людям земель. Великая пустыня Ца непроходима, так же, как Великие горы за Северной Этарой. Торговые пути соединяют приморские княжества с Лавирией и Озетом, а дальше на юг лежат страны — множество стран! — о которых известно лишь по дневникам путешественников, неточным картам да редким диковинам, которые привозят торговые капитаны. Когда-то принц Аэнфарра с замиранием сердца читал эти дневники и рассматривал карты. Южные моря с гигантскими островами, содрогающимися от бесконечных междоусобных войн. Огромный засушливый материк, где люди разводят рыбу, словно скот, а животные ходят на двух ногах, словно люди. Несчётные царства, о многих из которых известны только названия, а об иных и названий не ведомо…

Если Последний Танец Младшей Сестры должен восстановить справедливость во всём мире — он не остановится на берегу моря.

Цветущие деревья шелестели под ветром. Порывами доносился аромат благоуханного нита, напоминая о дворцовых кухнях и тёплых спальнях. Догорал закат. Тёмные облака протянулись через всё небо, их края пламенели, над ними медленно тускнела ясная просинь. Последние лучи вечернего солнца играли в листве. Вздохнув, Аэнфарра откинулся на замшелую стену сторожки и вытянул ноги. Спутанные лошади невдалеке засыпали стоя. «Пора спать, — подумал он, — завтра будет трудный день».

Джайдар наконец устал — или ему, возможно, просто надоело упражняться.

— Я пойду окунусь в Мидну, — сказал он, — хочешь со мной?

Аэнфарра виновато зажмурился.

— Прости, — сказал он, — но я уже замёрз, а в воде сейчас вовсе превращусь в ледышку. Лучше я пока разведу огонь.

Он устроился на полу сторожки и уже засыпал под тихое потрескивание веток в очаге, когда Джайдар вернулся, холодный и мокрый.

— Этарский грязнуля, — в шутку укорил он.

— Если я не умру до завтра, то завтра нас ждёт баня, — сонно ответил Аэнфарра. — Тут слишком холодно…

— Ты же маг, — напомнил Джайдар. Он веселился. — Мог бы одним словом согреть для себя воду в реке.

Аэнфарра открыл глаза и некоторое время смотрел в тёмный свод хижины, затянутый паутиной.

— Ну вот, — пожаловался он, — я опять забыл о том, что я маг. Я даже не знаю, что сказать. Это так глупо, что об этом можно рассказывать в кофейнях. И все будут смеяться.

— Я никому не скажу, — пообещал Джайдар.

Он улёгся рядом на расстеленный плащ и положил голову Аэнфарре на плечо. Капля воды с его мокрых кудрей щекотнула Аэнфарре ухо.

— Люблю тебя, — шёпотом сказал Джайдар, — всего тебя, Анвар, люблю и обожаю. И как ты забываешь, что ты маг. И как ты закатываешь глаза.

— Я не закатываю глаза, — проворчал Аэнфарра.

— Закатываешь! — Джайдар захихикал. — Люблю, когда ты думаешь «вот вы все дураки», но вслух не говоришь, а вместо этого смешно вздыхаешь.

— Я не… Да чтоб тебя.

— И ещё, когда что-то происходит, а ты сидишь, молчишь и выглядишь беспомощным… а потом у тебя глаза полыхают белым светом и ты делаешь что-то волшебное и святое — я просто умираю от любви.

— Ох.

— Очень хочется, чтобы ты сделал такие глаза, когда трахаешь меня.

Аэнфарра покатился со смеху.

— Джай, я этим не управляю.

— А жаль. Это заводит.

Аэнфарра притянул его к себе и обнял. Поворошил его влажные волосы, взял его голову в ладони. Джайдар прильнул к нему, сладко улыбаясь.

— Когда я сидел беспомощный и ошалевший, — сказал Аэнфарра, — а ты бросился меня защищать, верхом на коне, такой прекрасный и отважный — я тоже немножко умер от любви. Попробую научиться управлять светом из глаз, раз тебе это нравится.

— О-о… — протянул Джайдар и поцеловал его.

— Только не сегодня, ладно?

— Конечно. Ты устал, я вижу. — Джайдар вздохнул. — Ты такой смешной, Анвар, такой хороший… как кот.

— Ох.

— Да. Ты большой добрый кот. Мне хочется тебя гладить.

Аэнфарра помолчал. Собранные ветви догорали в очаге, угли мерцали. Было почти жарко. Аэнфарре подумалось, что за ночь сторожка остынет и они оба проснутся от холода… потом он вспомнил, что может немного подправить реальность, и попросил древние брёвна задержать тепло. Самую малость, чтобы случайные гости выспались. Почему бы и нет, ведь никто от этого не пострадает?

— Не знаю, что и сказать, — шепнул он Джайдару. Углы губ так и тянулись в стороны. — Люблю тебя, милый мой Младший Принц, самый красивый и смелый на свете. Добрых снов.

Ночь вступала в свои права. Вдалеке пощёлкивала какая-то птица, ещё дальше — журчали воды Мидну, шелестели лесные кроны. Аэнфарра поднял глаза и снова окинул взглядом тёмный свод хижины. Ему хотелось увидеть звёзды, мерцающий купол небес и яркий треугольник подле восходящей Луны — тот, где любящая семья много тысячелетий ждала домой Младшую из Четверых. Сторожку складывали на совесть, щелей здесь не было. Тогда Аэнфарра сосредоточился и просто посмотрел сквозь крышу.

Он это мог.

* * *

На Мерваннари сыпался мелкий дождь. Он то лился гуще, то переставал вовсе. В небе облака перемежались со светлыми прогалинами, и над рекой Ханну среди теней играли радуги.

Дворец великого шаана восстановили, но Сиджиз не стал занимать тронную залу. Он приказал перестроить главный столичный храм. Оттуда убрали большинство курильниц, погасили все огни, кроме одного, и внесли четыре искусно изготовленные статуи. Священный меч не покинул Нишу Меча, но теперь он сопровождал своего владельца — Младшего Брата. Чем-то мерванский храм стал напоминать городской собор Оли. Аэнфарре не слишком понравилось то, что получилось, но это было не его дело.

У ног каменной Младшей Сестры поставили разукрашенный стул, на нём Сиджиз и сидел, выслушивая царедворцев с докладами и просителей с жалобами. Он был облачён в тёмные одеяния судьи с золотым поясом.

Увидев Аэнфарру, он встал.

Как обычно, Владыку сопровождал Ники, одетый куда богаче своего повелителя. Королева Ламирэй тоже была там. Несколько её военачальниц стояли у стен, как почётный караул. Аэнфарра узнал одну из сэлх, Асверэй, по огромному росту, прочих же он не помнил или никогда прежде не видел. С непроницаемым лицом королева смотрела на статую Младшей, которую ваяли, несомненно, с неё самой.

— Хотел бы я видеть в этом храме великую реликвию. Творение, подобное Золотой Картине, — заметил Сиджиз и вздохнул. — Но в этом поколении просто нет мастера с божественным даром.

Аэнфарра поклонился ему. Владыка ответил коротким поклоном.

— В Олингате достаточно реликвий, — сказал Аэнфарра. — Мы можем обсудить дар…

— Не стоит. В Мерване уже побывала этарская реликвия, не нужно повторять историю. Я хочу, чтобы здесь появились собственные святыни, рождённые верой в Четверых.

— Мерван принадлежит Младшему Брату.

— А Этара — Старшей Сестре. Но это не мешает людям верить в остальных.

Разговор этот с каждым словом казался Аэнфарре всё более странным. Он торопился сюда как безумный. Он оставил позади свой караван и скакал день и ночь, словно гонец, чтобы поскорее с глазу на глаз обсудить с Сиджизом очень важные — жизненно важные вещи. Но Сиджиз выглядел отстранённым и говорил о том, что могло ждать годы. Аэнфарра покачал головой и задумался. Всё это было неспроста. Поколебавшись, он решил не мешать Сиджизу. Смутно он догадывался, что Владыка обдумывает сразу несколько сложных решений, и его пустые слова сейчас ничего не значат. Когда решения будут приняты, время снова рванётся вскачь.

Джайдара Аэнфарра оставил в саду, окружавшем храм. Тот подвёл лошадей к искусственному ручью и дал им напиться, а сам сел на бортик и обещал ждать, сколько потребуется. Воительницы гвардии у ворот едва удостоили его взглядами, но Аэнфарру узнали и приветственно стукнули латными наручами о нагрудники. «Первый советник!» — сказала одна из них, светло-рыжая и голубоглазая, с кожей цвета известняка.

Аэнфарра решил взять с Сиджиза пример и тоже потратить немного времени на пустое. Возможно, это побудит Сиджиза поторопиться.

— Каково это, — спросил Аэнфарра у королевы Ламирэй, — видеть, что тебя изображают вместо самой Младшей?

Сэлха чуть усмехнулась.

— Забавно и мило, — её голос гудел как отдалённый удар колокола. — Когда она принимает человеческий облик, она больше похожа на неё, — королева указала на изваяние Старшей Сестры. — Уставшая. Немолодая. Она хочет домой.

«Когда Младшая сможет покинуть землю?» — хотел бы спросить Аэнфарра, но шестое чувство подсказало ему, что подобные вопросы задавать нельзя. Он покусал губу и промолчал. Вместо этого он спросил:

— Я знал, что Хосвер не доживёт до моего возвращения. И всё же любопытно, как закончилась его жизнь.

Сиджиз пожал одним плечом.

— Этот… кусок мяса не подчинился приказу Ники. Мало того, ещё и руку на него поднял.

— Надо было видеть Сиджа, когда я к нему явился с синяком на

полморды, — Ники захихикал так, что подвески на его венце закачались и зазвенели. — У него глаза полыхнули как два прожектора.

— Как что? — удивился Аэнфарра.

— Как две молнии, — поправился Ники.

— Тебе смешно, — проворчал Сиджиз, — а вот мне не было смешно. Подобное не только приводит меня в ярость, но и противоречит моим планам. Мне нужно, чтобы люди подчинялись тебе так же, как мне самому. И чтобы я не должен был при этом стоять у тебя за спиной и делать зверскую рожу.

Ники фыркнул. В его улыбке было заметно удовлетворение. Немного помолчав, он сказал:

— Твой Первый советник ждёт твоего внимания, Сидж. Думаю, нам с госпожами сэлхами стоит удалиться, чтобы вы могли поговорить наедине.

— Ты прав, как всегда.

Ламирэй не стала дожидаться просьб. Она кивнула и дала знак гвардии. Грохотнули тяжёлые латы, звякнули кольчуги. Толстые ковры на полу скрадывали звук шагов. Огромные фигуры воительниц стройной чередой прошествовали мимо. Минуту спустя в Ближнем зале храма остались только Аэнфарра, Сиджиз и Ники, и Ники стоял в арке, уводившей в один из Дальних залов. Под огромными каменными сводами местоблюститель Сиджиза казался совсем маленьким и незначительным.

— Иногда мне кажется, — заметил Аэнфарра Владыке, — что для тебя существуют два авторитета — Младшая Сестра и Ники.

— Я склонен с этим согласиться, — серьёзно ответил Сиджиз.

Ники улыбнулся и скрылся. Аэнфарра проводил его взглядом и выдержал паузу. Обернулся.

— Сиджиз, у Ники вензель, — сказал Аэнфарра прямо. — Верно ли я понимаю, что он не действует?

Сиджиз посмотрел на него долгим взглядом. Выражение его лица не читалось. Сейчас разговор с Владыкой стал для Аэнфарры особенно странным: они оба равно могли говорить мыслями и произносить слова вслух, оба равно владели магией, и оттого каждое слово, каждая фраза становились особенными. Одни звучали более веско, чем в обыденной речи, под другими скрывался подтекст, в третьих заключались целые картины прошлого или будущего. Аэнфарра быстро понял, что чем больше усилий прилагает, чтобы понять этот разговор до конца, тем хуже ему это удаётся. Ему стоило просто положиться на свою Старшую, как советовал Маншимарра. Не думать о том, что он думает — и тогда всё получится само собой.

— Неверно, — ответил Сиджиз наконец. — Не всякий вензель — Печать приговора. Это лишь магия, которая влияет на тело и меняет в теле токи жизненных сил.

— Тогда… зачем?

Сиджиз прошёл к своему скромному трону и сел. «Хочешь спросить, кто такой Ники?» — мелькнуло в его мыслях и сухая усмешка коснулась его губ. «Хочу, — ответил Аэнфарра без обиняков. — Лундань, Яйцо Дракона — не он ли одна из твоих главных загадок?» Сиджиз немного поколебался, оставаясь нечитаемым, принял какое-то решение и кивнул.

— Ники родился глубоко больным, — сказал он вслух. — Настолько больные дети умирают вскоре после рождения. Но там, где он родился, искусство исцеления достигло таких высот, что может посрамить даже Сангату. Его жизнь тщательно поддерживали изо дня в день, пока он рос и достигал зрелости. Он выжил и возмужал. Но здесь, вдали от лекарей своей страны, он должен был бы медленно умереть в муках. Я не мог этого допустить. Но и заниматься исцелением каждый божий день я не мог. Поэтому — вензель.

— Где родился Ники? — Аэнфарра вскинулся, государственный муж в нём на мгновение взял верх над всем остальным. — Где мы можем найти таких лекарей?!

— Эта страна недосягаема.

— Она за пустыней Ца?

— Она — за пределами нашего мира.

— Тогда как Ники оказался здесь?

Сиджиз покачал головой.

— Это слишком сложная история, которую я не могу пересказать так, чтобы не ввести тебя в заблуждение. Поэтому лучше я не буду её пересказывать. Из того, что я понял в объяснениях моей Младшей… это как-то связано с началом Последнего Танца. Ники должен был стать Провозвестником. Должен был получить новое тело — могучее, здоровое, похожее на моё. Но что-то пошло не так. Как видишь, судьбы мира это не изменило. Младшая нашла другого кандидата, достойного её сил, но Ники… думаю, что без него я бы не справился. В каком-то смысле мы с ним вдвоём — и есть Провозвестник.

«О!» — беззвучно сказал Аэнфарра. Он понял.

Промелькнула минута тишины. Оба, советник и властитель, не торопили друг друга, размышляя каждый о своём.

Потом Сиджиз наклонился вперёд, облокотившись о колени, и посмотрел в пол. Аэнфарра почувствовал, что краткая откровенность сделала легче некий груз, тяготивший Владыку, и теперь тот хочет ещё немного поговорить открыто, зная, что его поймут. Он был прав, и Аэнфарра приготовился его выслушать.

— Времени остаётся всё меньше, — сказал Сиджиз задумчиво и горько, — а сделано так мало. Ники долго удерживал меня здесь, но его сил уже не хватает. Я слишком много на него взвалил.

— О чём ты?

Владыка Пустыни помолчал.

— Как ты знаешь, я отдал свою волю в руки Младшей и служу ей орудием, — сказал он. — Это тяжёлое испытание для человека. Я должен… идти по лезвию меча. Чем полнее я открываюсь ей, тем больше мои силы. Но если я откроюсь всецело, грань между моей и её сущностью исчезнет и я утрачу себя. Перестав быть человеком, я не смогу быть по-настоящему ей полезен. Я не смогу действовать в смертном мире как один из смертных. Возможно, если бы Провозвестником в самом деле стал Ники… он бы не знал такой беды. Но избран я.

Сиджиз откинулся на спинку трона. Взгляд его рассеянно бродил по храму, изуродованному его волей.

— Я должен держаться. Но желание наконец преодолеть все преграды и прийти к ней становится сильней с каждым годом. Думаю, когда моё тело одряхлеет, я сделаю это.

«Ты так спокойно говоришь об утрате собственной личности», — тихо подумал Аэнфарра.

«Я не слишком ценю то, что ты называешь «личностью», — ответило ему то, что всё ещё именовало себя «Сиджизом». — Я давно уже не вполне человек». Аэнфарра подавил вздох. Всё это казалось ему глубоко неправильным и очень печальным, но он сознавал, до какой степени это не его дело. Беспокоиться нужно о людях.

— Что ты будешь делать теперь, Сиджиз? — сказал он.

— То же, что и прежде — исполнять волю Младшей.

— Тогда вынужден спросить, в чём она заключается.

Владыка Пустыни безрадостно улыбнулся. Это больше напоминало болезненную гримасу.

— Последний Танец только начался, — сказал он. — Мерван, Тав-и-Йеверит, Этара и прочие сопредельные княжества — лишь часть огромного мира. Я должен идти дальше. Ламирэй и отборные части гвардии сэлх будут сопровождать меня везде — они глубоко веруют и понесут знамя и волю Младшей Сестры во все области и края вселенной. Но у меня появятся и другие союзники. В Авимму мы вели переговоры с духами моря и переговоры оказались успешными. Сейчас на верфях строится боевой флот, который отправится на Великий Юг.

И тут до Аэнфарры наконец дошло. Рашшан, первый из соглядатаев уже покинул Мерваннари, а следом, выходит, отправится и сам Владыка? Догадка следовала за догадкой. Он ахнул. Болезненное волнение охватило его. Кровь прилила к лицу и застучала в ушах. Сердце прыгнуло к горлу. Сиджиз улыбнулся уже по-настоящему.

— Да, — сказал он, — господин Первый советник и Первый министр, тебе не так долго придётся исполнять вторые роли. И терпеть меня.

— Сиджиз, — произнёс Аэнфарра в ужасе, — ты что, хочешь, чтобы я правил Мерваном?

— Почему только Мерваном?

Аэнфарра всплеснул руками.

— Да меня просто прирежут тут и на этом всё закончится! Даже Ники справится лучше!

— Что значит «даже»?! — Сиджиз возмутился и в раздражении, казалось, обрёл часть утраченной человечности. — Что значит «даже»? Ники подходит для этого лучше, чем я сам. Беда в том, что я не могу с ним расстаться, во-первых, а во-вторых, у Ники есть все дары, необходимые хорошему правителю, кроме одного-единственного и самого главного. Ники не в состоянии заставить людей повиноваться. Для этого нужен я.

— Сиджиз, — выдохнул Аэнфарра, — я буду честен. Да, я могу править, меня долго обучали этому. Я королевского рода и мой второй чиновничий разряд давно подтверждён. Но я могу править Этарой или страной, подобное Этаре — не Мерваном! Здесь же то и дело вспыхивают вооружённые бунты, а по дорогам бродят разбойные ашфави! Это мне не под силу!

Сиджиз выслушал его тираду безо всякого гнева. Посмотрел на Аэнфарру — как будто шутливо. Приподнял бровь и преспокойно предложил:

— Посади на трон Джайдара.

Аэнфарра лишился дара речи.

— Он, в конце концов, законный наследник, — продолжал Сиджиз. — Править всё равно придётся тебе, ему на это недостанет ума. Но часть непокорных подчинятся ему сами, как сыну Оннодара, а с другой частью он разделается в духе Оннодара. Мерван — страна Младшего Брата. Мерван любит и чтит силу.

— Сиджиз…

— Что?

— Ты знал, — выговорил Аэнфарра и закашлялся, потому что в горле у него запершило. — Ты с самого начала всё знал и рассчитывал. Ты сказал «говорю как пророк» — тогда, в самом начале… И потом, «на коленях у тебя новый великий шаан»… И Лу Дао говорил, что на этого ашфави у тебя далеко идущие планы… Ты же. Всё. Знал.

Сиджиз развёл руками и слегка поклонился. Ему явно было весело.

— Ты получил дары Четверых совсем недавно, Аэнфарра. А пользоваться ими начал… да ты по сути даже и не начал ими пользоваться. Так, осваиваешься понемногу. Через несколько лет ты начнёшь читать будущее и строить планы ничуть не хуже, чем я. И ты прекрасно совладал бы с Мерваном, с Улгуном и Арауном, с Шеххиншаджей и Тав-и-Йеверит — со всеми землями, над которыми сияет знамя моей Младшей. Но я вижу, что тебе не нравится эта мысль. А мысль о Джайдаре на троне его отцов и дедов тебя, напротив, радует.

— Это правда.

Аэнфарре очень хотелось сесть, но было некуда. Он огляделся, увидел подушку, на которой прежде сидел Ники, но опускаться на неё было бы слишком неудобно. Он вздохнул и провёл ладонью по лицу.

— Это правда, — повторил он, — но тогда остаётся последнее и самое главное.

Сиджиз медленно кивнул.

— Я знаю, о чём ты попросишь. Пусть войдёт.

На пороге храма Джайдар разулся. Видя это, Аэнфарра снова почувствовал себя неловко. Что ж, других мерванцев здесь не было, и он надеялся, что ни Джайдар, ни Младший Брат не обидятся на него за то, что он снова позабыл о местных обычаях.

Темнокожие мерванцы и краснокожие йеверы не бледнеют. От предельного волнения и страха их кожа становится сероватой. Джайдар шёл медленно, держась за плечом Аэнфарры. Он был серым как облако. «Что, если Сиджиз не прислушается ко мне? — мелькнуло в голове у Аэнфарры и он сам побледнел. — Что, если наотрез откажет?» Тогда они с Джайдаром останутся неразлучны… до тех пор, пока Аэнфарра не умрёт. Или не утратит мужскую силу просто из-за возраста, потому что он на восемнадцать лет старше. Лучше даже не думать об этом. Он должен убедить Сиджиза! Если не сам, то волей Старшей. С глубоким вздохом Аэнфарра положился на свою Старшую. Она ведь обещала ему — обещала, что её сестру не придётся уговаривать и заставлять…

Аэнфарра и Джайдар подошли к Владыке Пустыни. Аэнфарра сделал шаг назад и положил руку Джайдару на плечо. Младший Принц смотрел в пол, точней — на собственные босые ноги. Аэнфарра чувствовал, что сил поднять голову у Джайдара просто нет. Слишком много слишком страшных воспоминаний.

Сиджиз смерил взором их обоих и как-то нехорошо усмехнулся.

— Ты можешь снять это проклятие и сам, Аэнфарра, — сказал он. — Ты можешь распорядиться, чтобы это сделал я, и я подчинюсь… но в любом случае тебе придётся произнести заклинание. То самое.

Джайдар вскинул глаза на Аэнфарру. Аэнфарра ответил невольным взглядом. Джайдар знал, как звучит его заклинание. Он задохнулся от волнения, глаза его были полны растерянности и надежды. И доверия. «Если Анвар сомневается во мне… — подумал он. — Если он считает, что я не готов — сейчас — то пусть сделает как надо!» Джайдар раскаялся и стал другим человеком. Они вместе через многое прошли и многое поняли. Но если этого недостаточно… Джайдар согласен был отложить освобождение на год, два — столько, сколько потребуется, чтобы Анвар ему поверил. К тому же… Анвар ведь не оставит его? Всё это время они будут вместе? Да, пусть так. Пусть решит Анвар, он всегда делает как лучше для всех.

— Ты ведь понимаешь — оно не сработает, если ты сам не будешь верить в эти слова, — заметил Сиджиз.

Аэнфарра вздохнул. Он знал Джайдара. Знал своего дорогого мальчика очень хорошо, знал его душу и разум — такими, какими они стали теперь. Путь не виден, пока не пройден, но сейчас Аэнфарра видел его весь, ясно, как при свете дня… И он не сомневался.

— Заклинание, так заклинание, — произнёс он обыденно и просто. — Маншимарра сказал, правда, что оно длинное и бестолковое, но… Почему бы этому и не случиться, ведь никто от этого не пострадает?

Где-то в бесконечной дали великий Горный Старец почесал пузо своему барсу и засмеялся.

— Ты знаешь, что я с тобой не согласен, — ответил Сиджиз. — Эта дрянь не заслуживает помилования. В Мерваннари есть десятки отцов и матерей, мужей и братьев, которые хотели бы собственноручно его удавить. Но твоя просьба весит слишком много. Тебе подчиняюсь даже не я. Тебе подчиняется моя Младшая.

Внезапно и резко он шагнул вперёд и взял Джайдара за подбородок. Аэнфарра напрягся. Джайдар то ли вскрикнул, то ли всхлипнул, ноги его задрожали, лишь чудом он остался стоять. Хризоколловый взгляд Владыки обшарил его лицо, как луч света. Сиджиз сощурился — и улыбнулся.

— Ах вот как, — сказал он. — Значит, ты не дал ему подписать вольную? Это… очень мило. Возможно, я не вполне прав.

Аэнфарра почувствовал себя так, словно его в живот ударили.

Вольная!

Его свидетельство о праве собственности на Джайдара!

Он про него забыл!

Он до такой степени не хотел думать об этой мерзости, настолько жаждал от неё избавиться, что отдал свидетельство Джайдару и тут же забыл о его существовании. А Джайдар ни словом, ни мыслью не напомнил ему о том, что Аэнфарра должен подписать вольную и сжечь бумагу, хотя Аэнфарра ему обещал!

Пока одуревший Аэнфарра собирался с мыслями и пытался понять, где теперь свидетельство и как ему избавиться от гнусной роли рабовладельца, Сиджиз медленно наклонился к Джайдару и произнёс гулким шёпотом, так нежно, словно это была просьба, а не приказ:

— Будь ему хорошим рабом.

Глаза Джайдара закатились. Он судорожно хватанул ртом воздух. Ноги его подкосились и он упал бы, если бы Владыка жёсткой рукой не поймал его за плечо. Аэнфарра бросился к ним, обнял дрожащего полуобморочного Джайдара и прижал к груди.

— С ним всё хорошо, — сказал Сиджиз кратко. — Печать снята. Возможно, он и в самом деле что-то понял.

Несколько мгновений под сводами храма царила полная тишина. Снаружи поднимался сырой осенний туман, он тёк внутрь сквозь высокие окна и висел под потолком, скрадывая по-мервански яркие краски орнаментов, майолик и росписей. Всё становилось будто полупрозрачным, не вполне материальным, или так просто казалось Аэнфарре.

Помолчав, Сиджиз прибавил:

— Я всегда хотел понять, Аэнфарра. Почему Младшие из Четверых всегда уступают Старшим? Разве Старшие настолько могущественней? Ведь Четверо равны…

— Из любви, Сиджиз, — сказал Аэнфарра со вздохом. — Они уступают из любви.

Он поднял Джайдара на руки — так же, как когда-то на страшном празднестве, — и понёс его к дверям храма.

В храмовом саду Аэнфарра уложил Джайдара на бортик искусственного ручья и смочил ему лоб и глаза холодной водой. Туман становился гуще, но дождя не было. Поразмыслив, Аэнфарра осторожно отправил в мир своё желание-повеление — ведь никто не пострадает, если один осенний день станет солнечным? Вскоре яркий просвет между облаков озарил небо. Вдали от храма над предместьями ещё лил дождь, и там встала прекрасная высокая радуга — на весь Мерваннари. Новая столица Аэнфарры радостно приветствовала его.

Несколько минут Джайдар лежал неподвижно, а потом зевнул и потянулся. Он будто не в обморок свалился, а внезапно уснул. Мышцы его были расслаблены, мысли — спутаны, как после сна, и он ещё несколько мгновений недоумённо смотрел по сторонам, прежде чем сел и помотал головой.

— Он стал ещё страшнее, чем раньше, — проговорил Джайдар. Язык у него заплетался. — Он теперь как бы вообще неживой.

Аэнфарра кивнул. Ему было что рассказать Джайдару, но эти беседы следовало отложить. Сейчас настало время для совсем других слов. И всё же единственная нелепая помеха, заноза, нестыковка мучила Аэнфарру и не позволяла ему сразу перейти к делу. Напряжённо и серьёзно Аэнфарра проговорил:

— Джайдар, я должен сказать тебе что-то очень важное.

Тот зачерпнул воды из ручья и умылся. Тряхнул вьющейся вороной гривой.

— Умоляю, — сказал он весело, — только не снова «наконец ты свободен от меня». Честное слово, я тебя стукну.

Аэнфарра так и взвился.

— В том-то и дело, что не свободен! Джайдар, где свидетельство?

— Какое свидетельство?

— О праве собственности! Я отдал его тебе. Я думал, ты напомнишь, что я должен подписать вольную, когда мы выедем из Мервана…

Джайдар посмотрел на него и расплылся в широчайшей улыбке.

— Но мы снова в Мерване.

— Эта история закончена, — выдохнул Аэнфарра, — ошейника и вензеля больше нет, отдай мне свидетельство!

— Зачем?

— Я подпишу вольную и сожгу его.

— Зачем? — принцу этот разговор явно казался потешным.

Аэнфарра бессильно всплеснул руками.

— Потому что я не могу быть рабовладельцем. Это стыдно!

— Но никто об этом не знает.

— Я знаю!

— Сиджиз подписал указ об отмене рабства во всём Мерване, — невозмутимо напомнил Джайдар. — Документ утратил силу, он больше ничего не значит.

Аэнфарра закатил глаза.

— Где свидетельство? — потребовал он, стараясь, чтобы это прозвучало строго.

— В надёжном месте.

— Отдай мне его.

— Нет.

Мелькнула мысль: прочитать отгадку в разуме Джайдара, забрать и спалить проклятую бумагу против его воли. Но это было бы нечестно и просто некрасиво. Аэнфарра поднял руки, сдаваясь.

— Хорошо, можешь сохранить его на память, если хочешь. Дай мне хотя бы подписать вольную.

— Нет.

— Почему?! Джай, а как же все твои обещания? Что всё будет, как я желаю, и ты не станешь мне перечить? — Аэнфарра склонил голову к плечу и использовал последний коварный приём: — Я обиделся.

Джайдар вздохнул. Помедлил, расчёсывая пальцами спутанные пряди. Снова посмотрел на Аэнфарру с улыбкой, теперь больше нежной, чем насмешливой.

— Аэнфарра, — сказал он. — Ты безупречный, совершенный святой мудрец. Настолько чистый и праведный, что удивительно, как тебя до сих пор не засосало на Небеса. Я просто боюсь, что ты — хоп-хоп — и вознесёшься к своей Старшей… Знаменитый Горный Старец Маншимарра, если мне не изменяет память, чтобы случайно не вознестись — пердит. Не надо брать с него пример.

Аэнфарра и не хотел, а засмеялся.

— Пусть это проклятое свидетельство, — продолжал Джайдар, — будет тем самым мелким грешком, который держит тебя на земле. Пока я тебя не отпущу. А я тебя не отпущу.

— Ты мерзавец, — сказал Аэнфарра влюблённо. — Никогда мне не нравился.

— А ты — кусок овечьего сыра. Думаю, я тебя съем. Сегодня же.

Джайдар потянулся к нему и крепко поцеловал в губы, ничуть не заботясь о том, могут ли их увидеть. Впрочем, мерванцы любили высокие заборы и глухие стены. Увидеть их здесь, в храмовом саду могли разве что сэлхи гвардии, а им до человеческих обычаев не было никакого дела. Аэнфарра с удовольствием целовал Джайдара, а потом вдруг замер с открытым ртом. Джайдар рассмеялся.

— Что? — спросил он.

— Я… Стоп. Аэнфарра?

— Аэнфарра.

— Ты сказал «Аэнфарра»?

— Кажется, тебя так зовут.

— Так ты можешь произнести моё имя!

— Конечно, могу. Тоже мне, задача.

— То есть всё это время ты доводил меня нарочно?!

— Доводил? — Джайдар искренне удивился.

— Я ненавижу, когда меня называют Анваром! — Аэнфарра воздел руки к небу. — Меня так звали при дворе шаана и меня это просто бесило!

— Что?.. — Джайдар ахнул и сложил ладони в молитвенном жесте. — Мне очень неловко, — торжественно произнёс он, — но я клянусь, что это правда. Ты очень, очень хорошо это скрывал. Вообще не подавал виду. Я больше не буду. Как тебя теперь звать? Фар, как в Этаре?

Аэнфарра призадумался.

— А знаешь, — сказал он, — кажется, я уже привык. Я привык даже к «миленькому Анварчику», что уж совсем не лезет ни в какие ворота. Называй меня как обычно. Думаю, у нас позади достаточно длинный путь, чтобы я смог это вытерпеть.

Джайдар покатился со смеху.

— Вот и прекрасно, — заключил он и повис у Аэнфарры на шее. — Ну что, всё? Теперь всё в порядке?..

Аэнфарра закусил губу. Оставалось ещё одно, последнее. Самое скорбное и страшное признание, которое сейчас, после развесёлой перепалки, объятий и поцелуев должно было прозвучать особенно мрачно и неуместно. Но он должен был это сказать. Он больше не мог откладывать и умалчивать.

— И всё-таки, — начал он, отстранив Джайдара, — я должен сказать тебе одну очень важную вещь. Чтобы между нами больше не лежала тень.

Джайдар закатил глаза и прижал руки к сердцу, как будто взывал к богам.

— Опять! — сказал он весело и сердито. — Анвар… Аэнфарра, если это ещё одна попытка от меня избавиться, то клянусь тебе всеми Четверыми сразу и моим Младшим в отдельности, что я не собираюсь покидать тебя никогда в жизни!

— Я убил твоего отца.

Повисло молчание. Джайдар застыл. Аэнфарра до боли закусил губу. Ему казалось, что вокруг стало темнее. Солнце померкло. Он понимал, что Джайдар изумится, что он не сразу поверит услышанному. Знал, что сейчас Джайдар переспросит. Возможно, переспросит несколько раз, потребует всё объяснить, потребует рассказать, как это случилось. Аэнфарра ответит на его вопросы — честно и открыто, как перед богами, а потом…

— Я так сильно тебе надоел? — беспомощно спросил Джайдар.

— Что?..

— Да ты же муху убить не способен, глупый этарец! — Джайдар вскочил и топнул ногой. — Думаешь, я поверю, что ты убил моего папашу, старого головореза? Придумай что-нибудь поинтересней!

— Это правда, — сказал Аэнфарра тихо. — Я убил великого шаана Оннодара.

Джайдар закрыл глаза и некоторое время стоял так. Потом, не глядя на Аэнфарру, он сел рядом. Опустил руку в быстрые холодные воды ручья, плеснул себе в лицо. Несколько минут они провели в молчании. Аэнфарра не поднимал голову. Он сам не знал сейчас, заглядывает он в будущее, или просто опыт подсказывает ему, что должно произойти и какими будут следующие слова Джайдара.

— Как это случилось? — выговорил принц наконец.

Аэнфарра рассказал.

Он рассказал, как гвардия Ламирэй явилась в Шайдзуш в облике песчаной бури. Как сэлхи окружили уцелевших. Числом их было меньше раз в шесть, но силой войско пустыни превосходило ашфави, пожалуй, в те же шесть раз. Шаан понял, что настал день его смерти. В последние минуты, потрясённый и растерянный, он подчинился приказу старшего сына, и вместе с Аэнфаррой сбежал с поля боя — но он не ускакал далеко. Он видел, как сэлхи готовились к последней схватке. Он понял, что Эшендара убьют на его глазах, а в Шайдзуше его ждёт не подкрепление, а плен и выдача победителю. Он не хотел жить дальше…

— Ты исполнил его желание покончить с собой, болван, — бросил Джайдар. — А я-то думал, я чего-то о тебе не знаю.

— Всё это правда, — зачем-то повторил Аэнфарра.

— И с тех пор ты ездил на его лошади, — прибавил Джайдар со странным безразличным выражением.

— Ты заметил…

— Как я мог не узнать лошадь своего отца… — Джайдар вздохнул. Что-то изменилось в его лице и голос теперь звучал сочувственно: — Аэнфарра… ты очень храбрый чиновник, но ты чиновник. Мой отец был великим воином. Он даже раненым смог бы разделаться с десятком таких как ты. Неужели ты думаешь, что мог подойти к нему незаметно? Что мог просто перерезать ему горло? Я не знаю, почему отец выбрал тебя — вместо того, чтобы броситься на меч. Наверняка у него была причина, но этого мы уже никогда не узнаем.

Они ещё долго сидели молча. «Я догадываюсь о причине, — думал Аэнфарра, — но объяснять не стоит…» Великий шаан считал, что подвёл своего подданного. Оннодар верил, что Аэнфарра помогает ашфави. Этарец проявил несвойственные ему отвагу и стойкость, потому что надеялся: захватчики-ашфави сумеют защитить его страну от нового вторжения. Но ашфави проигрывали свой последний бой и уже никого не могли защитить. Оннодар решил, что Аэнфарра хочет отомстить ему за свою сожжённую столицу и погибших родных — и признал за ним право на месть.

— Что теперь? — сказал Аэнфарра. — Если ты всё-таки желаешь меня покинуть…

— Болван.

— Болван, — согласился Аэнфарра.

— Что ты хочешь от меня услышать? — Джайдар вдруг вспылил. — Какой ужас, я не могу дальше ебаться с убийцей своего отца после того, как ебался с ним два года в ноздри и уши и не давал только на потолке. Пожалуй, вернусь к Сиджизу и закончу свои дни в его гареме?!

— Джай…

— «Джай»! Это детское имя, кусок ты сыра, меня так только мама называла — и ты!

— Ох.

Джайдар шумно выдохнул сквозь зубы. Встал, выпрямился. Повернулся к Аэнфарре. Луч солнца озарил его вдруг, будто так было кем-то задумано, и золотые искры мелькнули на завитках вороных волос.

— Достаточно, — распорядился принц с царственной властностью. Аэнфарра почти улыбнулся, услышав этот сухой приказ. — Отец поручил тебе последний удар. Надеюсь, тебе хватило твёрдости сделать это быстро. — Ноздри Джайдара дрогнули, глаза полыхнули. Он прибавил: — Если я когда-нибудь окажусь на его месте — я поступлю так же.

Аэнфарра всё-таки улыбнулся.

— Ты окажешься на его месте, Джайдар, — сказал он, — но не так. И я буду рядом, но не с ножом.

Джайдар нахмурился.

— Что ещё за загадки? Ты вдруг решил пошутить или… — в уверенной речи его возникла заминка, он переступил с ноги на ногу: — Ты предсказываешь будущее?

Аэнфарра поколебался. Он хотел заговорить об этом позже, дождаться более удачного и спокойного часа, но, кажется, дальше тянуть не имело смысла. Он не изменит своего решения — так же, как Джайдар не изменил своего.

— Сиджиз покидает Мерван, — сказал Аэнфарра. — Последний Танец Младшей Сестры уходит дальше на юг. Владыка хотел, чтобы странами под его знаменем правил я, но…

Он не успел договорить, когда Джайдар понял. Принц вытаращился на него, открыв рот. Оторопевший вид его был почти забавным.

— Ты хорошо сказал, — продолжал Аэнфарра, — о том, что Оннодар поручил мне последний удар. Будем считать, что с этим ударом он вручил мне и корону великих шаанов — для того, чтобы я в урочный час передал её законному наследнику. Я хочу короновать тебя, Джайдар, Младший Принц Мервана. Позволишь?

Эпилог

Лайджарской Беды удалось избежать способом столь неловким, невежливым и почти комичным, что Аэнфарра предпочёл сохранить его в тайне ото всех.

Будь у него хоть немного времени, он вступил бы в переговоры с илфидами Лайджары, призвал на помощь Вафандара и последовал первоначальному плану: добиться того, чтобы проповедь зазвучала прежде, чем зазвенит оружие. Но времени не было. Переубедить человека столь твёрдого и фанатичного, как мерванский илфид — дело не только сложное, но и очень долгое, а чтобы организовать массовые проповеди, потребовались бы недели, если не месяцы. Возмущения в Лайджаре уже начались, не хватало лишь вождя, чтобы полыхнуло восстание. Сиджиз предвидел, что вождь отыщется очень скоро.

Поэтому Аэнфарра обратился к магии.

Он помнил историю о том, как сам Младший Брат явился во сне к верховному илфиду Мервана, и решил повторить её. Несколько человек увидели вещие сны. Аэнфарра очень старался быть осторожным и никого не оскорбить. Он не обращался к образам богов, а призывал к милосердию и человечности. Ещё никто не знал о том, что Сиджиз готовится покинуть Мерван. Ещё свежи были воспоминания о подавлении мятежа Сайрадры и разгроме тавских разбойников. Какая судьба ждёт Лайджару, если королева Ламирэй явится сюда во главе карательного похода? Прольются реки крови и больше ничего не изменится. Разве право смотреть на людей как на скот стоит того?.. Аэнфарра тщательно выбирал тех, к кому обратился. Он не пытался убедить тех, кто и так склонялся к его точке зрения, понимая, что их голоса сочтут вражескими и изменническими. Он послал странные сны тем, кто яростней всех противостоял Владыке, тем, кто стремился к мученичеству. Как показало время, это было верное решение. Он не переубедил своих противников — он к этому и не стремился. Но голоса фанатиков вдруг стали тише, а их самые стойкие и гневные сторонники усомнились в себе. События начали развиваться намного медленнее, различных мнений стало больше… Кулак готовящегося мятежа разжался. Руки ещё не были готовы к дружескому рукопожатию, но у Первого советника появилось время — бесценное время для того, чтобы составлять письма, призывать на помощь союзников, предлагать переговоры.

Довольный этим успешным началом, Аэнфарра отправился отдохнуть в свою любимую кофейню. Джайдару тоже захотелось увидеть то место в Мерваннари, которое Аэнфарра по-настоящему любил. Принц всё ещё одевался по-этарски, как и Аэнфарра, а без бороды его никто не узнавал, принимая за йевера-полукровку, так что Джайдар с удовольствием разгуливал по родному городу инкогнито.

Кофейня процветала. Теперь это было не только место, которое посещал Владыка, но и место, которое среди всех выделял его Первый советник, прославленный добрый волшебник и защитник людей. Узнав, насколько распространились слухи и какими титулами его теперь величают, Аэнфарра слегка втянул голову в плечи. Впрочем, хозяин кофейни был не только хватким дельцом, но и просто очень умным человеком. Он понимал, что Аэнфарра хочет выпить кофе, а не принимать поклонение, и потому быстро провёл его в отдельную комнату.

Здесь ничего не изменилось с тех пор, как Сиджиз беседовал с Аэнфаррой. Всё те же узорные решётки на окнах, старый резной столик, низкие сидения с истёртыми подушками… Верно, хозяин намеренно сохранял старые вещи, ведь именно их касались самые знаменитые и почитаемые его гости. Таким старьём стоило хвастаться! Джайдар оглядывался с интересом. Кофейня была слишком скромной для кого-то царского рода, и в прежние времена Джайдар в таких не бывал.

Хозяин усадил гостей, низко поклонился им и заверил Аэнфарру, что приготовит для него кофе как обычно — он прекрасно помнит любимый рецепт господина советника. Какой напиток предпочитает его уважаемый спутник?.. Приняв заказ, хозяин скрылся. Спустя несколько минут в дверях появился юноша-подавальщик. На большом подносе в его руках стояла дорогая посуда — расписные кофейные чашки, узкогорлый молочник и миски со сладостями.

Юноша увидел Джайдара — и уронил поднос.

Осколки драгоценного фарфора разлетелись по полу. Аэнфарра содрогнулся. Ему представилось, сколько стоило всё то, что стояло на подносе, и как теперь накажут бедного парня. «Оплачу втрое», — решил он и полез в кошель. Если не хватит золота, хозяин кофейни уж точно поверит Аэнфарре в долг…

Джайдар медленно поднялся на ноги. Неверящим взглядом он смотрел на юношу-подавальщика. Дыхание его стало тяжёлым и частым, он двигался неуверенно и неловко — совсем не так, как обычно.

— Имрон?

— Джайдар, — едва слышно проговорил юноша. — Ты… Нечестно!

Подоспел хозяин, встревоженный и перепуганный. Аэнфарра поймал его взгляд и поманил к себе. «Прошу, — сказал он шёпотом, — не наказывай мальчика, я оплачу фарфор». «Да я и не собирался, — ответил хозяин так же тихо. — Он заговорил, как увидел тебя, господин! Я думал, бедняга немой».

— Имрон! — Джайдар выскочил из-за стола. Он подбежал к юноше и схватил его за плечи, но тот резким движением скинул руки Джайдара. Лицо его и осанка переменились, он стал прямей и как будто выше. В скромном и тихом подавальщике очнулся воин, которым он был когда-то. Аэнфарра тоже узнал мальчика. Он видел его дважды: в Лашшокхане, где отряд Джайдара охотился на одиноких сэлх, и — на страшном празднестве Сиджиза.

— Имрон!

Тот смотрел неприветливо, но Джайдар как будто этого не замечал. Глаза его засияли, он улыбнулся:

— Я так рад, что ты жив, Имрон! Как ты?

Тот глубоко вдохнул и выдохнул. В широко раскрытых глазах читались удивление и гнев.

— Почему так несправедливо? — спросил он свистящим шёпотом.

— Что? — растерялся Джайдар.

— Я шёл за тобой, — губы Имрона задрожали. — Я хотел быть как ты, я во всём подражал тебе, и меня страшно, так страшно наказали за это! А ты? Палач покуражился три дня, а потом тебя подарили святому человеку, доброму как ангел, и твои страдания закончились — но не мои!

— Имрон…

На несколько мгновений Джайдар застыл — а потом бросился к Аэнфарре.

— Анвар, прошу тебя!

— Всё, что угодно, — торопливо ответил Аэнфарра.

— Имрон — мой верный. — Джайдар точно не слышал яростных слов юноши. — Ему не место здесь, тем более — он болен и не в себе. Умоляю, я…

— Тебе не нужно меня умолять, — Аэнфарра сжал руку Джайдара. — Но мы не можем увести его отсюда против его воли.

— Я поговорю с ним. Пожалуйста, подожди здесь.

— Конечно.

Джайдар схватил Имрона за локоть и потащил куда-то, не обращая внимания на сопротивление. Ошеломлённый хозяин кофейни и Аэнфарра проводили их взглядами.

— За мальчиком есть какой-то долг? — спросил Аэнфарра. Он заглянул в кошель.

— Только то, что разбито сейчас, — честно сказал хозяин. — Он хорошо работал и получал плату. Я не обираю калек! Я думал, он немой… Воистину, господин советник, правду говорят о тебе, ты творишь чудеса — вот, немой обрёл голос! Я свидетель!

Аэнфарра вздохнул. Чуда он никакого не совершил, но, кажется, на его счёт запишут и это. Хозяин кофейни не преминет распустить выгодный для себя слух. Теперь в прославленном заведении произошло ещё и чудо. После событий в Эгритеше Аэнфарру и так уже чтут как целителя… Что ж, ничего не поделать! Минуту назад Аэнфарра успел мысленно попрощаться со своим кофе, но, кажется, он успеет выпить не одну чашку, пока Джайдар с Имроном выясняют отношения. Он расплатился за разбитый фарфор и принялся ждать.

Он не стал подслушивать разговор с помощью магии. Джайдар позже сам рассказал ему обо всём.

Он сумел помириться с Имроном и даже уговорил Имрона отправиться с ним во дворец. Аэнфарра старался сдерживать любопытство, но совсем не читать мысли не мог. Дар яснознания был сильней его воли. Он смутно, будто кожей чувствовал, что Джайдар показал Имрону тайную вещь, свою реликвию, и это решило дело.

От Имрона Джайдар узнал о том, что происходило в доме Сиджиза после того, как сам он его покинул. Все пленники вели себя смирно, пока оставались во власти мага, и все раньше или позже смогли снять ошейники. Имрон был одним из первых, чей вензель умолк. Когда это случилось, Владыка отпустил его. Это больше напоминало изгнание, чем освобождение. Имрон не знал, живы ли его родные, и даже если они были живы, он не хотел их видеть — не хотел, чтобы они увидели его. Несколько дней он провёл на улицах, бездомный и голодный, не в силах даже просить подаяния, а потом хозяин кофейни подобрал его, частью из жалости, частью ради дела. Красивый безбородый мальчик отлично подходил для того, чтобы подавать кофе, а разговаривать ему для этого не требовалось.

Имрон мало знал о том, что случилось с остальными, но кое-что знал. По крайней мере двое точно погибли. Даже чудовищно жестокое наказание не изменило их души, закосневшие во зле. Когда Сиджиз отпустил их, они принялись разбойничать и однажды ночью насмерть схватились со стражей. Уцелели также не все гости страшных празднеств. Некоторыми из них словно овладевало безумие — они нарушали правила, проявляли больше жестокости, чем Сиджиз желал видеть, и даже не подчинялись приказам. Тогда они исчезали и не появлялись уже, и проходил слух, что их вообще больше никто никогда не видел с тех пор.

Ещё двое бывших пленников покинули Мерваннари и отправились невесть куда, то ли в паломничество, то ли просто куда глаза глядят. А привратник Аммар обратился к вере и сейчас был поводырем и помощником илфида по прозвищу Слепой Отец.

Так Аэнфарра впервые услышал про Слепого Отца.

* * *

Ранняя звезда уже зажглась в небе, когда великий шаан Мервана влетел в покои своего Первого министра. Он так спешил, что даже не переоделся с дороги. На нём был охотничий костюм и от него пахло лошадьми и костром.

Аэнфарра почти весь день держал Большой совет и голова у него до сих пор гудела. Сиджиз был прав. Великий шаан Джайдар отменно умел приводить людей к покорности, он блистательно отдавал приказы и устраивал разносы, но скучная государственная работа, конечно, легла на плечи Аэнфарры. Впрочем, разве не этому всю жизнь учатся чиновники второго разряда?

Письма от Ники ещё доходили, хотя теперь путь их занимал месяцы. Последнее из писем везли несколько торговых судов (одно из них было даже не кораблём, а гигантским катамараном) — из Челле-Ша через пролив Ургуней, вдоль извилистого побережья Хориатуа в Лавирию, и оттуда уже через Этару в Мерван… Аэнфарра с печалью ждал поры, когда письма доходить перестанут. Он мог поговорить с Сиджизом мысленно, но скучные государственные вопросы всегда решала другая половина Провозвестника.

— Анвар! — воскликнул великий шаан. Он выглядел крайне взволнованным. — Я сделал… то, что тебе, наверно, не понравится, но мне кажется, я должен был это сделать!

Аэнфарра моргнул. Мысли в голове ворочались туго. Он отложил записи, которые уже не в силах был прочитать, и зажёг ещё одну свечу вместо угасшей.

— Ох, — сказал он. — Ну что, рассказывай.

— Лучше ты сам посмотри! — Джайдар забрался к нему на колени и положил голову ему на плечо. Закрыл глаза.

Аэнфарра улыбнулся.

С утра, пока его драгоценный Анвар обсуждал невыносимо мудрые, важные и наводящие тоску вещи с толпой белобородых чиновников, великий шаан отправился на охоту. Он ехал один. Несколько загородных дворцов в окрестностях Мерваннари так и не нашли владельцев. Они потихоньку разрушались, становясь руинами, а окружавшие их леса наполнились дичью. Эту дичь давно выбили бы голодные простолюдины, если бы не страшные сказки о призраках — и слухи о вполне реальных разбойниках. Джайдара интересовало и то, и другое. Конечно, ему стоило бы взять с собой стражу, но это было скучно! К тому же он догадывался, кого встретит.

Костёр он не увидел, а учуял. Кто-то жарил добытую дичь. Посмеиваясь, Джайдар привязал Вороного к дереву и велел стоять тихо. Сам он неслышно подкрался ближе.

…Аэнфарра запоздало всполошился.

— Пресвятые Четверо! — возмутился он. — Милый мой, ты больше не Младший Принц, ты великий шаан! Ты не должен был разъезжать в одиночку!

Джайдар захихикал, прижимаясь к нему.

— Плохого не случилось, только хорошее, — ответил он как ни в чём не бывало. — Смотри дальше.

…Прокравшись через густой подлесок, Джайдар слегка удивился. Он знал не одного, не двух — всех трёх разбойников! Один из них, Саббар, какое-то время провёл в его отряде, но оказался недостаточно храбрым и покинул Младшего Принца ради менее опасных развлечений. Верно, он не раз с тех пор отступал и бежал от опасности. Ашфави не самого худого рода, он уцелел во время войны, не попался соглядатаям и охотникам Провозвестника, и теперь, обросший бородой и обтрепавшийся, мирно жарил над костром добытую птицу. Его приятели, Зандар и Махиндра, ждали обед.

Джайдар не стал подбираться слишком близко. Он был храбрецом, а не глупцом. Перед ним всё-таки были вооружённые люди, знающие, с какой стороны браться за саблю. Так что он наступил на ветку, с хрустом её сломав, а потом окликнул знакомцев. Все трое повскакали, узнав его голос.

Разбойные ашфави мало знали о том, что происходило под самым их носом. Они опасались стражи и предпочитали пробавляться охотой на птиц, а не на торговцев. Но кое-какие слухи доходили и до них. Джайдара почтительно пригласили к костру и угостили жареной ножкой. Некоторое время разговор шёл мирно. Однако Джайдар замечал, как косятся бородачи на его голое лицо — не по обычаю, не по-мервански. Да и одет он был не по-мервански, даже голову платком не покрыл… Наконец Саббар не выдержал.

— Что произошло на самом деле после Авимму? — спросил он прямо. — Что случилось с тобой, когда ты попал в плен?

— А что ты слышал об этом?

Саббар вскинул руки к небу.

— Чего я только не слышал! — воскликнул он. — Множество вещей, одна безумней другой.

Джайдар ухмыльнулся.

— Ну-ка, поделись самой безумной. Хочу посмеяться.

Саббар насупился.

— Сам попросил, — буркнул он, — так не обижайся. Говорили, этот колдун, Сиджиз… говорили, что он превратил вас в баб и заставил заниматься распутством!

Джайдар пожал плечами и огладил гладкие щёки.

— Лично я — честная замужняя женщина.

Он сказал это настолько серьёзно, что на лицах разбойных ашфави нарисовалось глубокое недоумение. (Аэнфарра, подсматривавший за этой сценой, поперхнулся). Джайдар окинул взглядом знакомцев и ухмылка его стала шире.

— Хочешь что-то сказать? — протянул он, сладко жмурясь. Его пальцы легли на рукоять сабли.

Он ждал, что Саббар либо оскорбит его — если хочет быть убитым, — либо попытается кое-как отшутиться. Ничего этого не произошло. Саббар напряжённо переглядывался с остальными. У Зандара сделался вид победителя. Махиндра смотрел прямо перед собой, сосредоточенно, как ребёнок на уроке смотрит на задачу, которую не может решить.

Наконец Саббар вскочил и заорал:

— Вы что, хотите, чтобы я поверил в чёртово пророчество?!

— Что? — Джайдар изумлённо моргнул. — Какое пророчество?

— «Когда явится истинный шаан, грешники не смогут пойти за ним», — процитировал Зандар. — «Ибо святому благословенному заступнику человечества он будет служить рабом и женой».

— «И гордыня грешников скрутит им кишки», — подхватил Махиндра, — «и проклятиями будут блевать они всякий час, как отравленные. Так распознаете вы слуг дьявола рядом с вами».

— Слепой Отец сказал не так. Он сказал «подобно рабу и жене верной».

— Не перевирай! Слепой Отец сказал очень грубо. Он сказал так нарочно, чтобы бесноватых корёжило.

Началась перепалка, за которой Джайдар наблюдал молча и в полной растерянности. Он уже слышал про Слепого Отца от Имрона, но юноша мало что мог рассказать о нём. Слепым Отцом называли илфида, который считался известным праведником и прозорливцем. Он в самом деле был слеп. Ещё в детстве он стал жертвой тяжёлой болезни, от которой глаза у него вытекли. Говорили, что с тех пор он обрёл духовное зрение такой мощи, что мог ходить по улицам без поводыря. Но поводыри у него были — многие истинно верующие желали чем-то помогать знаменитому калеке.

И вот теперь Слепой Отец изрёк пророчество…

Джайдар сглотнул. Он понял, что нужно сделать. Его главная реликвия, тайное сокровище всегда оставалось при нём: он носил маленький футляр зашитым в пояс.

…Аэнфарра тихо ахнул, когда Джайдар рванул парчовый пояс по шву.

— Это моё свидетельство, — сказал он просто. — Вернее, его свидетельство о праве собственности… на меня.

«Наше брачное свидетельство», — подумал он дважды: и там, в прошлом, и сейчас, обнимая Аэнфарру. Аэнфарра только головой покачал. Игра Джайдара в брачный союз казалась ему нелепой и не слишком уместной, но раз она радовала Джайдара, он готов был в неё играть. Мысли его теперь занимало пророчество. Если человек вроде Слепого Отца назвал Джайдара «истинным шааном»… Очень многие вещи должны были стать проще. Очень многие люди, слишком упрямые и яростные, чтобы прислушаться к Аэнфарре, могли прислушаться к знаменитому илфиду, признать новую власть в Мерваннари — и утихомириться, наконец.

— Так он колдун или святой? — выпалил разбойный ашфави.

— Кто?

— Анвар из Тары! — Саббар заторопился, заговорил быстро, глотая слоги. — Одни говорят — колдун, другие — святой, третьи — колдун притворяется святым, четвёртые — святой притворяется колдуном, чтобы испытать нашу твёрдость в вере!

— О… — беззвучно выдохнул Джайдар.

— Сиджиз точно колдун, — продолжал Саббар, — его все боялись, и песчаные его великанши — хуже некуда, от одного взгляда нападала икота! А Горного Старца мало кто видел, кто про него знает?!. Но Анвар? Если ты не шутишь и в самом деле с ним близок — ты должен знать!

Джайдар перевёл дыхание. Сердце его сильно колотилось.

— Чтобы ответить на твой вопрос, Саббар, нужно быть Слепым Отцом, — сказал великий шаан. — Но вот что скажу я. Я смертельно оскорбил Анвара, но он простил меня. Он спас меня и вытащил меня из ада, хотя я этого не заслуживал. Он делал всё, чтобы помочь мне, когда я… когда мне было плохо. Он самый добрый человек в мире, вот то, что я могу сказать, Саббар.

Зандар и Махиндра одинаковым жестом сложили руки и прочитали короткую молитву. Саббар удовлетворённо кивнул и заключил:

— Святой.

Аэнфарре очень хотелось хлопнуть себя по лбу, но одна его рука лежала у Джайдара на талии, а вторую Джайдар прижал к лицу и целовал ладонь. Аэнфарра вздохнул и перехватил возлюбленного поудобнее. Джайдар улыбнулся и поцеловал его в щёку.

— Не надо разбрасываться слишком громкими словами, — укорил Аэнфарра. — Меня уже как только не зовут, а теперь ещё и «святой», прости Четверо?..

— Я ничего такого не сказал, — заметил Джайдар. — Всё сказали Саббар и Слепой Отец.

Аэнфарра умолк и долго размышлял. Пальцы его перебирали волосы Джайдара. Свеча выгорела и погасла, но в комнате стало светлее. Вновь, как прежде, полная Луна сияла над дворцами и лачугами Мерваннари, над просторами Лашшокханы и крепостями Авимму… над зелёными улочками далёкого Оли и белыми лестницами Олингаты, над великой пустыней Ца. И там, где был сейчас Сиджиз, в Челле-Ша и Хориатуа тоже сияла та же Луна.

— Слепой Отец? — сказал наконец Аэнфарра Джайдару. — Праведный илфид, изрекающий пророчества, в которых есть смысл? Гляди-ка, что получается. Сиджиз — пророк Младшей Сестры. Маншимарра — Старшего Брата. Я… придётся признать, что Старшей. Кажется, мы нашли четвёртого.

Content

Ауренга
(Ольга Онойко)
Путь не виден

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог